Герцогиня Абрантес

Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне

Текст печатается с некоторыми сокращениями и в новой редакции по изданию

ЗАПИСКИ ГЕРЦОГИНИ АБРАНТЕС,

ИЛИ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

О НАПОЛЕОНЕ,

РЕВОЛЮЦИИ, ДИРЕКТОРИИ, КОНСУЛЬСТВЕ,

ИМПЕРИИ И ВОССТАНОВЛЕНИИ БУРБОНОВ

МОСКВА

В ТИПОГРАФИИ АВГУСТА СЕМЕНА

1835–1837

© «Захаров», 2013

* * *

Том 1

Введение

В наше время все издают свои Записки; у всех есть воспоминания. Уже давно могла бы я, как многие другие, отдать дань прошедшему и представить множество любопытных и неизвестных событий той эпохи, на которую обращены взоры всех; но, признаюсь, эта всеобщая страсть еще не постигла меня. Мне даже было досадно всякий раз, когда я видела объявление о новых Записках: мне было прискорбно думать, что чуждый, равнодушный взгляд обращен на частную жизнь друга; что отношения его семейства, его вдовы и сирот отданы суждению и суду тех людей, которые представляют события по-своему…

Вскоре эта досада — сначала не более как чувство общее — сделалась чувством для меня личным. Мой муж — генерал Жюно, по заслугам получивший от императора Наполеона титул герцога Абрантес, — был столь приметным человеком во время различных правительств, предшествовавших возвращению Бурбонов, что не мог ускользнуть от внимания всех искателей сюжетов. Случай казался прекрасным: генерала уже не было, он не мог отвечать. И истории о нем посыпались отовсюду! Во всех издававшихся Записках и воспоминаниях говорили о нем добро или худо, но всегда одинаково несправедливо.

Вскоре вывели на сцену и меня саму. Я уже давно простилась со светом и принадлежала ему не более чем как мать семейства; но свет снова занимался мною и даже моей матерью, моим отцом, дедом, всем моим семейством.

Друзья мои и Жюно упрашивали меня отвечать; я не хотела, я противилась долго. Опровержение никогда не бывает написано спокойно; оно почти всегда отмечено страстью и потому становится смешно в устах женщины. Наконец, видя это множество книг, предназначаемых будто бы к созданию истории нашей эпохи, я спросила себя: не виновна ли я, дозволяя представлять вместо истины события искаженные, годы и числа перепутанные? Забывать добро, выдумывать зло, одним словом, утверждать многое, что может повредить памяти отца моих детей, памяти моего деда, моей матери?..

Признаюсь: когда я смотрела на эту книжную громаду, то весь детский страх, который мог удерживать светскую женщину, исчез перед обязанностью вдовы, дочери, матери. Эти священные обязанности заступают в нас место легкомыслия юных лет, по мере того как начинает тяготеть над нами рука времени.

Вот для чего составила я эти Записки, приведя в порядок множество воспоминаний, которые мне было тяжело возобновлять для себя. Я узнала свет в годы, обильные замечательными событиями; жила каждый день среди актеров великой политической драмы, занимающей Европу тридцать лет; потому, конечно, будет трудно мне не говорить о лицах, когда дела выставят их на сцену. Это может быть им неприятно; знаю, но что ж делать? Это необходимое следствие моды на Записки. Я сама была под анатомическим ножом людей, которые, не зная меня, говорили обо мне, одни злое, другие доброе, хотя доброе было заслужено мною не более худого и хотя эти люди никогда не видели меня и даже не знали, была ли я черноволоса или белокура, дурна или хороша, кривобока или стройна.

Я видела знаменитые эпохи. Я была тогда очень молода, но у нас не было ни детства, ни юности. По крайней мере, не помню, чтобы я радовалась в самой первой юности; не помню, чтобы во мне была беззаботность, которая делает бессильной скорбь и дает первому этапу жизни цвет, правда, изглаживающийся навсегда, но оставляющий следы не гибнущие. Едва появились у меня первые представления о жизни, как уже я должна была употреблять их на то, чтобы остерегаться лишнего слова или движения, ибо кто был тогда свободен от внешнего надзора? Беспрерывные опасения заставляли не только смотреть за собой, но еще и наблюдать других. Недоверчивость была насильственной, потому что была важна игра, и бо́льшая часть игроков ставили на нее свою голову. При ежедневном страхе мы не могли ни к чему оставаться равнодушными, и десятилетнее дитя становилось чутким наблюдателем. В таком мучении протекли годы моего детства. Но наконец личные опасности миновали: все вздохнули свободнее. Можно было составлять и выполнять предположения; воспитание пошло надлежащим порядком; мать семейства перестала трепетать за отца своих детей и могла посвящать им свои попечения.

Природа одарила меня довольно большой силой души. В то время, о котором я говорю, бедствия Франции достигли высочайшей степени. Я уже была не дитя и обожала свою страну. Тогдашние мои впечатления остались, может быть, самыми сильными. До тех пор были у меня внимательны слух и зрение; тогда перешла в них вся моя душа. Я наблюдала и слушала все с жадностью. Без сомнения, и образ воспитания способствовал развитию деятельной силы, которая искала себе пищи.

Меня учили весьма основательно с самого детства. Отец любил меня чрезвычайно нежно, знал мой характер и не хотел, чтобы я воспитывалась вдали от отеческого дома. Он сам занимался моим воспитанием. Его попечением я получала нравственную пищу, более существенную, нежели та, какую обыкновенно получает детство. Меня учили как мужчину. Брат, всеми средствами заменявший для меня несчастного моего отца, продолжал тот же образ учения, и под бременем его я не пала.

Говорили, что в наше время истреблены все правила и это нанесло жестокий удар воспитанию. Мнение несправедливое. Воспитание хорошего обращения — вот что понесло потерю, и столь великую, что никогда уже и не восстановится. Это прискорбно. Нет более той учтивости, той вежливости, которыми славились французы как образованнейший из всех народов, и это, может быть, в самом деле препятствует искренности отношений, соединяющих различные части общества. Следовательно, я гляжу на погибель этой изящной вежливости, бывшей у нас прежде, а теперь исчезнувшей, как на нечто значительно большее, чем пустые требования церемониала. Невежливость, даже нахальство заменили ее, между тем как нет откровенности и великодушия, которые заставляли бы прощать них.

С другой стороны, воспитание много выиграло от изменений в обществе. Нет сомнений, что революционное бешенство препятствовало в 93-м и 94-м годах заботиться о воспитании частном, ибо тогда все было ниспровергнуто. Но, что касается меня, я всегда находила в самом семействе своем превосходных учителей и не могу жалеть о себе.

Несмотря на то что молодые люди были лишены на какое-то время университетов и больших училищ, перед ними открывалось поприще более обильное. В эти времена смятений и бедствий молодое поколение, беспрерывно в борьбе с опасностями, часто принужденное видеть смерть, изгнание, переносить бедность, приневоленное к осторожности, ибо от нее очень часто зависела сама жизнь, — молодое поколение научалось тогда многому от величественного и ужасного зрелища, бывшего перед его глазами. Женщины приобретали осторожность в поведении и наблюдательность, а не прежнюю хитрость. Они видели, что истинные дарования и основательное образование становились двояко полезны, потому что давали хлеб. Мужчины приобретали любовь к славе и презрение к смерти, которые делали их непобедимыми. С такими-то людьми Бонапарт завоевал Италию и шел поколебать Древний Египет.

Таким образом, все развивалось преждевременно, с быстротой почти ужасающей. Наш ум, наши способности созревали ранее определенного срока.

Почти около этого времени частные отношения моего семейства, весьма важные своими последствиями, соединились с отношениями общими.

Я говорю о той тесной связи, которая существовала между моей матерью и домом Бонапарта. Человек, ставший впоследствии повелителем мира, долго жил с нами как друг. Я, тогда еще маленькое дитя, видела его подростком. Взор мой не отставал от его звезды с того дня, когда возвысилась она над горизонтом, и до дня, когда, сделавшись солнцем всепожирающим, поглотила все и даже самое себя. Я присутствовала при всех сценах его жизни, потому что вышла замуж за одного из самых преданных ему людей, за человека, много лет не перестававшего глядеть на него с любовью, и, следственно, могла знать от моего мужа то, чего не видела сама.

Не страшусь сказать определенно, что из всех, кто говорил об императоре, я одна могу сообщить о нем подробности самые полные. Мать моя знала его с рождения; она была подругой Летиции Рамолино, носила Наполеона на руках, качала его в колыбели, а после покровительствовала и руководствовала во время всей первой его юности, когда он оставил Бриенн и приехал в Париж. Она любила не одного Наполеона: его братья и сестры были для нас как родные. Я еще буду говорить о дружеских сношениях, образовавшихся у меня после с сестрами Наполеона; одна из них, правда, совершенно забыла эту дружбу.

Когда мать моя оставила Корсику и приехала к отцу моему во Францию, дружественное отношение ее к семейству Бонапарта не было прервано ни отдалением, ни разлукою, а отношение моих родителей к отцу Бонапарта, когда он приехал в Монпелье с сыном и с братом жены своей умереть там, вдалеке от родины и всего милого, не должны быть когда-либо забыты обоими семействами, из которых одно может вспоминать о них с сознанием доброго дела, а другое — с чувством признательности.

Мать моя любила и других членов семьи Бонапарта. Люсьен находил в ней более, нежели обыкновенного друга. Когда он так странно женился на девице Бойе, мать моя приняла ее как свою дочь и тотчас угадала, что это был ангел под оболочкою женщины. Жена Жозефа Бонапарта и госпожа Леклерк[1] были с нами в большой дружбе. Подробности, в какие войду я, говоря о событиях моей жизни и жизни моих родителей, дадут об этом верное представление.

Когда Бонапарт приехал из Бриенна в Парижскую военную школу, мать моя и отец стали как бы корреспондентами его семейства. Только они действовали свободно в отношении к молодому ученику, весьма несчастливому; этого не осмеливался бы сделать корреспондент обыкновенный.

При осаде Тулона мой муж сблизился с Бонапартом и с этого времени не оставлял его до самой смерти своей. Таким образом, даже когда я не была подле Наполеона, я могла видеть и слышать его.

Из сказанного можно видеть, что, называя себя единственной особой, которая знает Наполеона совершенно, я не увлекаюсь самовосхвалением.

Я буду говорить с силой, которую дает истинное право и уверенность в справедливости своей. И опровергну злобные и ложные обвинения; докажу права, которых не хотят признать; омою от всех упреков память, не заслуживающую никакого упрека; словом, я исполню свою обязанность, как сказала выше. Я должна для этого перелистать множество страниц, где выписаны воспоминания, носящие на себе живой отпечаток того времени, к которому относятся: их присовокуплю я к моим опровержениям. Они могут быть занимательны.

Не спорю, сочинение мое очень неполно и далеко от строгого исторического характера; однако оно может быть полезно и занимательно, напоминая имена множества друзей, уже давно похищенных у нас смертью. Почти горестно было мне расставлять в мыслях своих эти имена по порядку. Я почти страдала, исполняя этот труд! Но, как бы ни тягостно было то для ума и сердца, решившись единожды, я обещала себе не подвергнуться ни одному из упреков, обращаемых мною к тем книгам, которые гораздо скорее заслуживают название памфлетов, нежели воспоминаний. У меня было столько материалов, что я не имела нужды прибегать к анекдотам, изобретенным какой-нибудь горничной, к грубо-лживым сказкам, нелепым басням или событиям, искаженным в пересказе людей, гордых тем, что могут судить самовольно о знаменитых именах, хоть они и хвалят и критикуют их равно глупо.

Было время, беспрерывно удаляющееся от нас, когда, поставленная судьбою на высокую ступень, я делала добро, никому не делала зла и нажила врагов; но, повторяю, никакое пристрастие досады не будет иметь влияния на мои суждения о людях и делах. Не хочу рисовать себя лучше, чем я есть в действительности: и поныне живут люди, которые оскорбили меня и увеличили раны моего сердца, и я не могу простить их. Не ненавижу их, потому что не знаю ненависти; но презираю, и это презрение соединяется с таким горьким, неприятным чувством, что я краснела бы от стыда, если бы могла внушить подобное. Только существо злое может возбуждать эти чувства! К счастью, вокруг меня немного таких людей; не все неблагодарные имеют власть огорчать меня.

Глубоко пораженная судьбой во всем, что есть в душе чувствительного, я долго несла в уединении тяжесть жребия довольно горестного. Могущественное время утишило страсти и произвело на меня такое же действие, как и на всех. Теперь могу я говорить спокойно о предметах, чувствованиях и мнениях, уже далеких от меня; могу вспоминать о тех, к кому была привязана самою пламенной дружбой, даже если дружба моя была истреблена без причины и побуждения. Виновные казались мне почти отвратительны; теперь я равнодушна к ним, и если мне понадобится писать их портреты, моя кисть будет водима беспристрастием.

Я начну это сочинение некоторыми подробностями о моем семействе, о моем детстве и о многих замечательных лицах, каков, например, был Паоли, когда разливал в диком своем отечестве самый лучезарный свет. Я буду говорить о Корсике, втором отечестве Комненов, потомков византийских императоров (моя мать из их числа); расскажу о греческом происхождении фамилии Бонапарт — могила нашего гиганта славы привлекает к себе взгляды всех, и потому место его колыбели должно внушать еще более живое участие. Короче, первая часть моих Записок будет заключать в себе начало той эпохи, которой видела я все периоды.

Может статься, найдут, что я была тогда очень молода и, следственно, не могла наблюдать и запоминать происходившего перед моими глазами. Я предвидела это возражение и уже отвечала на него. Оказавшись в числе пассажиров корабля, беспрерывно гонимого бурей, я изучала постоянно, во всякое время и во все часы дня, путь его, маневры, все малейшие движения! Повторяю: у меня не было детства.

Другая часть моих Записок должна представить ужасную эпоху моей жизни. У меня нет ни возможности, ни дарования, и более всего нет охоты писать историю; но жизнь моя и моего семейства освещены страшными лучами света, мерцавшего над этою эпохой.

Вместе со всей Францией мне надо было прожить время кровавых неистовств, когда французский народ, забыв свою приятную вежливость и общительность, казалось, вызывал диких зверей из пустынь на состязание с ними в жестокости. В те дни печали и убийств военное знамя Франции одно отбросило окровавленный креп своего отечества и приняло под защитительную сень свою прямодушие и честь французов. Вскоре блеск его рассеял туман, покрывавший Францию, и она, победоносная и великая, снова заняла место свое среди других народов. Еще можно было гордиться именем сыновей и дочерей ее.

С волшебной быстротой появлялось оружие Франции на берегах Рейна, в болотах Голландии, на вершинах Альп, около Цюрихского озера и особенно на полях Италии. Победы случались повсюду, и наши солдаты отмечали их собственной кровью. Горжусь тем, что могу сказать: кровь, текущую в жилах моих сыновей, не щадил отец их на службе отечества.

Но эти самые дни, столь для нас блистательные на полях сражений, протекали мрачно и грустно в городах, раздираемых гражданским несогласием. За ужасом убийств следовал не менее страшный ужас, порожденный продолжительной борьбой безначалия с властью. Окончить эту несчастную борьбу было трудно, особенно потому, что безначалие есть гидра, у которой нельзя одним ударом палицы раздробить тысячи голов. Это чудовище жило тогда в самой благоприятной для него стихии, между тем как с другой стороны власть, почти всякий раз похищаемая силою, а не представленная благоразумным большинством голосов, и не свободная в действиях, не могла без битвы получить согласия ни на свое существование, ни на свои дела. Такие раздоры всегда заканчиваются взрывами — и сколько было их у нас!

Сколько раз, жадно прислушиваясь к рассуждениям вокруг себя, я слышала, как предсказывали конец моему печальному отечеству!.. Но ему было суждено испытать несчастья, гораздо более продолжительные. Каждый день истребляли, чтобы созидать вновь; но созидать не так легко, как разрушать, и Франция есть та страна, где эта пошлая истина является во всей силе. Отчего это? Почему при первом же потрясении образуется у нас это расстройство всех дел, этот Вавилон, это замешательство, где первую роль играет эгоизм? Оттого, что мы вечно забываем прошедшее; оттого, что настоящее теснит, осаждает нас и мы жертвуем ему будущим. Мы строим без фундамента, по множеству планов и с помощью множества архитекторов. И что же выходит? Нигде нет основания для действий, потому что наряду с недостатком общественного двигателя у нас вечное излишество деятельности в частных отношениях.

Я видела впоследствии правление Директории — чудовищное сочетание безначалия, пиратства, слабости; я видела этих директоров, в руках которых жезл правителя служил только дубиною: они били нас ею до ран. Наконец явилось Консульство, и с ним явилась заря новой эры, заблиставшая из глубин мрачной ночи. Франция восстала снова. Она возвысилась из окровавленных обломков, из дымящихся еще развалин разграбленных городов, из сожженных своих замков. Затем настали дни Империи, чудные, великие, изумительные! Конечно, многие жалели о погибших своих правах; но сердце какого француза не бьется при воспоминании об этом времени славы и об именах людей, которые шли на битву как на празднество, покупали ранами свою победу и заставили признать Францию властительницей от Вислы до Тахо!

Словом, я видела звезду нашего величия в ее апогее. Я видела, как помрачилась, но не угасла она; как появилась снова и снова затуманилась. Конечно, сердце мое должно было страдать в наши дни — сердце той, которая много лет жила на полях сражений нашей победоносной армии!.. Да, я страдала, и молчаливая горесть моя была прискорбнее отчаяния многих, возглашавших о нем так громко! Но и тут гордость французская находила еще наслаждение, видя, что против нас шла вся Европа.

Таким образом, взор мой следовал за всеми актами, за всеми счастливыми мгновениями великой политической драмы. Сколько воспоминаний воскресло в душе моей! Сколько усыпленных горестей пробудилось!

Может быть, мне возразят, что я могла бы отвечать на все брошюркой в сто страниц. Но это неисполнимо, лучше тогда не говорить ничего. Мало сказать: «Вы солгали», если хотите опровергнуть взведенную на вас нелепость. Краткое возражение недостаточно для меня, и, взявшись за перо, я должна уничтожить все нарекания. А этого нельзя сделать несколькими строчками.

В отношении того, что сказано обо мне и моей семье в «Мемориале» графа Лас-Каза[2], я тоже обязана ответить. Я всегда почитала высочайшей глупостью гордость, основанную на происхождении, более или менее знаменитом. Но если смешна эта гордость, то присвоение славного имени и ложная претензия на высокое происхождение есть великая низость. Это гадко, подло. Можно себе вообразить, что при таком образе мыслей я не оставлю без возражения той главы «Мемориала», где говорится о семействе моей матери. Я докажу, что мой дед и мои дяди не только не были виновны в упомянутом там преступлении, но даже хотели уничтожить высокое имя своих предков, потому что, лишенное привычного блеска, оно осталось для них только источником неприятностей и унижения. Таково было намерение моего деда, последнего законного начальника греческой колонии.

У него была только одна дочь: моя мать. Он заставил ее поклясться, что она никогда не согласится передать его имя кому-либо другому, и мать моя соблюла бы свято его завещание, если бы прожила до настоящего времени. Удостоверившись таким образом, что никакое новое поколение не будет носить имени, более не окруженного таким блеском, какого желала его справедливая гордость, дед мой умер еще в молодых летах капитаном кавалерии на французской службе, а не арендатором, как сказано у Лас-Каза. Ясно, что тут дело совсем не в признании Комненов.

Не знаю, хорошо ли я выразила чувство, заставившее меня написать это сочинение, но я желала бы этого, потому что оно чисто и достойно хвалы. Дело касается всех моих родных; но особенно муж мой требовал того, что выполняю теперь. Среди политических бурь порыв ветра нередко набрасывает покрывало на некоторые части славной жизни. Рука Жюно, защищавшая отечество двадцать два года, тлеет в гробу и не может приподнять этого покрывала, которым зависть и низость хотели облечь его и в могиле. Следственно, я, мать детей его, должна исполнить эту обязанность. Время наконец явиться каждому в настоящей своей роли. Роль Жюно была столь достойна императора Наполеона и его самого, что я должна распространить на всю жизнь его истину и свет, которые заставят судить о ней надлежащим образом.

Герцогиня Абрантес, урожденная Пермон

Глава I. Греческое происхождение мое и Бонапартов

Я родилась в Монпелье 6 ноября 1784 года. Наше семейство поселилось в Лангедоке на время, чтобы отцу моему было удобнее исправлять должность свою по финансовой части, полученную им при возвращении из Америки. Это временное жительство объясняет, отчего у меня есть в Монпелье друзья и нет родственников, хоть я и родилась там. Но я вспоминаю о Лангедоке как о своей родине и всегда почитала тамошних жителей своими земляками.

Мать моя, как и я, родилась на чужой земле. Предки ее удалились из Босфора в пустыни Тайгета, а оттуда переехали в горы Корсики. Представляю самое краткое описание моей фамилии.

Франция сделалась владетельницей Корсики по договору, заключенному ею с Генуей; но еще до того французские войска пытались, как союзники генуэзцев, завоевать или, вернее, покорить этот остров. Корсиканцев никогда не покорили бы, не соверши они сами великой ошибки, восстановив против себя греков из Паомии. Последние не могли простить им опустошения своих полей, пожара в своих домах и разрушения самого своего существования. Только такие серьезные причины могли подвигнуть их к мщению и принудить участвовать в покорении свободного народа, тогда как греки сами, в продолжение двухсот лет, противились великому народу, защищая свои права и независимость.

Греческая колония Паомия была населена семействами, принятыми под защиту генуэзским сенатом, когда под предводительством Константина Стефанопулоса бежали они от междоусобиц своей страны и оставили Манию с намерением отыскать убежище в Италии. Греки этой части Пелопоннеса повиновались тогда одному руководителю из своей среды, и начальником их всегда оставался Комнен, с тех пор как Георгий Никифор Комнен, последний из сыновей Давида II, был принят в Мании. Это случилось в 1476 году.

Константин Комнен, десятый правитель Мании, оставил в октябре 1675 года второе отечество свое и отправился разбить шатер на земле изгнания. За ним последовало три тысячи человек, которые предпочли изгнание рабству у мусульман.

Простояв некоторое время у берегов Сицилии, колонисты прибыли в Геную, где и была заключена сделка между сенатом и Константином Комненом. Когда все было подписано, колонисты снова сели на свои суда и прибыли на Корсику 14 марта 1676 года. Земли, принадлежавшие Генуэзской республике, были уступлены грекам на условиях, которые Константин обязался выполнять. Генуя сохранила ему титул потомственного главы этих земель. Также Комнены сохранили право носить цвета, веками принадлежавшие исключительно им: фиолетовый и багряный.

Вскоре Паомия была признана садом Корсики. Плодовые деревья самого превосходного качества, самые питательные овощи — всё было посажено, посеяно и взошло удивительно быстро во всех владениях колонии. Особенно хлеба оказались столь прекрасны и такого высокого качества, что покупать их приезжали со всех концов острова. Паомия сделалась эдемом среди пустыни. Генуэзская республика почитала долгом покровительствовать иностранцам, доставлявшим области существенные блага, и сенат дал им новые привилегии.

Но счастье колонии оказалось непродолжительно. Жители Вико и Ниоло стали завидовать благосостоянию новых колонистов и покровительству, какое оказывала им Генуя. Поля вновь были опустошены, дома преданы огню. Несчастья прежней их родины, казалось, преследовали изгнанников и в этом последнем убежище!.. Наконец они были вынуждены оставить Паомию и удалились в Аяччо.

Иоанн Стефанопулос Комнен, первый Комнен, родившийся подданным чуждой державы, человек замечательный и достойный, с отчаянием видел уход своей колонии в Аяччо. Сложив на груди руки, он глядел, как женщины, дети и старики оставляли убежище, основанное отцами их. Кто при виде такой картины не поклялся бы отмстить? Неужели мщение известно и приятно только одним корсиканцам?

У Иоанна было пятеро сыновей, из которых старший, Теодор Комнен, вступил в духовное звание и умер двадцати шести лет, только назначенный архиепископом Греческим в Риме. Он приходится мне двоюродным дедом.

Константин наследовал своему отцу. Столь же храбрый, как отец, он соединял с драгоценными свойствами Иоанна большее знание света и превосходное обращение, к которому привык, путешествуя по миру. Двенадцати лет он бывал уже во многих походах, а с семнадцати — предводительствовал греками Корсики. Константин умер в молодых летах, но и кратковременная жизнь его была усеяна скорбями и неприятностями, от которых сделалась очень тягостной. Следствием этого стало странное обстоятельство: он возненавидел свое происхождение. Благородный и независимый характер заставлял его находить унижение и скорбь во многом, что было бы незаметно для другого. Он никогда не говорил о своих предках и еще менее позволял говорить другим. Эта ненависть сделалась так сильна, что наконец он решился остановить свой род. Намерение его особенно утвердилось, когда, по присоединении Корсики к Франции, он испытал самые возмутительные проявления несправедливости. У него было четверо детей: три сына и одна дочь, мать моя. Он убедил старшего сына, Иоанна Стефана Комнена, вступить в духовное звание. Другой сын был послан в Рим и тоже назначен в католическое священство. Третий находился еще в таком юном возрасте, что не мог участвовать в великом решении братьев, однако и он был, наряду с ними, предназначен к безбрачию. Он должен был последовать их примеру, как скоро позволит это его возраст.

Мой дядя Димитрий, сделавшись старшим из братьев после принятого братом его Иоанном решения, не хотел вступать в духовное звание, потому что не чувствовал к нему никакой склонности, но Константин повторял: «Я хочу этого!», а для тех, кто знает внутренние обстоятельства греческих семейств, не будет удивительно, что Димитрий в конце концов покорился. Таким образом, дед мой умер в полной уверенности, что фамилия его угаснет: он ожидал этого от принятых им мер, хоть и оставлял после себя трех сыновей.

Не мне судить, справедливы ли были намерения моего деда. Я нахожу, однако, почти самовольство в этой мысли: разрушить связь, соединяющую семейство с обществом. Скажу более: не значит ли это также идти против воли Бога? Вопрос неизмеримый! Власть родительская, которую я почитаю безграничною, встречает здесь границы. Но дед мой много терпел от несправедливости к себе и к своему семейству; умолкнем: кто может сказать все, что чувствовал он, решившись предать забвению имя знаменитое и прославленное? Не будем осуждать.

Узнав об опасном состоянии своего отца, мой дядя Димитрий тотчас оставил училище Propaganda Fide, где он воспитывался, и поспешил приехать на Корсику. Но, выйдя на берег, он узнал, что дед мой умер два дня назад и теперь он остается единственным кормильцем для матери и сестры.

Потеря отца была не единственная скорбь, ожидавшая его на отеческом берегу. Достоинство первоначальника, которое Генуя всегда сохраняла за его семьей, было уничтожено, а принадлежавшие семье земли присоединены к коронным землям Франции. Димитрий был горестно оскорблен этой несправедливостью: нельзя назвать такого поступка иначе, если вспомним потери и добровольные пожертвования греков для Франции. Юноша был поражен этим поступком в самое сердце. Ему было только шестнадцать лет, и он еще не знал, что несправедливость есть история человечества. Возмужав, он приехал во Францию и принес к подножию престола свою жалобу. Она была выслушана благосклонно, и правительство вознаградило его за отнятые земли. На другие требования ему отвечали, что достоинство, которым были облечены его предки, несообразно с обычаями французской монархии, но что он может пользоваться всеми преимуществами, принадлежащими потомственному дворянству, если представит доказательства. Они тотчас были представлены, и вот какое последовало решение: «Нельзя сомневаться, что господин Комнен происходит по прямой линии мужского колена от Давида II, последнего царя Трапезундского, убитого по приказанию Мухаммеда II, и что, следовательно, он вправе пользоваться всеми преимуществами, принадлежащими его происхождению». Прямое наследование от Давида до Димитрия Комнена было признано и утверждено дипломом Людовика XVI, подписанным 15 апреля 1782 года, внесено в реестр парламента 1 сентября 1783 года, а в Счетную камеру — 28 мая 1784-го и напечатано в том же году в начале «Краткой истории императорского дома Комненов».

Теперь я расскажу, в каких отношениях семейство Бонапарт состояло с моим семейством, как соединяла их дружба, а также какие между ними существуют родственные связи, ибо для многих будет любопытно узнать, что происхождение Бонапарта, по всей вероятности, — греческое. Предмет весьма любопытный. Не важны ученые изыскания о людях, игравших в истории обыкновенную роль, но чрезвычайно любопытно следовать по всем отраслям генеалогии за человеком, наполнившим целый свет именем своим, особенно когда этот человек — Наполеон.

Константин Комнен прибыл на Корсику в 1676 году. С ним приехали несколько сыновей, из которых один назывался Каломерос. Этого сына он отправил во Флоренцию, к герцогу Тосканскому, для исполнения одного важного дела. Константин умер прежде его возвращения, и герцог оставил юного грека при себе. Отказавшись от Корсики, Каломерос поселился в Тоскане. Каломерос в буквальном переводе значит bella parte или buona parte. Следственно, имя этого Каломероса было итальянизировано. (Так слово Medic — имя семьи, имевшей большое влияние в Мании и существующей доныне там и на Корсике, было переделано итальянцами в Medici.) Какой-то из этих Каломеросов приехал обратно из Тосканы и поселился на Корсике, где потомки его не прекращались и составили род Буонапарте.

Остается узнать, было ли прямая связь между Каломеросом, отъехавшим в Италию, и Каломеросом, возвратившимся оттуда? По крайней мере, достоверно то, что один Каломерос поехал, а другой возвратился. Достойно замечания, что Комнены, говоря о Бонапартах, всегда употребляют греческое имя Calomeros, Calomeri или Calomeriani, смотря по тому, об одном или о многих говорится. Оба семейства были соединены тесной дружбой.

А пока пойдем за моей матерью и семейством Бонапарта на Корсику и посмотрим на время раннего детства Наполеона.

Я уже сказала, что когда греки были принуждены покинуть Паомию и бежать от преследований восставших корсиканцев, они временно селились в городах, оставшихся верными Генуэзской республике. Но впоследствии, когда в вознаграждение за огромные потери и для нового поселения отдали грекам Каржес, некоторые семейства оставили при себе дома в Аяччо. К числу таковых принадлежало и семейство их руководителя, и мать моя проводила время попеременно в Каржесе и в Аяччо; тогда-то началась нежная дружба ее с синьорой Летицией Рамолино, матерью Наполеона. Обе они были почти одних лет и небывалой привлекательности. Но красота их была столь различна, что между ними не могло возникнуть ревности. Летиция Бонапарт была прелестна, мила, очаровательна; однако без всякого тщеславия дочери могу сказать здесь, что никогда не встречала я в свете женщины столь прекрасной, столь красивой, какой помню еще мать мою. В четырнадцать лет она была самая очаровательная и самая остроумная девушка во всей колонии; а без Летиции Рамолино следовало бы сказать: на всем острове[3].

Летиция Рамолино и в самом деле казалась прелестной; знавшие ее в пожилых летах находили в ее лице суровость, но это мнение несправедливо: обыкновенно немного строгое выражение лица происходило у нее, напротив, от робости. Это была потрясающая женщина во всех состояниях: и в несчастье, и в счастье. Сын отдал ей справедливость, но несколько поздно.

Глава II. Наполеон в детстве

Известно, что, еще не вступая в переговоры с Генуэзской республикой, Франция дала ей войска для усмирения островитян. Из числа французов, состоявших в армии по части административной, отличился там некий двадцатилетний молодой человек. Он был приятен в обращении, фехтовал как Сен-Жорж[4], пленительно играл на скрипке, имел все приемы человека знатного и был в то же время простолюдин. Но он сказал себе: «Я выйду в люди и буду богат!», сказал, одушевляясь волей, какою одарены люди, которым не может противиться ничто, ибо их воля противится всему. Он уже мог разделить с будущей женой своей порядочное состояние и не устрашился избрать жемчужину всей страны: он потребовал руку матери моей и получил ее. Этот человек был мой отец, господин Пермон.

Родители мои оставили Корсику и приехали во Францию, куда призывали моего отца дела. Через несколько лет ему предложили значительное место в армии, находившейся в Америке, и он отправился туда, взяв с собой моего брата, которому было только восемь лет[5]. Маменька возвратилась на Корсику, к моему деду, со всем своим малолетним семейством. Я тогда еще не родилась.

Таким образом, вызванная на Корсику воспоминаниями семейственными и дружественными, мать моя, после отъезда моего отца в Америку, решилась провести некоторое время его отсутствия на родине. Тогда-то она видела Наполеона еще совершенным малюткой, часто носила его на руках, и он играл с моей старшей сестрой (которой я потом лишилась самым ужасным образом). Наполеон сам хорошо помнил эти дни, и часто случалось, когда он жил в Париже, еще не имея никакой должности, что после обеда за нашим домашним столом он садился перед камином, складывал руки на груди и, протянув к огню ноги, говаривал: «Синьора Панория! Поговорим о Корсике! Поговорим о синьоре Летиции!»

Почти всегда он так величал мать свою, но только при людях, давно известных ему, и в полной уверенности, что это не покажется странным. «Здорова ли синьора Летиция?» — спрашивал он иногда у меня и говаривал ей самой: «Ну, синьора Летиция, как вам кажется дворцовая жизнь? Вам скучно, не правда ли? Потому что не так вы делаете: к вам мало ездят. Посмотрите на ваших дочерей: они как будто родились тут! Я дал вам прекрасный дворец, прекрасные земли, миллион доходу, а вы не пользуетесь этим и живете как мещанка с улицы Сен-Дени…»

Мать моя и дяди уверяли меня тысячу раз, что когда Наполеон был ребенком, в нем не замечали никаких особенностей, о которых говорят любители чудес. Он был здоров и даже до приезда во Францию был, что называется, толстенький, упитанный мальчик; словом, был как все дети.

Может быть, в характере Наполеона-ребенка имелись какие-то нежные оттенки, заставляющие предугадывать человека необыкновенного. Но чтобы что-то предвещало гиганта, который некогда выйдет из-под этой оболочки, — нет, этого не было.

Госпожа Бонапарт привезла с собою во Францию няньку-домоправительницу. Любопытно было слушать эту женщину по имени Саверия, когда позже она рассказывала о домашней жизни семейства Бонапарт, которое знала досконально и каждое лицо которого, выросши на ее руках, занимало потом какой-нибудь трон. Она рассказывала много историй, ставших вскоре анекдотами. Я очень любила разговаривать с нею, когда бывала на дежурстве в Пон-сюр-Сене, дворце Летиции Бонапарт в Париже. Заметив, что некоторых из детей этого семейства она любила меньше других, я спросила у нее однажды: отчего это? Не знаю, жива ли она, и не хочу в теперешних ее летах (если она жива) подвергать добрую старушку неприятностям моею нескромностью, тем более что скоро, может быть, она окажется зависима от людей, которые припомнят оскорбительное для них предпочтение или отдаление. Все, что могу сказать: она обожала Наполеона и Люсьена.

Однажды она рассказывала мне о происшествиях из детства императора, который оставался на Корсике только до девятилетнего возраста. Описывая, как однажды его наказали розгами, Саверия подтвердила слышанное мною от моей матери: Наполеон почти никогда не плакал, если его бранили. На Корсике бьют детей во всех, даже лучших семействах. Бить жену там, как и везде, означает верх невежества, но бить свое дитя — дело самое обыкновенное. Когда Наполеону случалось подвергаться иногда такому наказанию, боль извлекала у него слезу, но это продолжалось минуту; когда же он не бывал виноват, то не хотел и просить прощения. Вот для примера анекдот, слышанный мною от него самого: он привел его как образец скромности.

Одна из сестер обвинила его как-то в том, что он съел большую корзину винограда, инжира и лимонов. Эти фрукты росли в саду его дяди-каноника. Надобно знать домашнюю жизнь в семействе Бонапарт, чтобы постигнуть, какое страшное преступление — съесть фрукты дяди-каноника! Это значило гораздо больше, нежели съесть фрукты у кого-нибудь другого. Одним словом, учинили допрос; Наполеон отпирался — его высекли, приказали просить прощения и тогда обещали простить. Напрасно уверял он, что не виноват: ему не верили и прибили бедного малютку. Кажется, он сказал еще, что матери не было дома: она посещала Марбефа или кого-то еще из своих друзей. Запирательство его наказали тем, что целых три дня ему не давали есть ничего, кроме куска хлеба с сыром. Однако он не плакал; печалился, но не грубил. На четвертый день маленькая подруга Марианны Бонапарт вернулась с виноградников своего отца и, когда узнала, что случилось, объявила, что это она и Марианна съели всю корзинку с фруктами. Марианна в свою очередь была наказана. Когда Наполеона стали спрашивать, почему он не сказал о своей сестре, тот отвечал, что не знал, виновата ли сестра, что подозревал ее, но из уважения к маленькой подруге, которая не участвовала во лжи, не сказал бы ничего. Стоит заметить, что тогда ему не исполнилось и семи лет.

Это происшествие было бы обыкновенным в жизни другого ребенка, но мне показалось, что оно достойно занять место среди воспоминаний, которые относятся к жизни Наполеона. Я вижу в этом что-то его. Любопытно еще, что Наполеон так и не смог забыть этого случая.

Наполеон, говорила мне Саверия, никогда не был хорошеньким ребенком, как, например, Жозеф. Голова его всегда казалась слишком большой для туловища: это общий недостаток семьи Бонапарт. Но такое уродство всегда заставляет думать, что тот, в ком оно есть, превосходит других. Тут примета оправдалась; однако не надо заключать из этого ничего в пользу больших голов и ничего в обиду маленьких. У кого была голова меньше Вольтеровой? А у меня есть целая армия племянников и племянниц с голиафскими головами на туловищах пигмеев, и между тем ничего нельзя сказать о них, кроме слов: большая голова на маленьком туловище.

В Наполеоне, когда он стал юношей, был очарователен взгляд его и особенно то тихое выражение, которое ему было свойственно в минуты благосклонности. Правду сказать, была страшна и буря!.. Я, сколько ни была привычна к нему, никогда не могла без трепета глядеть на его лицо, удивительное и в гневе, если гнев одушевлял его. Улыбка его была очаровательна, тогда как презрительное движение губ заставляло окружающих содрогаться. Но все это: чело, предназначенное носить несколько венцов владетельных, руки, которыми могла бы гордиться самая великая кокетка, и нежная белая кожа, покрывавшая стальные мускулы и алмазные кости его — все это было незаметно в ребенке и начало проявляться только в юноше. Саверия справедливо говорила мне, что из всех детей синьоры Летиции детство Наполеона меньше других могло предвещать будущее величие.

Саверия любила меня достаточно сильно. Это выражение употребляю потому, что она ненавидела Францию, гнушалась ею. Слова мои покажутся, может быть, слишком выразительными, но они справедливы. Корсиканка Саверия не любила Франции; но если корсиканец чувствует ненависть или любовь, не меряйте это обыкновенными чувствами других людей.

Саверия была по-своему женщина превосходная и представляла первозданный образ тех корсиканцев, которых римляне боялись и не хотели покупать в невольники, но которые отдавали свою жизнь для спасения любимого господина. Характер корсиканцев вообще не понять. Мы судили о них, как судили об испанцах. Входим победителями в какую-нибудь страну и берем ее себе, не спрашивая жителей, нравится ли это им. Когда же они хотят отбиться от нас, мы кричим: разбой! Остается сказать про русских, что и они не хороши. В самом деле, мы похожи иногда на тех грабителей, которые входят в комнату путешественника и, видя, что он уехал со своими деньгами, вскрикивают: «Ах, какой мошенник!»

Но вот я опять сбилась в сторону. Я сопровождала мою Саверию в длинную галерею дворца Летиции, блуждала с корсиканскими пастухами по их горам и оставила мать мою, переезжавшую в Аяччо. Мы снова найдем ее там, всегда прелестную, милую, и с двумя детьми, столь же прекрасными, как она.

Во время житья там виделась она со своею подругой и с ее детьми: Наполеон жил тогда во Франции. Возвращаясь, мать моя обещала всячески помогать молодому корсиканцу, если он, находясь на таком большом расстоянии от своего семейства, будет иметь нужду в друзьях. Не знаю, что было причиной некоторой холодности между Карлом Бонапартом и семейством моей матери: это смутно в моей памяти, и я не стану останавливаться над таким неважным обстоятельством; думаю, что на меня и не станут сердиться за это.

Американская война кончилась. Отец мой возвратился на родину и, хотя был еще очень молод, однако сумел купить себе место главного бухгалтера казначейства (такие должности всегда выставлялись на публичные торги). По обязанностям этой должности ему надо было поселиться на время в Монпелье; там я и родилась.

Глава III. Наш приезд в Париж

Мы приехали в Париж в 1785 году. Мать моя не могла привыкнуть к провинциальной жизни, как ни приятна была эта жизнь. Отец тоже опять хотел увидеть Париж.

Он желал принимать гостей и выбрал день, в который могли приезжать к нему обедать, как это было тогда принято. Мать моя соединяла в себе все, что необходимо для приятной хозяйки дома: ее любили, потому что она была добра и откровенна, в ней нравились редкая красота, прелесть, сметливость и высокий ум; при всем этом невежество ее было невероятно! В последний год своей жизни она призналась, что прочитала только одну книгу: «Телемака». Но поверят ли, что без сожаления нельзя было прервать с нею разговора? Я видела, как отличные литераторы и поэты были очарованы не лицом ее, а любезностью. Особенно ее рассказы отличались самою остроумною оригинальностью. Брат и я часто изумлялись, заслушиваясь ими до трех часов утра. Но в самой высокой степени обладала она сложным искусством вести свой салон[6]. Этот талант был независим от всех других ее черт, им обладала бы она, будучи и безобразной, и старой. Я видела, как гостиная ее была наполнена и в то время, когда тяжкая болезнь ее удалила бы людей от всякой другой особы. Многие воображают, что для приема гостей надо только щегольски убрать свои комнаты, кланяться, улыбаясь входящим и выходящим и подавать знак к разговору, который и продолжится весь вечер; это совсем не так. В доме, где принимают таким образом, будет смертельная скука. Приятно же в том доме, где хозяйка — невидимая жрица своего храма. Пусть водворит она у себя совершенную свободу, но пусть эта свобода никогда не переходит в вольность. Надобно, чтобы всякий делал, что ему угодно; а чтобы из этого не вышло чего-нибудь неприличного, хозяйка дома обязана принимать только тех, в ком она уверена и кто не употребит во зло ее доверия. Но чего она должна избегать как бедствия — это собрания в своей гостиной умников. Я видела ужасающие последствия этой ошибки — нельзя выразить их иначе.

Из числа своих друзей по Монпелье мать моя нашла в Париже с особенной радостью графа Перигора с его семейством: он был дядей господина Талейрана и братом архиепископа Реймского. Правитель Лангедока, он к тому же имел голубую ленту, словом, был настоящим знатным господином и в то же время добродетельнейшим, достойнейшим из людей. Взаимная дружба с ним моих родителей окончилась только с жизнью. Дети его, герцогиня Мальи и князь Шале, разделяли чувство отца и доказали это моей матери и после его смерти.

Я сохранила живое воспоминание о графе Перигоре: он был так добр ко мне! Дети всегда признательны за внимание, которое им оказывают. Граф Перигор иногда привозил мне дорогие игрушки, но я не знала им цены, и они не заставили бы меня любить его больше других наших посетителей, почитавших себя обязанными также одаривать меня; следовательно, не за это я любила его. Он занимался мною, уделял внимание тому, чтобы я хорошо говорила, избавлял меня от акцента и ошибок, словом, был добр ко мне. Кажется, я еще вижу, как входит он в огромную гостиную нашего дома на набережной Конти. Идя неверным шагом, слегка прихрамывая, он тихо приближался, держа меня за руку, потому что едва слуга произносил его имя, как я уже была подле моего графа. Он не скучал со мною никогда; напротив, он заводил со мной беседу, заставлял повторять выученные мною басни, он дружил со мной, и, повторяю, я любила его и сердечно жалела о нем.

Жена его, графиня Перигор, привлекла внимание Людовика XV. Это постыдное отличие не могло не оскорбить сердца добродетельного и души возвышенной, видевших в мнимой почести жестокое унижение. Она тихо удалилась от двора, прежде чем король успел обидеть ее, назвав своей любовницей. Когда она возвратилась, Людовик XV сделал уже другой выбор, и госпожа Перигор оставила по себе воспоминание только о своей добродетели.

Мнение короля о госпоже Перигор было столь высоко, что она пользовалась над ним властью, которой поколебать не мог никто, и составила счастье всего своего семейства. Дочь ее, герцогиня Мальи, придворная дама и друг Марии-Антуанетты, умерла в молодых летах. Королева любила ее нежно и называла не иначе как моя великанша (герцогиня была в самом деле чрезвычайно высокого роста). Однако, несмотря на эту привязанность, госпожа Мальи была довольно чувствительно оскорблена в своей любви к королеве, которая тогда начинала отличать принцессу Ламбаль. Многое обижало госпожу Мальи: королева не может быть таким другом, как все другие, ее слова и поступки должны быть очень осторожны, если она хочет сохранить любящее сердце. Впрочем, герцогиня была слаба здоровьем и вышла в отставку.

Брат ее, князь Шале, отец нынешнего князя Шале, известный под именем Элии Перигора, был знатным господином в самом буквальном значении слова и человеком строгой добродетели. Граф, младший сын его, отличался одной смешной страстью, которая приводила в отчаяние его отца, самого прямого и безыскусного человека. Путешествуя по Англии, молодой граф до того пристрастился ко всему английскому, что, когда возвратился во Францию, его невозможно было уговорить использовать карету, лошадь, седло, уздечку и хлыст, если все это не прибыло из Англии. Он не хотел даже никаких слуг, кроме английских, и, выходя вечером из театра в окружении знакомых, кричал своим людям, дурно выговаривая по-английски: Perigord-house!

Граф Перигор предвидел бедствия короля и, следовательно, Франции. Он не был поборником эмиграции и говорил, что место подобных ему людей всегда вблизи трона: в мирное время — для отдания почестей, во времена смятений — для защиты. Несчастный едва не сделался жертвой своей решимости.

По приезде в Париж первой заботой моей матери стало осведомиться о Наполеоне Бонапарте. Он находился тогда в Парижской военной школе, оставив Бриеннскую с сентября прошедшего года. Дядя мой Димитрий говорил с ним; он встретил Наполеона в день его приезда, когда он только что вышел из дорожной кареты. «Право, — говорил мой дядя, — он походил на человека, только что высаженного на берег. Я встретил его в Пале-Рояле, где он слонялся и глазел по сторонам, точно один из тех людей, каких обирают мошенники, — было ли только, что взять с него?» Дядя мой спросил, где Наполеон обедает, и, узнав, что юноша не был никуда приглашен, увез его обедать к себе, потому что хоть в это время дядя мой и не был еще женат, но не пошел бы в трактир. Он сказал моей матери, что она увидит Наполеона довольно угрюмым. «Боюсь, — прибавил дядя, — что этот молодой человек тщеславен более, нежели прилично в его положении. Когда он приходит ко мне, то всегда восстает против роскоши своих товарищей в военной школе. Недавно он говорил мне о Мании, о нынешнем воспитании молодежи и о своем отношении к древнему спартанскому воспитанию; все это, по его словам, хочет он изложить в записке, а затем представить военному министру. Но этим он заслужит только неприязнь товарищей и, может быть, несколько сабельных ударов!»

Вскоре мать моя увидела Наполеона: в самом деле, расположение к вспыльчивости было в нем очень сильно. Он не терпел замечаний даже в свою пользу, и я уверена, что именно эта чрезмерная раздражительность, которую он не мог усмирить, стала причиной слухов о том, что в детстве и в юности он был угрюм и желчен.

Отец мой знал большую часть его преподавателей и начальников и по временам забирал его из школы для развлечения. Раз сказали, кажется, что он ушибся (точно не помню предлога), и Наполеон провел в нашем доме целую неделю. И теперь еще, когда мне случается проезжать по набережной Конти, я не могу не взглянуть на чердак в левом углу дома, в третьем этаже. Там-то живал Наполеон всегда, приходя к моим родителям. Его маленькая комната была очень красива; возле находилась комната моего брата. Они считались почти ровесниками: брат мой постарше разве что на год-полтора. Мать моя советовала ему сблизиться с молодым Бонапартом, но после многих попыток брат мой объявил, что ему тягостно встречать одну пустую вежливость там, где он ищет привязанности; такое уклонение почти оскорбляло его. Оно должно было особенно оскорблять моего брата, которого не только любили за тихий характер, приятность манер и благородство обращения, но и старались привлечь в лучшие парижские гостиные, зная ум и дарования его. Он заметил в Наполеоне даже язвительность и какую-то горькую иронию, но долго не мог открыть их причины.

— Я думаю, — сказал однажды Альберт моей матери, — что он живо чувствует зависимость своего положения.

— Но какую зависимость?! — вскричала моя мать. — Я надеюсь, ты никогда не дал ему почувствовать, что он не у себя дома?

— Альберт нисколько не виноват, — сказал мой отец, бывший тут же. — Наполеон страдает потому, что он горд, и я не осуждаю его за это. Он знает тебя, знает, что семейство твое и его равны на Корсике по своему состоянию; он сын Летиции Бонапарт, как Альберт — твой сын; кажется, вы даже в родстве. Всего этого не может согласить голова его, когда он видит безмерную разницу в воспитании своем и воспитании твоих детей: он здесь живет на счет училища, одинокий, удаленный от родных мест, а твои дети окружены всяческим попечением.

— Но ты описываешь зависть, — возразила тотчас маменька.

— Нет, зависть очень далека от того, что, как мне кажется, чувствует этот юноша. Я довольно знаю сердце человеческое и не ошибусь при взгляде на его сердце. Он страдает, и в твоем доме, может быть, больше, нежели где-нибудь еще. Ты добра и не понимаешь, что иногда и доброта, некстати выказанная, совсем не целительное средство. Я говорил тебе, что ты напрасно стараешься вызывать Наполеона дольше, нежели на день или два, из чувства дружбы к его матери ты беспрерывно ставишь ее сына в тягостное положение, потому что он спрашивает себя: «Отчего мое семейство не такое?»

— Ты выводишь меня из терпения! — воскликнула моя мать. — Если бы он думал так, то был бы глупый и злой мальчишка!

— То есть был бы глуп и зол не больше других: он человек. Отчего с самого приезда в Париж он беспрестанно сердит? Отчего так громко возмущается непристойной роскошью (его слова) своих товарищей? Оттого, что их состояние оскорбляет его каждую минуту. Он находит смешным, что у этих молодых людей есть слуга, потому что у него нет слуги; ему кажется неудобным, когда едят с двух блюд. Как-то Дюмарсе, отец одного из его товарищей, сказал мне, что они дают кому-то из учителей званый завтрак и каждый воспитанник должен внести значительную сумму; в этом случае Наполеон был прав. Я пошел к нему и увидел, что он еще печальнее обыкновенного. Я понял причину и тотчас предложил ему необходимую сумму: лицо его вспыхнуло, но потом место румянца занял обыкновенный у него бледно-желтый цвет — он отказался.

— Это потому, что ты не умел взяться за дело. Мужчины всегда неловки! — резко заметила моя мать.

— Когда я увидел, что молодой человек так несчастен, — продолжал мой отец, не смущаясь реакцией матери, потому что уже привык к ней, — я солгал, и Бог, верно, простит мне эту ложь. Я объявил, что когда отец его умирал на руках наших в Монпелье, то отдал мне небольшую сумму для выдачи ему в таких случаях и для поддержания его приличным образом. Наполеон поглядел на меня так пристально, таким испытующим взглядом, что я почти струсил. «Если это деньги моего отца, — сказал он мне, — я принимаю их; но если б вы давали мне взаймы, я не принял бы. Мать моя и так обременена; я не должен увеличивать ее бремени своими издержками, особенно когда к ним принуждают меня капризы товарищей». Теперь ты видишь сама, — продолжал мой отец, — если гордость его так уязвляется в школе с чужими людьми, то что должен он терпеть здесь, какую бы мы ни демонстрировали ему нежность? Пусть, однако же, Альберт продолжает оставаться добр и внимателен к нему во всем, хоть я и сомневаюсь, чтобы у них вышла тесная связь.

Я несколько ушла вперед за событиями (надеюсь, меня простят), а сейчас вновь обращаюсь к предшествующим подробностям нашего житья в Монпелье.

Однажды, возвратившись домой, отец мой принес странную новость. Ему сказали, что в небольшой, довольно дрянной гостинице остановились трое корсиканцев, один из которых очень болен.

— Кто бы это мог быть? — спрашивал мой отец.

— Тебе надобно пойти и узнать, — сказала тотчас мать моя, с обыкновенной своей живостью. — Как ты можешь говорить мне, что в Монпелье находится мой соотечественник, больной и в гостинице? Карл, я не узнаю тебя.

Говоря это, она опять надела шляпу на голову моего отца и тихонько толкала его, чтобы он шел скорее. Когда он возвратился, мать моя с грустью и радостью одновременно услышала, что больной соотечественник, о котором она беспокоилась, не зная его, был муж Летиции Рамолино!

— Он очень болен, — сказал отец, — и я думаю, что ему нехорошо там, в гостинице. Надобно перенести его в какой-нибудь дом.

— Вспомни, друг мой, — ответила маменька, — каково было тебе, когда ты лежал больной в Филадельфии и за тобой ухаживали только девятилетний ребенок (его сын) и слуги. Мы должны избавлять от таких неудобств своих друзей.

Отец мой не любил корсиканцев; он готов был оказать Бонапарту все внимание, какого требовало состояние больного, но принять его в свой дом, посреди молодого семейства своего, казалось ему неудобным. Только власть моей матери могла заставить его согласиться.

Я часто слышала, причем не от матери и не от кого-нибудь из родственников, а от других друзей, бывавших у нас в Монпелье, как поступила в том случае моя мать. Она была молода, прекрасна, богата, окружена любовью; но проводила время, отнятое у собственных ее детей, подле одра бедного, больного чужеземца!.. Все средства, какие может представить богатство в отчаянном положении, по крайней мере для облегчения долгих смертных мучений, все средства были употреблены с такой незаметной заботливостью, что умирающий не мог даже заподозрить, как часто бывало трудно удовлетворять его прихоти. Разумеется, я говорю здесь не о деньгах: кто может требовать признательности за подобные услуги? Нет, я говорю о той сердечной заботе, которую нельзя измерить.

Мать моя приняла последнее дыхание Бонапарта, как ангел, ниспосланный усладить горесть его, но и тем не ограничила своего доброго дела. Жозеф Бонапарт и его дядя Феш (почти одних с ним лет), сделавшись нашими гостями, видели от нее и от моего отца всю помощь, все утешения, каких только может ожидать страдающая душа. Когда наконец им пришлось отправляться назад на Корсику, отец мой снабдил их всем, что могло облегчить их путешествие.

После я много раз видела Жозефа Бонапарта, и он всегда вспоминал, сколь многим обязан моим родителям. Добрый, превосходный человек! Для меня король Жозеф есть существо особенное, я чувствую к этому человеку истинную дружбу. Ему, так же как и другим членам его семейства, еще не отдали всей справедливости, его укоряют за такие события, которых нельзя назвать даже проступками и которые не были бы даже замечены в рыцарское царствование Людовика XIV, заслужили бы рукоплескания в порочное царствование Людовика XV и были бы терпеливо приняты в вырождающееся царствование Людовика XVI. Но Жозеф выставлен на позор, и где же? В Испании! Кем?! За что?..

Мне надо сказать еще об одном человеке, игравшем впоследствии важную роль на сцене мира: это Камбасерес. Он состоял советником податной палаты в Монпелье. Камбасерес не был другом моих родителей, но лишь их знакомым, однако после сделался другом моим и Жюно. Когда ни случалось мне требовать от него услуги, какой бы то ни было, я всегда находила его готовым исполнить ее или, если это было невозможно, хотя бы дать дельный совет. Я слышала порой, как он говаривал приезжим из Монпелье, всегда находившим у него радушный прием, но иногда требовавшим того, что сделать он не мог: «Этого места я не могу для вас просить, я его уже просил для другого». Он никогда не давал тех обманчивых обещаний, на которые так щедры люди. В этом он был строго правдив. Камбасерес был честный человек, и напрасно дух партий хотел коснуться его. Он был благороден, прямодушен и чрезвычайно благосклонен в обращении; за это все любили его. Я питала к нему истинную дружбу и так и не обманулась в нем.

В Монпелье Камбасерес имел достаток, но не был богат. Как родственника его тепло принимали в доме маркиза Монферье, и он не забыл этого, сделавшись человеком влиятельным. О политической жизни его я буду говорить после, в своем месте.

Глава IV. Кот в сапогах

Жозеф Бонапарт в письме к дяде моему Димитрию благодарил его за посещение Элизы Бонапарт, которая воспитывалась в школе Сен-Сир. Мать моя взяла заботы о ней на себя и выполняла эту обязанность с большим радушием. Во все долгое время, проведенное Элизой в Сен-Сире, мать моя оставалась для нее добрым, нежным другом.

Однажды Наполеон пришел из своей школы вместе с моим дядей, и все вместе они поехали в Сен-Сир. Элиза вышла к ним и была так печальна и уныла, что при первом же вопросе залилась слезами. Мать моя поцеловала ее, начала утешать и наконец с превеликим трудом узнала причину ее слез. Девица Монлюк, если не ошибаюсь, выходит из училища через неделю, и воспитанницы одного с нею класса дают ей прощальный полдник: каждая вносит свою долю, а Элизе дать нечего, потому что пенсия у нее на исходе — остается только шесть франков. «Если я отдам их, у меня не останется ничего, — сказала она, — а выдадут мне пенсию еще через шесть недель; да этого и мало».

Первым движением Наполеона, описывала потом мне моя мать, было опустить руку в карман; но он сообразил, что не найдет там чего надобно, остановился и покраснел, топнув ногой. Мать моя не могла удержаться от смеха, подумав о странной связи между полдником в Сен-Сире и завтраком в Военной школе. Она сказала об этом моему дяде по-гречески.

Все было очень просто: брат и сестра воспитывались на счет правительства в училищах, где проживали дети и богатых дворянских фамилий. Такое неприятное положение оставалось бы незаметным для них самих, если бы они были хоть сколько-нибудь зажиточны, но семейство Бонапарт могло называться скорее бедным, нежели богатым. Бонапарт-отец сам объявил это, когда писал военному министру, прося поместить сына в Бриеннскую школу. Не знаю, к чему говорили о какой-то роскоши Бонапарта-отца; говорили, что роскошь расстроила его дела и что дядя-каноник — как называла его мать императора — привел их в порядок; и тут начинают обыкновенно распространяться о богатстве дяди-каноника. Все это смешно. В самом деле: какая необходимость в возвеличивании этой семьи, когда каждый из братьев и так занимал трон, мать была Ее императорским высочеством, жила в великолепном дворце и, как мать величайшего из людей, являлась хозяйкой положения, что бы ни старались говорить теперь злоба и зависть, — какая необходимость, говорю я, упоминать, что прежде этой новой дивной жизни они были более или менее богаты, более или менее счастливы? Разве нужно это для сравнения? Конечно, нет!

Возвратимся к опечаленной малютке. Мать моя спросила, много ли требуется для ее утешения; сумма оказалась невелика: надобно было только десять или двенадцать франков. Маменька дала их Элизе и заметила, что та затруднялась не так много, как брат ее от предложения моего отца.

Наполеон сдерживался при сестре, но когда опять сели в карету, он начал ругать скверное управление таких заведений, как Сен-Сир и военные школы. Видно было, что унижение сестры удручало его. Дядя мой, обладатель чрезвычайно живого характера, наконец потерял терпение, слушая резкие и оскорбительные речи, и сказал юноше об этом довольно сухо. Наполеон тотчас смолк, потому что молодые люди тогда воспитывались в несколько большем уважении относительно старших. Но сердце его было слишком полно: он вскоре свел разговор на тот же предмет, и наконец выражения его сделались так оскорбительны, что дядя сказал ему:

— Замолчи! Тебе ли говорить так? Ты сам воспитываешься из милосердия короля!

Моя мать, как она рассказывала мне после, боялась, что Наполеон задохнется. В одно мгновение он помертвел и побагровел.

— Я не скажу более ничего неприятного вам, господин Комнен, — возразил молодой человек. — Позвольте мне прибавить только, что если бы я имел власть сочинять уставы, они были бы написаны совсем иначе и к благу всех.

Я описала всю эту маленькую сцену единственно для того, чтобы отметить его слова: если бы я имел власть!.. Он после имел ее, и все знают, как устроил он управление военных школ. Я уверена, что он долго хранил тяжелое воспоминание о тех унижениях, какие принужден был терпеть в военной школе. Нет сомнения, что там проживали молодые люди, так же, как он, небогатые; но у них были, по крайней мере, родственники, знакомые и средства развлечения, каких не имел Наполеон. Только по приезде моей матери появлялся кто-то, принимавший в нем участие; а он уже год находился в Парижской военной школе один и беспрерывно терпел унижения и испытывал досаду. Его не любили. Многие руководители его, знакомые моему отцу, говорили, что у молодого Наполеона Бонапарта такой характер, который нельзя сделать сколько-нибудь общительным. Он нападал на все, порицал все громко и так резко, что в нем видели только вздорного мальчишку. Такое поведение заставило ускорить его выпуск: все единогласно просили этого. Тогда-то сделали его подпоручиком одного артиллерийского полка, и он побывал в Гренобле, Валансе, Оксоне и других местах, прежде чем возвратился в Париж.

Перед своим отъездом Наполеон провел некоторое время у нас. Сестра моя училась в монастыре и часто приезжала к нам, она приехала и в то время, когда у нас гостил Наполеон. Я помню, что в тот день, когда Наполеон надел мундир, он был в восторге, как все молодые люди в такой день; но в параде его было нечто, придававшее ему чрезвычайно смешной вид: это его сапоги, так странно большие, что маленькие ноги его, тогда еще очень тонкие, исчезали в их огромности.

Известно, что дети всего скорее замечают смешное: лишь только мы с сестрой увидели его, входящего в гостиную в огромных сапожищах, мы не могли удержаться и захохотали как сумасшедшие. И тогда, как и после, Наполеон не понимал шуток: он рассердился, а сестра моя, которая была гораздо старше меня (она была моей крестной матерью), отвечала ему, все еще смеясь, что, привесивши меч, он должен стать теперь дамским рыцарем и почитать за счастье, если дамы шутят с ним.

— Еще чего, да вы просто малявка пансионерка! — заявил Наполеон с презрительным видом.

Сестре моей было тогда двенадцать или тринадцать лет; можно представить себе, как обиделась она на его слова. Кротость входила в число ее добродетелей, но мы, женщины, каков бы ни был наш возраст и характер, забываем кротость, как только задето наше самолюбие. А самолюбие Сесилии оказалось очень оскорблено насмешливым эпитетом, и она ответила Бонапарту:

— А вы кот в сапогах!

Все засмеялись; удар попал в цель. Мне трудно теперь описать, как разгневался Наполеон; однако он не ответил ничего и хорошо сделал. Даже мать моя нашла, что название кот в сапогах справедливо и забавно; она смеялась от чистого сердца. Наполеон не знал тогда светских обычаев, но был так сметлив, что инстинктивно понял свою роль: он замолчал, как только увидел, что его противник — женщина; каких бы ни была она лет, надлежало оказать ей уважение. По крайней мере этого требовал тогда от хозяев устав вежливости по отношению к людям, обедавшим у них.

Как ни жестоко задело Бонапарта сравнение, которым наградила его сестра моя, однако он сделал вид, что смеется над ним вместе со всеми. Желая доказать, что совсем не огорчен, он позже заказал и принес мне игрушку: это был кот в сапогах, бегущий перед каретой маркиза Карабаса. Игрушка оказалась премилая и, конечно, стоила дорого, а это было некстати при его финансах. Он принес также прелестное небольшое издание сказки о коте в сапогах для моей сестры и сказал ей, что просит сохранить книгу на память. «Сказка тут лишняя, Наполеон! — заметила моя мать. — Если бы вы принесли только игрушку для Лулу (так звали меня дома, вообще же мое имя — Лаура), это было бы хорошо; но сказка для Сесилии показывает, что вы сердиты на нее». Он ответил, что это не так, но я тоже думаю, что он сердился, и очень сердился. Вся эта история, верно, вылетела бы у меня из головы, если бы маменька и брат не повторяли ее после и не затвердили в моей памяти. Она пригодилась мне потом странным образом.

Бонапарт не всегда искусно владел оружием насмешки, и самые любимые им люди часто терпели боль от его ударов. Он очень любил Жюно во время Консульства и в первые годы Империи, однако избирал его иногда целью какой-нибудь грубой шутки, драл при этом за ухо чуть не до крови, и это значило совершенную благосклонность. Жюно был привязан к нему безоглядно, и это чувство уничтожало все другое. Он первый смеялся над этими шутками, смеялся от чистого сердца и не думал о них более; но иногда бывшие при том свидетелями подхватывали глупую шутку и с радостью повторяли ее. Жюно не обращал на это никакого внимания, но мой слух был тоньше, и однажды случилось, что подобная шутка рассердила меня.

Первый консул был в этот день чрезвычайно весел. Мы гостили в Мальмезоне и обедали под огромными деревьями, на небольшом холме слева от луга, перед дворцом. В этот самый день госпожа Бонапарт впервые попробовала пудру, и это очень шло ей. Но Первый консул только смеялся над ней и сказал, что она может играть графиню Эскарбаньяс [Мольера]. Шутка, по-видимому, не понравилась Жозефине, потому что она поморщилась, и Первый консул это заметил.

— Что такое? — сказал он. — Разве ты боишься, что у тебя не будет кавалера? Вот маркиз Карабас, — он указал на Жюно, — подаст тебе руку.

Надобно знать, что Первый консул иногда уже называл так Жюно и Мармона, но в добром и ласковом расположении духа. «За то, — говаривал он, — что оба они любят выказывать себя». И тот и другой только смеялись над этим, но госпожа Бонапарт приняла шутку иначе и разгневалась, а этим нельзя было угодить Бонапарту: он тотчас нахмурился. Взяв свой бокал и глядя на жену, он поклонился и выпил со словами:

— За здоровье графини Эскарбаньяс!

Продолжительность этой шутки заставила Жозефину прослезиться. Наполеон увидел это и, любя свою жену, верно, досадовал, что зашел слишком далеко. Желая как-нибудь сгладить сказанное, он опять взял свой бокал, поклонился в мою сторону и, подмигнув мне, произнес:

— За здоровье маркизы Карабас!

Мы все засмеялись, и госпожа Бонапарт с нами; но сердце ее болело. Мне было только шестнадцать лет, а ей сорок.

До сих пор эта история как будто не касается меня, но вот ее продолжение. Между товарищами Жюно (и теми, кто окружал тогда Первого консула) случались люди весьма разные. У них была одна общая для всех добродетель: храбрость. Об остальном можно сказать, как говорил Бонар в комедии Делавиня: это другое дело. Так, среди них были очень тупые люди. Один из них, г-н N., нашел забавным тут и там повторять шутку Первого консула, а это уже было слишком! Да ему совсем и не шло подражание: человек превосходный сам по себе, он не имел чувства юмора. Сверх того, об этом мог услышать Жюно, и смешное сделалось бы трагическим. По всему этому я не хотела допустить продолжения этой истории и посоветовалась с маменькой. Она внимательно выслушала меня, и я возвратилась в Мальмезон, где мы жили в то время.

Жюно служил тогда комендантом Парижа и не мог приезжать ежедневно: итак, маркиза Карабаса не было за столом на следующий день, но он приехал на третий. Мы расположились тогда на мосту, ведущем в сад; Первый консул сидел на краю парапета.

— Послушай, мой друг! — сказала я Жюно. — Поскольку мы впервые едем в твои поместья, надобно не забыть вещь совершенно необходимую теперь для тебя; иначе я не поеду с тобой: говорю это наперед, и уверена, что генерал одобрит меня.

— В чем? Что такое? — заинтересовался Первый консул.

— Надобно взять вместо скорохода кота в сапогах.

Все громко захохотали, но я никогда не забуду лица Бонапарта: стоило бы описать его. Я продолжала с важностью:

— У меня сохранилась игрушка, подаренная мне еще в детстве; если хочешь, я отдам тебе ее для образца.

Смеялись много, и в этот день все тем кончилось. Но зерно было брошено в добрую землю: оно принесло свой плод. Через несколько дней мы прогуливались после обеда в галерее, что подле гостиной, тогда еще не такой обширной, как теперь. Г-н N. с простодушным смехом начал говорить о поместьях маркиза. Я только взглянула на Первого консула, как он оборотился к остряку и довольно сухо заметил:

— Если вам вздумается поступать и говорить, как я, то выбирайте для себя предметы удачнее. Кажется, можно подражать мне и в другом.

Через четверть часа он подошел ко мне, ущипнул за нос так, что я чуть не закричала, и сказал:

— Несносная! Вы умны, но злы. Не будьте такой. Женщина не может пленять, если ее боятся.

Следствием всего этого стало то, что я уже больше не слышала о маркизе Карабасе и коте в сапогах. Мать моя спрашивала после у меня о нашем замысле и много смеялась над последствиями его: «Я знала наперед, что тем кончится!»

Глава V. Генеральные штаты. Неккер. Мирабо

Заседание Генеральных штатов открылось 5 мая 1789 го-да. Я была тогда еще так мала, что не могла чувствовать всего величия зрелища, какое представили в Версале сословия, идущие в церковь слушать обедню накануне открытия заседаний. Но я еще вижу бесчисленное множество радостного народа, который занимал три аллеи и окружал дорогу, где должны были идти депутаты; вижу, как женщины в нарядных уборах машут платками и как все воодушевлены одинаковым чувством, упоены радостью и надеждой. У матери моей было много друзей во всех трех сословиях, и она желала видеть первые шаги их на том поле, которое шли они выполоть, говорила она.

Образ мыслей матери моей был в это время таков же, как у многих особ, находившихся в одном с нею положении: она происходила из знатной семьи и была замужем за человеком, служившим по финансовой части. Она каждый день видела то, чего не заметила бы другая и что ей казалось притеснением; она желала равноправия.

Забавнее всего, что отец мой, коренной простолюдин, думал совсем иначе: казалось, будто они поменялись ролями; потому-то отец мой и не поехал в Версаль. Он не одобрял проводимой тогда политики и, хотя не оспаривал у народа права располагать налогами, однако справедливо замечал, что еще не время отваживаться на такую попытку. В Америке он был особенно любим Вашингтоном, находился с ним в тесной связи во время Войны за независимость и не мог теперь всерьез сопротивляться мерам, которые стремились к соединению частей, слишком долго бывших разделенными. Но, повторяю, он полагал, что для этого еще не настала пора.

И в это время, и после он часто советовался с Неккером, которого чтил и уважал за благородный характер, хотя, может быть, и желал другого направления, о чем даже осмеливался говорить ему самому. Неккер, честный и прямодушный человек, отвечал моему отцу и хотел разуверить его. Вскоре отношения их сделались так искренни, что отец заслужил доверенность Неккера и отправился в Голландию и Англию для выполнения двух важных финансовых поручений. Он имел обширные виды и сообщил о них министру. В частности ему хотелось отправиться в Америку: там любили короля и Францию, и он утверждал, что найдет большую поддержку и для Людовика XVI, и для его королевства. Но тут надобен был человек искусный, и личные качества отца моего ставили его в наилучшее положение для такого дела. Неккер не согласился; у него были тогда другие планы, которые он и сообщил моему отцу. Отец после очень жалел, что услуги его тогда не приняли.

Наполеон говорил, что великой ошибкой того времени было начинать, не обеспечив себя ни в чем. При дворе трепетали, думая о сословиях, и не приняли никаких предосторожностей против этого бурного потока. Надобно было отложить открытие Генеральных штатов, говорил после Наполеон. Дело в том, что трудно понять, какое головокружение овладело людьми, принимавшими власть, и каким смешным и бесполезным образом они употребили ее!

После отделения третьего сословия от двух других трудно было всем примириться; но в первое время для этого оставалось еще много средств, и в числе главных было привлечение Мирабо. Этот удивительный человек, без сомнения, есть величайшее политическое лицо нашей Революции. Его рисовали во всех видах, но между тем мало старались вникнуть глубже в душу этого человека, полагая, что все сказано о нем, если повторять вместе с тысячами голосов: «Удивительное дарование! Какой остроумный человек! Но какая безнравственность! Ни малейшей добродетели!» и проч., и проч. Я ничуть не думаю представлять характер его достойным уважения. Мирабо всю жизнь свою играл нравственностью и должен подвергнуться за это строгому осуждению потомства. Мне кажется, однако, что по мере удаления от нас его эпохи это обстоятельство, сильно действовавшее на частные отношения и, может статься, даже на все поколения современников его, исчезает с каждым днем соразмерно успехам нравственности. Только действия колоссального дарования его остаются для удивления нашего и заставляют извинять тени, омрачающие столь прекрасную картину. Алкивиад, судя по тому, что мы знаем о нем, имел гораздо больше недостатков, чем те, которыми злой дух наделил Мирабо. Но не в этом освещении предстает ныне исполинская фигура Алкивиада, когда желают начертать ее портрет.

С моей стороны было бы глупо стараться придать образу Мирабо такой оттенок, который, может быть, сделал бы его еще менее похожим на самого себя: я говорю только, что, рассуждая о нем, не следует начинать в виде предисловия с длинного исчисления упреков его характеру. Какое дело нам до супружеских раздоров господина и госпожи Мирабо? Какая надобность до кошельков его кредиторов? «А нравственность?» — скажут мне. Вот это совсем другое дело. Но я желала бы, чтобы в наши дни, когда время изгладило неровности характера Мирабо, занимались немного менее частной его жизнью и немного более — общественной, отдельно от первой.

Я уже сказала, что не буду повторять о Мирабо тех порицаний, которыми сопровождают имя его, по большей части не зная, от чего происходили они первоначально. Свергнутый с той ступени, на которую он был призван рождением, Мирабо поклялся вновь получить ее, чего бы ни потребовала за то судьба; он готов был взять ее приступом, как Сатана, низвергнутый с неба, хотел опять взойти на него, предводительствуя легионом адских духов. Презираемый, выброшенный из дворянского сословия в своем краю, где, однако же, были имена по крайней мере столь же сомнительные, как его[7], Мирабо пришел от этого в бешенство и поклялся отмстить своим противникам. Он занял скамью в Генеральных штатах, сжигаемый пламенем ненависти.

В самый день открытия, входя в зал, он устремил дерзкий, проницательный взгляд на эти ряды, к которым ему запрещали приближаться. Горькая усмешка мелькнула на губах его, обыкновенно выражавших иронию и презрение. Он перешел зал и сел на одну из тех скамей, с которых должны были вскоре полететь гром и молнии, сокрушившие трон.

Граф Р., человек приверженный двору и в то же время приятель Мирабо, заметил этот насмешливый взгляд и сказал, что его положение в свете запирает для него двери всех гостиных.

— Ты знаешь: общество хочет, чтобы для него делали то, чего само оно не делает никогда; трудно поворотить его к себе, когда оно оскорблено. Ты виноват перед ним: если хочешь, чтобы тебя простили, ты должен не презирать ничего и даже просить пощады.

Пока граф говорил, Мирабо слушал его с нетерпением; но при слове пощада он вспыхнул, вскочил и сильно топнул ногою. Его длинные волосы как будто стали дыбом, маленькие глаза метали молнии, губы побелели и дрожали. Так всегда случалось с ним, когда он был взволнован.

— Просить пощады придут ко мне, а не я пойду просить ее! — вскричал он громовым голосом.

Эти слова передали в тот же вечер королеве. Знали, что Мирабо можно подкупить, а значит следовало привязать его к себе. Потребовалось много осторожности и искусства, однако интрига была проведена очень ловко и подавала надежду на успех в то время, когда опасения становились более и более основательны и ужасны. Но можно ли думать, что человек рожден быть несчастливым? Вопрос о предопределении, оспариваемый давно и с разных сторон, но все темный, как прежде, должен был бы сделаться яснее при наших постоянных бедствиях. Что бы ни делали, что бы ни предпринимали, но чья судьба ознаменована бедствием, тот не может от него освободиться никогда. Печать приложена к диплому, данному несчастьем и написанному его железным пером. Напрасно этому приговору судьбы противопоставляют соображения, какие только может изобрести ум человеческий, побуждаемый желанием счастья. Счастье! Чего бы не сделали для счастья! Что покажется невозможным для достижения этой цели? Вероятно, сделано было все. И что же говорит толпа, видя перед собою несчастливца, требующего сочувствия? «Нечего жалеть о нем! Он сам является причиной своего несчастья! Это глупец, простак!» Часто называют несчастливца даже преступником!

Говорю это в защиту Бурбонов особенно потому, что нельзя найти звезду более несчастливую, нежели звезда этой семьи с половины последнего столетия. Есть страны, где жалость сопровождала бы их бедствия; у нас, напротив, почти каждый поступок их привлекал к себе порицание самое язвительное и никогда ошибки не были выказаны так ясно для того только, чтобы не жалеть о несчастьях, которые были их следствием.

Одно из доказательств рока, тяготевшего над этой несчастной фамилией, заключается в следующем происшествии, малоизвестном и весьма важном.

С 7 мая 1789 года королева уже знала о неприязненных намерениях Мирабо[8]. Посоветовались с Неккером: тот полагал, что Мирабо обладает замечательным дарованием, но у него мало рассудительности, и потому не следует всерьез его опасаться. Неккер начинал тогда рассуждать не так дальновидно, как раньше, и слова его тут оказались неосновательны и безрассудны. Он должен был знать французов и, следственно, предвидеть, какое зло могло произвести блестящее красноречие; Неккер знал это лучше всякого другого. Как бы то ни было, он отказался от участия в переговорах и только сказал королеве, что будет иметь в ее распоряжении сумму денег, необходимую для исполнения ее намерения.

Выслушав наставления королевы, граф Р. явился к Мирабо однажды утром с полным бумажником. Он начал свою речь очень искусно и объявил предложения в полной уверенности, что их тотчас примут. Но, по несчастью, неизбежному во всем, на что покушались Бурбоны, надобно было, чтобы человек, никогда не имевший денег, жадный и постоянно мучимый толпой заимодавцев, никогда не знавший излишеств, именно в то время был с деньгами и был уверен или, по крайней мере, надеялся, что ему вот-вот заплатят. Поэтому Мирабо отказал графу Р., спросив еще, за кого он его принимает. Тот не посмел отвечать и только повторил свои предложения. Мирабо расстался с ним как старший Гракх и сказал, что не хочет даже слышать о деньгах. Граф понимал, как нужно все это трактовать, и не противоречил. Он ушел в досаде на свою неудачу и надеялся, что ситуация изменится. Зная Мирабо довольно хорошо, он твердо верил, что не нужно будет ждать долго.

В тот же вечер от Мирабо пришел доверенный человек. Это был некто Жулеве, помощник народного трибуна, замешанный в деле с госпожой Ле Монье, который с этого времени следовал, хоть и издали и все время рискуя, за своим любимым покровителем.

Жулеве сказал графу Р., что Мирабо предлагает двору свои способности, но для этого необходим благородный договор, а не торг; что он не хочет сгонять с места Неккера и уважает его дарование (это было неправдой: Мирабо беспрестанно смеялся над ним), но что ему годится всякое другое министерство, и за эту цену он готов совершенно предаться двору. Граф Р., честное и доброе создание, вообразил, что человек переменился в силу своего честолюбия и эта страсть возвысила душу его, хотя прежде он редко жертвовал своей пользой для других. Глядя со своей точки зрения, граф почитал должность министра величайшим ужасом и пришел от решения Мирабо в глубокое недоумение. Явившись к нему на другой день, он был принят как нельзя лучше, выслушал все причины, которые заставляли великого человека жертвовать собою, принимая министерство в такое время, и заключил, что надобно решиться на это. В тот же вечер граф явился к особе, которая должна была говорить с королевою. При первом слове о том, что Мирабо сдался (это и в самом деле была важная крепость), она тотчас хотела провести графа к ее величеству. Сначала дама вошла к ней лично и объявила счастливую новость. Граф ожидал недолго. Королева, когда он вошел к ней в кабинет, приблизилась к нему с радостным видом и с выражением счастья на лице.

— Король будет признателен вам за ваше усердие, граф! — сказала королева своему уполномоченному. — Однако скажите, как сторговались вы с этим человеком? Дорого ли он стоит нам?

Граф отвечал, что Мирабо, в припадке величия души, отвергает денежные предложения и хочет совсем иного — министерства.

Едва было произнесено это слово, королева побагровела и тотчас побледнела как смерть. Она закрыла глаза, схватилась рукой за лоб и сильно сжала его.

— Министерство! — вскричала она. — Министерство для Мирабо!.. Никогда!.. Никогда не позволю я, чтобы порог Королевского совета осквернили стопы такого человека! — Она дрожала от гнева. — Дайте денег ему!.. Сколько он хочет денег?!.. Но министерство?! И такое постыдное дело советуют мне друзья мои?!

Королева ходила по комнате большими шагами, беспрестанно повторяя: «Министерство!.. Министерство!..»

Конец этой истории весьма любопытен. Сумма, которую предлагали Мирабо, довольно значительная сама по себе, казалась особенно большой в то время, когда деньги уходили во все стороны и были в Версале довольно редким товаром. Мирабо отказывался три раза, а потом бросил перчатку и после этого требовал и денег, и министерства. А еще через несколько дней случилось известное происшествие в Зале для игры в мяч, и все было кончено[9].

Достойно особенного замечания, что Мирабо желал непременно увидеться с королевой. Начиная говорить об этом предмете, он становился почтительным и обещал все; но королева не соглашалась на свидание с ним без графа Р. или графа Прованского, а Мирабо не соглашался на эти условия. У меня в руках оказалась подлинная записка Мирабо, писанная им к Жулеве, со следующими словами: «Будь гибок во всем, что уже ты предложил, не отказываясь ни от чего. Особенно добивайся свидания: это теперь главное твое дело. Не вздумай умничать и постарайся добиться успеха».

Чего мог ожидать Мирабо, так упорно добиваясь свидания? Не основывал ли надежды на даре обольщения, который природа соединила в нем с множеством недостатков? Сердечный друг его, тот, кто показывал мне эту записку, верил, что это так, хоть и соглашался, что Мирабо никогда не подавал ему повода к подозрениям[10].

Окончание этого дела не принесло выгоды ни двору, ни Мирабо. Между ним и двором была объявлена война, и мирный трактат мог быть подписан только на могилах. Впрочем, Мирабо не ненавидел двор: его дарования возносили его так высоко, что он не мог поддаться ненависти; да и королевская семья не снизошла бы до нее. Кардинал Мори, который, конечно, не любил его, не мог не отдавать ему полной справедливости в этом отношении и соглашался, что к Мирабо были слишком строги. Сколько примеров, взятых между самими придворными, можно было противопоставить тому, что порицали в народном трибуне! Это не извиняет никого, но заставляет думать, что Мирабо имел право в обществе находиться подле маршала Ришелье, господина Лозена и многих других, которых терпели, если не уважали, хоть они и не были так талантливы, как Мирабо.

Но буря приближалась; горизонт день ото дня становился мрачнее; все видели опасность, соглашались в ее существенности, трепетали — и не предпринимали никаких мер: все оставалось в том неподвижном положении, которое почти всегда возвещает бурю. Наконец несчастья последовали одно за другим так скоро, что не хочется следовать за ними даже в описании. Им предшествовали великие ошибки, и одной из главных является королевское заседание 23 июня. Можно также счесть роковой ошибкой отставку Неккера. Никто более меня не отдает справедливости этому деятелю. В его политической жизни есть события, любое из которых в Древнем Риме стало бы достаточным основанием для гражданского триумфа. Но чем замечательнее одно, тем ярче другое, невыгодное для его славы.

Я часто спорила о нем с Наполеоном. Жюно хотел избавить госпожу де Сталь от изгнания и знал, что мне известно много подробностей о Неккере; он просил меня воспользоваться благоприятной минутой и в удачный для Наполеона день расписать ему некоторые прекрасные черты Неккера. Но Наполеон не любил его и зажимал мне рот, указывая на допущенные им во время правления ошибки.

Здесь я припоминаю, что однажды Наполеон заставил меня повторить разговор моего отца с Неккером и восклицание Неккера о созвании Штатов: «Не я виновен в этом, не я должен и отвечать». Я принуждена была повторить ему эту фразу три раза. Еще помню позу Наполеона при этом. Мы сидели за столом, он держал свой бокал, подносил его ко рту, смачивал губы и ставил его на стол, потом опять отпивал немного; он повторил эти движения семь или восемь раз, все произнося вполголоса слова Неккера. Наконец Наполеон быстро встал из-за стола и произнес: «Конечно, он должен был отвечать! Потому что, не принимая еще на себя бремени, надобно было представить себе свои силы».

Что бы ни стало тому причиной, но потом дела получили ужасное развитие, и взятие Бастилии явилось первым актом кровавой, продолжительной драмы[11].

Глава VI. Бонапарт под судом

В Тулузе мать моя была жестоко опечалена письмами брата: он уведомлял ее, что Бонапарт под судом; писал и за что именно. Все это возбуждало негодование Альберта: он находил, что Салицетти действовал тут, не спрашиваясь сердца, и не так, как бы должен был действовать соотечественник и старый друг. Брат мой находился тогда у Салицетти, представителя Конвента, на должности секретаря. Он являлся, как называют их ныне, конституционным либералом, однако не разделял демагогических мнений Салицетти и его единомышленников. Бонапарт изумился, когда увидел его в кабинете представителя, и выразил это восклицанием: «Ты здесь!» Он произнес это с насмешкою, которую умел делать весьма выразительной, когда хотел.

Тотчас по получении этих писем в начале осени 1794 года мать моя написала Салицетти, изъявляя все свое прискорбие по поводу взятия Бонапарта под стражу. «Не печальте меня мыслью, — говорила она, — что мать его будет иметь еще одну новую горесть».

Брат мой отдал это письмо Салицетти, а тот сказал ему, прочитав: «Отвечай гражданке Пермон, что, к сожалению моему, не могу сделать для генерала Бонапарта того, о чем она просит. Да ты сам знаешь, что это невозможно. Бумаги, присланные с Корсики, заставили бы меня поступить точно так же, если бы и не было еще генуэзского дела. Ты, верно, так же думаешь, Пермон?» Брат не мог отвечать да, потому что не был согласен с Салицетти. Бонапарта обвинили в шпионаже, а Альберт не почитал его виновным и даже способным к тому. Он думал, что уж во всяком случае не Салицетти обвинять Бонапарта в якобинстве; он смолчал.

С давнего времени знала я о корсиканских делах, о которых говорили Салицетти и Альберт, но только в последнее время получила новые подробности о них от очевидца, близкого, деятельного и весьма способного по уму и сведениям судить обо всем, что происходило в тот период. Вот эти события.

Весной 1793 года, еще до отправки в Тулон, Бонапарт взял отпуск и поехал на Корсику. По прибытии в Аяччо он тотчас поселился у Морских ворот, у старой графини Росси, приятельницы его семейства. Не знаю, почему не жил он у своей матери. Как бы то ни было, в казармах, за городом, выше Морской площади, составился клуб, где отличались многие ораторы и часто выступал Бонапарт. После на острове Святой Елены он сказал, что во время революции путали его с Люсьеном. Но Люсьен был тогда еще так молод, что его никак не могли путать с Наполеоном. Именно Наполеон ораторствовал тогда с тем ясным, решительным красноречием, которое после узнали мы все. Люсьен говорит совсем иначе, и я повторяю, что ошибки тут быть не может.

Общество в Аяччо встревожилось, когда увидело, какую силу приобретает клуб. Составилось другое собрание, куда вступили многие знакомые мне люди и между прочими один флотский офицер, корабль которого стоял на рейде. Он, смелый, умный, решительный, смог бы сопротивляться деятелям первого клуба, если бы они вздумали попасть на собрание, заседавшее в большом доме ниже площади. Целью этого собрания было поддерживать спокойствие и предупреждать беспорядки. Наконец клуб сделался так неудобен для общественного спокойствия, что умеренное собрание решилось послать туда нескольких своих членов, чтобы напомнить, какие чувства должны воодушевлять его, и показать, какое зло может он причинить своему отечеству.

Флотский офицер, о котором я упомянула, был главным в депутации, составленной из четырех членов собрания. Они просили клуб оставаться мирным, в частности ждать решения дел во Франции, дабы следовать политике правительства республики. Бонапарт тотчас взошел на трибуну и произнес пламенную речь, смысл которой сводился к тому, что во время революции надобно быть или другом, или врагом; что Солон казнил всякого, кто оставался сторонним наблюдателем в гражданских междоусобиях, и что, следственно, истинные патриоты должны почитать всех умеренных своими врагами. Увлеченный пылкостью своей речи, он заявил, что надобно сжечь место собрания умеренных.

Заседание кончилось, Бонапарт вышел на площадь; он был в сильном воодушевлении и казался мало расположенным слышать слова мира. Но его вид не устрашил моего знакомца, который находился в числе депутатов. Он подошел к нему и, поскольку отношения их были довольно близки, стал укорять его за произнесенную речь.

— О, — возразил Наполеон, — все это не более чем клубный стиль! Но вы сами человек умный; можете ли вы не видеть, что надобно твердое положение, надобен широкий путь, а не тропинка?

— Моя тропинка ведет прямо и, может быть, прямее вашего широкого пути, где можете вы погибнуть, Бонапарт. Именем дружбы заклинаю: перемените ваши мнения и поступки!

Бонапарт нахмурился, повернулся на каблуках и отошел к буйным товарищам своего клуба.

Через несколько дней знакомец мой узнал от своих корреспондентов, находившихся во внутренних районах острова, что дня через три сойдут с гор четыре тысячи крестьян. Они были особенно настроены против Бонапарта, его семейства и семейства Салицетти. Знакомец мой тотчас пошел сообщить Бонапарту, в какой он опасности. Наполеон хотел знать, откуда получил тот эти известия, однако не преуспел в своем желании. Он хотел уже шуметь, но наш моряк пугался нелегко, и Бонапарт принужден был удовольствоваться тем, что тот сказал ему. Они расстались с некоторой холодностью. На следующий день, рано утром, к знакомцу моему прибежал его гондольер с известием, что видел, как Бонапарт, переодетый в матросское платье, сел в гондолу и отплыл на Кальви. В то же время семейство Бонапарта бежало в Каржес.

В Записках Бурьена сказано, что Бонапарта обвинили и взяли под стражу не за приверженность к террористам. Но событие это положительно верно, и я знаю о нем подробности, потому что брат мой был секретарем Салицетти, а сам Салицетти, спасенный нами от эшафота, шесть недель жил в наших внутренних комнатах и беспрестанно рассказывал об этом деле, стараясь оправдать свое участие в нем. Следовательно, я знаю истину в этом отношении лучше других и могла бы даже сказать: лучше самого Бонапарта. Он не любил рассказывать об этой истории, и, кажется, нет надобности добавлять, что в «Дневнике» Бонапарт ничего не говорит об этом периоде жизни. Такое молчание кажется непостижимым.

Он, правда, упоминает об этом деле, но как? Это не умолчание, не забывчивость, не ошибки, а целые пропуски, вполне умышленные: он не мог забыть таких важных в его жизни событий. Как же мог он совершенно умолчать об этом периоде своей жизни, который имел влияние на будущность его и, следовательно, на судьбу мира? Он говорит об этом взятии под стражу по приказу представителя Лапорта (а Лапорт был тут ноль) как об аресте на одни сутки, под какой часто попадают подпоручики за ссору с товарищами. Как он не упоминает об истинных виновниках всего, что начато было против него?! А между тем приказ о взятии его под стражу был составлен соотечественником его Салицетти; исполнителем стал другой его соотечественник, генерал-адъютант Арена. Рассматривал бумаги его (после Салицетти) комиссар Деннье, которого позже Наполеон сделал военным интендантом своей гвардии. Я могла бы прибавить, что Бонапарт, обыкновенно столь полный презрения к человеческому роду, нашел бы некоторое утешение, вспомнив о том времени своей жизни, когда он видел прекрасные поступки и великодушную преданность. Такой предмет для разговора, кажется, был бы не хуже другого. Императрица, мать Наполеона, никогда не упускала случая рассказать мне о чувстве дружбе и признательности к Жюно, которое навсегда запечатлелось в сердце ее во время этого дела.

Все, кто знал Наполеона, не узнают во многих частях мемуаров ни его слога, ни его способа повествования, и даже не в отношении выражений, а в расстановке событий. Кто имел счастье пребывать с ним в дружеской связи, как, например, я, те были поражены этим обстоятельством.

Дело в том, что если бы Наполеон стал говорить о столь затруднительном предмете, то должен был бы подробно объяснить весьма щекотливую сторону: свои тогдашние политические взгляды. А это одна из самых слабых частей его мемуаров.

Таким образом, удивительное молчание Наполеона объясняется только тем, что это была самая запутанная эпоха его жизни. Говорить о собственном аресте по приказу Салицетти и с помощью Арена́, за справедливое или несправедливое обвинение в якобинстве значило взяться говорить о своих взглядах, а он не хотел этого. Здесь, как верно заметил Бурьен, Бонапарт действовал для потомства. Он думал так: «Дневник» будут читать сто миллионов человек, а из них едва ли сыщется тысяча знающих о событиях, которые не нравятся мне; эта тысяча сохранит их лишь по устным преданиям; следственно, «Дневник» будет неопровержим. Вероятно, так рассуждал Наполеон, не предугадывая, что скоро наступит время моды на мемуары и они взволнуют все умы.

Мои воспоминания об этой эпохе многочисленны, и почти все так или иначе относятся к Наполеону Бонапарту. Он был очень дружен с Робеспьером-младшим, так же как и Жюно. Младший брат Робеспьера был, что называется, славный малый и не с дурными чувствами; он верил — или притворялся, что верит, — будто его братом владеет толпа дурных людей, которых он, оказавшись на его месте, услал бы в Кайенну. Жюно видел многие письма Робеспьера-младшего к брату, и все они были в одном духе. В самом ли деле он думал так, как писал? Здесь невозможно сказать да, и я только представляю читателю достоверные события. Письма Робеспьера-младшего имели главную цель — заставить выслать проконсула Лебона из Арраса, общей их родины.

Во время осады Тулона Бонапарт проявил себя как истинный патриот. Жюно часто рассказывал мне, что генерал, умеренный в своих мнениях, сначала имел некоторое предубеждение в отношении молодого офицера, потому что в нем ощущался сильный революционный дух. Но таков был образ мыслей всего семейства его. Если бы этого не было, то представитель народа Фрерон не избрал бы для своего общества в Марселе дом госпожи Бонапарт, которая жила там в это время с дочерьми и двумя младшими сыновьями, Луи и Жеромом.

Поручение, данное Бонапарту представителем Рикором 25 мессидора II года, было не столько военное поручение, сколько род надзора и исследования. Явно, что проконсулы, тогда всемогущие, верили ему совершенно и доверенность их могла быть только следствием известного им образа его мыслей. Ему исполнилось тогда двадцать пять лет; следовательно, Рикор совершенно полагался на него. Салицетти сменил Рикора, и следовало ожидать, что он станет покровительствовать Бонапарту. Они были земляки и даже друзья, несмотря на разность лет; и хотя Салицетти приехал вследствие противодействия, однако знали, что представлял он мнения, так сказать, террористские, потому что принадлежал к партии Горы.

Политический портрет Салицетти 7 и 19 термидора в одном и том же году замечательным образом различался, хоть между этими двумя эпохами и прошло всего одиннадцать дней. Это различие могло повести к важным последствиям, не потому что после смерти Робеспьера менее угнетали человечество, но потому, что о нем более говорили. Салицетти был не зол, но старался произвести иное впечатление. Он находился в большой дружбе с Бонапартом в предшествовавшем году, во время корсиканских дел.

Бонапарт слишком выставил себя, много выступал на трибуне в клубе и хотя после всячески старался заменить себя Люсьеном, но тогда не могли обмануться в этом отношении. Он был взят под стражу. Жюно любил его так горячо, с такою преданностью, что хотел хитростью или силою освободить из заключения. Казни Террора еще не прекратились, и человек, обвиненный в чем бы то ни было, возбуждал живейшие опасения. Но Бонапарт запретил Жюно действовать. «Я невиновен, — говорил он, — и должен вверить себя законам».

Вот и письмо Наполеона к Жюно, написанное из тюрьмы в ответ на его предложение. Оно, конечно, написано самим Бонапартом: у него тогда не было секретаря.

«Узнаю дружбу твою, мой милый Жюно, в твоем предложении. Ты давно знаешь и всю мою дружбу к тебе; надеюсь, ты уверен в ней.

Люди могут быть несправедливы ко мне, но довольно, если я не виновен: призываю мое поведение на суд совести. Совесть моя спокойна, когда я обращаюсь к ней. Не делай же ничего: ты повредишь мне.

Прощай, мой милый Жюно.

С приветом и дружбой.

Бонапарт».

Это был ответ на письмо Жюно, которое ему доставили через солдата в первые двадцать четыре часа заключения, потому что Жюно не мог добиться права увидеть его в тюрьме, не помню уже почему.

Письмо, составляющее защиту Бонапарта, доставленное представителям и написанное самим Жюно под его диктовку, также показывает истинную причину заключения. «Объявить подозрительным патриота, — говорил тогда Бонапарт, — значит отнять у него самое драгоценное: доверенность и уважение сограждан». Следовательно, оскорблен патриот, человек, принадлежащий к партии, какова бы она ни была, потому что оскорбить человека, так что он теряет от этого и доверенность и уважение, можно только подвергнув осуждению честь его или другую уязвимую часть его души. «Разве не был я всегда приверженцем правил Революции с самого начала ее?» — говорил он далее.

Нет, не следует обвинять Бонапарта в терроризме. Он никогда не был террористом по двум причинам: во-первых, потому что не был зол, и это неоспоримо; во-вторых, потому что рассудок его был здрав и верен, и мог ли он не видеть, что разрушительные силы не годятся для нашего народа? Но Бонапарт был республиканцем, несмотря на свое восклицание 10 августа при виде, как говорил он, слабости Людовика XVI. Он был республиканцем, а этого довольно для мстителей, которые вооружались против него.

Но чем же окончилось это странное судопроизводство, где вероятным следствием должна была стать казнь Бонапарта? Всякий поймет, что если бы его привезли в Париж и судили в Комитете общественного спасения, друг Робеспьера-младшего был бы непременно приговорен к смерти Билло-Варенном и Колло д’Эрбуа. А так процесс кончился оправданием обвиняемого. Бонапарта даже хвалили в приказе, которым возвращалась ему свобода, — в уважение пользы, какую может оказать генерал Бонапарт Республике, сказано было там. Это какое-то предвидение, второе зрение! Но после, когда, вероятно, были приняты дополнительные меры безопасности, Комитет общественного спасения исключил Бонапарта из списка генералов, и (замечательный случай!) одним из подписавших это исключение был Камбасерес, предназначенный судьбой сделаться его коллегой в Консульстве. Достоверно лишь то, что это темная история. Желаю, чтобы подробности, какие представлю я далее, могли служить читателям освещением в лабиринте этого дела.

Тогда-то Бонапарт, совершенно без денег, приехал в Париж искать правосудия и постараться исполнить что-нибудь из тысячи предприятий, какие придумывал он каждый вечер, ложась спать. С ним был только один адъютант, друг, еще более привязавшийся к нему в несчастье: Жюно. Он уже в то время доказывал ему свою неизменную привязанность, которая прекратилась только вместе с его жизнью.

Глава VII. Новые беспорядки в Париже

У отца моего был стряпчим один отличного ума человек, бывший адвокат, господин Брюнетьер. Он находился тогда в сношениях со всеми сильными людьми мира сего и пользовался этим для пользы своих клиентов. Отец мой оставался с ним в довольно близких связях, и Брюнетьер извещал нас о состоянии дел в Париже; так, однако, что это не могло повредить ему. Пик Террора миновал, но можно было опасаться, что революционный огонь возгорится, и все еще следовало поступать чрезвычайно осторожно. Новости присылались в паштетах, в вяленом мясе, в конфетах; вопросы и ответы путешествовали, таким образом, под покровительством главным образом гастрономии. Иногда парижские известия приходили в тульях шляп, в подкладке фраков, в ящиках с искусственными цветами. К посылке прибавлялось письмо, где говорилось: «Вследствие вашего пребывания посылаю вам то-то».

Но когда бывало надобно разрезать вещь, в которой заключалось письмо, мать моя нескоро соглашалась на это. Я помню, как один раз она две недели носила шляпку с письмом и не хотела сказать моему отцу, что шляпка получена из Парижа, потому что он, подозревая в ней письмо, безжалостно распорол бы ее.

Наконец для Франции настали дни более светлые, и отец мой стал беспрестанно получать из Парижа приглашения ехать туда. «Приезжайте, — писали ему, — минута благоприятна; ваши дарования в управлении верно доставят вам отличное место. Только не теряйте времени». Получив очередное письмо с такими уведомлениями, отец мой горько усмехался. «Они не узнают меня, — говорил он и печально смотрел на свое тело, худое и изменившееся. — Что хотят они сделать из меня? Я тень прежнего Пермона! Нет! Нет! Хочу только знать, смогу ли приехать в Париж мирно умереть там».

Наконец было решено, что мы оставим Тулузу, отец мой поедет в Бордо, кончит там некоторые дела, а мать отправится со мной в Париж. Приехав туда, она должна была выяснить, безопасно ли жить в столице, и сообщить отцу моему.

По приезде в Париж мы остановились на улице Filles-Saint-Thomas, в гостинице «Тишина». Гостиница была прекрасная и имела сад и двор — удобства и тогда очень редкие в этой части города. Мы заняли красивые комнаты во втором этаже, с окнами в сад; там расположилась мать моя со мной, служанка и слуга. Эти подробности могут показаться теперь пустыми; вскоре увидим в них некоторую важность.

Брат мой еще раньше возвратился в Париж с Салицетти; но он уже два месяца назад отблагодарил последнего за все благодеяния и собирался ехать в Голландию заняться там торговлей. Его предуведомили о нашем путешествии, и это он нанял для нас комнаты в «Тишине».

Через два дня по приезде мать моя увиделась с некоторыми старыми друзьями: они уцелели от Террора и теперь начинали новую жизнь. К числу их принадлежал наш бесподобный Перигор. Он только что вышел тогда из тюрьмы, обязанный жизнью своему камердинеру Болье. Не знаю, жив ли этот человек, а если жив и эта книга окажется в его руках, пусть увидит он, что добродетель неизгладимо остается в памяти людской.

Бонапарт взял с моего брата обещание тотчас известить его о приезде моей матери; Альберт сдержал слово, и Бонапарт на другой день прибежал на улицу Filles-Saint-Thomas.

С этого дня я начала истинно узнавать Бонапарта — прежде я помнила его, но сбивчиво. Когда он пришел к нам тогда, вид его поразил меня, не могу объяснить почему, но поразил так, что я никогда не забыла бы этого. В то время Наполеон был дурен, после он совершенно переменился. Я имею в виду не обольстительные лучи его славы, но просто физическое изменение, которое постепенно совершилось в семь лет. Все, что было в нем костляво, желто, даже болезненно, позже просветлело, украсилось. Черты лица его, которые почти все были угловаты и резки, округлились. Его улыбка и взгляд оставались всегда удивительны. Многое в самой особе его подверглось перемене. Прическа его, странная теперь для нас на эстампах, изображающих переход через мост в Арколе, казалась тогда совершенно проста, потому что щеголи, против которых он столько выступал, носили волосы еще длиннее; но цвет лица его был так желт и сверх того он так мало заботился о своей наружности, что его худо причесанные, худо напудренные волосы придавали ему вид неприятный. Маленькие руки его также испытали превращение; тогда они были худы, длинны, смуглы. Известно, как после он хвастался ими, и справедливо.

Когда я представляю себе Наполеона, как он в 1795 году входит во двор гостиницы «Тишина», идет по нему неловким шагом, в надвинутой на глаза дурной круглой шляпе, из-под которой торчат два собачьих ушка, худо напудренные и падающие на воротник темно-серого сюртука, без перчаток (потому что это бесполезная трата денег, говорил он), в плохо сшитых и нечищеных сапогах, с болезненным видом, словом, когда вспоминаю тогдашнего Бонапарта и вижу его потом в другое время, я не могу узнать одного и того же человека в этих двух портретах.

Мать моя, откровеннейшая из женщин, сказала ему искренне, что с удовольствием видит его вновь. Она упомянула Салицетти, не скрывая, как порицает его за поступок с Бонапартом. Неопределимая улыбка мелькнула на губах Наполеона.

— Он хотел сделать мне много зла, — сказал он, — но звезда моя не позволила этого. Впрочем, я не должен хвалиться своей звездой, потому что кто знает, какой жребий ожидает меня?

Никогда не забуду выражения его лица при этих словах. Он был душевно взволнован. Мать моя старалась успокоить его и преуспела в этом легче, нежели я ожидала. Мое удивление, могу сказать, было безмерно, когда на другой день я увидела, что он вместе с Салицетти пришел к нам обедать. Они казались довольно в ладу, но ничто не показывало той искренности, о которой говорят некоторые мемуаристы.

Париж пребывал тогда в тревожном состоянии; трагические события происходили в Конвенте каждый день. Сообщники Робеспьера, устрашенные смертью Дантона, поразили диктатора, спасая собственные жизни, и теперь не знали, как управлять, потому что не хотели больше носить маску мира и доброты, взятую ими для устроения переворота. Обвинение против Робеспьера основывалось на том, что он хотел уничтожить революционное правление и призывал к снисходительности. Следовательно, снисходительность, наказанная как преступление, не могла теперь использоваться теми самыми людьми, которые отрубили за нее голову своему предводителю, и им пришлось вступить на новый путь, еще более кровавый и ужасный: они могли спасти себя только новыми преступлениями.

Но минута отдыха, между 9 термидора и 1 жерминаля, пробудила всеобщее мужество и в то же время создала новых приверженцев общего спокойствия. Во главе этих истинных сынов Франции, которые знали только одну обязанность — защищать свое отечество, встал Тибодо. Я чту его, и похвала этому человеку всегда будет на устах моих, потому что я испытываю истинное к нему почтение, заслуженное добродетельными его поступками. Конечно, его знают и ценят, но не по всей справедливости. И таково несчастье наше, что мы, французы, узнаем достоинство людей только после их смерти, а Тибодо, в изгнании из любимого отечества, еще жив, и я почитаю это счастьем для Франции.

Среди таких-то обстоятельств приехали мы в Париж. В самый день нашего приезда Брюнетьер изъявил сожаление, что советовал нам приехать. Он беспокоился, и Бонапарт подтвердил нам его опасения. Я помню, что он в это же самое время получил письмо от своей матери: она писала, что, может быть, противодействие обагрит кровью весь юг страны.

Рассуждая об этом, Бонапарт вскричал: «Это щеголи роялисты подымают оружие! Им очень хочется собирать колосья после битвы патриотов! Как глупы они в Конвенте! Я очень рад, что Пермон не подражает смешным модам, — продолжал Бонапарт. — Все они всего лишь бесполезные французы», — заявил он.

Молодые люди, о которых говорил Наполеон, носили серые сюртуки с черными воротниками и зеленые галстуки. Волосы у них были не причесаны, как у большей части молодых людей, а la Titus, а заплетены, напудрены и подняты гребнем; с обеих сторон лиц их падали длинные косички, которые называли тогда собачьими ушками. На этих молодых людей часто нападали, и потому они ходили вооружившись толстыми тростями, которые служили им не для одной защиты: они сами часто заводили драки, тогда почти ежедневные в Париже.

Сказывался недостаток в съестных припасах. Сестра моя жила на юге; она посылала нам муку, но тайно и с тысячью предосторожностей. Для этого измышляла она множество хитростей, ибо пойманные виновные наказывались строго.

Народ, который переносил нищету при Робеспьере, потому что Робеспьер льстил ему, теперь грозил бунтом, и каждый день Конвент осаждали парижские секции: многие их ораторы приходили блеснуть своим дарованием. Секции становились каждый день неприязненнее; на всяком шагу встречались пьяные бабы, которые кричали: «Хлеба, хлеба! Он у нас был по крайней мере в 93-м году! Хлеба! Долой Республику!»

«Право, — сказал нам однажды Бонапарт, придя обедать, — я не знаю, на кого злятся они, но это настоящие дьяволы! Я сейчас встретил бунтовщиков из предместья Сент-Антуан: это второй том сволочи, которую видал я 10 августа в Тюильрийском дворце!»

В тот день мы отобедали наскоро и тотчас после обеда пошли к Тюильри разведать новости. Бонапарт вел под руку мать мою, брат — меня. Когда миновали мы пассаж Фейдо и вышли на бульвар, страшные крики поразили нас: женщины и мальчишки вопили против Конвента; все напоминало 10 августа и 6 октября.

— Не пойдем дальше, госпожа Пермон, — сказал Бонапарт, — здесь женщинам оставаться не годится. Я провожу вас домой, а потом пойду за новостями и принесу их вам.

Мать моя согласилась, и мы пошли домой. Бонапарт с Альбертом вновь отправились и не вернулись. На другой день они сказали нам, что не могли продраться сквозь толпу, однако побывали близ Конвента и что там, к счастью, президент — человек с головой; а без этого было бы худо.

В тот день пришел к нам Салицетти и был в тягость своим мрачным расположением духа. Он казался рассеянным и часто отвечал не на то, о чем спрашивали. Споры с ним, когда вмешивался Бонапарт, принимали оборот неприязненный, так что мать моя обрывала политические разговоры, лишь только они их начинали.

За несколько дней до 1 прериаля мать моя собрала несколько человек к себе пить чай и есть мороженое. «С условием, что вы не будете говорить о политике, — сказала она, — это начинает мне надоедать. Довольно, что нас будят ваши набаты, тревоги и другие прелести, не считая уж гармонических хоров ваших рыночных гражданок. Обещайте же мне не говорить о политике». Все обещали, но как сдержать такое обещание и о чем говорить? Все предметы разговора находились в упадке: театры не представляли ничего, литература умерла, и в ней не осталось ничего, кроме нескольких переводов английских романов. У нас были поэты, Шенье и Лемерсье, но перо их ослабело от скорби и ужаса. Печальное состояние Парнаса доказывало, что его лавры надобно орошать свежей водой, а не потоками крови.

Бонапарт был согласен с моей матерью в том, что не надобно говорить о политике, и некоторое время старался поддерживать общий разговор; но, я думаю, сами Нарбонн и Талейран не преуспели бы в этом. Несчастный Ромм, искавший в то время задачу, которую позже вынужден будет решить своею смертью, прежде всех расхохотался, глядя на странное выражение лиц, и предложил рассказывать истории. Бонапарт чрезвычайно любил такое препровождение вечернего времени и овладел разговором. Он тогда был не очень силен в повествовании, однако стал рассказывать множество отдельных происшествий, любопытных без всякого украшения и еще более занимательных в его собственном пересказе. Он говорил худо, делал грубые ошибки во французском языке, оказался невеждой в некоторых областях образования, но, несмотря на все это, слушать его было приятно. Однако разговор томился, и вскоре победила склонность к тому предмету, который занимал всех. Помню, что Салицетти, грустный, совсем не расположенный к веселости, прохаживался в самой малоосвещенной части гостиной и так скрипел своими сапогами, что наконец этот однообразный, неприятный звук вывел из терпения мою мать, которой и без того наскучило сонное состояние гостей.

— Салицетти! — сказала она с досадой. — Не угодно ли вам дать покой себе и другим?

Мысли Салицетти бродили далеко от чайного стола; он остановился, поглядел на мать мою и отвечал с учтивым выражением:

— Покорнейше благодарю! Я уже выпил две чашки.

И опять начал ходить и скрипеть.

Терпение не было главной добродетелью моей матери. Она встала, прошла через гостиную, взяла своей маленькой рукой руку Салицетти и повернула его кругом. Он изумился своему пируэту.

— Я люблю, мой милый Салицетти, — сказала она, — чтобы меня слушали, когда я говорю, и повиновались, когда я прошу. Знаю, что это немного самовластно, но что же прикажете делать? Я начинаю стареть и не могу принять новых правил, да и не хочу принимать их. Мы, женщины, теперь царицы без царства: нас свергли с трона, и я знаю это очень хорошо; но мы еще имеем некоторую власть в своем доме. По крайней мере тут я царица, и подданные обязаны повиноваться мне. Неужели же вы хотите уклониться от моей власти?

— Нет, нет! — вскричал Салицетти, восхищенный выражением, с каким мать сказала свою речь, взял обе ее руки и целовал их попеременно.

Маменька хотела возвратиться в Гасконь, окончить там разные дела и опять приехать в Париж, уже с моим отцом. Она беспокоилась о его здоровье. Известия, какие получала она об этом из Бордо, внушали ей сильные опасения. Она очень понимала причину его страданий; чувствовала, что надо привезти его в столицу, где больше возможностей для его излечения. Но, с другой стороны, как возвратиться в Париж, когда все еще было тут ниспровергнуто, когда сама Революция стенала, видя совершенное во имя ее?..

Каждый день пробуждались тогда от звука набата, от сигнала тревоги или от возмутительных криков; даже ночью спокойствие нарушалось во имя закона. Домовые обыски, изобретение адское, достойное инквизиции, представляли всякому средство вредить и делать все, что заблагорассудится. Даже сам Конвент, где заседали тогда люди прямодушные, часто видел неуважение к своей власти, и казалось, что все возвращает нас к тем временам, о которых одно воспоминание приводило в трепет. Тщетно опять ездили на балы; тщетно театры наполнялись каждый вечер. Французы даже на смерть идут припевая, и, право, не думаю, что это истинное мужество; это, скорее, беззаботность, нежели сила.

Да, танцевали, ездили в театры, на концерты и балы, но голод угрожал нам, и мы страшились последствий системы безначалия. Бонапарт приходил тогда к моей матери каждый день; у него случались продолжительные споры с нашими знакомыми, и почти всегда в этих спорах встречались жесткие слова, которые не нравились моей матери. Но Бонапарт был несчастлив; мы знали это, и не могли не быть к нему снисходительны. Мать моя сказала мне однажды, что она знает о нем подробности, которые очень огорчают ее тем более, что она не в силах помочь ему. Эти подробности дошли до нее от горничной, взятой ею в Тулузе. Мариетта была доброе существо и довольно хороша собой; слуга Бонапарта, влюбленный в Мариетту, хотел жениться на ней. Но она не любила его, и так как у него не было ничего, то, разумеется, предложение руки и сердца не прельщало Мариетту. Эти подробности необходимы для следующего. Слуга Бонапарта сказывал Мариетте, что у генерала его часто нет денег; «но у него есть адъютант, — прибавлял он, — который делит с ним все, и когда выигрывает, то большую часть отдает своему генералу; сверх того ему присылают деньги из дому. И что же? Почти все переходит к генералу. Но за то и генерал любит своего адъютанта как брата».

Этим адъютантом был Жюно, впоследствии он сделался моим мужем.

Бонапарт оставался без всякой помощи, возвратившись в Париж после несчастья, за которое он обвинял тогда Салицетти. Семейство его, изгнанное с Корсики, нашло убежище в Марселе, но не могло сделать для него ничего, лишившись своих прежних средств. По временам он получал немного денег, я подозреваю, что их присылал ему его старший брат Жозеф, который женился тогда на девице Клари; но этого было слишком мало для человека хоть и очень бережливого, однако имевшего много потребностей. Надобно ясно сказать: Бонапарт был беден. Жюно часто рассказывал мне об этих шести месяцах, проведенных ими таким образом в Париже. Нередко, прогуливаясь вечерами по бульвару, где молодые щеголи ездили на прекрасных лошадях и во всей роскоши, какую можно было тогда позволить себе, Бонапарт вопиял к судьбе. Жюно отдавал Наполеону все, что получал от своих, которые были не богаты, но достаточно обеспечены и не заставляли его терпеть нужду. Иногда он играл: отдавал Бонапарту три четверти полученного им из Бургундии, а остальное шло в игру. Жюно часто приносил много золота, и тогда небольшое хозяйство их выглядело веселее; они уплачивали срочнейшие долги. Бонапарт распоряжался деньгами, и Жюно бывал совершенно счастлив, когда видел, что лицо его генерала проясняется удовольствием, им доставленным.

Однажды вечером они прогуливались в Ботаническом саду. Уединенные прогулки всегда имели для Наполеона удивительное очарование: тогда он бывал откровеннее, доверчивее обыкновенного и чувствовал себя ближе к Богу, «верный образ которого видим мы в истинном друге». (Эти слова принадлежат ему: я часто слышала, как он повторял эту фразу.) Друзья шли тихо, в молчании, и держались под руки, будто разговаривая сердцами. В эти минуты исчезли для них эполеты генерала и адъютанта. Два человека, два друга стали ближе один к другому в тот прелестный вечер, упиваясь тихой, блестящей, благоухающей атмосферой, посреди кустов и гирлянд самых прекрасных, источающих аромат цветов и говоря один другому от сердца; они были там гораздо ближе, чем позже в раззолоченном кабинете.

Действие прелестной ночи на души пылкие могущественно. После Бонапартом овладела одна всепожирающая страсть, которая иссушила его в самом цвете, покорила в нем все и заявила: «Я одна буду властвовать над тобой!» Нет надобности называть эту страсть. Но тогда он был еще очень молод; сердце его билось сильнее от взгляда любимой женщины. Он говорил Жюно об этом чувстве с тоской, потому что не был счастлив. Жюно сказывал мне, что если б Бонапарт не разорвал сам всех связей, которые подчиняли его душу страстям, он переживал бы страсти самым ужасным образом. В тот день он еще говорил о своей привязанности голосом трепещущим, но в нем уже видна была борьба со страстями. Он сам прервал разговор и как будто забыл о предмете своего душевного волнения.

Ничто так не вызывает нас на откровение, как откровение друга. Сердце Жюно также было полно многим, что надо было пересказать другу, хотя Бонапарт уже знал: Жюно влюблен, как сумасшедший, в его сестру. Душа Жюно, кипящая, юная, не могла противиться такому очаровательному существу, как Полина. Он любил ее страстно, безумно, и тайна оставалась тайною для его генерала не более недели. Честь приказывала ему говорить, поскольку рассудок не мог помешать влюбленности.

Бонапарт не принял и не отверг его просьбы. Он утешал его, а этому способствовала более всех слов уверенность, что Полина скажет да в тот день, когда Жюно будет в состоянии предложить ей пусть не богатство, говорил Бонапарт, но достаток, чтобы не иметь прискорбной необходимости рожать детей в бедности.

В тот вечер, о котором я говорю, Жюно стал смелее после того, что открыл ему сам Наполеон, и говорил о своем предложении настоятельнее прежнего. Накануне он получил от своего отца письмо и показывал его Бонапарту. Отец писал сыну, что теперь, правда, он не может дать ему ничего, но со временем доля его будет составлять двадцать тысяч франков.

— Следовательно, я сделаюсь богат, — говорил Жюно, — при моем звании буду иметь тысячу двести ливров дохода. Я умоляю вас, генерал, напишите Полине и вашей матери и скажите им, что вы видели письмо моего отца. Угодно ли, чтобы он сам написал такое же в Марсель?

Между тем они вышли из сада и дошли до бульвара, прогуливаясь там взад и вперед. Бонапарт внимательно слушал Жюно, но это был уже не тот человек, который гулял под благоухающей тенью деревьев. Казалось, воротившись в шум города, в волнение общества, он опять принял все их обязанности и связи. Однако он говорил дружески и продолжал давать советы.

— Я не могу писать к моей матери и просить ее об этом, — сказал он Жюно. — Ты говоришь, что у тебя будет тысяча двести ливров дохода; хорошо; но у тебя еще нет их. Отец твой, слава Богу, здоров и заставит тебя ждать их долго. Словом, у тебя нет ничего, кроме эполетов поручика. У Полины также нет ничего. Следовательно, вывод: у тебя ничего и у нее ничего; сумма: ноль. Ты не можешь жениться на ней теперь. Подождем. Может быть, дела наши пойдут лучше, мой друг. Да, они непременно пойдут лучше, хотя бы для этого мне пришлось ехать в другую часть света[12].

Между тем политические отношения становились грознее с каждым днем, и новые события были готовы пробудить почти исчезнувшие воспоминания о днях кровавых.

Глава VIII. Бонапарт и Салицетти

Победа, одержанная над Горой 12 жерминаля, заставляла думать, что все дурное в этой партии истреблено и что чистые республиканцы, бывшие в ней, возвратятся к мыслям о всеобщем благе и будут помогать созданию единодушия, особенно благотворного для уничтожения безначалия. Но Конвент, тогда единственная законодательная власть, был составлен так дурно, а его комитеты, неполные, не согласные между собой и разъединенные, представляли зрелище столь безнадежное, что беспорядок высоко подымал свою голову и грозил снова ввергнуть всех нас в прежний хаос.

Конвент был уже не любим: он так неохотно облегчал страдания народа, сделавшиеся нестерпимыми, что ненависть заступила место любви. Враги порядка анархисты воспользовались этими несчастьями, употребили их для своей пользы и раздули огонь, потому что эти люди собирают жатву только на полях мятежей. Франция, истощенная всевозможными страданиями, не имела даже сил жаловаться, и мы дошли тогда до такого нравственного упадка, что тихая смерть почиталась благодеянием, ибо она обещает спокойствие; а мы желали спокойствия, как бы дорого оно ни стоило. Но судьбе угодно было, чтобы прошло еще много дней, месяцев и лет этой горестно-тревожной жизни в истинном аду.

Первого прериаля (18 мая 1795 года) поутру нас разбудили крики и вопли. Набат призывал к оружию; опять начинался день, который мог пополнить кровавый календарь Революции.

Много было говорено об этом ужасном дне! Помню, что страх дошел до высшей степени, а грабеж казался неизбежным; говорили, что заговорщики обещали это предместьям и особенно предместью Сент-Антуан, где народ был вооружен, терпел крайнюю нищету и нуждался во всем. Опасались гораздо худшего, чем в дни 14 июля, 6 октября и 10 августа. Уже не против какого-нибудь злоупотребления, не против короля вооружался народ: всё, что было хоть немного выше простолюдина, казалось ему достойным казни. Но это же спасло и нас, и Конвент: все, кто мог потерять что-нибудь, соединились и составили мощную силу.

В Конвенте происходили самые ужасные сцены, между тем как мы, укрывшись в домах, прятали все драгоценное, ожидая величайших бедствий. К вечеру возвратился брат мой, которого мы не видели весь день, и попросил себе поесть, потому что умирал от голода, не евши ничего с самого утра. Волнение все еще длилось; мы слышали на улице страшные крики; бой барабана не умолкал, и вооруженные жители предместья Сент-Антуан пугали нас чрезвычайно. Едва брат закончил свой легкий обед, как явился генерал Бонапарт и сказал нам, что тоже ничего не ел с самого утра, а трактиры все заперты. Он удовольствовался тем, что оставил мой брат, и, продолжая есть, рассказывал нам новости. Они были ужасны, и мы только часть из них слышали от брата; он, например, не знал об убийстве несчастного Феро, которого злодеи после таскали по улицам и изрезали почти в куски.

— Они принесли голову его бедному Буасси д’Англа, — сказал Бонапарт, — и от этой каннибальской шутки тот чуть не умер в своих президентских креслах. Правду сказать, если мы будем и дальше марать такими поступками нашу Революцию, то скоро станет стыдно быть французом.

Особенно устрашало всех намерение Барраса бомбардировать предместье Сент-Антуан.

— Он стоял в конце бульвара со своими войсками и объявил мне, что хочет кидать бомбы, — рассказывал Бонапарт. — Я советовал ему не делать этого: жители предместья могут выйти из своих берлог, рассыплются по всему городу и наделают всяческих неистовств. Все это очень печально.

— Видели ли вы на днях Салицетти? — спросил он после минутного молчания. — Говорят, что он замешан во многих злых делах.

Здесь Бонапарт остановился; лоб его сморщился, брови сдвинулись; он, казалось, почувствовал живое действие своей мысли, потом продолжал несколько изменившимся голосом:

— Салицетти сделал мне слишком много зла… Он разбил мне будущее в начале жизни моей. Он иссушил мои понятия о славе в самом стебле их[13]. Повторяю: он сделал мне много зла, но… я не желаю ему несчастья.

Брат мой хотел начать оправдывать Салицетти.

— Молчи, Пермон! — воскликнул Бонапарт. — Молчи. Этот человек был для меня злым гением. Простить я могу, но забыть — это другое дело. Впрочем, повторю, что не желаю ему зла.

Через четыре дня мы должны были выехать в Бордо, и в этот самый день у матери моей обедали некоторые из ее друзей. В числе приглашенных был и Бонапарт.

Мать моя была в гостиной, когда в шесть часов служанка подошла к ней и сказала на ухо, что некто желает поговорить с нею и ждет в ее комнате. Мать моя пришла в свою комнату и увидела, что в углублении окна какой-то человек, полузакрытый занавесом, делает ей знак рукою. Мать моя подозвала к себе меня, велела запереть дверь, приблизилась к этому человеку и узнала в нем… Салицетти! Он был бледен как мертвец, губы его были такие же белые, как зубы; черные глаза его блистали, как два горящих угля; он был страшен.

— Я обвинен, — сказал он моей матери очень тихо и быстро, — обвинен, то есть осужден на смерть. Если бы не Готье, которого встретил я на бульваре, то уже попался бы этим разбойникам и погиб.

Посмотрев на мою мать некоторое время в молчании, он прибавил:

— Госпожа Пермон! Надеюсь, что я не ошибся, положившись на ваше великодушие… Не правда ли, вы спасете меня? Чтобы побудить вас к этому, кажется, нет надобности упоминать, что я спас вашего сына и вашего мужа.

Маменька взяла Салицетти за руку и увлекла его в мою комнату, которая была смежной с ее. Когда она оставила гостиную, там был только один человек; но после туда пришли многие; ей казалось даже, что она слышит голос Бонапарта. Кровь застывала в ее жилах. По крайней мере, они не могли ничего слышать, когда она находилась в моей комнате.

— Не стану терять времени на лишние слова, — сказала она Салицетти. — Все, чем могу пособить вам, все это ваше, вы можете этого требовать. Но есть нечто выше моей жизни: это моя дочь, мой сын. Требуйте от меня жизни моей. Но этот дом не может долго служить вам убежищем. Я не спасу вас здесь: только отдам свою голову на эшафот и увлеку туда и сына. Я обязана вам признательностью; решите сами, как далеко должна простираться она.

Никогда я не видела своей матери такой прелестной, как в эту минуту. Глаза ее были устремлены на меня с удивительным выражением.

— Я не эгоист, — отвечал Салицетти, — и не стану предлагать вам того, что слишком опасно для вас и, следственно, бесполезно для меня. Вот мой план и единственная моя надежда: этот дом — гостиница; всего менее могут подозревать, что я здесь; хозяйка его, верно, любит деньги, и я осыплю ее деньгами. Дайте мне укрыться здесь одну неделю. Ведь вы едете в Гасконь. Вы возьмете меня с собою и спасете мне жизнь. Если же вы не дадите мне убежища хоть на несколько часов, я уйду, меня схватят, осудят и поведут оросить эшафот моей кровью, тогда как я сохранил кровь вашего мужа и вашего сына.

— Салицетти! — воскликнула моя мать. — В ваших словах нет ни великодушия, ни жалости. Вы знаете мое положение и хотите употребить его во зло. Подумайте сами, чего требуете вы от меня? Дом набит приезжими, почти все они — ваши враги. Тут Бонапарт, ваш враг. Хозяйка гостиницы тоже не разделяет вашего образа мыслей. Как же могут ваши обещания заставить ее принять вашу сторону с опасностью для собственной жизни?

В этот момент кто-то растворил дверь в спальню; мать моя кинулась навстречу входившему. Это был Альберт; он хотел узнать, почему так долго не дают обедать.

— Все уже собрались, — сказал он, — только Бонапарт прислал извинения.

Мать моя сжала руки и подняла их к небу. Брат глядел на нее с изумлением; она сделала ему знак молчать и громко сказала, чтобы он велел подавать еду.

— Я дочитаю письмо твоей сестры: она прислала его с человеком, которого рекомендует мне. К рекомендательному письму она прибавила индейского петуха с трюфелями, и если гости наши не побоятся обедать слишком поздно, то мы съедим его сегодня же; а не то это будет новым поводом собраться всем.

Последние слова она сказала, подходя к гостям и держа в руке письмо, которое взяла мимоходом с камина.

Всю эту длинную ложь произнесла она потому, что человек, который один оставался в гостиной, когда она уходила к Салицетти, был величайший болтун, и верно уже рассказал всем, что ее приходили звать с некоторой таинственностью. Но она говорила так непринужденно, что все поверили ее известию о посылке индейского петуха с трюфелями. Гости единогласно решили, что его нужно съесть завтра. Мать моя, попросив позволения дочитать письмо, заперла дверь спальни и пошла к несчастному изгнаннику. Она нашла Салицетти в моей комнате, где он сидел на стуле, подперев голову обеими руками, и сказала ему:

— Счастье, что не пришел Бонапарт. Что будем теперь делать?

— Если вы не отказываетесь спасти меня, то это дело верное; прошу только вашего согласия; даете ли вы его?

Мать моя отвечала не вдруг. Видно было, что она в ужасном волнении, цвет лица ее изменялся беспрестанно. Наконец она так побледнела, что я думала, не стало ли ей дурно. Салицетти почел ее молчание за отказ, взял свою шляпу, которую он перед тем бросил на мою постель, и, бормоча какие-то слова, которых я не могла разобрать, хотел выйти из комнаты. Мать моя остановила его за руку.

— Постойте! — сказала она. — Это убежище ваше. Сын мой должен заплатить свой долг, а я обязана заплатить долг моего мужа.

— Очень хорошо, — ответил он. — Ступайте обедать. Мариетта позаботится обо мне. Я сказал ей только два слова, но эти два волшебных слова привязали ее ко мне так, что она отдаст свою жизнь за меня. А вы, сударыня? — сказал он мне, прикоснувшись к моему платью, когда я тоже хотела выйти из комнаты. — Кажется, нет надобности говорить вам, какие последствия может иметь ваша нескромность.

— Ах, не бойтесь! — вскричала я, бросаясь к матери, которая устремила на меня глаза с выражением отчаяния. Добрая маменька! Только обо мне думала она в эту минуту, когда речь шла о ее голове. Она остановилась в своей комнате на несколько секунд, чтобы собраться с духом, и, когда возвратилась в гостиную, никто не мог бы и подумать, что она скрывает от внимания окружающих ее великую тайну…

Наконец кончился этот бесконечный день. Мать моя не хотела дать ни малейшего случая к подозрению и потому не предупредила даже моего брата. Когда все ушли, она объявила ему, какой гость находится у нас. Брат содрогнулся за нее и за меня; но не время было предаваться страху; надобно было действовать и принять все меры, на которые указывало благоразумие.

Призвали госпожу Гретри, хозяйку гостиницы. Она поступила в этом случае как нельзя благороднее. Надеюсь, что она еще жива, и прошу ее принять здесь свидетельство уважения и памяти. При первом слове о беглеце она сказала:

— У меня есть убежище; но для этого госпожа Пермон должна согласиться переменить комнаты. В других есть тайник, где спаслись уже четверо несчастных во время Террора. Спасутся и еще, по крайней мере покуда я живу в этом доме.

Говоря о госпоже Гретри, я расскажу одно происшествие: оно занимало всех живших в ее доме и странным образом связывалось с нашими печальными обстоятельствами. В числе чудачеств того времени, о котором говорю, важную роль играли парики. Ничего нельзя сравнить с нелепостью этой моды! Женщина черноволосая должна была носить парик русый, а белокурая — черноволосый. Я видела такие, которые стоили от восьми и до десяти тысяч франков ассигнациями, что составляло полтораста или двести франков серебром[14]. Разумеется, при этом сумасшествии нежные русые волосы ценились как драгоценность. Но нельзя вообразить другой такой очаровательной белокурой головки, головки Амура с лучшей картины Альбани, какая была у маленького Александра, сына госпожи Гретри. Все в доме любили его, потому что взор приятно покоился на этом прелестном создании и потому что он был мил, настоящее дитя по характеру. Игрушек и конфет дарили ему без счета: это был самый счастливый человек в доме. Но где счастье совершенно? Не могли нахвалиться на его прелестные волосы, а бедняжка не рассказывал, что ему всякий вечер накладывали на голову восемьдесят папильоток и что без этого волосы его оставались так же прямы, как моток туринского шелка.

Бедный малютка был истинно несчастлив из-за своей красоты, но он привык переносить свою долю терпеливо. Он почти безвылазно оставался в большом зале внутри дома, устроил там свою главную квартиру и только совершал набеги в сад, а еще больше — к жильцам, где его всегда ласково принимали, дарили конфеты, фрукты, играли с ним и потакали во всем, потому что приятно было видеть радостную улыбку на этом круглом свежем личике. Но никогда не встречала я и такого прожорливого ребенка! Лишь только видел он какое-нибудь лакомство, его голубые глаза кидали молнию и самая нежная улыбка появлялась на его пунцовых губках. Впрочем, Александр, милый по своему нраву и совершенно развязный, был истинно прелестное дитя.

Вообразите же себе, как встревожились все жители дома, когда любимец их вдруг пропал: его искали всюду, у всех жильцов, и не находили нигде. Отчаявшаяся мать его всех расспрашивала, искала — нет Александра! В саду был колодец, но окруженный таким высоким срубом, что ребенок не мог влезть на него. С этой стороны оставались спокойны. Но бедная госпожа Гретри была в ужасном состоянии, которое беспрестанно делалось горестнее от неизвестности о милом сыне.

Это случилось в прекрасные дни мая. Погода была удивительная. Мы только что встали из-за стола после обеда, и я подошла к окошку. Вдруг при неверном свете сумерек вижу, как в ворота входит что-то безобразное: какая-то маленькая круглая фигурка идет робкими шагами. Наконец я узнаю Александра, но Боже мой! В каком он виде!..

Канифасная курточка его, всегда ослепительной белизны, была запятнана, испачкана, изорвана; на нем оставался только один из его сафьяновых зеленых башмаков и один шелковый чулок с цветными стрелками. Но всего страннее выглядела его голова: не было больше русых, благоухающих, шелковистых кудрей, нечего теперь бояться папильоток: Александр острижен. Он вышел из дома херувимом, а возвратился церковным служкой. Казалось, малютка осознавал свое несчастье: он шел, повесив совершенно голую голову, как прованский мул.

Много лет прошло после этого происшествия, но я и теперь не могу без смеху вспомнить, как странен был вид бедного мальчика: только два огромных уха торчали по сторонам головы, совершенно обритой. Глаза его, обыкновенно ясные и нежные, казались теперь какими-то мутными, и это было так странно видеть, что мы не могли не смеяться.

В одну секунду все окружили Александра, и он издал громкий возглас, по которому тотчас догадались, что он пьян. Я поняла, что походка его была так неверна от невоздержанности, а совсем не от потери украшения, как сначала предполагалось.

Трудно представить себе, какое действие произвело опьянение на маленький мозг его. Он болтал точно сорока и рассказывал нам, что подле ворот остановился какой-то добрый гражданин, дал ему шоколадок, орехов и засахаренную грушу, прибавив, что у него дома набита ими целая комната. Я уже сказала, что воздержность не была добродетелью нашего любимца. Услышав о целой комнате сластей, он развесил уши, подал руку своему искусителю и со всех ног побежал с ним в его парикмахерскую лавку, где точно нашлись фисташки и конфеты, но с ними еще и ножницы, которыми обрезали у малютки великолепные локоны его. Из них добрый гражданин, вероятно, выручил с хорошими процентами издержки на сласти.

После этого отступления возвращаюсь к Салицетти[15].

В тот же вечер мы перебрались в новые комнаты. Сказали всем, что получили известие от моего отца, который пишет о своем приезде в Париж; что вследствие этого мать моя остается и занимает больше комнат, хотя все это было неправдой.

Маленькое убежище Салицетти оказалось хорошо меблировано и обито коврами, дабы и малейшее движение того, кто жил в нем, не было услышано. Он мог скрыться туда в одну минуту.

На следующее утро, только пробило одиннадцать часов, как к нам явился Бонапарт. Это посещение осталось у меня в памяти на всю жизнь, и потому я опишу его со всеми подробностями.

Бонапарт был одет, как почти всегда одевался впоследствии. Серый сюртук, более чем скромный, застегнутый до галстука; круглая шляпа, всегда небрежно надвинутая на глаза, которые она совсем закрывала, или надетая почти на затылок, так что казалось, она сейчас упадет; черный галстук, очень часто повязанный дурно, — таким почти всегда бывал наряд Бонапарта. Правду сказать, тогда все, мужчины и женщины, не отличались изяществом костюма, и наряд Бонапарта не казался столь странен, как теперь. Он нес большой букет фиалок, который и подал моей матери, войдя в комнату. Эта вежливость была так необыкновенна в нем, что мы не могли удержаться от смеха.

— Кажется, — сказал он, смеясь с нами, — я худо исполнил должность верного кавалера? — И после еще нескольких фраз добавил: — Вот, госпожа Пермон, теперь Салицетти может судить, как горьки плоды ареста. Я думаю, что ему тем более неприятно, что он и подобные ему сами посадили деревья, которые приносят эти плоды.

— Как? — сказала мать моя с удивленным видом, делая мне знак, чтобы я затворила дверь в гостиную. — Разве Салицетти под арестом?

— Будто вы не знаете, что он вчера обвинен! Я думал, вы знаете это очень хорошо, потому что у вас он и скрылся.

— У меня? — вскричала мать моя. — Но, послушайте, милый Наполеон: вы дурачитесь! Нет уж, прошу вас не повторять в другом месте этой шутки. И что я вам сделала, что вы вздумали играть моею головой? Да, эта шутка может стоить головы.

Бонапарт встал, медленно подошел к моей матери, остановился, сложил руки и долго пристально глядел на нее в молчании. Она не изменилась в лице и даже не опустила ресниц под огнем этого орлиного взгляда.

— Госпожа Пермон! — сказал он наконец. — Салицетти спрятался у вас… не прерывайте меня. Я не знаю этого положительно, но говорю: он спрятался у вас, потому что вчера в пять часов его видели на бульваре; он говорил с Готье, который предупредил его не ходить в Конвент. Он пошел в эту сторону. Известно, что, кроме вас, у него здесь нет ни одного знакомого, который бы решился принять его и тем подвергнуть опасности себя и своих родных. Он не был в Пале-Рояле. Следовательно, пришел он искать убежища к вам.

Мать моя совершенно ободрилась.

— Но по какому праву Салицетти придет требовать у меня убежища? — сказала она. — Он знает, что образ мыслей у нас не одинаков. Я была готова к отъезду, и если бы не письмо моего мужа, то завтра утром я была бы уже на дороге в Гасконь.

— По какому праву придет он к вам? Это сказали вы совершенно справедливо, милая госпожа Пермон! Прийти к женщине, которая живет одна, подвергнуть ее опасности — на такое недостойное дело он способен как никто другой! Вы обязаны ему признательностью, и это вексель, по которому он требует уплаты. Вот он и пришел к вам за платежом. Не правда ли, милая Лулу? — прибавил он, вдруг, оборотившись ко мне.

Я сидела за работой в углублении окна. Делая вид, что гляжу на горшок с цветами, я не отвечала ничего. Маменька поняла меня и сказала:

— Лаура! Генерал Бонапарт обращается к тебе.

Тут я повернулась к нему, и остаток моего замешательства можно было почесть началом того смущения, которое должна почувствовать молодая девушка, невольно совершившая неучтивость. По крайней мере так я думала; но противника нашего трудно было перехитрить. Он взял мою руку, сжал ее своими и сказал моей матери:

— Я виноват: извините меня. Я получил урок от вашей дочери.

— Нет, милый Наполеон, вы приписываете Лулу достоинства, которых нет в ней. Вы не получили от нее урока, потому что она и не знает, в чем бы могла дать вам урок; но вы сейчас получите его от меня, если станете упорно верить тому, что может причинить мне много вреда и будет иметь тяжкие последствия, если вы приметесь распространять подобные глупости.

Бонапарт возразил с чувством:

— Госпожа Пермон! Вы женщина необыкновенно добрая, а Салицетти дурной человек. Вы не могли запереть для него дверей своих: он знал это… И предавать таким образом вас и это дитя!.. Прежде я не любил его, теперь презираю… Он сделал мне много зла… да, он очень много мне сделал зла. Разве вы не знаете?

Мать моя сделала отрицательный знак.

— Неужели Пермон никогда не говорил вам об этом?

— Никогда.

— Это удивительно. Хорошо, когда-нибудь я расскажу вам; вы увидите, не жестоко ли было ему воспользоваться своей фортуной, чтобы погрузить меня на самое дно! Он обвинил меня в преступлениях, потому что разве не преступление быть изменником отечества? Салицетти в этом деле вел себя как мерзавец. Я остановил Жюно, который хотел идти и убить его. Этот молодой человек, полный огня, а еще больше дружбы ко мне, хотел вызвать Салицетти на дуэль, и если бы тот не стал драться, то выбросить его в окно. Теперь Салицетти обвинен и сам может измерить глубину несчастья человека, который видит свою судьбу разбитой и конченой!

— Наполеон! — сказала моя мать, взяв его за руку и дружески глядя на него. — Клянусь вам, что Салицетти не у меня… Постойте, надобно сказать вам все. Знайте: Салицетти точно был здесь вчера в шесть часов, но он ушел в восемь с половиной или в девять часов. Я доказала ему, что физически не могу принять его к себе, живя в гостинице. Он понял это и ушел от меня.

Покуда мать моя говорила, Бонапарт глядел на нее с живостью, о которой трудно составить себе понятие; потом он отступил и быстро прошелся по комнате.

— Итак, я угадал это, — сказал он. — Он имел низость прийти к женщине и сказать: отдай жизнь свою за меня!..

Мать моя была в отчаянии. Салицетти слышал все: одна доска отделяла его от нас. Неопытный ребенок, я трепетала, ожидая, что он сию минуту выйдет из своего убежища; я еще не знала людей.

Наконец, после длинного разговора, которого не привожу здесь, потому что он беспрестанно вращался около одного предмета и почти в одинаковых выражениях[16], Бонапарт встал, хотел идти, и я перевела дыхание, ибо видела пытку моей матери.

— Итак, вы думаете, что он возвратился домой и там спрятался? — спросил Наполеон, взявшись за шляпу.

— Да, — отвечала мать моя. — Я сказала ему, что если он думает скрыться в Париже, то уж лучше подкупить хозяев его гостиницы, потому что туда непременно придут искать его. — Но минутное размышление заставило ее почти устрашиться, что станут тревожить невинных, и она прибавила: — Однако, милый Наполеон, я не могу сказать, что он там. Я не видела, возвратился ли он домой.

— Хорошо, очень хорошо! Покорнейше благодарю, госпожа Пермон, и особенно прошу извинить меня. Но если бы когда-нибудь вас оскорбили так, как меня этот человек… Прощайте!

Наконец Бонапарт ушел. И пора было! Силы матери моей уже истощались. Она сделала мне знак задвинуть засов моей комнаты и отворила дверь в убежище Салицетти.

Я никогда не любила этого человека. Он всегда казался мне каким-то страшным привидением и отвращал меня от себя. После, читая Вампира, я воображала его: я соединяла в уме своем его лицо и этот вымышленный образ. Желтая бледность, черные, сверкающие глаза, губы, которые белели, когда он испытывал волнение: все в нем ужасало взор и душу. В тот день он привел меня в трепет, который продолжался до самой ночи. Кажется, я еще и теперь вижу его…

На другой день Бонапарт пришел опять, и в лице его присутствовало странное выражение. Легко было заметить, что мысли его о Салицетти укрепились, но говорил он уже не так, как вчера: довольствовался изредка оброненными словами; в них не было ничего личного, имени Салицетти не называл. Как ненавидели друг друга эти два человека!

Вскоре мы должны были перенести новое беспокойство: Салицетти заболел. Нас ужасала его горячка, его бред, потому что нельзя постигнуть, нельзя пересказать речей и видений его во время этой болезни. Я читала много романов, где описывают подобное состояние, но как далеко это от воспоминаний моих! Я не знаю ничего близкого к тому, что видела. Салицетти не был религиозен: это еще больше усиливало возмутительность ужасного его состояния. Он никогда не жаловался, а только богохульствовал. Как я жалела его! После маменька рассказывала мне, что я однажды плакала о нем, как о брате. «Тем более чести мне, — отвечала я, — потому что он жестоко пугал меня в эти три дня. Я страшилась его самого больше, нежели ужасалась, что его отыщут у нас».

Казнь погибших сообщников произвела на него жесточайшее впечатление; она являлась ему в самых ужасных видах. Одного из этих несчастных видел он чаще других. Тот не оставлял его, и Салицетти говорил с ним, слушал его, отвечал ему. Это страшно было слышать. Вероятно, чувство страха господствовало в нем над всеми другими, и даже над чувством страдания. Никакими словами не могу я выразить действия, которое производит на меня воспоминание об этом человеке, бледном, больном, произносящем проклятия и ругательства тихим, однообразным голосом. Слава Богу, что горячка Салицетти продолжалась только три дня.

Мать моя за неделю перед тем объявила, что муж зовет ее в Бордо. В самый день получения подорожных документов пришло новое письмо, согласно которому ей следовало отправиться как можно скорее, и она сказала, что послезавтра отправляется в Париж.

— И хорошо делаете! — сказал Бонапарт, взяв ее за руку и глядя на нее с каким-то намеком. — Но вы также хорошо сделали, что не поехали раньше.

— Почему это?

— Почему! Я не могу сказать этого сегодня вечером. Но угодно ли вам знать это прежде вашего возвращения в Париж?

— Без всякого сомнения: надо ли говорить, что все женщины любопытны?

— Хорошо, вы узнаете… Постойте… В котором часу отъезд ваш?

— Я и сама не знаю… в одиннадцать вечера или в полночь, чтобы избежать жары. Теперь такое время года, что лучше путешествовать ночью, а днем спать.

— И прекрасно! Скажите мне, чья это мысль? Ваша?

— А чья же, думали вы? Лулу?

— Почему же нет? У маленькой Лулу бывают иногда превосходные мысли, особенно когда она любит меня хоть немного. Не правда ли?

— Я всегда люблю вас, и очень! — ответила я. Это была правда.

— Чтобы воротиться к нашему предмету, госпожа Пермон, — продолжал Бонапарт, — вы узнаете маленькую тайну мою в Лонжюмо.

— Почему же в Лонжюмо?

— Так мне хочется.

— Прекрасно, однако позвольте сказать: вы дурачитесь.

— Может быть. Позволите ли вы завтра мне обедать у вас?

— Давно ли понадобилось вам спрашивать меня об этом? — сказала мать моя. В самом деле, он обедал у нас всегда без предуведомлений и без приглашения.

— Вы сказали, что я дурачусь: надобно же доказать это.

Разговор в таком тоне не прерывался долго, так долго, что наступил час обеда и Бонапарт остался у нас.

— Итак, я нахлебник ваш? — сказал он моей матери. — Примете ли вы меня к себе?.. Послушайте, возьмите меня с собой. Я съезжу к моей матери, пока вы будете укладываться в Тулузе и Бордо; потом приду к вам, и возвратимся в Париж вместе с господином Пермоном. Мне совсем нечего тут делать! По милости этого мошенника, этого разбойника, моего губителя, моего убийцы я теперь что вам угодно — китаец, турок, готтентот. Если вы не возьмете меня с собой, я уеду в Турцию или в Китай. Там можно нанести сильный удар могуществу Англии[17], заключив торговый трактат с этими длинноусыми.

Тут он начал говорить с моим братом о политике, и не прошло часа, как китайский император сделался уже католиком и мы посадили министра юстиции на место Великого Колао[18].

Весь следующий день мы готовились к отъезду, несмотря на то что нам беспрестанно мешали прощальные посещения. Наконец в половине седьмого мы сели за стол; с нами были Бонапарт, Брюнетьер и двое-трое других; в числе их Эмильо с сыном, приехавшим за четыре дня до того. Он привез второе письмо от моего отца, оставив его здоровым, но очень печальным.

В десять часов мать моя простилась со всеми гостями. Когда очередь дошла до Бонапарта, он подошел к ней, взял ее руку и сказал очень тихо:

— Возвратившись сюда, вспомните об этом дне. Может быть, мы не увидимся никогда, — верно, судьба увлечет меня далеко от Парижа, но, где бы я ни был, вы будете иметь во мне истинного друга.

Мать моя отвечала, что он тоже везде может полагаться на нее, и прибавила:

— Вы знаете, мой милый Наполеон, что я почитаю вас братом моего Альберта.

Наконец все разъехались. Тогда тотчас послали за почтовыми лошадьми, желая выехать часом раньше. Госпожа Гретри, щедро награжденная, должна была получить еще значительную прибавку после известия, что Салицетти сел на корабль. Я, кажется, забыла сказать, что мать моя исполнила свой план, то есть отослала слугу, заплатив ему за месяц вперед, и, таким образом, Салицетти отправился под именем Габриэля Ташара, с тем чтобы сесть на корабль в одном из южных портов: северные строго охранялись.

Мы поехали. Салицетти сел на заднее сиденье берлина моей матери, и мы выехали из Парижа. Ямщикам обещали дать щедро на чай, и они как ветер домчали нас до Круа де Берни. Когда мы готовы были ехать с первой станции, почтальон подошел к дверцам берлина и спросил:

— Вы гражданка Пермон? Мне приказано отдать вам письмо.

Тут моя мать вспомнила, что говорил ей Бонапарт. Как ни странно казалось ей получить таким образом письмо, однако она взяла его и хотела дать на чай, но почтальон отказался, говоря, что ему уже заплатил тот молодой человек.

— Право, — заметила моя мать, — он почитает меня молоденькой девочкой, которую родители увозят от любимого человека. Можно ли найти что-нибудь смешнее! Да и о чем может он писать ко мне?

В это время года ночи коротки, и мать моя скоро могла удовлетворить свое любопытство: дневной свет позволил ей прочитать письмо, написанное неизвестной рукою (после я узнала, что это была рука Жюно). Это чрезвычайно странное послание достойно быть опубликованным, тем более что оно выставляет Наполеона со стороны, которую часто старались опорочить его враги. Вот оно:

«Никогда не желал я, чтобы меня почитали обманутым глупцом, а таков был бы я в глазах ваших, если бы не сказал вам, что уже более трех недель знаю, что Салицетти скрывается у вас. Припомните, госпожа Пермон, слова мои, сказанные еще 1 прериаля. Я был тогда почти уверен, теперь я знаю это положительно.

Салицетти! Ты видишь, что я мог бы отплатить тебе за зло, которое ты сделал мне, и, действуя таким образом, я мстил бы за себя, тогда как ты делал мне зло без всякой вины с моей стороны. Чья роль теперь лучше: моя или твоя? Да, я мог отомстить за себя и не сделал этого. Может быть, ты скажешь, что благодетельница твоя служит тебе защитою. Правда, это соображение могущественно; однако если бы ты был и один, но безоружный, обвиненный, — твоя голова была бы священна для меня. Ступай, ищи с миром убежища, где ты можешь возвратиться к лучшим помышлениям об отечестве. Уста мои закрыты для твоего имени и не раскроются вовеки. Раскайся и всего более оцени мои побуждения: я достоин этого, потому что они благородны и великодушны.

Госпожа Пермон! Добрые пожелания мои следуют за вами и за вашей дочерью. Вы два существа слабых и совершенно беззащитных. Провидение и мольбы друга да будут с вами. Будьте осторожны и не останавливайтесь в больших городах. Прощайте! Примите уверение в истинной дружбе».

Прочитав это превосходное письмо, никем не подписанное, мать моя оставалась несколько минут в глубоком размышлении. Потом она подала его мне.

Когда мы остановились позавтракать, мать показала письмо Салицетти. Он перечитал его раз десять; через несколько дней он под чужим именем отплыл в Триест.

Глава IX. Бонапарт ежедневно навещает нас в Париже

Наконец мы приехали в Бордо, где отец мой ожидал нас в гостинице.

Как ни предупреждали нас, что мы увидим перемену в отце, но вид его привел нас в оцепенение. Бледность, худоба, погасшие глаза, невнятный голос — все показывало в нем человека, пораженного смертью. Характер его сохранил тот же мрачный, печальный оттенок, который овладел им в Тулузе. Излишнее уединение, в котором постоянно жил он по собственной воле, было для него смертельно.

Увидев нас, он на несколько часов вышел из грустной мечтательности, в какую беспрестанно был погружен, но вскоре впал в нее опять и, казалось даже, не увидел никакой важности в бегстве Салицетти; слушая, каким образом спасли мы его, он лишь улыбнулся с выразительным прискорбием и сказал моей матери:

— Ты должна была все предложить ему; он не должен был ничего принять и еще менее требовать чего-нибудь.

Рассказ о поступке Бонапарта оказал на него такое сильное впечатление, что он встал и несколько раз прошел по комнате, не говоря ни слова, с видимым волнением. Наконец сев и взяв руку матери, сказал:

— Послушай, милый друг: это поступок превосходный!

Такое слово значило у отца моего очень много, потому что никогда не знала я человека, более скупого на похвальные эпитеты.

— Я тоже сказала так Салицетти, — прибавила мать, — но что, ты думаешь, отвечал он мне? «Неужели вы хотели, чтобы он выдал меня?» — сказал он с презрением.

Отец мой пожал плечами.

— Почти всегда видел я, — сказал он, — что люди, которые почитали благородные и великодушные поступки других обыкновенным делом, сами не были способны к ним. Эти испытания трудно изъяснять и еще труднее судить. Кому нечего отмщать, тот не может поставить себя на место человека, имеющего в руках своих жребий врага, который погубил жизнь его. Очень легко сказать, сидя спокойно у себя в креслах: «Вы находите это прекрасным? Право, я не знаю почему! Поступи он иначе, он был бы мерзавец!» Так говорят вдали от страстей, вдали от ненависти, и не понимая, что прощать оскорбление — великая, чрезвычайно великая добродетель!

Окончив дела, родители мои оставили Бордо в начале сентября 1795 года и поехали в Париж, чтобы снова там поселиться. Мы остановились в прекрасном и большом особняке Астрюс на улице Закона.

Брат мой прибежал тотчас, как узнал о нашем приезде. Ужасным было его горе, когда он увидел состояние моего отца: путешествие так утомило его, что он приехал почти умирающий. Тогда медиком нашим был Дюшануа. Послали за ним; он потребовал созвать консилиум. Через два дня отцу моему стало еще хуже. Опасная горячка присоединилась к другим его страданиям. Это становилось уже невыносимо.

Бонапарт, узнав от брата моего о нашем приезде, тотчас пришел к нам. Казалось, его растрогало состояние моего отца, который, несмотря на всю тяжесть болезни, хотел видеть его. Бонапарт приходил к нам каждый день, а по утрам посылал узнать, как провел больной ночь. Вспоминаю о тогдашней приязни его с совершенною признательностью.

Он известил нас, что Париж в таком состоянии, которое непременно должно окончиться взрывом. Конвент, беспрестанно повторяя народу, что он властитель, научил его в свою очередь отвечать тем же. Секции пребывали если не в явном, то по крайней мере в несомненном восстании. Секция Лепеллетье, где жили мы, самая шумная из всех, действительно могла ужасать. Ораторы не боялись произносить самые возмутительные речи. «Все идет хуже и хуже, — говорил нам Бонапарт. — Контрреволюция вспыхнет и произведет новые бедствия».

Он, как я сказала, приходил к нам каждый день, обедал и проводил вечера, тихим голосом разговаривая в гостиной подле моей матери, которая, от чрезвычайной усталости, иногда дремала по несколько минут для восстановления сил, потому что днем и ночью не отходила от изголовья отца. Я помню, однажды вечером отцу было очень худо; маменька плакала и отчаивалась. Пробило уже десять часов, а тогда ни один слуга не соглашался выйти из дому после девяти. Бонапарт, не сказав ни слова, сбежал с лестницы, отправился к Дюшануа и привел его, несмотря на отговорки. Погода была ужасная: дождь лил ливмя. Бонапарт не мог найти фиакра и ходил к Дюшануа пешком: платье его было совершенно мокрым. Да, в то время сердце Бонапарта умело чувствовать привязанности.

Между тем всякий день более и более тревожили нас опасности, скопившиеся повсюду. В Париже раздавались крики заговорщиков, каждый за свою партию. Конвент, тогда единственная существующая власть, видел перед собой лишь секции, объявившие ему войну. Наша секция была настроена особенно воинственно. Париж, казалось, готовился к сражению. Ночью слышалась перекличка часовых, как в осажденном городе; без конца проводили строжайшие обыски, не скрывает ли кто оружия или военных снарядов, и призывали в отделение всех способных носить оружие. Эта мера даже имела следствием печальную сцену в нашем доме.

Одиннадцатого вандемьера, в два часа пополудни, отец мой задремал под действием принятого лекарства, и мы старались не шуметь. Вдруг двери распахнулись настежь, и в комнаты вошли три человека: они говорили громко, стучали ногами, давая о себе знать, и походили обращением на мужланов. За ними шел, а не вел их наш хозяин, человек истинно добрый и почтенный.

— Вот еще какие штуки! — сказал, сопровождая свои слова ругательством, один из этих мерзавцев. — Почему нельзя идти в эту комнату?

— Потому что там больной, — отвечала мать, заслоняя дорогу и запирая двойную дверь в комнату моего отца, чтобы предохранить его от тревоги.

— А какой это больной? — спросил тот же человек голосом, который показывал, что он не верит словам матери моей.

— Мой муж.

— Ваш муж? — Он перелистывал бывшую у него тетрадь. — Почему же ваш муж не записался в секции? Он есть в списке приехавших в этот дом, а мы не видели его. Что значит такое поведение, когда нации нужны все ее защитники?

— Да, позвольте спросить: кто вы сами? Зачем вы пришли смущать спокойствие семейства? Вы член Конвента?

— Конечно, уж у меня есть полномочие говорить так, как я говорю. Отвечайте мне, гражданка: почему ваш муж не явился в секцию?

Мать моя хотела указать ему на дверь, но хозяин сделал ей знак; она сдержалась.

— Муж мой приехал сюда таким больным, что тотчас слег. Хозяин дома засвидетельствует вам это.

Хозяин подтвердил эти слова и прибавил от себя несколько. Тогда исполнитель закона вновь заглянул в свою тетрадь.

— Да, он приехал 18 фрюктидора (15 сентября), тому уже девятнадцать дней. И что это за болезнь такая? Я успел бы умереть и воскреснуть три раза! Впрочем, не о том дело. Где же этот гражданин Пермон? Мне нужно увидеть его, надобно говорить с ним.

— Я уже сказала вам, гражданин, что он болен.

— Да можно ли быть больным, когда само отечество в опасности! Полноте! Отворите эту дверь.

— Вы или сумасшедший, или чудовище! — вскричала мать моя, заслонивши собой дверь. — Не смей подходить, мерзавец! Или берегись!

При таком пылком обращении исполнитель закона отступил на несколько шагов; выражение лица моей матери испугало его по крайней мере так же сильно, сколько он сам пугал ее. Пока он оставался в нерешимости, мать сказала мне по-гречески, чтобы я прошла к отцу через другую комнату, разуверила его и успокоила, если он уже встревожен шумом. Я в самом деле нашла отца в сильном волнении от слышанного им шума; еще ночью крики часовых обеспокоили его. Бывшая при нем сиделка сказала мне, что уже с четверть часа он беспрестанно спрашивал, от чего этот шум, но она не смела оставить его. Я сказала ему, что приходил человек из секции и хотел внести его в список народной стражи, но, узнав, что он болен, не стал упорствовать. Я говорила так потому, что не слышала больше шума. Отец пристально поглядел на меня:

— Полно, так ли?

Я знала, что, сказав истину, могу причинить ему страшный вред, и отвечала утвердительно. Отец мой не верил, и я слышала, что он проворчал сквозь зубы: «Отвратительно! Бедное отечество!»

Наконец он потребовал мать; я пошла за ней — и в каком состоянии нашла ее?! Уже несколько лет мать моя была подвержена нервическим припадкам, тем более опасным, что она никогда не теряла чувств: она владела собой и, совсем не напоминая о театральных спазмах, пребывала в ужасных судорогах по часу и по два. В эти минуты она не любила, чтобы рядом с ней оставался кто-нибудь.

Придя в гостиную, я нашла ее в слезах и жесточайшем припадке. Генерал Бонапарт находился рядом с ней и старался успокоить. Он не хотел звать никого, боясь встревожить моего отца. Я поспешила приготовить для нее лекарство, которое она обыкновенно принимала в таких случаях, терла ей руки, подвела к камину, и вскоре она уже могла идти к отцу моему; он, долго не видя ее, сам начинал очень беспокоиться.

Бонапарт сказал мне, что, придя к нам, нашел мать мою готовой драться с посланным из секции — так защищала она вход в комнату отца, — и счастье, что тут имеется двойная дверь.

— Я желал бы избавить вашу маменьку от таких сцен, — сказал он мне. — Я не имею большой силы, однако ж пойду в секцию, увижу председателя и постараюсь уладить дело. Париж в огне, особенно с сегодняшнего утра. Надобно быть осторожным в каждом поступке и в каждом слове. Пусть ваш братец также сидит дома. Позаботьтесь обо всем этом вы, Лоретта, потому что ваша маменька не в том состоянии.

Ночь провел отец мой ужасно: болезнь его усиливалась быстро, еще больше от того, что слышал он и чего не могли мы уже скрыть. На улицах уже господствовала опасность. Однако в Париже ездили, ходили, как будто и не думали через несколько часов восстать. К вечеру смятение сделалось чрезвычайно сильно. Однако театры оставались открыты! Истинно, мы народ сумасшедший.

Утром 12-го числа Бонапарт, придя к нам по обыкновению, казалось, был чем-то занят: он ушел и опять пришел; еще ушел и воротился, когда мы сидели за десертом. Я помню, что он съел целую ветку винограда и выпил большую чашку кофе.

— Я завтракал очень поздно, — сказал он нам, — у Бурьена, точно не помню. Столько говорили о политике, что сил нет! Иду за новостями. Если узнаю что-нибудь любопытное, приду сказать вам.

Но мы с ним не увиделись. Ночь была очень тревожна, особенно в нашей секции. Вся улица Закона обросла штыками. Генерал д’Аньо командовал секцией; он приходил к кому-то в дом, соседний нашему, и один из бывших с ним офицеров говорил о самом неприязненном расположении народа. На нашей улице уже построили было баррикады, но офицеры национальной гвардии велели сломать их. Это гвардия составляла главный оплот секций. Своих гренадеров, стрелков, торговцев и немногих частных людей, принадлежавших к их партии, — вот что они могли противопоставить линейным войскам, которыми командовали опытные генералы: Брюн, Беррюйе, Мон-Шуази, Вердье и, наконец, Бонапарт!

Утром 13-го отец находился в отчаянном положении. Мы не могли ожидать доктора Дюшануа, и пусть вообразят нашу признательность, когда он пришел к нам! Он пробыл около часа и, предвидя, что может случиться, дал предписания, которые велел исполнить, если уже нельзя будет призвать его. Он не скрыл от меня и от брата, как могут повредить несчастному отцу ожидаемые события.

— Несколько дней у меня была надежда, — прибавил он, — но происшествие третьего дня, о котором узнал он от сиделки (несчастная рассказала ему все, думая развлечь его в то время, когда я отлучилась), снова вызвало сильнейшую лихорадку. Я не смею льстить себя надеждой, что он не услышит восстания, которое готовится сегодня.

Несколько часов мы утешали себя, думая, что дела между Конвентом и мятежниками окончатся миром; но в половине пятого послышались пушечные выстрелы. Едва сделан был первый выстрел, как со всех сторон начали отвечать. Эти звуки подействовали на моего отца: он закричал пронзительным голосом, звал на помощь, и жестокое помешательство овладело умом его! Напрасно давали мы ему успокоительные лекарства, прописанные Дюшануа. Все сцены революции вспоминались ему, и каждый слышанный им выстрел поражал его, его самого.

Какой день! Какой вечер! Какая ночь! В наших окнах все стекла разлетались вдребезги. Бились почти у нашего дома. Когда подошли к [церкви] Сен-Рош и особенно к Театру Республики, мы думали, что дом развалится… Есть воспоминания вечные: воспоминание об этой ужасной ночи и об этих двух днях запечатлено в сердце моем раскаленным железом.

На другой день спокойствие в Париже восстановилось, как нам рассказывали. Но тогда-то увидели мы, какое разрушение произвели в отце моем последние события. Возможно ли было тут успокоение? Утром явился Дюшануа. Отец хотел говорить с ним наедине, а вскоре велел позвать к себе мою мать. Вдруг я услышала страшный вопль. Бегу в комнату отца: мать моя в одном из самых ужасных припадков своей болезни. Лицо моей матери, всегда столь прекрасное, было обезображено. До этого дня она еще льстила себя надеждой, а теперь, увы, узнала ужасную истину!

Я не в силах дать отчет о дне 14-го. Состояние моего отца становилось хуже с каждым часом, и я могла только страдать и стараться ободрить сколько-нибудь бедную мать свою. Вечером Бонапарт зашел к нам на минуту и увидел меня в слезах. Когда он узнал причину, его открытое, веселое лицо тотчас изменилось.

— Я желал бы взглянуть на госпожу Пермон, — сказал он мне.

Я пошла за маменькой; она тотчас явилась к нему. Мы обе не знали, как много участвовал Бонапарт в этом великом своими последствиями дне.

— Они убили его! — сказала моя мать, плача. — Вы, Наполеон, поймете горесть мою. Помните ли, когда 4 прериаля вы пришли к нам ужинать, то сказали мне, что уговорили Барраса не бомбардировать Париж? Помните ли? По крайней мере я не забыла этого.

Я не узнала никогда, какое действие произвела на Бонапарта ее речь. Многие утверждали, что он всегда и с живостью сожалел об этом дне. Не знаю. Истинную мысль Бонапарта можно было бы узнать, не имей он своих выгод в дне 14 вандемьера. Впрочем, в эти горестные минуты он обошелся с матерью моей превосходно. Он сам был в таких обстоятельствах, которые должны были затмить все другие отношения, — был как сын, как брат!

Бедный отец мой промучился еще два дня. Мы лишились его 17 вандемьера. Он был для меня более чем отец: он был друг, какие редки, снисходительный без слабости. Брат мой тоже пришел в отчаяние. Что касается матери моей, она долго оставалась неутешною в истинном смысле этого слова.

Глава X. Бонапарт становится генералом

Как скоро брат мой узнал, что мы возвратимся в Париж, он начал приискивать нам дом, в котором могли бы мы жить все вместе и где можно было бы поместить мою сестру, когда она приедет в Париж. Все эти мечты о приятном соединении разрушились! Вскоре несчастья наши должны были усугубиться.

Когда новую квартиру подготовили, моя мать поспешила оставить дом Астрюса, чтобы избежать тяжелых воспоминаний, и мы переселились на улицу Шоссе д’Антен, в небольшой дом (до революции таковы были все дома там), принадлежавший господину Варнашану, бывшему главному откупщику. Дом этот, очень удобный, казался еще приятнее своей уютностью в то время, когда всякий старался скрывать свое состояние.

Мы с удивлением узнали, какое счастливое превращение случилось с Бонапартом, или, лучше сказать, как умел он принудить к этому судьбу. Мать моя, погруженная в свое горе, не задумывалась, насколько разнились между собой слова и поступки молодого генерала. Для нее всего больше был отвратителен запах мокрых и грязных сапог, высыхающих перед огнем. Ей становилось тошно от этого до такой степени, что она часто выходила из комнаты и возвращалась не прежде, как сапоги его делались совершенно сухи. Но тут появлялся новый ужас (как будто нарочно для того, чтобы оскорблять все ее чувства): высохшая подошва производила нестерпимый скрип. Я понимаю это, потому что и сама не терплю этого скрипа. Но в несчастные наши времена ездить в фиакре стало роскошью, и, разумеется, те, кто с трудом мог оплатить свой обед, лишены были наслаждения скакать и брызгать грязью в других; они с философским спокойствием сами месили грязь. Мать моя согласилась, что эта причина довольно сильна; но тем не менее обыкновенно держала под носом опрысканный духами платок. Наконец Бонапарт заметил это и, стараясь угодить матери моей, просил нашу горничную заниматься чисткой его обуви, прежде нежели он входит в гостиную. Эта подробность, ничтожная сама по себе и не стоящая внимания, любопытна, если вспомнить, к какому человеку она относится.

Но после 13 вандемьера нечего было и думать о грязных сапогах. Бонапарт теперь ездил, и не иначе как в прекрасном экипаже, а жил в хорошем доме на улице Капуцинов. Словом, он сделался важным, необходимым лицом, и все это без предуготовлений, без шуму, как будто взмахом волшебной палочки. Он приезжал к нам каждый день, с прежней дружбой и непринужденностью; иногда, но очень редко, привозил одного из своих адъютантов — Жюно или Мюирона — или своего дядю Феша, тихого и благожелательного в обращении человека. Но это, как я сказала, случалось редко. Я и Жюно никак не могли тогда подумать, что некогда брак соединит нас. Все чаще являлся с Бонапартом некто Шове. Не помню теперь, кто это был, но знаю, что Бонапарт очень любил этого человека, тихого и весьма обыкновенного в разговоре.

Тогда в Париже, более чем в других местах, распространился голод: страдали от недостатка в хлебе, но подвоз и другого рода припасов становился затруднительным. Какая эпоха! Боже великий! Какое время! Бедность ужасала! Падение ценности ассигнаций усиливалось соразмерно бедствию. Простой народ не работал, умирал с голоду на своих чердаках или соединялся в шайки разбойников и грабителей, которые начинали появляться в провинциях. Да и в Париже не были от них в безопасности.

Бонапарт помогал нам тогда самым действенным образом. Мы ели белый хлеб, но слуги брали свой из секций, и это была пища столь же нездоровая, как та, которую они отняли бы у свиней: нельзя было есть ее. Бонапарт нам присылал всякий день прекрасный солдатский хлеб, и случалось нередко, что мы ели его с большим удовольствием. Я могу удостоверить, что в это время Бонапарт спас от смерти более ста семейств; он сделал и меня участницей в добром своем деле. Он раздавал по домам хлеб и дрова, это было нетрудно ему в тогдашнем его положении. Мне препоручил он выдавать билеты на хлеб и дрова десятку несчастных семейств, умирающих от нищеты. Бо́льшая часть их жила на улице Св. Николая, подле нашего дома. Тогда на этой улице жили только бедняки, и кто не всходил на один из тамошних чердаков, тот не имеет понятия об истинной бедности.

Бонапарт, приехав однажды к моей матери обедать, был остановлен при выходе из кареты женщиной, которая держала на руках труп ребенка, младшего из шести ее детей. Муж ее, кровельщик, погиб за шесть месяцев перед тем, работая на кровле Тюильри. Ему следовала плата почти за два месяца, но бедная вдова не могла получить ее. Она кормила свое дитя, но от бедности, а после от голода у нее пропало молоко. Несчастный малютка умер. Видя почти всякий день выходящего из кареты человека в шитом золотом мундире, она подошла к нему просить хлеба, «чтобы и другие дети ее не подверглись участи младшего», сказала она. «Если же мне не дадут ничего, я возьму их всех пятерых и брошусь с ними в реку».

Это было не пустое слово в устах несчастной матери, потому что тогда самоубийства случались каждый день: только и слышно было, что о трагических смертях. В тот день Бонапарт вошел к моей матери с выражением грусти, не оставлявшем его весь обед. Он дал несчастной женщине несколько ассигнаций, а выйдя из-за стола, просил мою мать осведомиться о ней. Это я взяла на себя. Все оказалось справедливо, и сверх того бедная мать была честная и добрая женщина. Бонапарт сначала велел заплатить то, что следовало ее мужу, а потом назначил ей небольшую пенсию. Эта женщина, Марианна Гюве, еще долго жила подле нашего дома и воспитывала четырех дочерей своих как добрая мать. Две из них часто приходили к нам шить и стирать белье и оставались глубоко признательны генералу, как они его называли.

Не теперь стану я изображать Бонапарта; после буду говорить о нем, как он представлялся мне. Тогда не был он ни для кого существом обольстительным; следственно, в моих воспоминаниях он чист от всякого предубеждения, от всякого постороннего чувства. Впрочем, для меня в нем было два человека, весьма различные, и надеюсь, мне удастся пояснить и заставить принять мой взгляд на него. Теперь пойдем далее…

Несмотря на молодость мою, брат решился переговорить со мною об одном деле — о нашем состоянии, которое оказывалось ужасным… Печати были сняты, перечень бумаг составлен — и не найдено ничего.

— Ничего? — переспросила я брата. — А деньги, переведенные в Англию?

— Нет никакой бумаги, никакого следа, ничего!

Первая мысль моя была о маменьке.

— Боже мой! — сказала я Альберту. — Она не переживет этого! Такое положение убьет ее!

Тогда мы с братом решили скрывать от матери, по крайней мере какое-то время, ужасное несчастье. У нас еще были кое-какие облигации, были и наличные деньги. Брат имел также свой капитал, который отец отдал ему для получения прибыли с оборотов. Тогда все пускались на это, желая добывать деньги.

— Бонапарт любит нас, — сказал мне брат, — он доставит мне место. Все, что буду я получать, принадлежит маменьке и тебе, а теперь станем скрывать от нее наши обстоятельства. У нее и так довольно горя.

Я уже сказала, что у меня не было ни детства, ни отрочества: но тут открывалась передо мною жизнь новая, полная занятиями, совсем не такими, какие могут утешать юность.

Все дети любят своих матерей. Кто не чувствует особенной привязанности к той, кто дала ему жизнь? Если есть не имеющие этого чувства, то они чудовища. Но существует еще более нежное, более возвышенное чувство, и его-то питали мы с братом к нашей матери: мы обожали ее в буквальном смысле слова, мы старались окружать ее всеми возможными попечениями, всеми нежными заботами и почитали блаженством изобретать их. Тут нет преувеличения, это сущая правда. Мы не хотели допустить до нее малейшего беспокойства или неприятности; мы были счастливы ее радостью и страдали ее горестями. Добрая маменька! И она любила нас так же. Сколько раз видела я, как скорбела она, сказав жестокое слово моему брату или заметив слезы на моих глазах! Она уходила в свой кабинет, оставалась там до тех пор, пока изглаживались все следы ее слез, и, возвратившись, старалась нежными словами и ласками вознаградить за свою сиюминутную несправедливость. Какой жертвы не может требовать мать в подобную минуту? По крайней мере я доказала ей, что счастьем для меня было изъявлять ей все возможное почтение, всю любовь, всю заботливость. Превосходные поступки моего брата по отношению к ней столь известны, что я могу теперь не говорить о них. Впрочем, далее о них будут говорить сами события.

Воспитанная с большой простотой на Корсике, не слыхавшая даже о существовании тех предметов роскоши, которые составляли тогда необходимую часть женского туалета, мать моя пришла, так сказать, в упоение, когда приехала во Францию. Отец мой страстно любил ее и чувствовал понятное для сердца наслаждение окружать любимую им женщину всем, что может льстить ее вкусу. Он сам не меньше наслаждался, устраивая для нее сюрпризы, и находил удовольствие в том, чтобы умножать их. Таким образом, она жила в беспрерывном очаровании, тем более что отец мой избавлял ее от необходимости следить за хозяйством: он сам входил во все и хотел, чтобы она только наслаждалась. Приехав во Францию, она не знала ни языка, ни обычаев и потому была неловка во всем, что обязана делать хозяйка дома. После это обратилось в привычку.

Когда дела пришли в упадок и отец мой думал, как обезопасить свое состояние, он говорил моей матери об этом, как бы поверяя тайну. Она так и приняла его доверенность, но не понимала в ней ничего. Поэтому после смерти отца она казалась уверенной, что, отдав приданое моей сестры, мы останемся еще довольно богаты. Сама не принеся ничего в приданое, она и не почитала себя ни в чем участницей.

— Дети, — сказала она мне и брату, — отец ваш взял меня безо всего; я всем обязана ему; следовательно, всё принадлежит вам. Надеюсь только, — прибавила она со своей очаровательной улыбкой, протягивая к нам руки, — вы дадите мне местечко подле вашего камина.

Устроиться ей было нелегко. Многие торговцы сбежали из Франции, а мать моя не почитала бы своего дома прилично и хорошо устроенным, если бы в нем не было множества мелочей, неизвестных в наше время, хоть и у нас есть каталог безделок, называемых редкостями. Она приехала во Францию в последние годы царствования Людовика XV и узнала новую жизнь посреди множества наслаждений, сделавшихся для нее потребностями. Никогда французы не были такими изобретательными, как в эту эпоху; никогда столь разнообразные способы удовлетворения чувств не умножали так вокруг молодой женщины утонченную элегантность. Мы думаем, что многому научились в этой области, но на самом деле не понимаем ничего.

Пятьдесят лет назад женщина с сорока тысячами ливров дохода жила лучше, нежели в наше время та, что издерживает двести тысяч. Нельзя исчислить всего, чем она окружала себя, — этой бездны полезных мелочей, совершенно чуждых нам своим употреблением и не замененных ничем. Прислуга женщины порядочной состояла не менее чем из двух горничных и почти всегда камердинера. Ванная комната была необходима, потому что женщина не проводила без ванны и двух дней. Множество благовоний, вещей из батиста, из самых тонких тканей, самых драгоценных кружев, все особенное для каждого времени года находилось в уборной — в изящных картонах, в благоухающих корзинах. Убранство комнат также составляло значительную часть издержек женщины. У нее были комнаты всегда вновь отделанные, летом — благоухающие от цветов, а зимой — теплые, закрытые со всех сторон. Когда начинались холода, стены обивали обюссонскими коврами толщиной в несколько дюймов. Входя в свою спальню вечером, женщина находила ее нагретую огнем обширного камина. Длинная драпировка закрывала двойные окна, а постель, окруженная плотным занавесом, служила убежищем, где могла она продолжить ночь, не страшась пробуждения от дневного света.

Таковы же были вещи для ежедневного употребления: серебро, фарфор, белье. Конечно, формы менее очаровывали глаз, но какая разница! Впрочем, мое мнение оправдывается каждый день: все изобретения прошедшего века опять входят в моду и скоро, может быть, изгонят эти греческие и римские одежды, которые были очень хороши для людей, живших под прекрасным небом Мессины и Рима, но не годятся для нашего серого неба и холодного ветра, невежливо дующего девять месяцев в году. Клочок кисеи, подвешенный к скверной палке, оклеенной золотою бумагой, не годится ни для чего — если не для того, чтобы воображать, будто сидишь за занавесом. То же сказать можно о коврах с длинным ворсом толщиной в шесть дюймов, которые не защищают летом от жары, а зимой от холода. Все другие части меблировки и туалета подвергаются у меня ныне и подвергались всегда такому же осуждению. Будем ожидать, что все, служащее к удобству жизни, также переменится и мы возвратимся к формам, в которых здравый вкус изгладит все дурное. Теперь мы на пути к этому: надобно только продолжать.

Говорят, что все упрощено, все доступнее теперь для всех состояний. Это справедливо только в том смысле, что у вашего зеленщика такие же кисейные занавеси на окнах, как в вашем доме, и у жены его такая же шелковая накидка, как у вашей супруги, потому что шелковая ткань стала дешева, она по карману всем, но и не греет никого. То же и все ткани. Не ошибайтесь! Не говорите: «Тем лучше! Это равенство!» Совсем нет. Равенства нет ни тут, ни в Англии, ни в Америке, нигде, потому что оно невозможно. Кончится тем, что у вас будут дрянная тафта, дрянной атлас, дрянной бархат, и только.

«Но только посмотрите, как все comfortable[19]!» — говорят люди, одобряющие каждый стульчик, сделанный их столяром, — так же как последнюю из тринадцати или пятнадцати конституций, данных нам на протяжении тридцати лет. И они думают, что сказали всё этим великолепным словом, которого иногда сами не понимают. Я также долго не понимала его и наконец заставила изъяснить себе его буквально. Оно значит: условно хорошее, порядочное. Но из множества предметов, к которым применяют это слово, очень немногие оправдывают его. Достойны его только взятые из времен Людовика XV, потому что тогда-то и было истинное царство изящной роскоши. Французы, сделавшись братьями, оказались с запачканными руками — не знаю, право, отчего. Они перестали любить хорошее. Мягкие, удобные кресла, плотные ковры, широкая, длинная драпировка, пуховые подушки, даже все затеи поваренного искусства, которое знали мы одни в Европе, — все это вело нас только в тюрьму, и если кто жил в красивом доме, в углублении двора, для того чтобы избавиться от несносного стука и уличного запаха, — тот лишался головы. Такое отношение к хорошему образу жизни несколько отучило от него. От него удалились и на некоторое время забыли об удобствах. Но теперь узнали цену вкусу дурному, и каждый день видим мы, как уносят в кладовые греческие кресла, которые ломают вам руки, и канапе, которые пахнут конюшней, потому что набиты сеном.

Я ворчу, потому что становлюсь стара. Я не скажу ничего более и, быть может, буду поступать, как те, кто одобряет все последнее. Я буду хвалить все, даже новое наше правительство. Для этого надобно, однако, иметь великую способность находить хорошим всё, а я еще не дошла до этого.

Перечитав эти написанные мной страницы, я была готова разорвать их. Почему? Потому что не знаю теперь, что должно следовать за ними. Да и откуда взялись они? В самом деле, разве не могут сказать мне: «Вы не жили при Людовике XV; отчего же находите таким удивительным царствование его?» Правда: я даже не довольно видела царствование Людовика XVI, так что не могу говорить и о нем. Но замечу здесь, что мое семейство, и особенно моя мать, свято хранили все предания. Верные служители спасли от кораблекрушения множество прелестных вещей, среди которых я была воспитана. Когда мать моя поселилась в новом своем жилище, она с особенным удовольствием рассматривала все и меблировала свою спальню и гостиную так, как желала. Напрасно обойщик ее хотел использовать кашемир и кисею; она отвечала, что не хочет походить на жену республиканского поставщика, который обивает свои кресла дурным сукном, потому что не может никуда сдать его.

Глава XI. Моя мать ссорится с Бонапартом

Мать моя оставалась в глубоком трауре. Приличия требовали совершенного уединения, а это с каждым днем все более ослабляло ее здоровье, хрупкое от природы. Дюшануа сказал ей однажды, что приличия могут удалить ее от света, но ей необходимы развлечения. Вследствие этого он предписал ей нанять в каком-нибудь театре ложу и ездить туда, соблюдая строгое инкогнито, слушать хорошую музыку в углу своей ложи, посреди друзей и заботы, чтобы растворить душу сладостным успокоением, которое хоть на несколько часов заставит забыть горести. Мать моя взяла ложу в Фейдо и каждый вечер ездила туда на час или на два. К ней всякий раз являлся Бонапарт. Он не любил французской музыки, и, правду сказать, голоса госпожи Сио и Гаво-Буша не могли приучить его к ней.

В это время у Бонапарта состоялось объяснение с моей матерью, но такое странное, что я сама теперь не могу вспомнить о нем без улыбки.

Он сказал моей матери, что желал бы соединить браком оба семейства: то есть отдать Полину за Пермона.

— У него, — прибавил он, — есть некоторое состояние (тогда еще не знали, что мы не нашли ничего после смерти отца). У сестры моей нет ничего, но я теперь могу сделать многое для своих и предоставить хорошее место ее мужу. Этот союз сделал бы меня счастливым. Вы знаете, как прелестна моя сестра. Мать моя ваш друг. Скажите да, и дело это будет сделано.

Мать моя не сказала ни да ни нет и отвечала, что сын ее совершенный властелин своего жребия, что она не будет внушать ему никаких своих мыслей и что все зависит от него самого.

Бонапарт объявил, что хотя Пермону только двадцать пять лет, но это молодой человек достойный внимания, и по зрелости ума, по своей ловкости он может занимать какое угодно место. Все эти слова генерала Бонапарта были естественны и приличны. Он желал соединить молодую девушку шестнадцати лет с молодым человеком двадцати пяти лет. Полагали, что у этого молодого человека десять тысяч ливров дохода; он был приятной наружности, рисовал, как учитель его Верне, играл на арфе лучше своего учителя Крумпхольца, говорил по-английски, по-итальянски, по-гречески так же, как по-французски; писал очень милые стихи, работал с легкостью и умел вести дела. Таков был человек, которого Бонапарт предназначал для своей сестры, правда прелестной, доброй, — но более ничего нельзя сказать в похвалу ей. К тому, что говорила я о моем брате, можно прибавить еще, что был он редкий сын и человек замечательный — как член общества, как друг, как брат и как родственник. Может быть, станут обвинять меня, что позволяю своему перу слишком слушаться моего сердца. Но я далека от всякого очарования и предубеждения. Я говорю о брате Пермоне, следуя самой строгой, взыскательной истине. Таков был брат, когда Бонапарт говорил матери моей о намерении соединить с ним девицу Полину Бонапарт, которую все родственники и друзья называли прекрасной Полеттой. Он прибавил к этой идее намерение удвоить союз и выдать меня за одного из своих братьев, Луи или Жерома.

— Жером гораздо моложе Лоретты! — сказала мать моя смеясь. — Право, милый Наполеон, вы сделались сегодня каким-то первосвященником: жените всех, и даже детей.

Бонапарт также засмеялся, но смущенно, а после заметил, что, видно, когда встал утром, на него повеяло каким-нибудь воздухом женитьбы. А в доказательство, прибавил он, целуя руку моей матери, он решился просить ее начать соединение двух семейств браком ее с ним, лишь только позволят это приличия.

Мать моя так часто рассказывала мне об этой странной сцене, что я знаю ее, как будто сама была в ней главным действующим лицом. Она глядела на Бонапарта несколько секунд с изумлением, похожим на онемение, а потом захохотала так громко, что мы услышали это в соседней комнате, где сидели втроем или вчетвером.

Бонапарт сначала очень обиделся, что так принимают предложение, которое казалось ему вполне естественным. Заметив это, мать моя поспешила объясниться и сказать ему, что тут не он, а сама она играет истинно смешную роль, по крайней мере в своих глазах.

— Поговорим не шутя, милый Наполеон, — сказала ему она, когда перестала смеяться. — Вы думаете, что знаете, сколько мне лет? Напротив, вы не знаете этого. Я не назову вам их, потому что это маленькая моя слабость. Скажу только, что я гожусь в матери не только вам, но и брату вашему Жозефу! Оставим эту шутку; она печалит меня, когда вы затеваете ее.

Бонапарт повторил, что для него это не шутка и что ему нет дела до ее возраста, а на вид ей нет еще и тридцати, так что пусть она зрело обдумает все сказанное им. К этому прибавил он следующие замечательные слова:

— Мне надобно жениться. Мне предлагают женщину прелестную, добрую, приятную, которая не чужда Сен-Жерменскому предместью. Парижские друзья мои желают этого союза; старые друзья отговаривают меня от него. Я хочу жениться, и предложение, которое делаю вам, подходит мне во многих отношениях. Подумайте.

Мать моя прекратила разговор, сказав с улыбкой, что ее собственные размышления в этом случае давно кончены; а что касается ее сына, она будет говорить с ним и сообщит его ответ в следующий вторник (тогда была суббота). Она подала Наполеону руку и повторила, все смеясь, что хоть и не отказалась еще от побед, однако не думала завоевать сердца двадцатишестилетнего человека; что, наконец, это маленькое объяснение, конечно, не смутит их дружбы.

— Но, по крайней мере, вы подумаете! — сказал Бонапарт.

— Хорошо, я подумаю, — отвечала мать моя, продолжая смеяться.

Когда Жюно узнал об этом разговоре, то заметил, что ему он не кажется таким странным, как нам. Во время 13 вандемьера Бонапарт присоединился к какому-то военному комитету: не знаю, что такое было это, но знаю, что что-то неважное. Все предприятия, все планы его имели одну цель, одно направление — Восток. Имя Комнен могло представлять большую важность для его воображения, стремительного и предприимчивого. Имя Каломерос, соединенное с Комненом, могло стать очень полезным.

— Тайна всех придуманных им свадеб, — сказал Жюно, — заключалась в этой мысли.

Я верю.

Желая дать верное понятие о том, что последует далее, я должна пояснить, что кузен моей матери, Димо Стефанополи, приехал незадолго до описываемого мною времени с Корсики с просьбой помочь ему поступить на службу и получить чин. Я не обвиняю его, но он заставляет меня невольно вспомнить о прискорбном времени, когда случилась неприятная сцена, навсегда поссорившая мать мою с Бонапартом.

Я уже сказала, что Бонапарт беседовал с моей матерью в субботу. В среду перед тем — день, когда у матери собиралось несколько человек обедать, — она говорила ему об этом Стефанополи и просила поместить его в гвардию Конвента. Стефанополи был довольно красив собой и высокого роста; голова его, правда, была несколько мала для такого роста, но черты лица прекрасны. Словом, во всяком полку и в гвардии почли бы его счастливым приобретением. Бонапарт согласился, когда мать моя упомянула об этом, представляя своего кузена, и обещал скорый и благоприятный ответ.

В пятницу она спросила у него, думал ли он о своей рекомендации.

— Безусловно, — отвечал Бонапарт. — Военный министр уже обещал исполнить все, и остается сделать немногое. Завтра я закончу дело и сам привезу вам диплом.

Завтра пришлось на несчастную субботу. Мать моя опять спросила у него, что делается с ее дипломом.

— Потому что, — заметила она, — я почитаю его как бы своим.

Бонапарт отвечал под влиянием того, что происходило между ними, и хоть в словах его не было досады, однако он казался не так хорошо расположенным, как вчера.

— Наполеон! — сказала мать моя улыбаясь. — Теперь в вас два человека. Будьте, прошу вас, всегда тем, которого я люблю и уважаю, и не давайте другому овладеть вами.

Бонапарт сидел в это время за столом подле моей матери. Он нахмурился и с живостью оттолкнул свою тарелку.

— Зачем вы сердитесь? — спросила мать моя тихо.

— Вы не угадываете истинной причины моего гнева! — отвечал Наполеон. — Я сержусь на себя. Сегодня суббота, а еще ничего не сделано. Но завтра… будьте уверены во мне.

Об утреннем разговоре своем он в тот же вечер рассказал моему брату, и тот не задумываясь отвечал нет: посторонние этим Запискам причины мешали ему принять предложение. Недавно еще, пересказывая эту историю одному очень неглупому человеку, я услышала с удивлением: «Как? Ваш брат отказался от руки принцессы Полины?» — «Да, отказался. Вообразите только годы, взаимное положение, баснословные перемены, и что кажется вам необычайным, тотчас покажется естественным».

В понедельник Бонапарт приехал утром, верхом, окруженный многочисленным штабом. Он казался довольно веселым и наговорил моей матери множество приятных и даже милых слов. Когда же он целовал ее руку и удивлялся белизне маленьких пальчиков, она с гневом вырвала ее и спросила, готов ли наконец диплом.

Бонапарт отвечал, что еще не готов, но что ему обещали его завтра.

Несчастное слово! Мать моя рассердилась бы за него менее, если бы оно не было произнесено уже раз десять по этому делу.

— Да что же это значит? — возразила она, нахмурив брови и глядя на Бонапарта сверкающими глазами; щеки ее вспыхнули и ноздри расширились. — Что это значит? Или вы не хотите? Но тогда лучше было отказать мне сразу. Я нашла бы людей, которые постараются мне услужить.

— Ничего этого нет, госпожа Пермон, — отвечал Бонапарт. — Важные занятия поглощали все мое время.

— Все ваше время? Полноте, генерал. Увольте меня от таких нелепостей. Какие важные занятия мешают вам сдержать свое слово? Не привыкли ли вы к этому по вашему новому военному уставу?

Бонапарт побагровел, а это случалось с ним редко:

— Не слишком ли много сказано, госпожа Пермон?

— Нет, еще не слишком. Вас надобно каким-нибудь толчком разбудить от сновидения, в которое погружены вы почестями Республики.

Разговор, бывший общим, прекратился; глубокое молчание воцарилось вокруг споривших, все пришли в замешательство. Шове, из дружбы с обоими, мог лучше всякого другого помирить их, он и старался сделать это, сказав несколько слов моей матери; но она была так рассержена, что ни слова не доходило до нее. Она чувствовала себя оскорбленной, говорила она. Генерал Бонапарт давал ей слово двадцать раз, уверял, что диплом готов и только задерживается какими-то формальностями. Она объясняла ему, как важно для нее, по ее семейным обстоятельствам, чтобы Димо Стефанополи получил место. Генерал Бонапарт знал все это, но день за днем, обещание за обещанием, время проходило, и ничего не исполнялось.

— Мог ли более сделать враг мой? — продолжала она, горячась по мере того, как говорила. — Словом сказать, я напрасно вверилась ему.

— Вы слишком возбуждены теперь, госпожа Пермон, и потому не можете быть справедливы ко мне, — сказал Бонапарт, взяв свою шляпу и готовясь уйти. — Завтра надеюсь увидеть вас более спокойной и, следовательно, более справедливой.

Он подошел к моей матери, взял ее руку и хотел поцеловать; но она была так разгневана, что с силой вырвала ее у него. При этом движении она больно ударила его по глазу.

— Вы не можете поправить того, что сделано, — сказала она гордо, — пусть так и остается. Для меня слова — ничто, а поступки — все…

Бонапарт, стараясь взять ее руку, сказал довольно тихо:

— Молодежь смеется над нами, мы похожи на детей.

Мать моя увернулась и сложила руки крест накрест перед собой, с презрительной улыбкой. Бонапарт глядел на нее с секунду, как будто ожидая перемены, которой явно желал. Но, видя, что она остается неподвижной, сделал нетерпеливое движение, мало походившее на поклон, и поспешно вышел.

— Ради Бога! — воскликнул Шове. — Не расстраивайтесь так! Позвольте мне, госпожа Пермон, позвать его, заклинаю вас! Он огорчен. Вы напрасно говорили с ним так при его адъютантах. Посмотрите, как тихо он удаляется: он ждет, я уверен, чтобы я позвал его.

Маменька действительно была добра и имела редкое в женщине преимущество: сознаваться в своих ошибках. Но то ли слишком сильно затронули ее самолюбие, или в самом деле она не почитала себя тут виноватой, только она никак не хотела, чтобы Шове вернул Бонапарта.

— Какое упрямство с его стороны! — сказала она. — Он виноват, что же мешает ему сделать уступку? Для чего хотите вы, чтобы я сделала первый шаг?

Явился слуга просить господина Шове к генералу.

— Ступайте, мой милый Шове, — сказала мать моя, протягивая к нему руку. — Ступайте и не вините меня, потому что я не виновата.

Брата моего не было дома во время этой несчастной сцены, и я уверена, что при нем она не случилась бы или кончилась бы иначе. Когда я рассказала ему о ней, он пришел в отчаяние. Маменька сама чрезвычайно жалела о случившемся. Она любила Бонапарта, как любят дитя, которое воспитывали сами. Впоследствии ссора с Бонапартом вызывала в моей матери какое-то раздражительное чувство — не ненависть, которой не испытывала она ни к кому, но сильное охлаждение, особенно после 18 фрюктидора, когда пострадало множество ее друзей и общий голос приписывал эти потери Наполеону.

Не знаю, в тот ли самый день или на следующий мы виделись с Фешем. Он имел характер добрый, тихий и очень миролюбивый, его чрезвычайно огорчила ссора моей матери с его племянником, и он старался примирить их; но две причины мешали этому, и победить их было тем труднее, что одну знали только Бонапарт и мать моя, а другую — он один. Последняя, кажется, всего важнее. Шове угадал, что его жестоко оскорбило ее обхождение — будто со школьником, только что вышедшим из Бриеннского училища, и еще при офицерах, мало знавших его. Если бы тут находились только Шове, Жюно и кто-нибудь другой, он первый смеялся бы над тем, что так глубоко уязвило его. Другой причиной стало неприязненное, раздражительное состояние, в каком находился Бонапарт с самой субботы. Как бы то ни было, но разрыв сделался решительным. Много дней мы не видали генерала; потом он заехал, когда знал, что мы в театре; наконец совсем перестал ездить к нам. Через некоторое время мы узнали от его дяди и от Шове, что он женится на госпоже Богарне, и вскоре потом, что назначен главнокомандующим Итальянской армией.

До его отъезда мы еще раз виделись с ним при несчастном для нас событии — смерти моей сестры Сесилии. Бонапарт присылал к нам на другой же день, как только узнал о новом несчастье; потом сам приехал и говорил с выражением искренней дружбы. Мать моя была так глубоко опечалена, что едва могла принять его.

Глава XII. Встреча на балу с виконтессой Богарне

Мать моя возвратилась с вод почти совершенно здоровой. Грусть ее также очень утешилась в развлечении путешествием и еще более — надеждой встретить в Париже множество знакомых, которых в свете условно именуют друзьями, хотя на самом деле это не друзья, а только люди приятные, милые в общественной жизни. Нынешнее общество не знает их: ныне все грубо, дерзко, никто не хочет согласиться, что в ежедневных отношениях каждый обязан проявляться со всей любезностью и вежливостью. И потому-то не видим мы теперь дружеских собраний сорока или пятидесяти особ, всякий день встречающихся у пяти или шести из них.

Кроме удовольствия, такой образ жизни представлял и существенные выгоды. У кого не было покровительства, тот всегда находил опору в обществе, к которому принадлежал. Это делалось если не по влечению природной доброты, то из опасения встречать каждый день человека, получившего отказ: неприятно видеть недовольное лицо. Таким образом, одалживать окружающих делалось обязанностью. Знаю, что на это могут отвечать, и соглашусь, что тогда, как во всякое другое время, случались злоупотребления. Но спрашиваю: неужели теперь, когда формы стали грубее и корыстнее, разве теперь нет прежних великих злоупотреблений, плодов фаворитства?

Как бы то ни было, а мать моя чрезвычайно обрадовалась, когда узнала о возвращении большей части своих знакомых. Франция казалась тогда спокойною, и эмигранты возвращались толпами, с уверенностью, которая оказалась для них очень пагубна через несколько месяцев (в дни фрюктидора), но тогда считалась основательной. Особенно женщины казались очарованы совершенно. Они опять видели милое отечество, свою прекрасную Францию, воспоминание о которой только увеличивает горечь изгнания во всякой стране, как бы ни была она гостеприимна!

Я помню, что, когда увидела мать мою искренняя приятельница ее, госпожа Марбуа, за несколько дней до того вернувшаяся в Париж и еще полная радости, она рыдая бросилась в ее объятия и больше четверти часа не могла успокоиться. Дочь ее рассказывала нам, что так встречалась она со всеми своими друзьями; с ее стороны тут не было ни притворства, ни комедии: это происходило от порыва пламенной души, которая наслаждалась всем счастьем, соединенным со словом отечество.

Но сколько разочарований ожидало наших изгнанников при возвращении их на родную землю! Бедность, одиночество, смерть — вот что большей частью встречали они. Увы, не все было счастьем в то время!

Одно из самых существенных огорчений — чему я была свидетельницей — происходило от разности, или, лучше сказать, разнообразия во мнениях. Поверят ли, что эти оттенки производили раздор даже в согласных семействах? Естественное следствие продолжительного разрушения всех начал и всех дел необходимо влекло за собой изменение самых обыкновенных привычек и обычаев жизни. Все отравлялось несносной политикой, за которой следовали резкое противоречие, гнев, споры и часто даже разрыв между мужем и женой, между сестрой и братом или иногда между отцом и сыном.

Такую картину представляло парижское общество в то время, о котором говорю теперь, то есть в 1796 и 1797 годах; а потому и слово общество употреблено мной в простонародном смысле для обозначения сборища, поскольку, говоря точнее, общества не было. В частных домах боялись слыть богачами, принимая всегда, и ограничивались тем, что часто посещали общественные собрания, куда съезжалось лучшее общество. Не только концерты, но и балы давались таким образом. Кто вообразит теперь, что самые модные женщины ездили танцевать в дом Телюссон или в дом Ришелье? И всего любопытнее, что там сближались, смешивались все мнения, все классы.

Однажды на балу в доме Телюссон случилось довольно забавное происшествие с госпожой Д-с, которая иногда привозила сюда свою дочь. Невозможно, чтобы между людьми, не только различными по образу мыслей, но и оскорбленными друг другом не случалось столкновений, потому, несмотря на согласие наружное, часто происходили сцены, едва заметные для толпы, но чрезвычайно любопытные для тех, кто, по счастью, видел их и мог понимать.

Госпожа Д-с приехала очень поздно. Большая круглая гостиная была вся заполнена, и в ней не оставалось нигде двух свободных мест. Однако с помощью толчков и просьб госпожа Д-с и дочь ее пробились на середину зала. Госпожа Д-с, совсем не робкая от природы, оглядывалась во все стороны и старалась отыскать глазами хоть одно место, чтобы присесть. Вдруг ее взор остановился на молодом пленительном личике, окруженном облаком белокурых волос; робкий взгляд, прелестные темно-голубые глаза — вся она представляла собой образчик самой очаровательной сильфиды. Эту молодую особу только что привел на ее место господин Тренис, что доказывало, что она хорошо танцует, потому что Тренис удостаивал приглашения танцевать с ним только тех, кто заслужил славу превосходных танцовщиц. Милая девушка эта сидела подле дамы, которая казалась ее старшей сестрой и обращала на себя внимание всех женщин своим блестящим модным нарядом.

— Кто эти женщины? — спросила госпожа Д-с у старого маркиза д’Отфора, державшего ее под руку.

— Как, вы не узнаете виконтессу Богарне? Это она, со своей дочерью[20]. Теперь она уже госпожа Бонапарт. Постойте, вот подле нее есть место, сядьте там: вы возобновите знакомство.

Вместо всякого ответа госпожа Д-с с силой ткнула маркиза в бок, и он двинулся за нею в одну из маленьких гостиных, которые находились перед большой ротондой.

— В уме ли вы? — возмутилась она, когда они пришли в другую комнату. — Прекрасное место для меня подле госпожи Бонапарт! Стало быть, моя Эрнестина должна знакомиться с ее дочерью? Да вы голову повредили, маркиз!

— Совсем нет! И что находите вы худого в том, что Эрнестина познакомится или даже подружится с Гортензией Богарне? Это премилая особа, тихая, любезная…

— Какое дело мне до них? Я не хочу сближаться с такими женщинами. Я не люблю тех, кто бесчестит свое несчастье.

Д’Отфор пожал плечами и не отвечал ничего.

— Ах, боже мой! А кто эта прелестная особа? — спросила госпожа Д-с, указывая на женщину, которая входила в гостиную и привлекала к себе взгляды толпы. Эта дама была ростом выше среднего, но совершенная гармония во всех частях тела не позволяла обращать на это внимание. Это была Венера Капитолийская, но более Фидиевой прелестная, потому что в ней сохранялась та же чистота черт, то же совершенство рук, ног, но сверх того добавлялась жизнь, отблеск волшебного зеркала души, а наполняла эту душу одна доброта. Наряд не увеличивал красоты ее, поскольку на ней было простое платье из индийской кисеи, драпированное в античном стиле и скрепленное на плечах двумя камеями; золотой пояс обнимал ее стан и тоже застегивался камеей; широкий золотой браслет стягивал рукав гораздо выше локтя; волосы ее, похожие на черный бархат, были коротко острижены и завиты вокруг головы в прическе а la Titus; белые прелестные плечи обвивала превосходная красная кашемировая шаль, тогда вещь чрезвычайно редкая и уважаемая. Она пленительно и живописно драпировала даму, которая составляла собою картину поистине очаровательную.

— Это госпожа Тальен[21], — отвечал д’Отфор.

— Госпожа Тальен! — вскричала госпожа Д-с. — Ах, боже мой! Как же вы привезли меня сюда, мой друг?!

— Но вы не найдете во всем Париже места, где собиралось бы лучшее общество.

И маркиз пробормотал еще несколько слов, всегда готовых у него для тех, кто не соглашался с ним.

В эту минуту вдруг довольно живое волнение поворотило к дверям толпу молодых людей, которых называли тогда les incroyables — иначе говоря, неописуемыми, невероятными, — они шли навстречу молодой даме, только что приехавшей, хоть и уже было чрезвычайно поздно. В этой женщине то, что можно назвать безобразием, соединялось с непостижимой прелестью. Она была дурно сложена, но ее маленькие ножки танцевали так хорошо! Она была брюнетка, но ее черные глаза блистали таким выражением! К тому же она казалась очень милой, и если могла становиться злой, то лишь когда на нее нападали. Ее живой, насмешливый взгляд сверкал умом и в то же время выказывал самое чистое простодушие. Вообще, она была добрая подруга и самая веселая из женщин. Короче говоря, она нравилась, она была тогда в моде, и ее имени страшились или искали его. Все посетители бала окружили ее тотчас, как только она появилась. Тренис и Лафит просили ее танцевать с ними; она каждому отвечала умно и весело, улыбаясь так, что видны были два ряда белых зубов, и шла далее; ее легкая надушенная драпировка развевалась, от чего вся комната наполнялась благоуханием. Этот запах беспокоил госпожу Д-с, и она, как все вздорные люди, которые обыкновенно жалуются на то, что нравится другим, начала вертеться на скамье, а потом заявила во весь голос:

— Право, я думаю, что это жена или дочь парфюмера Фаржона! Есть от чего ослабеть самому крепкому мужчине![22]

— Это госпожа Гамелен! — возразил д’Отфор.

— Госпожа Гамелен?! — вскричала она и прибавила разгневанно: — Поди сюда, Эрнестина! Надень свой палантин: мы едем.

Все, что говорили ей после этого, заставляло ее только спешить с отъездом. Она повторяла оскорбленно:

— Каков же этот маркиз! Уверил меня, что я найду здесь прежнее общество! Да меня целый час кидает то в озноб, то в жар. Пойдем, Эрнестина, идем скорее!

Последняя сцена происходила в нескольких шагах от той скамьи, где сидели мы с маменькой. Что же касается первой части этой комедии, то мы хорошо знали маркиза д’Отфора, и он, обладая острым сатирическим умом, не скрыл от нас ни одной подробности. Он был очень насмешлив и заставил нас долго хохотать, рассказывая о своих приключениях на балу в обществе госпожи Д-с.

Глава XIII. Семейство Бонапарт собирается в Париж

Итальянская армия каждый день изумляла нас чудесами, о которых мы узнавали из ее бюллетеней. Директория не любила генерала Бонапарта и очень желала бы скрыть славу молодого героя; но он спасал отечество от вторжения австрийцев, вел солдат наших к победе, и все это прибавляло тысячу голосов для его славы. Единственным средством дурацкого правительства, которое навязали мы себе собственной глупостью, было вредить ему тайно и, возвысив сначала, уничтожить.

Брат мой находился тогда в Италии, в главной квартире, и Бонапарт оказывал ему совершенное расположение. Брат вручил ему рекомендательное письмо от Жозефа Бонапарта.

— На что это письмо? — спросил генерал. — И от чего такая недоверчивость к самому себе с вашей стороны? — продолжал он, глядя на него с большой нежностью.

Альберт отвечал, что ссора генерала с его матерью заставляла бояться, чтобы он не сохранил о том воспоминания.

— Вы ошибаетесь! — сказал Бонапарт. — Эта сцена тотчас изгладилась из моей памяти. Я боюсь даже, что госпожа Пермон сердится за нее больше, нежели я. Так и должно быть, — прибавил он смеясь, — виновные всегда сердятся.

В этом случае происходило противоположное: сам Бонапарт никогда не смог забыть несчастной ссоры с моей матерью. Более чем через десять лет он еще говорил мне о ней с огорчением. Но за всем тем он был очень хорош с моим братом: принял его как нельзя лучше, способствовал во всем, чего тот мог желать, и предоставил ему прекрасное место.

Между тем как генерал Бонапарт шел в Италии от победы к победе, семейство его собиралось в Париж и образовало там целую колонию. Жозеф Бонапарт, бывший посланником Французской республики в Риме, возвратился в Париж и привез с собою сестру жены своей, девицу Дезире Клари; она тогда оставалась в глубоком трауре после ужасной смерти несчастного храброго Дюфо, зарезанного в Риме почти на ее глазах в то время, когда она готовилась выйти за него замуж. Первая горесть ее уже потеряла свою силу, но еще была так велика, что возбуждала живейшее сочувствие. По счастью, девица Клари была тогда молода и очень приятна внешне.

Люсьен извещал о своем приезде: он получил место — не знаю, где-то в Германии, — и хотел проехать через Париж, чтобы повидаться со своим семейством, которое почти все собралось там. В это время Люсьен совершил поступок, сильно оскорбивший Наполеона, который уже почитал себя старшим в семействе. Нет никакого сомнения, что Люсьена знали многие; но, может быть, не многие судили о нем справедливо. Я долгое время встречала его часто; глядела на него без обольщений и без предубеждения: а это две скалы, которых надобно избегать в суждении о ком бы то ни было.

Люсьен Бонапарт наделен от природы множеством дарований и неизмеримым богатством способностей. Ум его обширен и не страшится никакого предприятия. Блестящее воображение его, доступное всему, что носит на себе характер величия и творчества, часто заставляло видеть в нем человека, мало способного руководствоваться благоразумием в важных обстоятельствах. Но это не так. Сердце у него доброе, и хотя страсти часто увлекали его, но как можно упрекать его за них? Что же касается поступков его в отношении императора, они совершенно благородны и прекрасны.

В 1794 или 1795 году Люсьен получил место представителя в Сен-Максимене, небольшой прованской деревне. В то время безумства стали обязанностью, даже для людей самых умных. Все жертвовали собой временной страсти и должны были жертвовать под страхом строгого наказания. Я совсем не думаю оправдывать Люсьена и не утверждаю, будто его принудила к дурачеству необходимость; напротив, убеждена, что он действовал не только с полной охотой, но и по собственному вкусу, когда принял имя Брута, и, повинуясь увлечению, переменил также название Сен-Максимена, дав своей деревне название Марафон. Брут в Марафоне: кажется, не очень складно; но имена громки, а этого-то и желали. Деревня Сен-Марафон-Максимен — резиденция не самая великолепная. Скоро Люсьен сам почувствовал это и, конечно, соскучился бы, если бы его не утешила любовь. Люсьен-Брут влюбился, и влюбился до безумия, в девицу Кристину Бойе, дочь хозяина трактира в Сен-Марафоне. Люсьен был тогда молод, лет двадцати трех. Он полюбил в первый раз, полюбил идеал простосердечия и добродетели. Кристина видела обожание молодого человека, пылкого, не умеющего сдерживаться, который обратил на покорение ее деревенской простоты все ухищрения, все способы, какие узнал, пробыв хоть немного в свете, — она не могла противиться ему. Она полюбила его так же, как была любима, но никогда не забывала о своем долге, и Люсьен обнаружил себя обязанным жениться, чтоб стать счастливым. Но он сам любил ее настолько, что не мог предвидеть неприятностей, какие этот союз навлечет на него в собственном его семействе. В самом деле, когда генерал Бонапарт узнал о его женитьбе, он произнес своего рода приговор о том, что никогда не будет знакомиться с женой его и видеться с ее мужем. Люсьену тогда дали место в Германии, и юная чета приехала в Париж.

В это время я увидела Люсьена в первый раз и узнала Кристину. Есть женщины, которых совсем не трудно изобразить. Говорят, что у них большие глаза, чудесные волосы, прелестный цвет лица — роза и лилия, — кажется, тут и все. Но разве нет в женщине ничего, кроме физического? Разве нет в ней доброты, любви?.. Изображайте их! Их-то и находили в сердце милой Кристины. Я узнала ее и тотчас полюбила. После, когда я увидела ее окруженную трогательным блеском материнской любви, в ней раскрылись новые сокровища нежности: она заставляла любить себя еще более, и этому невольному чувству все предавались с наслаждением.

Мать моя была чрезвычайно привязана к Люсьену и встретила его как сына. Кристину приняла она с такой же любовью. Жозеф тогда только возвратился из Рима, и после смерти отца почитали его истинным главою семейства; он открыл свои объятья молодым супругам, и они были счастливы. Через несколько дней отправились они в Германию.

Во время короткого отдыха в Париже Люсьен и жена его ездили в Версаль и до тех пор не давали покоя моей матери, пока она не согласилась отпустить меня с ними. Я не знала Версаля и потому просилась с ними.

В эту небольшую поездку видела я Версаль в первый раз и не могу забыть страшного (точное выражение!) впечатления, какое произвела во мне оставленная, осиротелая обитель королей! В этих длинных залах, брошенных и пустынных, в этих темных коридорах, в этих комнатах, еще раззолоченных и как будто ожидающих великолепия, в этих обширных гостиных, где несколько одиноких голосов звучали прерывисто, все показалось мне так печально, так горестно, что это впечатление молоденькой девушки живо сохранилось во мне до сих пор, и в 1821 году, поселившись в Версале, я вспомнила, какие чувства волновали меня, когда я глядела на печальное и постыдное забвение старинного жилища Людовика XIV. Я спросила, в каком состоянии теперь дворец, и когда услышала, что все в том же, как при Директории, я не хотела входить в это королевское жилище, брошенное естественными его покровителями. Увидев его покинутым в 1821 году, я страдала еще больше, нежели в 1796-м. Целью моих прогулок остался только сад.

Люсьен уезжал ненадолго, и я не знала, куда он ездил. С ним были его жена и один из ее кузенов по имени Бойе. Возвратившись, они поселились на Зеленой улице, в Сент-Оноре. Госпожа Бачиокки (Марианна Бонапарт) жила, кажется, на той же улице. Госпожа Леклерк, приехавшая из Милана, где она только что вышла замуж, заняла дом неподалеку, на Виль л’Эвек. Луи и Жером были так молоды, что не могли жить одни, и находились: Жером — в училище Жюильи, а Луи — у Жозефа и своей невестки, госпожи Наполеон Бонапарт, на улице Шантерейн; он жил у обоих попеременно. (Уже с этого времени Жозефина думала о браке Гортензии.) Жозеф купил себе дом в самом конце улицы дю Роше, почти в поле, по крайней мере в то время.

Это самая славная эпоха в жизни Бонапарта. Он очень хорошо знал это, диктуя на острове Святой Елены лучшие страницы свои об итальянских кампаниях.

Леобенский договор был подписан; за ним следовал Кампо-Формийский; готовился Раштадтский конгресс, когда мы узнали, что Бонапарт скоро приедет в Париж. Мать моя, казалось, ждала этой минуты с чрезвычайным нетерпением. Тогда я не понимала причины этого и узнала ее после. Вот в чем оказалось дело. Брат мой находился в Масса-Каррара на сборе контрибуций; его товарищем был Габриэль Сюше, добрый, прекрасный молодой человек, друг Альберта, а впоследствии и наш.

Брат мой жил в доме господина Феличе, у которого была прелестная жена. Генерал Ланн стоял со своей дивизией близ Масса, если еще не в самом городе, и заметил, так же как и брат мой, что госпожа Феличе прекрасна и что можно ей нравиться. Он решился на это. Но будущему герцогу Монтебелло города сдавались легче, нежели женщины, даже итальянки. Брат же прелестно играл на арфе, говорил и писал по-итальянски так же легко, как по-французски, и даже сочинял для госпожи Феличе сонеты, конечно, не такие, как Петрарка, однако трогавшие сердце прекрасной хозяйки. Генерал Ланн, который знал, что надобно и тут составить диспозицию атаки, решился рассказывать ей о своих сражениях и победах, почитая это самым неотразимым прельщением, и нужно признаться, побед и сражений у него было довольно для обольщения сердца свободного. Но госпожа Феличе уже отдала свое сердце Альберту, его прелестям и особенно его любви, потому что бедняжка брат мой совсем помешался. Наконец несчастные любовники рассудили, что нельзя жить, когда с одной стороны — влюбленный, ревнивый и отвергнутый, а с другой — муж-итальянец, и такого характера, с которым не мог он легко смотреть на любовь жены своей к другому. Следствием этого разумного рассуждения стало то, что они на почтовых лошадях уехали из Масса-Каррара, полагаясь во всем остальном на свою любовь.

Когда на другое утро бедный оставленный муж обнаружил свое одиночество, он расплакался и побежал к генералу Ланну рассказать о своем злоключении. Генерал подскочил на своей постели так, что чуть не сшиб с нее балдахин.

— Уехали?! Уехали? И вместе, говорите вы? Прекрасно! — воскликнул генерал и, кидая бешеные взгляды на бедного Феличе, поспешил одеться. — Ступайте, глупец, и разведайте, в какую сторону понес их ветер.

Бедный муж отправился разведывать и легко узнал, что беглецы отправились по дороге в Ливорно. Как скоро он принес это известие Ланну, тот закричал:

— Скорее на коней, на коней! Мы догоним их в два часа! Вы запрете вашу жену, а я переговорю с этим французским Коридоном, который вздумал увозить наших жен. Я говорю «наших», потому что… Но пойдемте, Феличе, пойдемте, друг мой! Будьте смелее! Что за дьявольщина! Вы бледны, как лист пергамента.

Феличе уверял, что он не трусит, но зубы его стучали, как кастаньеты; это рассказывал мне после сам Ланн. Дело в том, что бедняга совсем не хотел драться, и генерал приводил его в ужас, спрашивая, какое оружие он хочет взять с собой[23]. Впрочем, этому мерзкому человеку было бы уже лучше драться, нежели делать то, что он сделал после. Ланн принял начальство, и муж с каким-то братом, зятем и с кем-то еще отправился в путь под покровительством генеральского знамени.

К полудню беглецов настигли. Овечку воротили в овчарню и бесчеловечно разлучили со спутником. Брат, кажется, возвратился в Каррару, а госпожу Феличе увезли в другой город. До сих пор тут не было ничего, кроме смешного; но бес помутил рассудок этого господина Феличе, и он подал уголовную жалобу на бедного Альберта как на похитителя.

Тогда я ничего не слышала об этом деле; но маменька знала о нем и чрезвычайно беспокоилась. Она хотела разведать, дошли ли до генерала Бонапарта какие-нибудь обвинительные сведения. Мать моя легко тревожилась и воображением своим удваивала основательные опасения.

Бонапарт приехал в Париж. Трудно дать и малейшее понятие о том, с каким восторгом приняли его. Французский народ очень легкомыслен, очень мало способен к продолжительным привязанностям, но он доступен чувству славы. Дайте ему победу, и он будет более чем доволен: он будет признателен. Французы доказали это, когда Бонапарт приехал в Париж в описываемое мной время. Это был истинный триумф; недоставало только обожания; но едва не стоил он Бонапарту слишком дорого. Вот одно из доказательств.

Директория, как все власти слабые и бессильные для действия и управления (хоть и называлась она Исполнительной Директорией), глядела с завистью, которая скоро превратилась в ненависть, на чувство любви и признательности французского народа к молодому его герою. Казалось, одно душевное движение управляло поступками этих пяти человек, из которых ни один не был способен понять Бонапарта.

Бездарность, разврат и бешеное честолюбие, скрытое под республиканской наружностью, — вот что составляло тогдашнюю власть нашу. Она не хотела ничьей славы, кроме славы непосредственных творений своих. Бонапарт отделился от них с тех пор, как находился в Италии; лавры его и его армии были их личным достижением.

Баррас давал ему, по крайней мере, возможность насладиться славой; Мулен не смел даже и вспомнить, что тоже был генералом когда-то, и потому не мог тягаться с ним; Роже-Дюко размышлял обо всем как добряк, каковым и являлся; а Сийес… Сийес, всегда молчаливый, не видел необходимости развязывать свой язык, чтобы греметь проклятиями. Таким образом, сказанное мною выше может показаться противоречием. Но я приближаюсь к моему доказательству.

Из пяти директоров один управлял чувствами других. Он имел не больше их дарования, но больше ума и неограниченное честолюбие, хоть и уверял, что у него нет честолюбия вовсе: слова пустые, вздорные, которые ныне потеряли свою силу. Этот директор был Гойе. Мы всякий день получали тогда сведения о внутренних происшествиях среди директоров, потому что Брюнетьер, наш друг и мой опекун, был также другом Гойе и видался с ним каждый день. Мать моя иногда спрашивала у него, за что не любит он Бонапарта, потому что это было довольно смешно по отношению к нему. Сама она хотела говорить о Бонапарте так, как понимала его, но не хотела, чтобы другие говорили о нем худо, и сердитые слова, которые всякий день приносил нам Брюнетьер, восстанавливали мою мать против него и против Директории.

С того времени уже ненависть Гойе к Бонапарту проявлялась во всех его поступках, во всех словах. Назло ему он покровительствовал людям самым неспособным, и тот, кого рекомендовал Бонапарт, никогда не получал места, если только оно зависело от Гойе. Для такой ненависти, только усиленной и сделавшейся непримиримою 18 брюмера, конечно, существовала какая-то положительная причина. Какая именно? Я думаю, что Гойе находил пригодным для счастья Франции и еще более для своего собственного удалить четырех призраков, которые составляли вместе с ним правительство, и объявить себя президентом не Директории (кем был он 18 брюмера), а Французской республики. Орлиный взор Бонапарта проник в его замысел. Весьма вероятно, что он предуведомил о том Сийеса, и дивная хитрость того расстроила план второго Вашингтона. Гойе был человек не без дарования; но его дарование годилось для какого-нибудь судебного учреждения, а не для того удивительного положения, в которое поставила его судьба. Можно сказать, взглянув на список директоров этой эпохи, что за личности управляли тогда нашим кораблем — за исключением Карно, человека высокого дарованиями, да Сийеса, не всегда прямодушного на своем политическом поприще, однако имевшего несомненные достоинства. Гойе чувствовал свое превосходство в той Директории, которая составилась после дней фрюктидора; поскольку чувство собственного ничтожества никогда на ум не приходит, то он и думал, что может подхватить бразды правления, выпадавшие из рук у всех и влачившиеся по грязи. Повторяю, что его раскусили, и в этом причина жестокой ненависти его к генералу Бонапарту. Надеюсь, в этом убедятся, когда я расскажу о разговоре Брюнетьера с Гойе после 18 брюмера.

Но каким бы суетным ни было тщеславие Бонапарта, оно могло удовольствоваться вполне, потому что люди всех классов приняли его с восторгом по возвращении в отечество. Народ кричал: «Да здравствует генерал Бонапарт! Да здравствует покоритель Италии, миротворец Кампо-Формио!» Горожане повторяли: «Да хранит его Бог для нашей славы, для избавления нас от страшной цены хлеба и от директоров». Высший класс, спасенный от плахи и от тюрьмы, с восторгом бежал навстречу молодому человеку, который за один год перешел от битвы при Монтенотте к Леобенскому соглашению и ознаменовал весь путь свой победами. После он мог впасть в заблуждения, даже великие, но в то время это был колосс чистой и великой славы!

Власти давали в его честь великолепные празднества. Директория появлялась там во всей нелепой пышности своей, в плащах, в шляпах с перьями, и сборище этой благородной пятерки выглядело довольно смешно. Впрочем, праздники были прелестны, особенно тем очарованием, которое соединено с предметами, казалось, погибшими навсегда и опять возвратившимися. Опять начали появляться деньги, и следствием этого была общая радость.

Одним из прекраснейших праздников, одним из самых изящных при всем его великолепии, был праздник, данный Талейраном в министерстве иностранных дел. Он всегда умел превосходно устраивать свои празднества: человек умный виден во всем, что он ни делает. Он жил тогда в особняке Галифе на Рю дю Бак, и хоть комнаты были несколько малы для такого множества гостей, какое столпилось у него в этот вечер, однако праздник получился удивительный. Там собралось все, что Париж заключал в себе модного и почетного. Мать моя хотела непременно ехать туда. Она была несколько нездорова, но когда оделась и немного подрумянилась, то привела меня в восхищение, и могу уверить, что в тот вечер мало я видела таких прелестных женщин, как она. Мы оделись в одинаковые платья из белого крепа, убранные двумя широкими серебряными лентами по краям, с обшивкой из розового газа, переплетенного серебром; на головах у нас были гирлянды из дубовых листьев, с серебряными желудями. Мать моя надела бриллианты, я — жемчуг: этим только и разнился наш наряд.

В продолжение вечера мать моя прохаживалась по гостиным, подав одну руку господину Коленкуру (отцу), а другую — мне. Вдруг очутились мы перед генералом Бонапартом. Мать моя поклонилась ему и прошла мимо, но генерал приблизился к ней и начал говорить. Мне кажется, она обошлась с ним слишком сухо: досада ее тогда еще не совсем прошла, хотя в превосходном сердце ее не оставалось ни малейшей неприязни. О Бонапарте можно сказать совершенно противное. Однако ж он, по-видимому, глядел на мать мою с удивлением. И в самом деле, она была особенно восхитительна в этот вечер. Бонапарт несколько секунд тихо говорил что-то турецкому послу, которого держал под руку; турок вдруг вскрикнул и вытаращил на мою мать глаза — можно было почесть его сумасшедшим, — потом он сделал что-то вроде поклона.

— Я сказал ему, что вы греческого происхождения, — произнес Бонапарт и начал раскланиваться. Он протянул руку, пожал руку моей матери и оставил нас после этого короткого разговора, который хоть и продолжался лишь несколько минут, все же обратил на нас общее внимание.

Глава XIV. 18 фрюктидора и братья Наполеона

Зима в этот год прошла очень весело, хотя поход в Египет уже был назначен. Ко многим тысячам семейств воротились братья, сыновья, отцы, мужья: все отдыхали и наслаждались счастьем, которого не знали три года. Это счастье занимало мысли всех, и никто не думал о будущем, не думал, что оно может разбиться, как хрупкое стекло.

Почти все семейство Бонапарт собралось тогда в Париже, вокруг старшего из всех, Жозефа. Наполеон не легко уступал ему это преимущество и, хотя не мог присвоить его себе по праву, на деле властвовал без отчета. В этом случае могу указать на ошибку господина Бурьена, и единственно для того, чтобы восстановить истину. После я сделаю много замечаний по поводу ошибок его, которые относятся ко мне или касаются моего мужа и императора.

Восемнадцатое фрюктидора произвело странное действие в различных парижских кругах. Многие эмигранты, воротившиеся прежде этого знаменитого дня, ожидали важных событий, причиной для которых стало бы влияние, какое имели некоторые из них на депутатов Совета старейшин, и особенно Совета пятисот. Всего лучше было овладеть этим последним; но трудно оказалось сладить с горячими юными головами, чисто республиканскими и готовыми всячески поддержать революцию. Таким образом, к Совету пятисот обращались взгляды всех желавших контрреволюции, а их собралось тогда в Париже много. Никогда контрреволюция не была так близка к реальности, как в то время.

В то время, о котором говорю я, общество представляло собой любопытный предмет для изучения, а современные записки недостаточно занимаются изображением для будущих веков этой чудесной фазы нашей Революции. Во время Фронды и Лиги знатные господа и вассалы дрались за или против государя; все решалось на полях битвы или внутри замков; судьбы народа не решались с видом почти важным двадцатью юными головами.

Я хочу говорить о том времени, когда характер наш был удивительно прекрасен, а рассудок, явно поврежденный, заставлял действовать на забаву людям умным. И почему бы не говорить о народных празднествах, данных по благородному побуждению, но сделавшихся смешными из-за нелепого исполнения? Это дурачество было довольно продолжительно и потому должно занять место в моих Записках. Я тем более утверждаюсь в своем мнении, что все актеры этих смешных сцен находились в числе наших законодателей.

Страсть к республиканству не ограничивалась только тем, чтобы установить республику. Когда приверженцы нового порядка увидели, что это неосуществимая утопия, они стали упорствовать в сохранении по крайней мере патриотических богинь и гражданских празднеств. Обедали на открытом воздухе, что было глупо, когда дул ветер, и на улице, что всегда оказывалось неопрятно. Общиной обедали в Спарте; как же не обедать общиной в Париже? Хорошо, что не ели чечевичный суп! Далее молодежь бегала по улицам настоящими санкюлотами — в небольших туниках и плащах, или лучше сказать, просторных тогах, — потому что взяли понемногу от всех республик, а и Ликург учил жечь за́мки.

Общество моей матери и одной знакомой ей дамы, или, лучше сказать, ее мужа, потому что в этом доме решал все муж, состояло из множества лиц совершенно противоположных мнений. Художники, литераторы говорили и мечтали только о республике. Некоторые из молодых людей являлись одетые по-гречески, как я уже сказала, и с важностью расхаживали, завернувшись в белые тоги с красной оторочкой, останавливались под луврскими переходами и спорили прямо там же о государственных делах. Они не смеялись, держали рукой подбородок, кланялись, потряхивая головой; словом, старались казаться старыми римлянами, и не думайте, что это были какие-нибудь двое или трое глупцов: их было по крайней мере триста.

Но республиканская партия не была единственной в эпоху между 1-м и 2 прериаля и даже до 13 вандемьера; множество молодых людей хороших фамилий переоделись в свой особенный костюм. Его составляли серый сюртук с черным воротником, черный или зеленый галстук, прическа с собачьими ушками, пудра и толстая трость в руке. Этот наряд в особенности принадлежал членам клуба Клиши [роялистам]. В Манеже [у якобинцев] человека с заплетенными косичками избили бы, и тому бывали примеры. Напротив, мнимый грек оставался там в безопасности, над ним только смеялись потихоньку.

Я уже сказала, что любопытно было рассматривать собрание многолюдное. Гостиная моей матери представляла этот род наборной работы. Впрочем, тут господствовало Сен-Жерменское предместье, не только по числу, но и потому, что мнения моей матери принадлежали этой партии. Из числа их могла бы я назвать многих, которые, может быть, не совсем были бы довольны этим теперь.

Через некоторое время после тяжелой болезни моей матери в свете говорили много о новой революции. У матери моей осталось трепетание нервов, и оно требовало величайшей осторожности как в нравственном, так и в физическом отношениях. Дверь, вдруг захлопнутая сильно, производила в ней трепетание на целый час. Надобно было также предохранять ее от всех душевных движений. Она, прежде столь смелая и сильная, сделалась робка, боязлива. Я содрогнулась в свою очередь, услышав новость о революции. «Как? — говорила я. — У нас никогда не будет спокойствия? Всегда, всегда смятения?» Ах, кто сказал бы мне, что через тридцать два года я буду повторять каждый день, без всякой надежды на лучшее будущее: «Как? Всегда, всегда смятения?»

Эта революция случилась 18 фрюктидора и стала событием, о котором говорили так много, будут еще говорить и, верно, скажут много вздорного. Я пишу не историю Революции и потому не остановлюсь на 18 фрюктидора: скажу о нем только то, что относится к друзьям моим. Многие попали в пагубный список обвиненных; он был не что иное, как рама, в которую всякий вставлял имя того, кого хотел обвинить и преследовать. Жребий играл людьми так странно, что двое известных мне несчастных погубили один другого. Оба держались мнения роялистского и конституционного, но не любили друг друга. 17-го обвинял один, и 18-го был сам обвинен; 20-го обвинили обоих. Они погибли друг от друга.

Отдельного упоминания достойна в нашем характере эта легкомысленность, которая господствует над нами и ведет нас. Но есть во Франции класс людей, в котором эта легкомысленность восходит до такой степени, что выходит за свои рамки: она делается нестерпимым, беззаботным довольством, верою во все успехи и презрением ко всякому предупреждению, близким к сумасшествию. И знаете ли, где преобладает такой образ мыслей, не слушающий призывов к благоразумию? В том же Сен-Жерменском предместье! Там найдете вы рядом с самой блестящей храбростью, с рыцарским прямодушием и с сотней других похвальных качеств совершенное отсутствие рассудительности, благоразумия, смысла. Там играют главную роль самые нелепые планы, там никогда не слышат глухого грома, возвещающего бурю; пляшут на вулкане и смеются. Предупреждайте их, они еще посмеются над вами.

В те дни мать моя известила об опасности одного друга моего отца: он возвратился из эмиграции и попал к этим несчастным членам клуба Клиши.

— Послушайте, — сказала ему моя мать, — знаю, что приготовляется революция, и, может быть, кровавая.

И она представила доказательства слов своих. Он исполнил пируэт и отвечал ей тут же с улыбкой:

— Помилуйте! Ваши новости принадлежат к 1700 году. Мы целым веком отделены от того, что вы мне говорите. Никогда Директория не осмелится напасть на такую партию, как наша. Вспомните, что за нас вся Франция. Ежели бы мы не хотели пощадить несколько человек, может быть, семь-восемь, так все кончилось бы уже месяц назад.

Спокойный вид его был истинно бесподобен. Впрочем, почти все приверженцы Клиши были таковы. Глаза их закрывала повязка. Они гордились невероятно своим положением, своим достоинством, как общество действующее, рассуждающее, сильное и Бог знает какое; а между тем 14-го числа еще не знали, что грозит им через четыре дня.

Наконец настал этот ужасный день. Называю его ужасным, потому что во Франции существовала республика, в том виде, как представляли ее нам сны сердца нашего; очень может статься, что она была невозможна, но мы видели ее до учреждения Директории. После каждый день отлетали от республики лоскуты под ударами Директории и анархистов; однако же она еще продолжала существовать. Восемнадцатое же фрюктидора совершенно уничтожило, поразило ее ударом, поистине смертельным. Основание республики было скреплено чистой, знаменитой кровью мучеников Жиронды; республика утвердилась и вдруг исчезла, рассеялась как сон. Только кровь жертв осталась обвинительным воспоминанием о ней.

В этом случае Директория поступила искусно. Сначала она действовала хитро, а потом — с дерзостью, достойною лучшего дела. Правда, что Итальянская армия уже тогда имела власть, перед которой после склонились мы, и генерал Ожеро только исполнял данные ему подробные приказания. В этом человеке была дерзость, увлекающая за собой тысячи солдат; но для управления политическим движением, для реализации малейшего замысла он не имел никакой способности; он не только был солдат, но и отличался солдатским обращением, все выдавало в нем человека невоспитанного. Зато тщеславие его не имело границ. Мы иногда встречались с ним в одном доме, куда мать моя любила ездить: у господина Сен-Сардо. Признаюсь, его приемы не только вызывали у меня досаду, естественную для молодой девушки, привыкшей видеть только благовоспитанных людей, но и оскорбляли меня как обожательницу удивительных подвигов генерала Бонапарта в Итальянском походе. Мне было тошно думать, что этот дурачина осмелился в гордости своей оспаривать шаги Бонапарта на славном его поприще. Мать моя, не всегда согласная со мной во мнении о Бонапарте, в этом случае отдавала совершенную справедливость моему суждению.

Последствия этого ужасного дня оказались таковы, каких надобно было ожидать. Директория показала себя в торжестве такой же, как в борьбе, — трусливой и бесчеловечной. Она хорошо понимала, что роялизма желали больше из ненависти к ней, и мстила за это самым низким образом.

Припоминая, чем была Франция в то время, когда Директория начала подрывать священный храм отечества, я не могу найти в сердце своем никакой жалости к тем из французов, которые жаловались 18 брюмера, что их обманули. Этого наказания слишком мало для них.

События 18 фрюктидора заставили нас горестно пожалеть о многих из наших друзей, изгнанных и обвиненных. Много дней почти не смели осведомляться о близких сердцу людях. В Париже как будто властвовал новый Террор. Почти во всех семействах оплакивали родственника или друга. Маменька была огорчена чрезвычайно: ее мнения и привязанности страдали. Доброе сердце и горячая голова не могли не разделять общего горя.

Удар колокола, прозвучавший 18 фрюктидора, прилетел из Италии: рука Бонапарта произвела его; он хотел поразить роялистскую партию в Собрании. Члены Клиши, отказавшись принять в свои ряды Жозефа и, кажется, Люсьена, оскорбили его, и с этой минуты, говорил мне Жюно, Бонапарт поклялся, что люди виновной партии, как называл он их, встретят окончание года не в своих удобных креслах.

После отъезда несчастных изгнанников Жозефа Бонапарта назначили депутатом Совета пятисот от Лиамона [на Корсике]. Он почти устроился тогда в прекрасном своем доме на улице дю Роше и собирался принимать гостей; ждал мать и сестру свою Каролину. С ним был Люсьен и жена его. Девица Дезире Клари только что вышла за Бернадотта. Мы присутствовали у них на свадьбе, которая совершилась очень просто в доме Жозефа. Девица Клари, богатая и очень приятная внешне и обращением, представляла для Бернадотта прекрасный союз.

Из всех братьев Бонапарта о Жозефе судили несправедливым образом чаще всего, и судили почти все. Я читала множество записок и биографий: везде я видела неверную маску вместо истинного лица. Впрочем, не одного Жозефа из этого семейства представлю я в истинном свете. Это для меня тем легче, что все члены семейства Бонапарта известны мне как родные. Таково следствие многолетних, искренних посещений их нашего дома, происходивших гораздо прежде чудесной их метаморфозы.

Особенно брат мой состоял в тесной дружбе с Жозефом. Трудно мне теперь определить, когда началась эта связь; думаю, в то время, когда, избегая реквизиции, брат мой находился с Салицетти в Марселе и Тулоне. Во время женитьбы Бонапарта на девице Клари крепкая дружба связывала его с моим братом; оба говорили друг другу ты. Жозеф навсегда остался верен своим чувствам. Жозеф Бонапарт — самый превосходный человек, какого только можно встретить. Он добр, откровенен, остроумен, любит французскую и итальянскую литературу и занимается обеими по склонности; любит уединение не напоказ, а истинно. Я долго наблюдала его в самых искренних отношениях; а ежедневные отношения дают узнать человека так, как не узнаем его и в двадцать лет светской жизни. Я поняла достоинства его, и мать моя соглашалась, что я не ошиблась, видя в нем душу добрую, благородную, способную к самым высоким ощущениям.

Говорили много и ничего не сказали о слабых поступках Жозефа в Неаполе и в Испании. Не знаю, что сделал он или что мог сделать в Неаполе, но знаю, что в Испании не мог он поступать лучше; он оставался там с величайшим отвращением и с отчаянием приехал в эту несчастную страну, где кипят смятения, раздоры, где кинжал или выстрел грозит беспрерывно, где все добро, какое он делал — а я знаю достоверно, что он делал его много, — почиталось только исполнением обязанностей. Нет, нет: человек прямодушный, честный, добродетельный в продолжение многих лет не переменяется в один час и не может превратиться в труса или злого человека. Это не может быть справедливо.

Лицо Жозефа прелестно. Он очень похож на принцессу Полину: те же нежные черты, та же тонкость улыбки, тот же острый, но ласкающий взгляд. В нашем семействе любили Жозефа всегда нежно. После смерти отца своего в Монпелье, когда тот испустил последнее дыхание на руках моей матери, Жозеф жил в доме родителей моих вместе с дядей Фешем. Я снова говорю об этом событии, потому что сам Жозеф не забыл о нем; напротив, он всегда протягивал мне руку, свидетельствуя свою признательность моей матери. Я бывала счастлива, когда видела, как он приближается ко мне с тем приятным выражением лица, которое появлялось у него при разговоре с окружающими.

Супруга его — ангел доброты. Произнесите имя ее, и все бедные и несчастные — в Париже, в Неаполе, в Мадриде — повторят его с благословением, хотя в Мадриде она не бывала никогда и знала эту чуждую землю только по известиям о ней. Но она никогда, ни на одну минуту не задумывалась перед тем, что почитала своей обязанностью. Потому-то госпожа Сюрвилье[24] обожаема всеми окружающими и особенно домашними. Неизменная доброта и деятельная, направленная на благо жизнь заставляют всех любить ее, даже в земле изгнания, где нашла она отечество.

Она и сестра ее любили друг друга нежно. Королева Шведская — существо доброе, можно сказать, безответное. Но, по моему мнению, это недостаток, и я почитаю его весьма важным. Такое сердце равнодушно к вашим воззваниям. Опыт доказал мне, сколько зла может наделать подобный характер. Впрочем, я знала шведскую королеву, когда она страстно любила все меланхолическое, все романтическое. В то время слово это было малоупотребительно; с тех пор как постигли его значение, оно уже менее походит на дурачество.

Я не могу ничего сказать о лице ее, потому что, когда она выходила замуж за Бернадотта, в нас с нею находили чрезвычайное сходство. У нее были прелестные глаза и очень милая улыбка. В ней еще не было излишней дородности, как в то время, когда она отправилась в Швецию, и она казалась очень приятной особой. Она любила своего мужа, но любовь ее сделалась истинным бедствием для бедного Беарнца; он не имел никаких свойств романтического героя и часто приходил в большое замешательство от своей роли. Для него вечно лились слезы: когда он уехал, потому что нет его; когда хочет ехать, потому что не будет его; когда возвратился, опять слезы, потому что он может уехать уже через неделю. Напротив, как естественна милая испанская королева в сравнении с такими театральными сценами!

Люсьен и его жена приехали в Париж, я думаю, в одно время с госпожой Летицией и Каролиной Бонапарт. Генерал приезжал в Париж и отправился в Тулон. Составлялась египетская экспедиция; все шло с волшебной быстротой. Отовсюду являлись просьбы молодых людей, которые не знали назначения экспедиции, но, полагая, что идут в Константинополь или в Англию, записывались толпами. Все хотели отправиться в поход.

Изображая разные лица семейства Бонапарт, я еще не говорила о Луи, Жероме и Каролине. Двое последних были еще молоды в ту эпоху, которую описываю я теперь.

Лет восемнадцати Луи был недурен; но болезни придали ему вид старика. Он сделался угрюм по наружности и действительно несчастлив. Молодой и здоровый, он походил на неаполитанскую королеву: та же форма лица, то же выражение глаз — если только лицо неаполитанской королевы оставалось спокойно; напротив, когда улыбка или взгляд оживляли черты ее лица, все сходство исчезало.

Луи добр. Склонности у него тихие, простые. Император имел нелепую мысль делать королями всех своих братьев, но ни один из них не хотел этого. Сестры помогали ему, потому что их снедало честолюбие; но мужчины всегда показывали в этом случае твердую, неизменную волю. Отправляясь в Голландию, Луи сказал своему брату: «Я хочу иметь собственную волю. Позвольте мне действовать или оставьте меня здесь. Я не хочу ехать управлять государством, которое узнает меня только в несчастье».

Воля императора была безгранична. Он послал Луи в Голландию, и несчастный молодой человек получил жестокую, медленно снедающую его болезнь посреди своих каналов и болот. Бо́льшая часть нынешних его недугов произошла от этой атмосферы, сырой и вредной, особенно для сына юга. Он повиновался, и жена его испытала там ужаснейшее из прискорбий: она лишилась сына, своего первенца.

Глава XV. Бонапарт становится главой семейства и собирается в Египет

Общество наше после 18 фрюктидора представляло собой довольно странное зрелище. Между возвратившимися эмигрантами, как сказала я выше, находилось множество старых знакомых моей матери; но они всё еще остерегались, впрочем довольно справедливо, и потому считали за особенное счастье, что нашли гостиную, где могли говорить свободно и встретить многих важных сановников, своих старых друзей и молодых знакомых: всех на равной ноге, потому что хозяйка держала скипетр свой твердой рукой, не позволяя обращать обсуждения в споры. Это было достоинством в такое время, когда люди надсаживали горло от крика, лишь только речь заходила о политике.

Недавно еще для прекращения болезни горла перерезывали его, но наконец устали от этого слишком героического лекарства. Начинали позволять себе носить чистое белье, не скрываясь от слуг, и не попадали в революционный трибунал, даже имея пятьдесят тысяч ливров дохода. Правду сказать, ни у кого и не было их, по крайней мере внешне. «Монитор» уже не бесчестил себя каждый день кровавыми списками, но Тампль, равнина Гренель (Марсово поле) и ссылки еще оживляли притупленный вкус тех, кто не боялся опасностей, и хотя горизонт уже очистился, однако по временам, как в конце сильной грозы, еще раздавались тут и там отдельные удары грома.

Несмотря на все это, веселость возвратилась: жаждали удовольствий, ходили обедать в рестораны, на танцы, есть мороженое и пить кофе. Среди этой свободной жизни и этих радостей, в которых искали отвлечения от прошлых горестей и опасений за будущее, совершалось странное сближение разнородных частиц. Оно началось в доме матери моей, и, что довольно замечательно, семейство Бонапарт прежде всех встретилось с представителями старого порядка.

Чтобы распределить предметы надлежащим образом, я должна теперь рассказать еще о Люсьене Бонапарте, с которым, как видели выше, познакомилась только в это время. Судьба Люсьена, может быть, удивительнее судьбы всех членов его семейства, если представить, как он управлял ею. Почти до 18 брюмера оставался он в какой-то мрачной полутени. В 1797 году Люсьену было года двадцать два или три. Высокий, нескладный, с длинными руками и маленькой головой, он не походил бы на других Бонапартов, если бы лицо его не носило на себе того же образа, который, так сказать, отпечатался на всех восьми братьях и сестрах, как на одной медали. Близорукость заставляла Люсьена мигать и наклоняться. Этот недостаток мог бы сделать неприятным вид его, если б улыбка не придавала лицу чего-то невыразимо приятного. Потому-то, несмотря на свое почти безобразие, он вообще нравился. Он имел замечательный успех у женщин, также замечательных, причем гораздо прежде всемогущества его брата. Что же касается ума и дарований, то Люсьен обладал ими в полной мере. Если во времена первой своей юности Люсьен Бонапарт встречал вопрос, который нравился ему, он соединялся с ним и соединял его с собою: тогда он жил в метафизическом мире, не похожем на бедный наш умственный мир. Так, чтение Плутарха заставило его, восемнадцатилетнего, бродить по Форуму и в Пирее. Он становился греком с Демосфеном, римлянином с Цицероном; он сближал себя со всеми древними героями, но упивался славой нынешних. Те, кто, не зная этой пылкости, этой горячки, творящей сильных людей, утверждали, что он завидовал своему брату, или лгали, или впадали в самое грубое заблуждение. Я могу поручиться за эту истину. Но в чем я не возьмусь быть порукой, это в верности его суждения, когда двадцатилетний Наполеон Бонапарт клал первый камень своего бессмертия. По бессмертности своего гения мало расположенный видеть предметы в фантастическом свете и привлекаемый только сущностной их частью, Бонапарт шел к своей цели верным и твердым шагом. Потому-то он очень пренебрежительно думал о тех, кто, по его выражению, всегда странствовал в царстве глупцов. Можно вообразить, что при таком строгом суждении о людях с пылким воображением, он бесился, когда до него доходили фантазии юного грека или римлянина. Он забывал, что сам несколько лет назад на Корсике выказывал довольно сильное исступление.

К портрету Люсьена я прибавлю портрет его жены, Кристины, хотя уже говорила о ней; она так добра, что можно простить несколько повторений тем, кто хвалит ее.

Она была высока ростом, хорошо сложена, имела гибкий стан, и в нем, так же как в походке, было что-то роскошное, небрежное, какая-то врожденная прелесть, дар южного неба и теплого воздуха. Смуглое лицо ее носило следы оспы; глаза ее были невелики, а нос немного широк и сплюснут. За всем тем она нравилась, потому что взгляд ее изобличал доброту, а в улыбке и разговоре виднелась нежность; словом, она была прелестна и, сверх того, добра, как ангел. Могу удостоверить, что любовь к мужу сделала ее проницательной, и она умела приспособиться к обстоятельствам. В несколько недель стала она модной женщиной и носила чрезвычайно мило все, выходившее из рук Леруа, Депо и госпожи Жермон.

Во время первого своего путешествия в Париж Люсьен останавливался там только отдохнуть; по возвращении из Германии он опять приехал с женой в Париж, и они жили на Зеленой улице в предместье Сент-Оноре.

Жозеф, как я уже говорила, поселился на улице дю Роше, которая располагалась тогда почти в поле, и когда через несколько месяцев приехала жить в Париж Летиция, она поселилась в доме своего сына. Госпожа Бачиокки и госпожа Леклерк, только что приехавшая из Италии, заняли дома поблизости. Таким образом, мы составляли почти корсиканскую колонию посреди Парижа, и не проходило дня, чтобы кто-нибудь из братьев или сестер Бонапарт не посетил нас или мы не посетили их.

Каролине Бонапарт, которую дома называли Аннунциата, было двенадцать лет, когда приехала она из Марселя со своей матерью. Прелестные руки, маленькие пальцы, очаровательные формой и белизной, маленькие ножки, ослепительный цвет кожи — таковы были свойства ее красоты; к ним надо прибавить прелестные зубы, свежесть розы, чрезвычайно белые, круглые плечи, немного тяжеловатый стан и обращение тогда еще не светское. Впрочем, Каролина была премилое дитя, и мы подружились с нею, насколько позволяла мне это сердечная дружба с девицами Перигор и Казо.

Я еще не говорила ничего об этих двух подругах моего детства, которые, так же как и родные их, достойны занять свое место в моих Записках, как занимали его они в моей душе. Но я должна продолжать начатый мною очерк семейства Бонапарт, посреди которого тогда проходила большая часть моей жизни. Каролину отдали в пансион госпожи Кампан, в Сен-Жерменском предместье. Надобно было обтесать ее, между тем как воспитание ее еще и не начиналось.

Всех чаще из этого семейства видели мы госпожу Леклерк. Она всякий день приезжала к моей матери, а маменька нежно любила ее и — чтобы сказать точное слово — баловала, пропуская снисходительнее матери тысячи и одну фантазии, которые у нее всякий день рождались, исполнялись и умирали. Многие говорили о красоте Полины; красота ее известна по портретам и даже статуям, снятым с нее; но все равно нельзя составить полного понятия, что такое была в то время эта женщина, прекрасная совершенно, потому что ее лучше узнали после возвращения из Сан-Доминго — и уже поблекшую, даже увядшую, тень той восхитительно красивой Полетты, которой мы удивлялись, как удивляются прелестным статуям Венеры или Галатеи. Она была свежа, приехав из Милана в Париж, но эта свежесть исчезла после первого же года жизни в Париже. В то время я знала ее очень добрым существом; после говорили, что она зла, и этот слух распространяли даже те, кто служил при ней. Не знаю, может быть, возвышение действительно изменило ее.

Генерал Бонапарт хотел прежде отъезда из Европы устроить приличным образом свое семейство в Париже, но, зная все невыгоды толков о лихоимстве республиканских генералов, он не желал, чтобы роскошь семейства его могла дать повод к каким-нибудь злым намекам. Наполеон предписал также, как должна поступать в этом отношении Жозефина, и, если бы его послушались, он одержал бы такую победу над расточительностью Жозефины, которая, право, была бы удивительнее завоевания Египта, им предпринимаемого.

Генерал Бонапарт, несмотря на то что Жозеф был его старше и еще здравствовала их мать, сделался с этого времени властителем и главой всего семейства. Перед отъездом он дал брату наставления, истинно замечательные, но они изумили мою мать. Она не видела Наполеона у себя в доме со времени знаменитой ссоры из-за моего кузена Стефанополи. Гордая от природы, она охотно пошла бы сама на встречу к нему, если бы это случилось несколькими годами ранее, но теперь она удалялась от него. Поведение молодого генерала жестоко огорчало ее, а равнодушие, с каким он просил прощения, совершенно оскорбило. Лишь позже ясный ум ее понял, что заключалось тогда в голове такого человека.

Бонапарт любил в это время жену свою, сколько позволяла ему природа, хоть ум его был весь посвящен огромным подвигам новой жизни. Нет сомнения, что он любил Жозефину; но кто говорит, что так не любил он больше ни одной женщины, тот не следовал за ним во все годы жизни и не восходил к прошлому: там увидел бы он Наполеона, любящего страстно и вместе с тем романтически; как он краснел, бледнел, трепетал и даже плакал. В театре Фейдо существовала ложа под номером 11 в первом ярусе: она видела в этом отношении гораздо больше многих.

Любовь к жене была у него совсем иного рода. Наполеон, конечно, любил ее, но не глядел на нее как на божество, которое овладевает самым непостоянным умом и не дает видеть в любимом предмете несовершенств нравственных и телесных. Сверх того, к любви его была примешана частица, которая очень умеряла ее: говорю о мнимой признательности, какою, по словам всех во время возвращения его из Италии, он будто обязан был своей жене.

Госпожа Бонапарт поступила чрезвычайно неловко, когда не только не заставила умолкнуть распространителей этого слуха, но еще и утвердила его своими вечными откровенностями миру льстецов и особенно интриганов, которые и одного часа не переносили тягости войны. Я знаю, что Бонапарту стало известно, что Жозефина, если можно так сказать, подтвердила слух, который по всему свету разнесли враги его, а их было у него уже много. Пусть же представят себе, как оскорблялась его душа, когда он видел презрительные взгляды и слышал на свой счет слова: «Жена поддерживает его!» Это ложно, глупо, но это говорили, а кто хорошо знал Бонапарта, тот согласится, что это производило на него самое странное действие. Я говорю не без основания и достаточно подтвержу слова свои, когда мы дойдем до эпохи Консульства.

Бонапарт, зная неосторожность жены своей, пуще всего заклинал ее не говорить никогда о политике. Она ничего не понимала в этом предмете и наверно ввязалась бы в разговоры, неприятные и вредные для него. Он часто говаривал ей: «Могут подумать, что слова твои принадлежат мне. Соблюдай молчание. Тогда мои враги, которыми ты окружена, не сделают глупых заключений из твоих слов».

Я уже сказала, что холодность между моей матерью и Бонапартом не только не смягчалась, но еще усиливалась удалением ее от него. Мы очень редко встречались с ним у его братьев и, я думаю, всего раза три видели его, пока он оставался в Париже. Следовательно, сказанное выше написано мною не как очевидцем; но мы знали все, что происходило в доме Бонапарта, может быть, лучше, чем если бы проводили там по часу каждый день. Несмотря на свою досаду, мать моя сердечно любила Наполеона и хотя не признавалась, но очень хорошо знала, что сама была виновата в глупой ссоре с ним из-за Стефанополи. Это внутреннее убеждение еще более заставляло ее принимать участие во всем, что относилось к счастью или несчастью воспитанника ее. Сверх того, сведения шли к нам из источника, гораздо более достоверного, нежели все жалобы семейства Бонапарт. Маменька, женщина умная, понимала, что предубеждение глядит косо и лжет, а все семейство ненавидело Жозефину. Имела ли основания та неприязнь? Увидим далее. Теперь могу сказать только одно: что ненависть была жестокая и, кажется, взаимная.

Мать моя отыскала по соседству своего старого друга, господина Коленкура; он занимал дом на улице Жубера, шагах в ста от нашего дома. Кто знал этого превосходного человека, для тех назвать его — значит помнить все доброе, почтенное, уважаемое. Маркиз Коленкур был также другом госпожи Бонапарт и оказал ей важные услуги. Какого рода? Не знаю; но мать моя знала это, и, верно, они были очень велики, потому что после, во время представления обоих сыновей своих Первому консулу, Коленкур получил от него прием самый лестный, и когда рассказал об этом моей матери, она заметила: «Я очень верю, потому что, если б даже достоинства Армана и Огюста не требовали такого приема, то признательность за одолжения жене его повелевала это».

Коленкур очень часто виделся с госпожой Бонапарт. Он давал ей советы, она слушала их и не следовала им. Он чувствовал к ней истинную дружбу и доказывал ее всеми способами, какими дружба может быть доказана. Но Жозефина, помимо всего прочего, была легкомысленна и пуста, имея наружность простодушия. Скоро ей разонравился и сам Коленкур, хотя добрейшая его душа и не подозревала этого. Когда я после своего замужества стала тоже принадлежать к домашнему кругу Тюильри, мне не хотелось оскорбить почтенного старика, сказав, что его называют болтуном.

Приятно вспомнить о человеке добродетельном! Маркиз Коленкур имел в этом отношении все, что может удовольствовать ум и душу, потому что он оставался как будто живым преданием той эпохи, которую отцы наши почитали другим веком. Сыновья нисколько не походили на него: Арман, ставший потом герцогом Виченцским, был похож на мать; Огюст не походил ни на кого, так же как госпожа Сент-Эньян; а госпожа Морней — прелестная особа, в обращении которой имеется множество блестящих приемов Армана.

В молодости у Коленкура-отца были чрезвычайно нежные черты, и при небольшом росте он отличался необыкновенной стройностью. Черные глаза его были удивительно выразительны, но он редко придавал им выражение строгое. Много лет прошло с тех пор, а мои воспоминания так ярки, что я, кажется, еще вижу, как он сходит с лошади у дверей нашего дома, возвращаясь от госпожи Бонапарт, которая жила тогда на улице Шантерен. Никогда не забуду и маленького пони, которого избрал он верховой лошадью, следуя тогдашней моде. Он всюду ездил верхом, как деревенский лекарь. Старый кавалерийский офицер, очень уважаемый в своем корпусе, он сохранил, наперекор времени и революции, большие сапоги с отворотами, короткие косички на висках, короткие штаны, камзол с большими металлическими пуговицами и камзол с обрезанными краями. Под камзолом висели у него две огромные золотые цепочки часов с таким собранием побрякушек, что если я не слыхала обычного топота его лошади, то цепочки докладывали мне, что он входит на лестницу. Маркиз был совершенно убежден, что самая красивая современная мода не стоит ничего перед его собственной. И правду сказать, я не знаю, кто был смешнее — он или какой-нибудь молодой inсroyable, упакованный в шарф, на который пошло два метра кисеи, и во фрак, который едва доходил до бедер, между тем как панталоны, такие широкие, что из них вышло бы платье, придавали его фигуре женские очертания.

Я опять обращусь к господину Коленкуру, говоря о деле герцога Энгиенского. Он умер, когда я жила в Лиссабоне, и могу сказать, что я горько сожалела о маркизе Коленкуре.

Он называл меня своей дочерью, а я называла его папенькой. Арман, впоследствии обер-камергер императора, долго называл меня, даже при дворе, сестрой, а я его — братом. Изображая герцога Виченцского, он совсем не радовался зависти и предубеждению, которые вызывал. Его не любили. Он, может статься, был слишком убежден в своем превосходстве над большей частью людей, составляющих военный круг императора, и это убеждение придавало ему вид осторожности, которую глупцы принимали за презрительность. Арман был остроумен и отличался обращением истинно знатного француза. Брат далеко не стоил его: Огюст был неприятного нрава, и мать моя часто делала ему строгие выговоры за его невежливость, даже с друзьями отца. Он женился на дочери герцога д’Обюссона, и брак его имел последствия довольно забавные, о них расскажу после. Но в описываемое мною время оба брата находились при своих полках.

Генерал Бонапарт, прожив в Париже только несколько недель, оставлял Европу, которой мог уже не увидеть никогда вновь; в этом случае он следовал порыву сильнейшего раздражения. Брат мой сохранил с ним в Италии самые приязненные отношения и в Париже явился к нему по собственному желанию Наполеона. Несколько раз бывал у него Альберт и всегда возвращался с новым убеждением, что Наполеон жестоко стеснен ходом событий. «Я вижу ясно, — говорил нам Альберт, — что эта огромная душа слишком сжата в тесном круге, куда хотят запереть ее мерзавцы из Директории. Вольный полет надобен этому орлу. Наполеон умрет здесь: пусть же скорее уезжает. Он сказал мне сегодня утром, что Париж тяготит его, как свинцовый плащ».

— Однако, — говорил Альберт во время их встречи, — никогда признательное отечество не принимало одного из сынов своих благороднее. Лишь только народ видит вас, улицы, площади и театры оглашаются криками: «Да здравствует Бонапарт!» Народ любит вас, генерал!..

Во время этой короткой речи Бонапарт пристально глядел на моего брата. Он стоял неподвижно, сложив руки сзади, и все в нем выражало внимание, но смешанное с живейшим участием. Вскоре он опять начал ходить с задумчивым видом.

— Что вы думаете о Востоке, Пермон? — вдруг спросил он громко. — Мне кажется, вы превосходно учились, потому что сначала отец предназначал вас для дипломатии? Не правда ли?

Брат подтвердил слова его.

— Вы говорите по-новогречески?

Альберт поклонился.

— И по-арабски?

Альберт отвечал отрицательно, но прибавил, что легко мог бы говорить на этом языке через месяц.

— Право?.. Хорошо, так я… — Тут Бонапарт остановился, боясь сказать слишком много. Но через минуту опять перешел к тому же предмету, спросив у Альберта, был ли он на балу у Талейрана. Потом прибавил: — Это был прекрасный праздник. Моя Итальянская армия загордилась бы, узнав, что ее командующему оказаны такие почести… Да, директора благородно исполнили свою работу. Я не ожидал, чтобы они умели так хорошо награждать. Какая роскошь!..

Он долго ходил по комнате молча и потом сказал:

— Тут больше пышности, нежели в старых наших празднествах… Директории не следует забывать свое республиканское происхождение… И не чванство ли — явиться с таким великолепием перед теми, кто по сути может перевесить их власть?.. Я представляю армию!.. Да, я представляю армию!.. А директоры знают, каково теперь ее могущество во Франции.

Ничто не могло быть справедливее этих слов Бонапарта. Тогда в самом деле армия имела чрезвычайную силу, и в публике уже говорили о следующей экспедиции.

Альберт сказал, что экспедицию почитают назначенной против англичан.

— …Англия! — начал Наполеон опять. — Так вы в Париже думаете, что мы наконец идем напасть на нее?.. Парижане не ошибаются: точно, мы принимаемся за оружие для того, чтобы унизить эту бесстыдную Англию!.. Если мой голос может иметь какое-нибудь значение, мы не дадим Англии никогда и ни одного часа перемирия… Да, да!.. Смертельная война с Англией… всегда… до ее истребления. Пермон! Если вы хотите, я беру вас с собой… Вы очень хорошо говорите по-английски, по-итальянски, по-гречески… Да, я хочу взять вас с собою.

Этот разговор есть извлечение из того, что было сказано в пять или шесть свиданий. Брат мой слышал со всех сторон различные суждения о предпринимаемой экспедиции. Тайна ее хранилась долго, но наконец ее узнали, потому что Бонапарт, жадный к славе всех родов, хотел окружить себя тем блеском, какой дают всему науки и искусства. Он производил набор даже в Институте. Бессмертный батальон следовал за новым Александром на берега Нила, откуда он должен был принести свои трофеи.

Когда брат мой узнал, что экспедиция отправляется в такие отдаленные земли, он решился в одну минуту. Он привел в порядок свои дела и приготовился к отъезду. Но мать моя начала на коленях молить его, чтобы он не покидал ее, и он остался.

Глава XVI. Полковник Жюно

В числе молодых офицеров, представленных моей матери генералом Бонапартом в то время, когда он был назначен главнокомандующим внутренней армии, она отличила одного — сколько за его обращение, откровенное без грубости, и за его открытый вид, столько же и за его безграничную привязанность к генералу. Эта привязанность походила почти на страсть. Энтузиазм его был так трогателен, что мать моя, возвышенная душа и любящее сердце которой понимали все сильные чувства, тотчас отличила полковника Жюно и с этого времени питала к нему искреннюю дружбу. Он иногда бывал у нас, несмотря на размолвку моей матери с его генералом. Я, тогда совершенное дитя, не могла и подумать, что этот красивый белокурый полковник, в живописном наряде, с лицом приятным и вместе строгим, через три года станет, влюбленный, просить руки девочки, на которую тогда едва обращал внимание.

Из всех офицеров, составлявших штаб генерала Бонапарта, полковник Жюно мог похвалиться самой странной и вместе с тем счастливой судьбой. Идеально храбрый, он носил на своем теле свежие рубцы, славные следы мужества, которые не могли оспаривать у него самые ожесточенные враги. Главнокомандующий сумел оценить его, и с началом возвышения Жюно соединены многие замечательные свидетельства не только храбрости его, но чести и благородства. Генерал узнал его при осаде Тулона, и узнал таким необыкновенным образом, что это стоит подробного рассказа.

Жюно родился в Бюсси-ле-Гран, в департаменте Кот д’Ор, 24 сентября 1771 года. Кстати сказать, ему дано было имя того святого, которого поминали в день его рождения, и потому его имя принадлежит к самым неупотребительным, какие когда-нибудь встречались во Франции: Андош. И сколько же хлопот оказалось с этим несчастным именем у искусников угождать, которые в рифму воспевали сильных людей!

Родители Жюно были добрые буржуа, и все семейство их жило в довольстве. Двое братьев его матери служили: один — медиком в Париже, где пользовался заслуженным уважением, другой — старшим каноником собора в Эвре, от чего имел хороший доход.

До революции 1789 года дети буржуа не поступали на военную службу, и потому Жюно готовился к юриспруденции. Он хотел быть адвокатом и учился хорошо. Воспитание его, начатое в Монбаре, было окончено в училище города Шатильона. Там-то узнал он Мармона, воспитанника того же училища, и их соединила неразрывная дружба, хоть и следовали они по одному пути. Эта дружба окончилась только со смертью Жюно в 1813 году.

Характер Жюно, достойный особенного внимания, не всегда бывал оценен теми, кто сближался с ним, потому что он сам иногда препятствовал этому одним своим недостатком, который вредил всем его прекрасным свойствам. Недостаток этот — чрезвычайная раздражительность, легко пробуждавшаяся у него даже от одного признака вины. Одно предположение, что кто-либо, особенно из его подчиненных и в отношении к службе, виноват, становилось поводом к выговорам, тем более строгим, что в подобном случае он так же поступил бы с каждым из своих родных. Сколько это обхождение наделало ему врагов, хотя они могли упрекать его только в том, в чем сами были виноваты! Неточность по службе, небрежность в одежде, сомнительное распоряжение — все это выводило его из себя, и тогда откровенность его уже не знала мягких слов.

Жюно, со своею прекрасной душою, не ведал лжи и был великодушен и благороден. Враги его старались представить это пороком; но многочисленное его семейство, имевшее в нем опору, и множество военных инвалидов и вдов, обремененных детьми, получавших от него пенсии и пособия, всегда назовут эти качества добродетелью благородного сердца.

Может быть, подумают, что я пристрастно начертала портрет моего мужа; но это несправедливо. Я пишу в порыве вдохновения одной истиной. Обольщения мои прошли все и давно. Я исполняю только обязанность, признавая добродетели, которые точно были в нем. Он в высокой степени обладал качествами доброго сына, доброго друга и превосходного отца. Помню, как однажды Фокс говорил мне, что накануне был растроган, видя Жюно при выходе из Оперы, ухаживающего за своей матерью с такою заботливостью, с таким почтением, как он ухаживал бы за супругой первого пэра Англии. Сколько друзей со школьной скамьи! Сколько бедных родственников, которым он помогал, которых спас!.. Сколько неблагодарных, обязанных ему состоянием, защитою, дружеством! В Париже есть человек, долго служивший при нем и пользовавшийся всей его доверенностью. Он заслужил искреннюю нашу признательность теми попечениями, какие оказывал нам, когда наше положение стало отчаянным во время отъезда Жюно в Иллирийскую провинцию и после его смерти. Он, бывший домашний секретарь герцога Абрантеса, мог узнать благородные и великодушные поступки его в отношении своего семейства. Я говорю о человеке, который живет сейчас в Париже и может засвидетельствовать то, чего требует благородное сердце: это господин Фиссу, он теперь маклер в банке.

Жюно обожал своих детей. Надобно знать, как знаю я, заботливость его, нежную и пламенную даже среди опасностей. Какие письма иногда писал он мне! Как были они трогательны своим простодушием! Он хотел знать, прорезался ли десятый зуб у его сына и когда отыму я от груди маленького Родрига? Что делают дочери его? Выросли ли они? Работают ли? Эти подробности могут показаться наивны, но письма были писаны под неприятельским огнем, среди снегов России или через час после того, как пуля прилетела ему в лицо, и даже прежде перевязки. Я храню все эти драгоценные письма. Дети мои получат их от меня как священное наследство[25].

Вступив во взрослую жизнь вместе с революцией, Жюно стал настоящим сыном ее. Ему было только двадцать лет, когда прогремел первый барабан. Воинственный клик раздался по всему королевству; многие хотели битвы, все уже тяготились покоем. Не будь Жюно моим мужем, я сказала бы, что он тотчас сделался юным Ахиллесом. Будто произошло внезапное пробуждение, возникла страсть к бою, и тотчас случилось полное забвение праздной, мирной жизни. Описывая мне то время, он как-то сказал: «Однако мне кажется, что я всегда был таков».

Тогда-то вступил он в знаменитый батальон волонтеров департамента Кот д’Ор, столь славный множеством генералов и высших офицеров Империи, вышедших из него. После сдачи Лонгви батальон отправился к Тулону, который надобно было освободить от англичан. Это самое страшное время революции! Жюно служил сержантом в полку гренадеров; это звание получил он на поле сражения. Часто, рассказывая мне о первых годах своей бурной жизни, он говорил об этом событии как о безмерно важном для него. Он уверял меня, что на поприще военных почестей ничто не могло для него сравниться с той безумной радостью, какую почувствовал он, когда товарищи, все такие же храбрые, как он, выбрали его сержантом, а командир утвердил его в этом звании, и когда он был возведен на зыбкий щит, составленный из штыков, обагренных еще свежей кровью неприятеля.

Однажды находился он в карауле на батарее санкюлотов. Артиллерийский офицер, за несколько дней до того приехавший из Парижа для управления осадными действиями под началом благоразумного Карто, потребовал от караульного офицера, чтобы тот дал ему молодого сержанта, умного и смелого. Офицер тотчас вызвал Жюно, и артиллерист устремил на него свой проницательный взгляд, казалось, уже привыкший проникать в самую суть людей.

— Ты переоденешься, — сказал офицер, — и отнесешь это приказание туда. — Он указал рукой на самую отдаленную точку берега и объяснил, что нужно сделать.

Молодой сержант покраснел, и глаза его заблестели.

— Я не шпион, — отвечал он. — Сыщите другого для выполнения вашего приказания. — И он пошел прочь.

— Ты не хочешь повиноваться? — спросил его строгим голосом начальник артиллерии. — Знаешь ли, чему подвергнешься за это?

— Я готов повиноваться, — возразил Жюно, — только пойду, куда вы приказываете мне, в своем мундире или не пойду совсем. Довольно чести для этих… англичан.

Начальник усмехнулся и поглядел на него внимательно.

— Но они убьют тебя! — сказал он.

— Что ж за дело вам? Вы не знаете меня, о чем же вам жалеть?.. Словом, я иду, но в мундире. Хорошо?

Жюно опустил руку в свой патронташ:

— С саблей и с этими конфетками у нас, по крайней мере, будет веселый разговор, если английские господа вздумают поговорить со мной.

Когда он удалился, начальник артиллерии спросил:

— Как имя этого молодого человека?

— Жюно.

— Он далеко пойдет. — И начальник записал его имя в свою книжку. Это мнение было очень важно, потому что читатели угадывают имя начальника артиллерии: то был Наполеон.

Через несколько дней на той же батарее санкюлотов Бонапарт потребовал кого-нибудь, кто имел бы хороший почерк. Жюно вышел из рядов и стал перед ним. Бонапарт узнал сержанта, который уже обратил на себя его внимание. Он изъявил ему участие и велел писать письмо под диктовку. Жюно сел на бруствер той же батареи. Едва окончил он письмо, как бомба, пущенная англичанами, разлетелась в десяти шагах и осыпала песком с землей его и письмо.

— Славно! — сказал Жюно усмехаясь. — А у нас не было песку обсушить письмо.

Бонапарт кинул взгляд на молодого сержанта: тот оставался спокоен и даже не вздрогнул. Этот случай решил его судьбу, и он остался при начальнике артиллерии. Когда город взяли и Бонапарт сделался генералом, Жюно просил в награду за свое мужество при осаде только одного: звания адъютанта при генерале[26], предпочитая низший чин тому, какой мог бы получить, оставшись в своем корпусе; но для этого надобно было расстаться с Бонапартом, а Жюно уже не хотел этого.

Жюно, одаренный душой огненной и сердцем благороднейшим, вскоре прилепился к своему генералу с преданностью, похожей на обожание. Еще не измеряя вполне гиганта, бывшего перед ним, он своим проницательным взглядом видел великого человека.

Вот извлечение из письма, подлинник которого у меня в руках. Оно написано в 1794 году, когда отец Жюно, встревоженный решительными намерениями сына, просил у него каких-нибудь сведений о человеке, избранном им в путеводители своей судьбы. «Для чего оставил ты Лаборда? Для чего оставил ты свой корпус? Что это за генерал Бонапарт? Где служил он? Его не знает никто».

Жюно отвечал своему отцу и объяснил, почему службу в штабе, особенно такую деятельную, какую будет вести при своем генерале, он предпочел медлительной в последствиях службе при своем батальоне. Далее он писал: «Вы спрашиваете меня, кто таков генерал Бонапарт? Я мог бы отвечать вам, как Сантель: „Чтобы узнать, кто таков он, надобно быть им самим“. Скажу вам, однако, что, сколько могу судить о нем, это один из тех людей, на которых природа бывает скупа и дает их миру только по одному на столетие».

Отправившись в Египет, Наполеон ехал через Бургундию. Он остановился в Дижоне, где был тогда мой свекор, который и показывал ему письмо своего сына. «Оно только подтверждает мое убеждение в привязанности ко мне вашего сына, господин Жюно, — сказал генерал. — Он доказал мне ее ясно и трогательно. И вы, и он можете быть уверены, что я буду способствовать всеми моими средствами и властью успехам его на нашем опасном пути».

Свекор мой уже не спрашивал тогда, что это за генерал Бонапарт: слова его были святы для старика. Через четверть часа все, что сказал ему Бонапарт, было записано, и листок этот лежал в левом его кармане, подле сердца. С этой минуты он почти так же любил Наполеона, как и сын его.

Бонапарт сдержал слово, данное им отцу Жюно. Он был для своего адъютанта добрым и полезным покровителем; но зато сколько появлялось поводов к этой благосклонности! Из предшествующих страниц вы видели, как Жюно в отчаянии, что взяли под стражу и обвинили генерала Бонапарта, хотел разделить его заточение, как сам Наполеон не принял его жертвы и объяснил, что он может быть ему более полезен, оставшись на свободе. В самом деле, мы видим, что письмо Наполеона в свою защиту, посланное им к представителям народа Альбиту и Салицетти, писано рукою Жюно, там только несколько поправок сделано рукой Наполеона. После освобождения Наполеона Жюно, как мы видели, следовал за ним в Париж. Тут он делил с ним бедность и делился всем, что получал из дому.

«Галеоны еще не прибыли, — говорил Бонапарт моей матери, когда зашел к ней с хмурым лицом, в сером своем сюртуке, который после прославился, но тогда был только изношенным костюмом. — Дилижанс из Бургундии еще не приезжал, и если не приедет сегодня вечером — завтра мы без обеда. Разве только вы, госпожа Пермон, примете нас».

Галеонами называл Наполеон двести или триста франков, которые присылала госпожа Жюно своему сыну, а тот делил их с генералом. «И всегда мне достается бо́льшая часть», — прибавлял Наполеон.

Когда после 13 вандемьера Наполеон получил командование над внутренней армией, то взял себе и других адъютантов. В числе их находился Мармон, и Жюно, вместе с ним и Мюироном, оставался избранником в штабе, причем Жюно и Мюирон были связаны тесной дружбой.

Довольно примечательная особенность в характере, или, лучше сказать, в сердце, Жюно: он был так же слаб и суеверен в отношении к любимым своим друзьям, как беззаботен и дерзок в отношении к самому себе. Всякий раз перед сражением он мучился за своих друзей и успокаивался не прежде, как опять увидевшись с ними.

Накануне битвы при Лонато (Кастильоне), находясь целый день на дежурстве, он сделал, может быть, двадцать лье верхом, развозя приказы в различные стороны, и лег обремененный усталостью, но не раздеваясь, чтобы при первом сигнале быть готовым. В тот день Мюирон доверил Жюно свои планы: он хотел после похода взять отпуск и ехать в Антиб жениться на молодой богатой вдове, в которую был влюблен. Естественно, сон Жюно, приняв оттенки впечатлений дня, представил их ему, но в другом виде. Едва заснул он, как ему привиделось, что он на поле сражения, покрытом мертвыми и умирающими. С ним дерется высокий всадник в шлеме; вместо копья у него длинная коса, и один из ударов глубоко поражает Жюно в левый висок. Во время борьбы шлем падает, и Жюно видит скелет: это Смерть с косою. «Я не смогла сегодня взять тебя, так возьму одного из твоих друзей, — сказала она. — Берегись!»

Жюно пробудился: пот покрывал его. Рассветало, и уже слышалось то движение, которое обыкновенно предшествует страшному дню. Он хотел заснуть снова и не мог, потому что был слишком взволнован. Сон разбудил в нем беспокойство, и оно увеличивалось в нем ежеминутно. По странности, которую невозможно объяснить, он совсем не беспокоился в этот день о Мюироне: мысли его занимал Мармон.

Началась битва. Жюно получил две раны в голову: одна осталась у него рубцом вдоль левого виска, другая пришлась около затылка. Опамятовавшись, он спросил, где Мармон: его не находили. Офицер, посланный за ним, возвратился и безрассудно сказал главному хирургу Ивэну, который перевязывал раны Жюно, что Мармона нет. Жюно вспомнил о своем сне и впал в бешенство, испугавшее хирургов. Об этом сказали главнокомандующему, тот сам пришел к своему любимому адъютанту и хотел успокоить его; но Жюно не слушал ничего, и если бы в это самое время не возвратился Мармон, посланный главнокомандующим куда-то (кажется, в главную квартиру генерала Массена), Жюно, возможно, пал бы жертвой столбняка. Увидев своего друга, он тотчас успокоился, и ему показалось, что уже больше нечего бояться.

— А вот и ты! — воскликнул Жюно, взяв его за руку, а потом начал осматривать неперевязанным глазом, нет ли у того ран. Вдруг чрезвычайно грустное выражение лица Мармона поразило его; образ Мюирона пролетел перед его глазами. — Где Мюирон? — вскричал он. — Где Мюирон?! Я хочу видеть его.

Мармон потупил глаза; хирург взглянул на Гельдта, денщика Жюно, давая знак молчать. Жюно понял их.

— Ах! Ведьма сдержала свое слово! — вскричал он.

В самом деле, Мюирон был убит.

Во все продолжение итальянских походов Жюно следовал за Бонапартом на полях славы и не щадил своей крови. Он участвовал во всех знаменитых битвах: при Арколе, Лоди, Кастильоне, Лонато, Тальяменто и проч. Бонапарт ценил его. Ему поручил он дело в Венеции, где требовалась и тонкость ума, и чрезвычайная твердость характера. Жюно привез в Париж знамена, в завоевании которых участвовал, и поручение это, как увидим далее, имело цель дипломатическую.

Самую ужасную рану получил он от пули в Германии, где воевал в числе волонтеров. Эта рана и в зажившем виде приводила в ужас; какова же была она сначала? Через нее можно было почувствовать пульсацию в мозгу, а шрам остался длиной по крайней мере в дюйм и глубиной почти в сантиметр. Три или четыре года эта рана открывалась довольно часто, самым странным и жестоким образом. Однажды в Милане, у госпожи Бонапарт, играя в очко, Жюно сидел за круглым столом спиной к двери кабинета главнокомандующего и не слышал, как тот вышел из своего кабинета. Наполеон сделал знак молчать, подошел тихонько и, запустив руку в прекрасные белокурые волосы своего адъютанта, потянул за них довольно сильно. Жюно не мог сдержать крика, такой жестокой оказалась боль. Он пробовал улыбаться, но лицо его сделалось бледно, как у мертвеца, а потом его залил страшный румянец. Генерал отдернул руку — она была вся в крови.

Жюно соединял блестящее, творческое воображение с умом ясным и на лету схватывающим все новое. Он изучал все с быстротой невероятной; очень легко писал премилые стихи, имел замечательное актерское дарование для домашнего театра и превосходный почерк. Глядя на его письма, можно было сказать, что ум у него и в сердце. Он обладал характером живым и даже вспыльчивым: это происходило от быстрого обращения крови; но никогда не бывал он груб и свиреп, и за тринадцать лет нашего союза я не видела таких сцен, о каких говорится в «Дневнике»: император не мог говорить о них или, может статься, в рассеянности произнес одно имя вместо другого. Жюно в своем доме с саблей в руке расправляется со своими кредиторами?! Такая картина смешна для тех, кто знал Жюно и его старание поддержать достоинство занимаемого им высокого места.

Жюно изучал все, что сделал герцог Бриссак во время управления Парижем. Должность, столь важная при Бурбонах, стала совсем иначе важна при императоре. Парижский губернатор действительно начальствовал над почти восьмидесятитысячным войском. Начальство его, по крайней мере при Жюно, простиралось до Блуа и, кажется, даже до Тура. К нему являлись все значительные военные, иностранцы и французы, проезжавшие через Париж. Он принимал всех чем-нибудь значительных людей, посещавших Францию, и с первого дня своего назначения хотел напоминать герцога Бриссака не двумя косами и белым шарфом, а вежливостью обращения. Это желание — быть в приятных отношениях с обществом — питал он неизменно, несмотря на любовь свою к республике и отвращение к старым обычаям.

Глава XVII. Бонапарт в Египте

В Египте Жюно стал генералом. Этот чин, всегда почитаемый счастьем по службе, особенно в возрасте Жюно (в двадцать семь лет), не казался ему таковым. Жюно оставлял человека, столь им любимого, и не мог служить при нем: в немногочисленной их армии генералы не выбирали себе места; надобно было идти, куда приказывала служба.

Известно состояние Египетской армии и совершенный раздор между начальниками. Партия генерала Бонапарта была наиболее многочисленна; но само это разделение оказалось пагубно. Личная опасность делала каждого более раздражительным, непреклонным, особенно в отношении к противной партии. Клебер, Дама́ и множество других генералов — впрочем, люди редких достоинств — старались избежать власти главнокомандующего. После я буду говорить о характере этих людей, о которых имею сведения подробные и верные. Я наблюдала за ними сама и могу составить о них собственное мнение.

Сделавшись генералом, Жюно хотел стать достойным и других, больших наград. Но тогда генералы назначались у нас не по благосклонности. Конечно, можно привести в пример ряд исключений, указать на несколько человек, занимавших высокие посты без способностей, лишь по милости и покровительству. Сам император после был принужден удалить их. Это правда; я никогда и не отрицаю таких исключений. Но вообще можно сказать, что в описываемое мною время, более чем когда-нибудь и разве еще во время Империи, награждали исключительно одни достоинства.

Император удивлял и в этом, как почти во всем другом. Согласно своим честолюбивым понятиям он мог бы окружить себя недостойными личностями и сделать это назло всем. Посмотрите, однако, кого возвышал он: ни один не был ничтожен; все имели какое-нибудь свое преимущество. Даже Бертье, которого обманутая дружба и преданное доверие заставили произнести суждение, подсказанное раздраженной душой, даже Бертье совсем не заслуживал того эпитета, какой дан ему в «Дневнике». Бертье был удивительный работник, до мелочности точный в подробностях своего управления (а это драгоценно для писанины[27] в армии). Он всегда был готов служить своему генералу. И в ледяных пустынях России, и среди палящих песков Египта он даже спал одетым, так что мог явиться к своему генералу, а потом императору во всякое время дня и ночи; его никогда не заставали врасплох. Сверх того, он был совсем не злой человек. Он заступался за тех, кого часто оскорбляла вспыльчивость императора. С насмешкой говорят о его сердечных привязанностях — но это кажется мне уже нестерпимо!

Поговорим лучше об одном случае этого похода, и сказанные тогда Наполеоном слова ясно выразят дружбу его к Жюно.

В числе решительных противников главнокомандующего, одним из самых пылких был генерал Ланюсс, брат того Ланюсса, который в последнее время начальствовал в Безансоне. Жюно пересказали однажды такие ужасные и даже страшные для благополучия армии слова Ланюсса, что с этой минуты уважение, которое внушал Ланюсс храбростью своей, исчезло в нем совершенно. «Я стал ненавидеть его», — говорил мне Жюно, рассказывая об этой ссоре.

Между ними еще сохранялась наружность дружбы; но сердца их уже были далеки одно от другого. Мюрат хотел помирить генералов и пригласил их к себе обедать вместе с Ланном, Бессьером и, кажется, Лавалеттом, который был тогда адъютантом главнокомандующего.

Обед прошел тихо; после обеда начали играть в бульот. Во время игры говорили об одном маневре, к которому готовилась армия. Ланюсс высказывался и улыбался так насмешливо, что Жюно закипел. Бессьер, сидевший возле него, несколько минут удерживал гордеца. Но Ланюсс, видя, что ему не возражают, продолжал говорить о положении армии в неприличных выражениях. Посреди своей речи он вдруг обернулся к Жюно с просьбой:

— Жюно, дай мне взаймы десять луидоров; я проигрался.

— У меня нет денег, — отвечал Жюно сухо, хотя перед ним лежала груда золота.

Ланюсс пристально посмотрел на него:

— Как должен я принять ответ твой, Жюно?

— Как тебе угодно.

— Я спрашивал, хочешь ли дать мне взаймы десять луидоров из тех денег, которые перед тобой.

— А я отвечаю, что деньги передо мной, но их нет для такого изменника, как ты.

— Только подлец может сказать это! — вскричал Ланюсс вне себя.

В одно мгновение все вскочили.

— Жюно! Ланюсс! — закричали со всех сторон, стараясь успокоить их, потому что Жюно пришел в бешенство от полученного эпитета, но затем вдруг утих.

— Послушай, Ланюсс, — сказал он тихим голосом, который странно противоречил судорожному его гневу. — Я сказал тебе, что ты изменник, но я не верю этому. Ты сказал мне, что я подлец, но ты тоже не веришь этому, потому что мы оба храбрые люди. Мы должны драться, и один из нас не встанет. Я ненавижу тебя, потому что ты ненавидишь человека, которого я люблю, которому поклоняюсь. Нам надобно драться, и сей же час. Клянусь, что не лягу сегодня спать, пока не кончу этого дела.

Все свидетели этой сцены чувствовали, что слова, сказанные ими друг другу, требуют крови и даже смерти. Но как быть? Генерал сказал свое мнение о дуэлях: он не хочет их в своей армии. Если дело отложить до завтра, он узнает о нем, и тогда невозможно станет окончить его.

У Мюрата был большой сад; он простирался до Нила; следовало зажечь факелы, и противники могли тотчас драться. Было уже десять часов вечера, и наступала темная ночь.

— На чем драться? — спросил Жюно.

— Прекрасный вопрос! — воскликнул Ланюсс. — На пистолетах!

Все взглянули на него с удивлением. Оскорблен был он и по законам дуэли мог выбирать оружие. Потому-то все изумились, что он выбрал такое, которым рука Жюно приносила верную смерть. Известно, что это был самый искусный стрелок из пистолета не только во Франции, но и во всей Европе: на двадцати пяти шагах он попадал в туза и всегда пополам разрезывал пулю, целясь в острие шпаги.

— Я не стану стреляться с тобой на пистолетах, — холодно сказал он Ланюссу, — ты не умеешь стрелять. Тебе не попасть и в ворота… Бой должен быть равным. У нас есть сабли: пойдем!

Бессьер, второй (кроме Мюрата) секундант Жюно, сказал ему тихо, что он дурачится, что Ланюсс очень силен на эспадонах, а Жюно явно слабее его.

— Дерутся для того, чтобы убить противника, — прибавил Мюрат. Но Жюно не хотел ничего слышать. Пошли в сад, и доро́гой Ланюсс опять повысил голос и позволил себе оскорбительные для Жюно и Бонапарта слова.

— Ланюсс, — сказал Жюно, — это прилично какому-нибудь трусу, а ты человек храбрый. Можно подумать, что ты хочешь разгорячить себя.

Ланюсс отвечал бранью; Ланн заставил его молчать.

— Перестаньте же, Ланюсс! — вскричал он, сопровождая речь свою теми сильными словами, которые примешивал ко всему. В то время и даже гораздо позже я не слыхивала, чтобы он сказал два слова, не прибавив третьего бранного.

Когда пришли на место, секунданты осмотрелись и не хотели позволять дуэль: Нил, выступая из берегов, сильно размыл территорию, так что можно было оступиться на всяком шагу.

— Если бы это было еще днем! — сказал Мюрат. — А теперь вы не можете драться тут.

— Вздор! — вскричал Жюно, сбросил мундир и выхватил саблю; Ланюсс сделал то же.

Жюно хорошо владел шпагой; эспадон (большая шпага) также не выпадал у него из рук. Жюно был ловок, храбр и совершенно хладнокровен; но ему хотелось побыстрее закончить, и, улучив минуту, он рубанул Ланюсса так, что снес верх его шляпы и пуговицу, за которую прикрепляется галун; удар слабо задел щеку. Но Жюно сам едва не лишился жизни, потому что Ланюсс воспользовался движением и сбоку нанес противнику удар в живот: рана была велика, дюймов на восемь в длину. С большим трудом Жюно перенесли. Рана оказалась чрезвычайно опасной в стране, где больше всего нужно опасаться воспаления внутренних органов. Но больного окружали искусные врачи, друзья: они скоро избавили его от опасности.

Главнокомандующий пришел в бешенство, когда на следующее утро Деженетт по просьбе самого Жюно сообщил о случившемся. «Как, они режут друг друга?! Там, посреди тростника, на берегу, они хотели бросить нильским крокодилам труп того, кто падет мертвым?! Разве не довольно им арабов, язвы и мамелюков? Жюно заслуживает, чтобы я на месяц засадил его под арест, когда он выздоровеет!» Это собственные слова Бонапарта. Он довольно долго не навещал Жюно, говоря, что тот виновнее Ланюсса. Однако услышав на следующий день о причине дуэли, он заметил: «Бедный мой Жюно!.. Ранен за меня!.. И, повеса, не хотел стреляться!..»

Когда Бонапарт оставлял Египет, Жюно был начальником в Суэце. Известно, что отъезд Бонапарта был обставлен особой таинственностью; но какое нежное, доброе письмо написал главнокомандующий Жюно! Это письмо, вероятно, забытое Бурьеном, написано от руки последнего; только слова привет и дружба написаны рукой Бонапарта. Вот оно:

«Бонапарт, Главнокомандующий армией и сотрудник Института, бригадному генералу Жюно.

Оставляю Египет, мой милый Жюно. Ты далеко от того места, где я сажусь на корабль, и потому я не могу взять тебя с собой. Но я отдаю Клеберу приказ отправить тебя в течение октября. Где бы ни был я, в каком бы положении не находился, будь уверен, что я никогда не перестану доказывать тебе мое нежное расположение.

С приветом и дружбой,

Бонапарт».

Клебер хотел оставить Жюно у себя; Жюно никак не хотел этого. Он долго не мог добиться корабля, чтобы отплыть в Европу, и страдал, оставаясь вдали от отечества и от того, кто один мог заставить его переносить изгнание.

Несмотря на внешнее дружелюбие, Клебер причинил Жюно много неприятностей во время отъезда. В армии распространили слух, что Жюно везет с собой сокровища, найденные Бонапартом в пирамидах. Он не мог увезти их сам, говорили солдатам, так вот любимец его везет их к нему. Наконец дело дошло до того, что многие солдаты и унтер-офицеры явились на берег, и часть их взошла на торговый корабль, который отплывал в тот же вечер и увозил Жюно. Они пооткрывали всё и не смогли ничего найти; наконец увидели между палубами такой огромный ящик, что десять человек не в силах оказались сдвинуть его.

— Вот сокровища! — закричали солдаты. — Вот наше жалованье, которое задерживают нам целый год. Где ключ?!

Камердинер Жюно, добрый, честный немец, тщетно вопил изо всех сил, что это не принадлежит его генералу! Не слушали ничего!.. По несчастью, сам Жюно находился еще на берегу, разбойники схватили топоры и начали разбивать сундук, но тут прибежал, запыхавшись, корабельный плотник.

— Что вы это, дьяволы, делаете?! Постойте! Вот вам ключ! Оставьте мой сундук!

Он сам отпер сундук, в нем лежали плотничьи инструменты.

Эта сцена оскорбила Жюно до глубины души. Подозревать его самого в таком бесчестном деле — это уже была кровная обида, но подозревать его генерала в преступлении, на которое он способен менее всякого другого! Он мог бы доказать, что занял тысячу экю для отъезда в Европу; но он уезжал тем вечером, возвращался в отечество, им обожаемое, к человеку, не менее им любимому, к родным… Словом, он победил свое негодование и оставил дряхлый Египет, увозя из него только славу; оставил без сожаления, без угрызений совести и, обращая взор к Европе, думал только о Франции.

Но гнусная клевета, нелепая выдумка о сокровищах фараонов нашла легковерных людей не в одной французской армии. Англичане простодушно поверили этой сказке и отправили к Александрии корабль. Торговый корабль, на котором находился Жюно, вынужден был спустить флаг по первому приказу военного корабля «Тезей», под началом капитана Стила, так что Жюно и адъютант его Лаллеман не могли оказать никакого сопротивления.

Капитан Стил был самый несносный наглец, а известно, что если англичанин нагл, то он профессор в этой науке. Пребывая в восторге, что взял французского генерала из армии Бонапарта, Стил спешил подражать ослу, который лягает льва. Жюно сделался пленником, и самым несчастным, потому что капитан каждую ночь придумывал, чем бы еще на следующий день ухудшить и без того неприятное положение своих пленников.

Наконец, через четыре месяца плена капитан Стил вынужден был расстаться со своей добычей и отвезти пленников в Яффу для передачи их коммодору Сиднею Смиту. Я после буду говорить о Сиднее Смите. Теперь скажу только, что он с совершенной вежливостью принял пленников, и особенно Жюно, но не мог оставить их у себя и отправил на остров Кипр для отплытия оттуда в Тулон. Прежде надобно было, однако, чтобы один английский офицер сошел в Палермо для доклада Нельсону, который пребывал там с леди Гамильтон.

Корабль остановился в порту, и на следующее утро небольшая шлюпка с двенадцатью гребцами в белых куртках и черных бархатных фуражках приблизилась, чтобы осмотреть фрегат. В это время Жюно сидел в своей каюте. Капитан корабля вошел к нему и заявил:

— Выйдите на палубу: великий адмирал Нельсон, наш герой, хочет видеть французских пленников.

Жюно посмотрел на капитана, потом огляделся вокруг, как будто ища кого-то, и наконец спросил:

— А! Так это вы мне, генералу, говорите?

Капитан отвечал наклоном головы.

— И вы осмелились так нагло исполнить это поручение? Хорошо, идите и ответьте от меня и моих офицеров адмиралу Нельсону. Скажите ему, что для меня он не герой и не великий человек, потому что я привык к мерке, которая слишком велика для него; скажите ему, что я пленник не его, а его правительства. Если адмирал Нельсон хочет видеть меня, он знает, где я. Он выше меня чином и мог бы вежливо изъявить желание повидаться, тогда я явился бы к нему в ту же минуту. Но теперь оскорбление нанесено…

Досада заставила Жюно сказать то, чего он не думал, потому что уважал Нельсона и не скрывал этого. Но как же не сказать чего-нибудь обидного, когда победивший нас неприятель явно хочет нанести оскорбление! Если победа за нами — тогда иное дело, тогда можно сдержать себя и быть великодушным; но в несчастье… В тот же вечер Нельсон прислал французскому генералу большую корзину с фруктами и несколько бутылок вина; леди Гамильтон прибавила от себя апельсинов. Жюно справедливо решил, что отказ с его стороны прозвучал бы и глупо, и невежливо. Он принял посылку и благодарил за нее с искренней признательностью. Тем не менее Нельсон в конце концов отменил распоряжение Сиднея Смита, который хотел отправить пленников во Францию: их препроводили в Магон и оставили до получения ответа из Адмиралтейства. Дольше жить под игом капитана фрегата было выше терпения человеческого.

Коммодор Сидней Смит явился Жюно в ином свете, нежели адмирал Нельсон. Бонапарт не ошибался в истинном начале бедствий, причиненных ему продолжительной осадой Сен-Жан д’Акра. Эти бедствия и Сидней Смит остались нераздельны в его уме, а окружающие легко принимали его привязанности и ненависть; они видели в Сиднее Смите человека, не любимого генералом Бонапартом, — и сами уже не могли любить его. «Однако, — сказал мне как-то Жюно, — император всегда почитал Сиднея Смита человеком честным, но сумасшедшим, и не мог постичь, как в здравом уме тот совершает такие глупости».

Таким образом, первые часы оказались тягостны для этих двух человек, но вскоре Смит и Жюно познакомились, и следствием этого явилось глубокое взаимное уважение. Жюно говаривал, что Сидней Смит — олицетворение рыцаря, храброго и благородного. Они провели вместе около двух месяцев, которые показались бы Жюно краткими, не желай он так возвратиться во Францию. Все уступало этому желанию: оно сделалось истинной болезнью, тоской по отечеству. Сидней видел это, и заботился о возвращении Жюно во Францию, как родной брат. В конце концов Жюно обменяли на десятерых пленных англичан.

Генерал сохранил самую искреннюю дружбу к коммодору. Несмотря на войну, они переписывались и посылали в подарок друг другу оружие.

Глава XVIII. Подробности общественной жизни

Говоря о Жюно, я забежала вперед, рассказав даже о его возвращении из Египта. Теперь обращаюсь к эпохе предшествующей, желая посвятить целую главу подробностям общественной жизни: они могут показаться ничтожными умам важным, но, надеюсь, будут восприняты не без интереса теми, в ком это обращение к временам протекшим и к нравам, почти совершенно исчезнувшим, пробудит воспоминания или любопытство.

Из числа особ, приезжавших к матери моей, некоторые особенно сильно поражали юное мое воображение. Это настоящая галерея портретов, среди которых мне иногда приятно прогуливаться. Тут есть лица, весьма услаждающие мое зрение. Если же встречаются мне портреты, которые напоминают о существовании зла, я просто задергиваю занавеску; однако перекличку делаю всем азбучным порядком: дружба никому не должна забывать ничего.

Из числа женщин, только что возвратившихся из эмиграции и часто бывавших у моей матери, одну помню я так живо, как будто видела ее несколько дней тому назад. Это госпожа Контад, дочь и сестра господ Буйе, имена и преданность которых известны королю.

Она не была идеальной красавицей, но ее красота казалась совершенно необычной. Ее взгляд и редкая на этом чудном лице улыбка имели такое выражение, какое я видела еще только у одной женщины. Она не была меланхолична, а между тем никто не посмел бы засмеяться в ее присутствии, если она сама не подавала к тому примера. Вообще, госпожа Контад властвовала, и когда головка ее, увенчанная прелестными черными волосами, обращалась к вам с величием богини, этот взгляд повелевал, буквально требовал повиновения.

Смешна была ненависть ее к Бонапарту. Она не соглашалась даже с тем, что он заслужил свою славу. «Полноте, — говорила она, когда мать моя перечисляла победы его в Италии и в Египте, — я совершаю больше побед одним моим взглядом».

Не менее эмоционально она отзывалась, как только речь заходила о сестрах Бонапарта. Она так же отрицала красоту госпожи Леклерк, как славу ее брата, и любопытней всего, что это мнение, которое показалось бы смешным в устах всякой другой женщины, в ее исполнении было истинно забавно. Так случилось однажды у матери моей, причем следствие вышло трагикомическое.

Бонапарт только отправился в Египет, и семейство его, все еще нежащееся под лучами его славы, уже начинало играть заметную роль в обществе. Госпожа Леклерк любила господствовать всецело и желала соединить власть как таковую с властью своей красоты. Она была так прелестна во всем, что никто и не думал оспаривать это; но сама она еще видела необходимость делать многое для того, чтобы нравиться. Правду сказать, Полина и преуспела в этом совершенно, когда не становилась избалованным, несносным ребенком.

Однажды мать моя давала бал в доме на улице Сен-Круа и, что часто случалось, собрала на этом балу весь цвет Сен-Жерменского предместья. От другой партии тут присутствовало только семейство Бонапартов и несколько господ вроде Трениса, которых, как превосходных танцоров, приглашали во все те дома, где вообще принимали гостей.

Госпожа Леклерк, наперед уведомленная моей матерью, приготовила наряд, который, по ее словам, должен был ее обессмертить. По привычке она занималась этим нарядом, как самым важным делом, целую неделю и просила хранить это в глубокой тайне. Полина заставила мать мою позволить ей одеться у нее: она уже делала так не раз, чтобы наряд, при выходе на бал, явился во всей своей свежести.

Надобно было знать госпожу Леклерк, чтобы составить верное понятие о том, какое впечатление производила она, появляясь в гостиной. Минуту для своего появления она рассчитывала очень точно: гостей уже присутствовало много, но толпа еще не была так тесна, чтоб помешать хорошенько разглядеть и, что всего важнее, оценить ее.

В этот день в прическу Полины были вплетены полоски какого-то драгоценного меха, которого не умею назвать; помню только, что ворсинки его были очень мелки, а кожа — очень нежна и покрыта маленькими темными пятнышками. Над этими полосками возвышались золотые виноградные кисти, но прическа не была поднята, как нынешние. Это была верная копия со статуи или камеи с изображением вакханки; и в самом деле, форма головы Полины и чистота черт ее лица давали ей право на такое сходство. Платье, из тончайшей индийской кисеи, было вышито внизу золотом, на четыре или пять пальцев; это шитье также изображало виноградную гирлянду. Греческая туника[28] с таким же рисунком драпировалась на прелестном ее стане и застегивалась на плечах камеями самой высокой цены. Рукава, чрезвычайно короткие, с небольшими складками, застегивались также камеями. Пояс под грудью, как на статуях, был из золота и сомкнут превосходным древним резным камнем. Одевшись в доме, госпожа Леклерк оставалась без перчаток, и всякий мог видеть прелестные руки ее, холеные и округлые, украшенные камеями и золотыми браслетами. Нет, ничто не может дать верного понятия об этой восхитительной красоте! Полина истинно осветила гостиную, когда вошла в нее. Ропот похвал приветствовал ее, как только она появилась, и не стихал еще долго.

Мужчины столпились вокруг госпожи Леклерк, и в их окружении она дошла до места, зарезервированного ей моею матерью, которая нежно любила Полетту и обходилась с ней как с моей сестрой.

Все женщины на балу были уязвлены, увидев очаровательную фигуру и прелестный наряд сестры Бонапарта. Тихо, но так, чтобы она могла слышать, указывали они на эту бесстыдную роскошь женщины, которая за три года до того не имела куска хлеба. Два или три голоса возвысились так, что мать моя обошла гостиную и восстановила порядок. Она боялась, что Полетта услышит злые слова, произносимые на ее счет. Но похвалы заглушали шипение зависти, и госпожа Леклерк слышала только их.

Госпожа Контад, которая при входе на бал произвела на гостей обычное впечатление своей прелестью, жестоко обиделась, когда увидела себя оставленной, потому что кресла вокруг нее и в самом деле опустели с той минуты, как появилась госпожа Леклерк, и если кто из кавалеров и подходил к ней, то единственно, чтобы сказать, как хороша новая гостья.

— Подайте мне руку! — сказала она одному из них и поступью Дианы, с обыкновенной своей благородной грацией, перешла через гостиную к Полине, которая расположилась в будуаре моей матери, потому что в гостиной ей стало душно, как говорила она, а на самом деле потому, что в будуаре имелось огромное канапе: на нем она могла нежиться и принимать все позы, приличествующие ее красоте. Это оказалось неудачной мыслью. Комната была тесной и ярко освещенной, а госпожа Леклерк, желая лучше показать свою очаровательную прическу, нарочно села на самом ярком освещении. Госпожа Контад смотрела на нее и вовсе не собиралась говорить так глупо и невежливо, как другие, неискусно бранившие ее; она удивилась сначала смелому наряду, потом стану, лицу; добралась до прически, и все казалось ей восхитительным; но вдруг она воскликнула, обращаясь к тому, кто держал ее под руку:

— Ах, боже мой! Представьте себе, какое несчастье! Такая прекрасная женщина! Но как не заметить этого уродства! Боже мой, какое несчастье!

Если бы эти восклицания были произнесены в танцевальной зале, шум танцев и звуки музыки заглушили бы голос госпожи Контад, впрочем, довольно звонкий. Но тут, в этой маленькой комнате, каждое слово не только дошло до всех окружающих, но и сама богиня услышала все так хорошо, что покраснела и сделалась оттого почти безобразной.

Госпожа Контад глядела огненными очами на эту прелестную головку и, так сказать, сжигала ее своим взглядом. Пока голос ее жалобно поизносил «Как жаль!», взгляд показывал Полине, что ей придется раскаяться в своем торжестве. Каждый следовал за этим взглядом и наконец увидел, куда он направлялся. Все, что рассказала я, может быть слишком многословно, случилось не более как в одну минуту; но мелкие подробности тут необходимы, чтобы понять, как ничтожен был повод для нападения и как может им воспользоваться женщина умная, чье самолюбие вдруг затронули.

— Но что же видите вы? — спросил ее кто-то наконец.

— Как что я вижу?! А сами вы разве не видите двух огромных ушей, приросших к этой голове с обеих сторон? Если бы такие были у меня, я велела бы отрезать их. Надо посоветовать и ей сделать то же. Женщине можно предложить отрезать уши — от этого не будет никаких последствий.

Госпожа Контад еще не окончила своей речи, как глаза всех уже обратились к голове госпожи Леклерк, но уже не для того, чтобы восхищаться, а только чтобы рассмотреть ее уши.

В самом деле, природа никогда не приклеивала таких странных ушей к такой прелестной головке: они походили на кусок хряща — белого, тонкого, гладкого и без всяких складок. Впрочем, они совсем не были так огромны, как говорила госпожа Контад; но они были очень безобразны, и чем прелестнее казались черты лица, тем неприятнее выглядели уши. Женщина молодая и мало привыкшая к светской жизни, как бы ни была уверена в общей благосклонности, легко приходит в замешательство. Это случилось и с госпожой Леклерк, когда она оказалась в центре всеобщего внимания и взгляды вдруг перешли от прежнего восхищения к жестокой насмешке. Следствием этой маленькой сцены стали слезы госпожи Леклерк; она почувствовала дурноту и уехала раньше полуночи.

На другой день мать моя поехала к ней. Полетта ничего не говорила о своих ушах, которые скрыла под огромным чепцом, убранным кружевами, потому что по привычке своей принимала в постели даже самых официальных гостей. Она хотела отомстить госпоже Контад, и начала беспощадно осмеивать ее. Мать моя дала ей волю, соглашаясь внутренне, что она точно была оскорблена. Но, не имея большого терпения, вскоре вскочила, рассердившись, когда Полина сказала ей:

— Я, право, не знаю, что находят мужчины в этой долговязой! В вашем обществе, госпожа Пермон, есть женщины получше ее. Да вот, не дальше как вчера на балу подле нее сидела женщина прелестная, гораздо лучше вашей госпожи Контад. Притом она была одета очень хорошо, в платье и тунике точно таких же, как мои, только, — прибавила она с таким видом, будто речь шла о чем-то чрезвычайно важном, — у нее туника была вышита серебром, а у меня золотом. И ей это не идет: она не достаточно белокожа для серебряного шитья, которое всегда темнит.

Тут-то мать моя не смогла усидеть на месте и вскричала:

— Ну, право, ты сумасшедшая, милая моя Полетта! Совершенно сумасшедшая!

Госпожа Леклерк отпускала комплементы женщине чрезвычайно толстой, низенькой и совсем без той части тела, которую называют шеей. Сверх того, вздернутый нос и близорукость, от чего она часто мигала, делали ее совершенным антиподом госпожи Контад.

— Я уверяю вас, госпожа Пермон, что госпожа Шовелен — настоящая модница, умная и не насмешливая.

— Модница или нет, это дела не касается; а что она очень умна, так это я знаю; но если ты думаешь, что она не насмехается над тем, что встречает смешного, то ты жестоко ошибаешься, милая моя Полетта. Может быть, по близорукости она не видит всего; но зато у ее мужа беглый и зоркий взгляд; будь уверена, что он разглядит за нее все.

Короче говоря, эта маленькая сцена заставила госпожу Леклерк на некоторое время возненавидеть госпожу Контад, которая, верно, забыла думать о ней в тот же вечер, когда надела свою шаль при выезде с бала.

Приблизительно в то время господин Талейран вызвал из-за границы бо́льшую часть своего семейства. Двое братьев его, Аршамбо и Бозон Перигоры, возвратились в отечество; один привез, другой отыскал своих. Аршамбо Перигор, принужденный бежать для спасения своей головы, должен был покинуть троих своих детей и мать их, которая вскоре погибла. Дети, наследники большого состояния, остались под покровительством своего опекуна, господина Ланглуа.

Я не стану изображать здесь Луи Перигора, старшего из троих сыновей. Кто, знавший его, не сохранил о нем воспоминания? Луи Перигор оставил по себе сожаление не только в друзьях своих, но и в целом обществе, которого украшением мог быть. Бонапарт умел отличать людей и напоследок отметил его своим вниманием; об этом я еще буду иметь случай говорить.

Мать моя была дружна с одною дамой, которая тоже принимала гостей и давала балы: с госпожой Казо, женой президента бордосского парламента, дамой знатного происхождения и дальней родственницей Талейрана. Не могу лучше похвалить ее, как сказав, что она была очень добра. Она обожала единственную дочь свою, и Лора Казо считалась в это время богатейшей во Франции наследницей. Полагали, что состояние родителей ее простирается до восьми или даже до девяти миллионов, и не ошибались.

Госпожа Казо занимала особняк Перигор на Университетской улице. Там, в прелестном нижнем этаже, давались балы, первые в Париже после революции. Но на них собиралось исключительно Сен-Жерменское предместье, и я даже не помню, чтобы видела у нее постороннее лицо; после появлялся там Жюно, и то лишь тогда, когда я сделалась его женой. Эти балы давала она всегда в день рождения Лоры, 14 февраля.

Тогда в Париже был еще один дом, где тоже собиралось лучшее общество, только за вход здесь платили деньги (впрочем, я уже говорила, что это встречалось часто). Дом, о котором я упомянула, занимал Депрео, учитель танцев всех молодых девушек из хороших семей. Очень умный человек, он сочинял песни, причем делал это лучше, чем учил исполнять антраша; зато при этом он мастерски показывал, как держать себя с приятностью. Он был учителем моим и множества других девиц, которые все очень охотно платили ему за уроки, чтобы собираться у него и танцевать до упаду. Сначала тут бывали только его ученицы; но слава этих танцевальных вечеров распространилась, и он переменил квартиру, чтобы иметь возможность принимать всех, кто желал приезжать к нему. Там-то увидела я в первый раз девицу Перрего, которая вышла потом замуж за генерала Мармона. Помню, что она произвела на меня странное впечатление, приехав с какой-то женщиной вроде гувернантки, и больше повелевала ею, нежели повиновалась ей. Девица Перрего была старше меня на несколько лет и показалась тогда мне, очень молодой девушке, взрослой женщиной, хоть и молодой, но совсем не девицею. Перрего, тогда истинно прелестная, была свежа, как букет розовых и белых роз; глядя на лицо ее, вы, казалось, чувствовали и роскошный запах розы.

К Депрео приезжала иногда и госпожа Бонапарт со своей дочерью. Гортензия Богарне была тогда очаровательной девушкой; но я буду говорить о ней после и тогда изображу портрет ее: она сто́ит того, чтобы заняться этим не спеша.

Там же видела я женщину, с которой после встречалась в свете: это была госпожа Кателан. Помню, что она была очень толста, хотя еще молода; но, несмотря на это неудобство, танцевала так легко, что на самом сухом паркете никто не слышал шагов ее. Это единственная женщина, которую видела я хорошо танцующей контрданс при таком дородстве.

Зима проходила весело. Открылись многие дома, и общество опять стало легкомысленно. Мы каждую неделю танцевали у Пинона; де Лану тоже давал очень милые балы. Все, принадлежавшие к королевской партии, были означены в обвинительном списке 18 фрюктидора и 30 прериаля, и потому те, кто избежал изгнания или нового остракизма, почитали величайшим счастьем, если не становились целью преследования: ведь появиться в обществе значило обратить на себя внимание правительства, которое, будучи прежде слабым, сделалось поистине тираническим.

Глава XIX. В Париже становится легче дышать

После 18 фрюктидора мы испытали новый террор, смутивший все общество так, что многие из наших друзей были принуждены оставить Париж. Жозеф и Люсьен Бонапарты, оба заседавшие в Законодательном собрании, выказали совершенную доброту и помогли моей матери спасти двух человек, обвиняемых явно по ошибке. Когда дело подтвердили подлинными бумагами, Жозеф стал жарким защитником обоих и перенес расследование к Баррасу, который, устыдившись, сам бы должен был не допустить ходатайства (особенно за одного из них, родственника или, по крайней мере, друга, долго бывшего товарищем его удовольствий, но, по несчастью, лишившегося своих денег и потому не имевшего средств играть роль пошлого придворного при Баррасе[29]).

После новой революции 30 прериаля — потому что она сто́ит названия революции — Люсьен взошел на такую ступень величия, на какой еще не видали его прежде. Жозеф, более кроткий и мирный, довольствовался добром, которое делал при всяком случае, когда мог употребить свою значительность. Так поступал он не от слабости характера, и я уже сказала, что в этом отношении судили о нем ложно: мне будет легко доказать это, когда придется судить об Испанской войне, в которой знают битвы и осады, но очень худо знают скрытую сторону ее.

Луи Бонапарт бывал у моей матери так же часто, как братья и сестры его. Тогда он нисколько не походил на того человека, которого видели в этом несчастном после. Лицо его было приятным; он очень походил на сестру свою Каролину, но был сложен лучше ее. Луи отличался добротой и кротостью. Он очень любил мать мою, которая, однако, баловала его не так, как Жерома. Последнему она прощала все шалости; а он, скажу мимоходом, совершал их всякий раз, когда приезжал в Париж, хотя был тогда лишь тринадцатилетним ребенком. Люсьен, Жозеф и особенно госпожа Бачиокки увещевали его поочередно — и ничего не помогало! Все необдуманно указывали ему в качестве примера Евгения Богарне. Он, по их словам, являлся истинным совершенством, хотя на самом деле они терпеть не могли его и только использовали вместо пугала. Богарне как раз отправлялся со своим отчимом в знаменитую экспедицию, которая оставалась тогда еще тайной и давала повод к такому множеству догадок, что наконец уже просто говорили о ней всякую ерунду.

После приготовлений самых таинственных и самых великолепных, какие когда-либо народ устраивал для отправления на отдаленные берега человека, не бывшего государем его, Бонапарт решил, что пора исполнить задуманное предприятие. Он отправился из Парижа и пересек море с армией, которая должна была доказать древним пирамидам, что французы — народ не только более других любящий приключения, но и самый мужественный в мире.

Когда в 1796 году наконец стали дышать свободнее, когда нож перестал сверкать, Париж опять сделался для всего света сборным пунктом. Однажды, к величайшему своему удивлению, мать моя встретилась в Тиволи с госпожой Р. Величайшая щеголиха, та доводила все до излишней изысканности. В этот момент она опиралась правой рукой на человека в черном галстуке, левую подавала другому, модно завитому, разговаривала при этом с кем-то третьим. Она осыпала учтивостями мою мать, хоть встреча с ней могла быть довольно тягостна для такой особы, как госпожа Р. Помню, что она совсем смешалась, когда мать моя устремила на нее несколько насмешливый взгляд и рассматривала с холодной жестокостью истинной парижской модницы. Но, ободрившись, госпожа Р. стала естественна и много выиграла тем, потому что была умна.

На другой день она приехала к нам и много говорила о дворе, куда часто ездила, и особенно о госпоже Тальен; по ее словам, это был первообраз всего доброго и прекрасного в мире. Она была ее обожательницей.

Мать моя не всегда соглашалась с теми мнениями, которые провозглашались в гостиной госпожи Тальен; но она была справедлива в похвалах, какие произносила сама, и не отвергала похвал других, когда видела, что они основательны.

Красота госпожи Тальен в свое время поразила ее, и, сверх того, она слышала так много подробностей о милосердных поступках ее в Бордо, что соглашалась по крайней мере с большей частью похвал этой превосходной женщине.

Жизнь госпожи Тальен принадлежит к самым необыкновенным. Она могла быть французской Аспазией и была бы лучше Аспазии афинской. Ее красота, ум и политическое влияние, казалось, должны были уподобить ее прелестной гречанке, вот только ни один из ее мужей, конечно, не был Периклом.

Судьба этой удивительной женщины так же примечательна, как она сама. Известно, что Тереза Кабаррюс была испанкой французского происхождения. Отец ее, Франсуа Кабаррюс, французский банкир, поселился в Испании; его имя сделалось драгоценно в новом отечестве и вскоре прославилось. Дочь его вышла замуж за господина Фонтене и сделалась самой очаровательной дамой, как прежде была самой прекрасной девушкой. Она обладала проницательным умом, ясным взглядом и, даже не будь так прекрасна, справедливо почиталась бы женщиной необыкновенной.

Однажды в Бордо она написала рассуждение о предметах отвлеченных, его можно было читать в виде проповеди; это делали тогда довольно часто. Сама она читать не осмелилась и просила господина Жюльена заменить ее; однако присутствовала при чтении. Слушатели скорее смотрели на нее, нежели вслушивались в скучный голос чтеца. Тереза была в амазонке из синего кашемира с желтыми пуговками и красными бархатными отворотами и воротником; на прелестных черных волосах ее был надет, немного набок, алый бархатный берет с меховой опушкой. По временам изъявляла она досаду и морщилась, потому что чтец произносил слова не так, как желало бы ее авторское ухо. В следующий раз она пришла в ту же церковь и сама прочитала свою проповедь.

Нет надобности описывать здесь подвиги ее в Бордо. Довольно сказано о них в разных мемуарах[30].

Госпожа Тальен всегда была добра, но так действует на толпу очерненное имя, что народ никогда не мог отличить ее дел от дел ее мужа, и только те, кто понимал ее, могли оценить ее справедливо. Привожу одно доказательство.

Жюно привез Директории знамена, отнятые у неприятеля Итальянской армией[31]. Его приняли с восторгом, и директоры устроили по этому поводу общенациональный праздник, чтобы французский народ мог получить должное представление о правительстве, при котором одерживаются такие победы. В день приема Жюно госпожа Бонапарт еще не уехала к Наполеону и хотела присутствовать при церемонии. Она явилась вместе с госпожой Тальен. Они были тогда очень дружны, и Тереза даже принадлежала ко двору, часть которого составляла и Жозефина — как госпожа Богарне и, может быть, даже как госпожа Бонапарт. В это время Жозефина была еще прелестна: зубы ее были безнадежно испорчены, но когда она сжимала губы, то казалась молодой и прекрасной женщиной. Что касается госпожи Тальен, она находилась в самом цвете своей удивительной красоты. Изысканность наряда и богатство украшений обеих были таковыми, какие только приличествовали утреннему туалету. Можно представить себе, что Жюно не без гордости подал руки обеим этим прелестным женщинам, когда прием кончился и надлежало выходить из зала. Жюно исполнилось тогда двадцать пять лет; прекрасный собой, он был в тот день в великолепном мундире гусарского полковника; богатство его костюма соединилось с природной красотой, и молодой и храбрый посланник, еще бледный от ран, стал достойным представителем великой армии. При выходе он подал одну руку госпоже Бонапарт, которая, как супруга его генерала, имела право на первый шаг; другую руку подал он госпоже Тальен и так сходил с лестницы Люксембургского дворца. Народу столпилось бесчисленное множество. Люди толкали и давили друг друга, но хотели приветствовать своих героев.

— А вот его жена!.. Вот его адъютант!.. Какой молодой!.. А она, ведь, право, хороша!..

— Да здравствует генерал Бонапарт!

— Да здравствует гражданка Бонапарт! Она добра к бедным людям!

Жюно провожал госпожу Бонапарт, когда она поехала к главнокомандующему в Италию. Я удивляюсь, что Бурьен не поместил этой подробности в своих Записках{1}. Он, знавший так хорошо все домашние дела Жозефины, должен был знать много любопытного о ее жизни этого времени. Почему не упоминает он о девице Луизе, скорее компаньонке, нежели горничной, а в начале путешествия — и подруге своей госпожи, которая сажала ее с собой за стол и хотела, чтобы та одевалась одинаково с нею? Жозефина принадлежит к числу лиц исторических. Рассматривайте ее как девицу де ла Пажери, как жену господина Богарне или как госпожу Бонапарт — она достойна сведений самых подробных. Только из соединения и сравнения всех фактов потомство сможет создать портрет Жозефины, сколько-нибудь напоминающий ее. Иногда предметы, кажущиеся самыми ничтожными, дают повод к глубоким размышлениям. Жозефина как жена человека, управлявшего многим, как женщина, имевшая над ним некоторую власть, уже становится лицом, важным для изучения; хотя сама по себе она, может, и не очень занимательна, но тут надобно изучать ее тщательно.

Путешествие оказалось продолжительно, слишком продолжительно для Жюно, и он успел влюбиться в Луизу, наперсницу Жозефины. Но ему хотелось в армию, к своему генералу. Ему надоело это путешествие, которое длили без причины, но не без цели. Жюно часто рассказывал мне об этом путешествии, но только мне.

Как бы то ни было, это путешествие не произвело обыкновенного действия: оно не вызвало согласия и более искреннего обхождения. Напротив, с этого времени госпожа Бонапарт начала говорить о Жюно иногда с некоторой досадой и жаловалась с какой-то странной живостью, что он не сохранял к ней должного уважения, на ее глазах заигрывая с ее горничной!..

Что касается времени более близкого, госпожа Бонапарт уже не думала о девице Луизе или о неуважении адъютанта; я полагаю, не больше думала она и о самом Бонапарте. Мы в другом месте поговорим о предмете, который занимал тогда все ее мысли.

Госпожа Р. часто рассказывала нам о Жозефине. Она нередко видела ее при дворе Директории, поскольку очарование позволяло ей не оставаться безвыходно в своих садах. Мы слыхали от госпожи Р. презабавные размышления! Люсьен и все семейство его, особенно Полина, делали из этих рассказов ужасные выводы о будущем счастье своего брата.

Около этого времени одна из приятельниц моей матери, живя в Баварии, где поселилась, бежав из Франции, дружески рекомендовала ей племянницу генерала Вимпфена, имя которого знали в нашей армии и на трибуне. Это была баронесса Сартори, после известная всему литературному Парижу.

Тогда госпожа Сартори поражала своей странной наружностью, которая еще более бросалась в глаза из-за наряда, всегда смешного. Еще в молодых летах она уже имела довольно широкую талию. Походка ее казалась словно неверной, робкой, а большие глаза были бы недурны, если б не сходились вместе таким образом, который называют у нас а la Montmorency[32]. Госпожа Сартори была очень добрая женщина, но уж слишком романтическая; а это отнюдь не шло к ней. Помню, при первом свидании меня изумил ее наряд: батистовая рубашка и кисейное очень узкое платье, а тогда был декабрь месяц!

В это время Люсьен считался одним из лучших ораторов Совета пятисот: его речи поражали логикой и блестящим красноречием. Однажды мы повезли госпожу Сартори слушать его, чего она желала давно. Это доставило ей и радость и горечь, потому что она воспламенилась в отношении молодого трибуна опасной степенью восторга, тем более что в это самое время Люсьен чувствовал то же к одной молодой афинянке, графине Гравезон, настолько же белокожей, насколько госпожа Сартори была смугла; настолько же стройной, насколько бедная Сартори была расплывчата; наконец, настолько же приятной, простой и милой в обращении, насколько другая была жеманна, склонна к педантству и, правду сказать, скучна.

Эта история о полной талии напоминает мне одну особу, которая, впрочем, была очень хороша в свое время. Если она еще жива, то теперь уже в таких летах, когда рассуждения о фигуре не могут ее тревожить. Это госпожа Висконти.

Мать моя очень скоро подружилась с нею, когда госпожа Висконти приехала в Париж, будучи супругой посланника Цизальпинской республики. Действительно, она была чрезвычайно хороша; кажется, я еще и не видывала такой прелестной головки: черты лица нежные, но правильные, и особенно носик — слегка орлиной формы и вместе с тем немного приподнятый; подвижные ноздри придавали ее улыбке неизъяснимо очаровательный оттенок. Сверх того, зубы ее напоминали ровные жемчужины, а волосы, чрезвычайно черные, всегда были прелестно причесаны, в самом чистом вкусе древности: это придавало ей сходство с камеей Эригоны, известной всем любителям искусства.

Госпожа Висконти и одевалась с большим вкусом. Она, как все модные женщины того времени, с умом выбрала для себя только то из греческой и римской моды, что ей шло; и когда вечером она входила в свою ложу в Опере в кашемировой шали, подобной шали госпожи Тальен, ее находили прелестной лишь немногим менее этой великолепной красавицы.

Бедный Бертье так обезумел от нее в то время, что перестал пить, есть и спать. Можно сказать, что он сошел с ума от любви. Любовь его сделала госпожу Висконти лицом историческим, потому что Бертье связан с Наполеоном, а госпожа Висконти тут выступает как оттенок, как отблеск в тени. Бертье отправился в Египет с отчаяньем и оставил свое сердце в Париже, взяв в обмен все клятвы, какие только можно дать и принять в подобном случае; но тогда эта монета не имела большой цены; по крайней мере так думал он в пустыне, когда стоял на коленях перед портретом своего божества и плакал, вспоминая о своей Жозефине, потому что у него была своя Жозефина. Между тем как он плакал, госпожа Висконти, правду сказать, тоже не танцевала, потому что была слишком высокого роста для танцев, но она смеялась, веселилась и, говоря по совести, часто флиртовала. Тогда в Париже много было молодых людей, вернувшихся из эмиграции или вступавших в свет, и хоть она годилась им чуть ли не в бабушки, но они страдали по ней, как говорится в народе. Они окружили ее таким вниманием, что дела бедного Бертье шли более чем худо, потому что и без всякой измены трудно выдержать сравнение тому, кто находился почти за тысячу лье.

Я уже сказала, что госпожа Бонапарт-мать привезла с собою младших своих детей, и между прочим Аннуциату, последнюю дочь. Госпожа Леклерк, вероятно, уже предвидела в младшей сестре соперницу своей красоты и не любила, когда мать слишком часто брала ее из пансиона госпожи Кампан для выезда в свет. Я помню, что Полина приехала к нам как-то провести вечер, одета была прелестно и привезла с собою девицу Луизу-Эме Леклерк, свою золовку, прекрасную молодую особу, красота которой, тем не менее, будучи совсем особенного рода, не могла угрожать ей. Господин Август М., внимательный к малейшему знаку ее воли, находился в это время при Полине, и она вполне наслаждалась своей ролью властительницы. Вдруг входит к нам госпожа Бонапарт-мать, с женой Жозефа и Каролиной, которая приехала из Сен-Жермена. Она была восхитительна. Ее белокурые волосы в локонах спадали на белоснежные плечи и оттеняли свежее лицо, столь милое, что радостно было глядеть на него. Она приблизилась к сестре своей с веселым расположением девочки, на несколько дней выпущенной из своей тюрьмы. Веселье сверкало в ее словах, в улыбке, во всем, и она кинулась целовать сестру.

— Боже мой, маменька! — сказала госпожа Леклерк с заметной досадой, оттолкнув Каролину с такой силой, что та чуть не упала. — Вам бы не надо было позволять Аннунциате (она ясно произнесла это детское прозвище, понимая, что тем делает неприятное молоденькой своей сестре) кидаться на людей так рьяно: она похожа на крестьянку из Фьюморбо[33].

Бедная Каролина отошла от нее со слезами на глазах и не произнесла больше ни слова. Эта небольшая сцена явно не понравилась матери, но она ничего не сказала при чужих людях. Что касается господина М., он с таким удивлением смотрел на Каролину, что это усугубляло всю странность сцены.

В Париже находилось тогда множество молодых людей из хороших семей, желавших поступить на военную и гражданскую службу. Из числа тех, кто часто появлялся у моей матери, она особенно покровительствовала одному молодому человеку из Тулузы по имени Форнье. Его пленил поход в Египет; он хотел участвовать в нем и просил мать мою рекомендовать его главнокомандующему.

«Этого я не могу сделать, — сказала она. — Генерал Бонапарт обошелся со мной не так, как следовало бы, и потому не стану просить его ни о чем. Но я могу дать вам письмо к Луи Бонапарту. Это добрый молодой человек, и я уверена, что по моему письму он сделает для вас все, что сможет».

В самом деле, приехав в Александрию, Форнье нашел там Луи, который по болезни своей не мог участвовать в сирийской экспедиции. Тот принял его, обласкал, как брата, и рекомендация матери моей сделалась для ее любимца источником счастья. Луи Бонапарт — что часто случается с молодыми людьми, у которых доброе сердце, — действительно гордился своим покровительством, особенно когда видел достоинства своего подопечного. Форнье шел по дипломатической стезе, и Луи тотчас сделал так, чтобы тот получил покровительство и опору, потому что сам он оставлял Восток.

Когда главнокомандующий узнал, что какой-то француз приехал с рекомендательным письмом от госпожи Пермон и что это письмо не к нему, он горько улыбнулся: видно было, что он хотел сказать нечто неприязненное, но сдержался, начал подробно расспрашивать о приезжем и, наконец, походив немного времени в молчании, спросил Бертье:

— Как зовут этого молодого человека?

Бертье ответил.

— Запишите его имя на этой тетради. — Он указал на свой стол. — Вы напомните мне о нем, Бертье; понимаете? Я хочу доказать госпоже Пермон, что могу поступать не хуже Луи[34].

Вскоре Луи возвратился во Францию. В нем была такая перемена, что мы с трудом узнали его. Несчастный молодой человек, я думаю, уже носил в себе зародыш разрушительной болезни, которая состарила его к тридцати годам. Но благородное сердце, прекрасная, чистая душа — вот что всегда оставалось в нем неизменным.

Глава XX. Бонапарт, Жубер и Сюше

Луи Бонапарт оставил Египет, потому что любовь к отечеству звала его во Францию, но когда он появился в милой своей Франции, сердце его замерло при виде того, что казалось страшным сном. Куда не взглядывал он, мы были везде на краю гибели, осаждаемые со всех сторон, без всяких средств защиты. Менее чем за год исчезли все плоды наших удивительных побед в Италии; тысячеглавая гидра, порождение наших междоусобиц, сама порождала новые междоусобицы и губила нас; словом, мы находились в отчаянном положении. Между тем у нас не было недостатка в людях с дарованиями. Жубер, Шампионне, Массена, Моро, Сульт, Молитор, Макдональд, Брюн, Журдан, Лекурб и множество других, имена которых заняли бы много страниц, остались хранить и защищать нас после отбытия Бонапарта. Но к чему служило нам столько славных имен, если наше тогдашнее правительство подпускало неприятеля к самым нашим границам, не находя иных средств отвратить эти бедствия, кроме назначения злосчастного генерала Шерера на благородную роль защитника отечества?

Бедная Италия! Бедная страна наших несчастий и славы! Она также вынуждена была страдать от присутствия этого человека; а он везде топтал посаженные нами лавры! Ошибки этого человека повели ее от поражения к поражению и в несколько недель поставили на край разорения и гибели.

Моро принял начальство над сорока тысячами человек, жалкими остатками нашей военной силы, и двинулся против неприятеля. Но маневры русско-австрийской армии под предводительством Суворова были лучше обдуманы, и Моро проигрывает битву при Кассано, теряет почти всю свою артиллерию, пятнадцать тысяч человек убитыми, ранеными, взятыми в плен и к бедствию поражения прибавляет страшное его последствие, всего более ужасное в такую опасную минуту: упадок духа в остальных войсках.

Шампионне, снова призывая победу под наши знамена, победил генерала Мака и захватил Неаполь. Но Директория решила принести на алтарь отечества славу одного из сынов его, и вот Шампионне сменен, посажен под стражу, передан суду военной комиссии, едва не расстрелян, словом, с ним поступили как с врагом Франции, единственно за то, что он хотел воспротивиться жадным и трусливым проконсулам. Его армия, перешедшая под начало Макдональда, присоединилась к армии Моро, но прежде потерпела поражение у Треббии, где пало еще восемь тысяч наших солдат.

В это же время на западе Франции шуаны подняли свое отвратительное знамя, и дороги в Вандее снова стали орошаться кровью французов.

Казалось, злой рок поражал нас без отдыха и всего более жаждал крови: железо и свинец вырывали из нашей среды людей без различия возраста, дарований, положения. Наши уполномоченные были зарезаны в Раштадте гусарами Шеклера. Потом новое несчастье: Жубер пал в битве при Нови: тронутый бедствиями отечества, он забыл о нанесенных оскорблениях и думал только об опасностях его.

Жубер был другом Шампионне, и когда военного собрата его неправосудно взяли под стражу, он послал в Директорию просьбу об отставке. Некоторое времени после этого не хотел он поступать снова на службу, и, учитывая то, что я знаю о прекрасном характере его, могу утвердительно сказать: никогда не принял бы он предводительства над армией, если бы Шампионне осудили. Жубера назначили сначала командиром 17-й дивизии, расквартированной в Париже, а потом, через несколько недель, — командующим Итальянской армией. Мне кажется, что между Жубером и Бонапартом имеется сходство, достойное замечания: оба одних лет, оба сначала находятся в немилости, оба командуют 17-й дивизией, а потом Итальянской армией; но здесь оканчивается сходство: смерть заступила дорогу одному из этих героев.

Жубер — одно из величайших лиц нашей политической драмы. Это был истинный республиканец, но без малейшего оттенка якобинства. Он мечтал об утопии, желая Франции республиканского правления без тех ужасов, которые, по несчастью, связаны с этим словом. Он ненавидел все, что напоминало 1793 год, и я сама слышала, как поднимал он свой голос против возмутительной речи, произнесенной в Манеже. «Разве хотите вы, гражданин, чтобы республиканцев почитали беглыми каторжниками?!» — кричал он, и прекрасное лицо его пылало гневом.

Жубера обвиняли в том, что будто бы хотел сделаться главой государства. В этом уверяют многие его биографы, и та же нелепость пересказывается в современных памфлетах. Это нелепость, говорю я. Если б Бонапарт был убит в Египте, а Жубер остался победителем при Нови, то никто не докажет мне, что Франция не была бы теперь велика и могущественна. Но я знаю Жубера; не потому только, что изучала после его смерти все, что относится к характеру этого героя, а еще потому, что знаю от искренних его друзей и ближайших родственников все малейшие подробности о нем. Я говорю: нелепо обвинять его в таком деле, которое он сам почел бы несбыточным.

Его погубило одно, что должно было составить счастье его жизни, — женитьба. Но мог ли он не любить той, на которой женился? И кто из нас забыл мадемуазель Монтолон, столь прелестную, умную, удивительную во всем? Как была она хороша! Существо нежное, насмешливое и нисколько не язвительное! Я охотно прощаю Жубера.

Семнадцатого мессидора назначенный командующим Итальянской армией, Жубер прибыл в главную квартиру только 23-го. Неприятель имел время собрать все силы, и французский генерал увидел против себя войска и артиллерию, числом далеко превосходившие те, которые имелись в его распоряжении. Он, может быть, напрасно, не считал неприятеля, зато первым искупил свою вину. «Вперед, вперед! Марш!» — вскричал он, когда пуля поразила его. И разъяренные солдаты пожелали, чтобы по крайней мере тело его было окружено трупами неприятелей и чтобы Суворов мог плакать о своей победе. Все пленные, взятые русскими, были изранены — вот обстоятельство, достойное Истории.

Кто не наблюдал, какое действие произвела в Париже весть о смерти Жубера, тот не может говорить о ней. Директория уважала его, и в тот день, когда она отдавала ему погребальные почести на Марсовом поле, общая печаль придала какой-то священный характер этой церемонии. Почти все женщины были в трауре, и когда глава Директории поставил на алтарь бюст Жубера, увенчанный кипарисами и обвитый черным крепом, раздались явственные рыдания.

Рассказ о Жубере напомнил мне историю о Бонапарте и братьях Сюше, близких друзьях Жубера: дружба не была пустым словом для этих людей, и потому-то смерть Жубера особо поразила их.

Мы чаще видели Габриэля Сюше, нежели его брата, который после сделался маршалом, а тогда почти всегда был в армии, где постепенно восходил на ступени славы. Габриэль был очень дружен с моим братом и потому принят в нашем семействе. Они вместе занимали должность контрибуционных агентов в Масса-Каррара во время известного возмущения, когда крестьяне хотели убить их. Сюше и брат мой тогда поступили с большим хладнокровием и убереглись от опасности более нравственной силой, которую дает холодное мужество, нежели благодаря помощи, присланной к ним после.

Уже несколько недель прошло после взятия Тулона, и, казалось бы, занятия военные и административные могли прогнать скуку, поглощая все время; но у Бонапарта оставалось еще по несколько часов каждый день, и он не знал, куда их девать. Шове, главный интендант армии, прекрасно вооружился против скуки: он принялся ухаживать за одной из очаровательных дочерей, кажется, начальника порта; и у Жюно были какие-то дела подобного рода, но Бонапарт оказался совершенно свободен и скучал ужасно. Однажды он обратился к Шове: «Скажите Сюше, что я приеду к нему обедать».

Для пояснения надобно прибавить, что Сюше, тогда начальник батальона, имел квартиру в Ласеле, небольшой премилой деревушке в глубине Тулонского рейда. Он занимал там маленький домик (почти лачугу), принадлежавший отцу девиц. Что же может быть естественнее, чем пригласить отца и обеих дочерей отобедать с молодыми офицерами, хотя самому старшему из них не исполнилось еще и двадцати пяти лет.

Сюше принял своих гостей, как принимал всегда: прекрасно и с радушным видом, прежде слов говорящим: «Я рад видеть вас у себя!» Брат хозяйничал у него как жена и заказал славный обед; все было мило, весело, и за столом шумели и веселились, как только могут веселиться восемь или десять молодых сорвиголов.

Нельзя же все смеяться: вспомнили, что надобно возвращаться домой; а это оказалось невозможно. Время было зимнее, и покуда они смеялись и веселились, шел снег, сделалась гололедица; сообщение с городом стало слишком затруднительно, особенно в темную ночь. Тотчас решились на следующее: сварили пуншу, начали пить, болтать и смеяться больше прежнего и так провели вечер. Но все это еще не конец: как дожить до утра? Куда деться? Во всем доме имелась только одна огромная постель, на которой спали оба брата. Занять ее предложили девицам, но так как спальня была единственной комнатой, где мог гореть огонь в камине, то они не согласились. Бонапарт уже тогда не любил брюзгливых людей, как он называл их, и предложил играть в карты. Вообще нельзя вообразить ничего забавнее Бонапарта, играющего в какую бы то ни было игру! Он со своим быстрым взглядом и верным суждением, что всегда показывало ему предметы в настоящем их виде, почему-то никак не мог научиться ни одной игре, как бы ни была она проста! Он делал гораздо проще — он жульничал[35]. На этот раз он отличился во время игры в очко, и какое-то время гаснувшая веселость еще длилась. Но вскоре бедные девушки иззябли; сон овладел ими, несмотря на желание казаться бодрыми, несмотря на страстные взгляды Шове и, думаю, Жюно, который не любил отставать от других, хотя крепость уже была взята. Наконец обе сестры не могли больше противиться утомлению, они бросились на огромную постель в углу комнаты и вскоре крепко заснули. Всякий знает, что холод и огонь в камине — самое лучшее снотворное. Вскоре все, кроме Бонапарта и Габриэля Сюше, храпели, кто на деревянных скамьях вдоль стен, кто прямо на стульях. Но двое игроков провели без сна целую зимнюю ночь, то есть по крайней мере семь часов. Иногда Бонапарт взглядывал на постель, где покоились молодые девушки, и когда Габриэль замечал, как живописно спит одна из них, он улыбался, но с таким спокойствием, которое даже странно в двадцатипятилетнем мужчине. У Бонапарта была только одна страсть, и она властвовала над всеми другими.

Целую ночь напролет играли они, повторяя однообразно: «Еще карту… Хватит… Еще…» Габриэль Сюше говорил мне, что и поныне, спустя много лет, ясно видит, как Бонапарт сидит в кресле, подпирая голову одной рукой и протягивая товарищу другую, и произносит: «Еще карту… Хватит…»

Маршал Сюше занимает важное место в нашей военной и политической истории. Я должна буду еще рассказать о нем. Теперь скажу лишь, что он был достойным другом Жубера.

Глава XXI. Возвращение Бонапарта из Египта

Я говорила о Летиции Бонапарт, но, может быть, не так, как должно бы. Верно, ее представляют себе старой корсиканкой, которая была когда-то хороша, но в те лета, каких достигла она около этого времени (сорока семи или восьми), она уже была, попросту говоря, старуха, и довольно смешная. По крайней мере, так изображали ее некоторые несведущие биографы; а люди, не знавшие госпожи Бонапарт, почитают счастьем, что могут критиковать и смеяться насчет особ, дарованием или жребием поставленных гораздо выше их. Такова толпа!..

Я уже сказала, что госпожа Летиция была одной из прекрасных женщин Корсики. Несмотря на то что многочисленные роды истомили ее, а жизненные невзгоды покрыли морщинами ее прекрасное лицо, она произвела на меня сильное впечатление, когда я увидела ее в первый раз. В ее взгляде отражалась ее душа, и в этой душе много чувств самых возвышенных. Если слово ум принять в обыкновенном, общем его смысле[36], то у госпожи Летиции Бонапарт было его не много. Около описываемого мною времени начала она играть роль хотя не заметную для света, но имевшую влияние на многие события в ее семействе; и потому я изображу ее, какой она была в эту эпоху; после она переменилась опять, и когда мы дойдем до того времени, я прибавлю к ее портрету несколько черт.

Выше сказала я, что госпожа Летиция имела характер возвышенный. Рано оставшись вдовой в такой стране, где глава семейства является для него всем, молодая мать сделалась женщиной сильного характера. Она была одарена утонченной проницательностью, общей для всех уроженцев Корсики; но никогда не доводила она этого свойства до обманчивого хитроумия, как некоторые из ее детей. Обыкновенно она оставалась даже правдива. В некоторых случаях смела, мужественна, в других упорна до невероятия; это замечали во множестве мелочей.

Она не знала литературы, не только французской, но и своей; не имела никакого понятия о светских обычаях, хотя наблюдала свет издали: Марбёф и многие видные люди часто бывали у нее в период захвата Корсики французами. Но это скромное представление о светских обычаях больше вредило ей, поскольку она беспрестанно боялась совершить какую-нибудь неловкость. Впрочем, Летиция была одарена от природы гордостью, которая сделалась благородством в новом ее положении. Она внимательно следила, чтобы ей оказывали должное почтение. И хоть была скупа до забвения всех приличий, но, я должна заметить, дарила много денег богоугодным заведениям и священникам.

Она была добрая мать, и дети, за исключением одного, все обходились с ней почтительно. Они окружали ее величайшим уважением и самой усердной заботливостью. Особенно Жозеф и Люсьен были очень хороши с нею. Что касается Наполеона, он не оказывал матери такого внимания, как его братья, и мы после увидим, почему именно. Госпожа Бачиокки тоже не совсем хорошо обходилась с нею; но с кем же она поступала иначе? В жизни своей не видывала я никого, столь неприятно-заносчивого, как она.

Восемнадцатого вандемьера, вечером, мы собрались в комнате маменьки играть в лото-дофин, ее любимую игру. Госпожа Казо, ее дочь, госпожа Монденар и много мужчин из нашего общества сидели вокруг большого стола, и партия шла очень весело. Вдруг подле дверей остановился кабриолет, и какой-то мужчина в два прыжка взлетел на лестницу. Это был брат мой, Альберт; и вот что он сказал:

— Угадайте, какую новость принес я?

Все были очень веселы; физиономия его также сияла весельем, и потому все пустились отвечать ему разными дурачествами. Он качал головой.

— Ты выводишь из терпения, — сказала маменька и взялась за мешочек с шариками. — Ведь не о переменах в политике собираешься ты сказать.

— Знаете ли, маменька, — возразил Альберт с важным видом, — знаете ли, что сказанное вами шутя очень может сбыться? Бонапарт во Франции.

Лишь только брат мой произнес эти слова, все сделались неподвижны, как по мановению волшебной палочки. Мать моя уже вынула один шарик из мешка и держала его, подняв руку вверх, между тем как другая рука ее выпустила мешок, и все остальные шарики покатились по паркету, но никто не обращал на это внимания; каждый оставался в своем положении. Альберт находил в ситуации только одно комическое; громкий смех его прервал наше оцепенение.

— Бонапарт во Франции!.. — сказала наконец мать моя. — Да как же это случилось?.. Твое известие — просто дурачество, — прибавила она, — я сегодня в пять часов видела Летицию, и ничто не показывало, чтобы она знала о скором его возвращении.

— Мое известие вполне верно, — отвечал Альберт, — я был у Брюнетьера, когда за ним пришли от Гойе. Люксембургский дворец в трех шагах от него; он просил меня подождать и через полчаса возвратился с новостью, что генерал Бонапарт прибыл во Фрежюс два дня назад. Брюнетьер сказывал мне, что он нашел у Гойе Жозефину Бонапарт: она обедала там и там же получила первое известие об этой новости, неизмеримо важной. Ему показалось, как говорил он, — обратился брат мой тише к маменьке, — что это возвращение не так обрадовало ее, как надо было бы ожидать.

— О! — сказал старый маркиз Гошфор. — Она сумеет надеть свою маску первого дня брака, свидевшись с ним. Но пусть остережется — генерал видит зорко.

Мать моя между тем оставалась в глубокой задумчивости. Вдруг она встала, отодвинула свои кресла, и спросила:

— Который час?

Было уже одиннадцать.

— Поздно, — продолжила она, как бы говоря сама с собою.

— А куда же хотите вы ехать? — спросил Гошфор.

— Я хотела узнать, много ли в этом правды, потому что ты, — повернулась маменька к Альберту, — видел и слышал только глазами и ушами Брюнетьера.

Альберт не дал ей закончить фразы, схватил свою шляпу, бросился вон из комнаты и закричал нам уже с лестницы:

— Через четверть часа я заеду: иду к Жозефу и Люсьену.

Он вскоре возвратился с подтверждением своего известия.

На следующий день утром мать моя посетила госпожу Летицию и Полину. Госпожа Бонапарт была очень умеренна в словах; но госпожа Леклерк! Я никогда не видывала такой ненависти между двумя родственницами, и надобно сказать, что госпожа Леклерк была несправедлива, потому что Жозефина обходилась в свое время с Полиною как нельзя лучше. Когда она занимала в Милане дворец Сербеллони, то сама приготовила для сестры мужа прелестные комнаты, и Полина во время своей свадьбы не могла жаловаться на прием. Поискав хорошенько, можно было бы найти причину их нынешней жестокой неприязни. Припоминая разные обстоятельства, я отношу ко времени свадьбы Полины в Милане одного молодого человека, очень приятного наружностью, обращением, умом, и сверх того в прелестном мундире конных егерей. Сначала он только находился при генерале Леклерке, потом был его адъютантом; он оказывал большое внимание госпоже Бонапарт, оставаясь равнодушен к молодой жене своего генерала. Таких обид женские сердца не прощают. Впрочем, я не говорю утвердительно, высказываю только догадку.

Ни в одном языке нет выражений, чтобы дать верное понятие о впечатлении, которое произвел во Франции приезд Бонапарта! Многие утверждали, что если бы Директория захотела действовать решительно, она одержала бы победу. Так могут говорить лишь те, кто не знал ни тогдашней Франции, ни положения Директории. Восторг народа и обоих Советов, которые Директория так неосторожно заставила ненавидеть себя, уже доказывал, что все приближало минуту ее падения. Она была в числе тех правительств, которых уже коснулся перст Провидения.

С 18 вандемьера все вокруг нас было в беспрерывной тревоге. Утром 19-го Жозефина Бонапарт поехала навстречу мужу, хотя никто не мог сказать наверное, по какой дороге он едет: знали только, что он любит Бургундскую, и поэтому Жозефина с Луи отправились в Лион по этой дороге.

Госпожа Бонапарт беспокоилась чрезвычайно, и не без причины. В самом ли деле она была виновна или только неблагоразумна, но достоверно то, что семейный суд Бонапартов обвинял ее жестоко и общее намерение их было заставить Наполеона развестись с женой. Коленкур-отец сообщал нам все свои беспокойства по этому поводу; но когда он судил об этом предмете, разговор прерывался, потому что мать моя, зная образ мыслей в семействе Бонапарт, не могла говорить откровенно: надо было или сплетничать, или лгать.

За некоторое время до возвращения Бонапарта из Египта Жозефина тесно сошлась с Гойе и его женой. Родственники Наполеона искали причину этому сближению и находили ее только в надежде иметь опору на случай, если Бонапарт склонится на убеждения братьев и сестер. Восемнадцатое брюмера оправдало ненависть Гойе к Наполеону; но эта ненависть началась гораздо прежде. Я могу рассуждать о Гойе с уверенностью, потому что многое знаю о нем от двух искренних своих друзей; их ум и правдивость не оставляют никакого сомнения, что они верно судили об увиденном ими. Я представлю тому доказательства.

Величайшая ошибка госпожи Бонапарт состояла в том, что она не искала помощи у самого источника опасности. Ей надо было бы у свекрови своей просить помощи против тех, кто старался погубить ее, — и погубили, через восемь лет. Нечего обманывать себя: развод в 1809 году был следствием беспрерывных усилий всех членов семейства Бонапарт и нескольких ближайших его соратников, которых сначала госпожа Бонапарт, а потом императрица Жозефина слишком презрительно отвергла и не старалась привлечь на свою сторону. Она видела, что опасность окружает ее, а между тем не опиралась на тех, кто был связан с мужем ее неразрывными узами.

Бонапарт приехал в Париж утром 24 вандемьера и не нашел никого в маленьком доме своем, на улице Шантерен: Луи и Жозефина еще не возвратились из своей бесполезной поездки. Зато его окружили тотчас по приезде мать, сестры, невестки, словом, вся часть семейства, не поехавшая навстречу. Дом, оставленный хозяйкой, и пустота в комнатах оказали на него впечатление глубокое и ужасное. Он после рассказывал об этом Жюно и, что любопытно, не забыл этого через девять лет, в пагубных для его несчастной жены обстоятельствах. Не найдя ее среди своего семейства и поверив сестрам и матери, он утвердился в мысли, что она чувствует себя недостойной их покровительства и избегает присутствия человека, оскорбленного ею. Ошибка в избрании дороги казалась ему только предлогом. Он был уязвлен жестоко; а в такой душе, как его, подобное чувство должно было совершить опустошение. «Верно, он страдал ужасно!» — говорил мне Жюно через несколько месяцев, когда я рассказала ему об этом периоде жизни Бонапарта.

Госпожа Бонапарт возвратилась. Бурьен говорит, что Бонапарт три дня демонстрировал жене «чрезвычайную холодность». Почему же этот «очевидец» происходящего не говорит, что Бонапарт не хотел видеть ее и не стал видеться по приезде своем? Это производит впечатление посильнее холодности и показывает события в настоящем их виде. Если Бонапарт возвратил жене не любовь мужа, потому что уже давно не любил ее, а по крайней мере ту нежность привычки, те дружеские отношения, в силу которых называлась она спутницей великого человека, то этой улыбкой счастья она обязана попечениям и просьбам своих детей. Бонапарт чрезвычайно любил Евгения Богарне, который был в самом деле отличный юноша. Гортензию Бонапарт знал сравнительно меньше, но ее кротость, молодость, потребность в нем как во втором отце, которой умоляла она не лишать ее, подействовали на него и победили его упорство. Сверх того, очень ловко не вмешали тут никакого посредника, хотя бы самого сильного в глазах Бонапарта в отношениях дружбы или политики. Госпожа Бонапарт остерегалась требовать заступничества в этом важном деле у Барраса, Бурьена или Бертье. Непременно надобно было, чтобы за нее говорили те, которые могли сказать все и умолять обо всем, не опасаясь возражений. А можно ли было толковать детям таких лет, как Гортензия и Евгений, о проступках матери их? Бонапарт вынужден был замолкнуть и ничем не мог опровергнуть уговоров двух невинных юных существ, которые стояли перед ним на коленях, орошали слезами руки его и говорили: «Не покидайте нашей маменьки!.. Она умрет!.. А мы, бедные сироты, у которых эшафот уже отнял родителя, данного природой, неужели мы должны так несправедливо потерять и другого отца, посланного Провидением?»

Следствием этой сцены, продолжительной и прискорбной, как говорил сам Бонапарт, стало то, что дети побежали за своею матерью и привели ее в объятия мужа. Несчастная жена во все время, пока за нее умоляли дети, ожидала решения своего жребия подле дверей, склонившись на ступеньки небольшой тайной лестницы и, без сомнения, страдая ужасно.

Но каковы бы ни были проступки жены его, Бонапарт, казалось, предал их забвению и примирился с нею совершенно. Вскоре важные заботы увлекли его к иному роду помышлений, перед которыми исчезла занимательность всего другого.

Здесь должна я поместить ответ на цитату из Записок Бурьена, приведенную выше моим издателем, о разговоре Жюно с Бонапартом в Египте, подле фонтанов. Не задумываясь ни на одну секунду, утверждаю, что все это чистая ложь. Не могу предположить также, что Бурьен изобрел эту историю: такого рода выдумка была бы бесчестна. Предложу другое: Бонапарт рассказал ему сказку, а не истину. Я даже уверена, что Бурьен и сам так думал, ибо не мог он сомневаться в привязанности Жюно к Бонапарту; ее доказывает многое. Как же предполагать, что Жюно решился опечалить того, дружеское чувство к кому походило на обожание, и в такое время, когда печаль не могла быть даже утешена или успокоена чем-нибудь? Как? Для чего? С какою целью?

Я принуждена задать эти вопросы, потому что, признаюсь, кроме дурного намерения, которое слишком явно, я почти ничего не понимаю во всем этом потоке слов Бурьена, где соединены несоединимые выражения. Вероятно, Бурьен не знал, что Бонапарт еще в Италии выяснил то, о чем идет теперь наш спор, и что господин Шарль, виновник, получил приказание возвратиться во Францию и даже едва не был расстрелян. С этого времени он всегда оставался в немилости Наполеона. Письма Дюрока, самого Шарля и Жюно подтверждают, что друживший с ними Жюно лет десять старался победить предубеждение Наполеона, предубеждение более чем несправедливое. Странное было бы средство спасти друга, утверждая его виновность! А Жюно до самой смерти остался истинным другом Шарля и во многих случаях принимал от него помощь, особенно в первые два года по возвращении из Египта. Если бы Жюно разыгрывал роль труса, что не шло к его характеру, то Шарль, который был не ангел, по крайней мере перестал бы видеться с ним. По всему выходит, что это неправда.

Что же касается охлаждения дружбы Наполеона к Жюно после этих известий, то я, право, не знаю, чем бы еще мог император доказать ее! Сделать его королем, как своих братьев?.. Кто из товарищей Жюно был осыпан милостями, богатством и достоинствами так, как он? Жюно не имел маршальского жезла, но Бурьен глубоко ошибается, приписывая этот род неблаговоления своей причине. Жюно был губернатором Парижа: это важнейшая из должностей во Франции, да еще с той властью, какую имел он; после он был генерал-губернатором Португалии с властными полномочиями вице-короля, выполнял множество поручений, серьезных и важных. В 7-м томе своих Записок Бурьен называл Жюно любимцем Наполеона. Надобно же быть согласным с самим собой!

Из семейства Бонапарт лишь одна особа не могла молча перенести, что Наполеон простил Жозефину: это была госпожа Леклерк. Она разгневалась чрезвычайно. Летиция Бонапарт также осталась не очень довольна, но, по крайней мере, молчала. Жена Жозефа, всегда добрая, не вмешивалась никогда и ни во что. Госпожа Бачиокки не стесняла себя и показывала все неприязненное презрение; зато и невестка терпеть не могла ее. Кристина, ангел доброты, следовала примеру супруги Жозефа. Каролина была еще так молода, что ее мнение не могло ничего значить. Что же касается братьев, они находились в состоянии открытой войны с госпожой Бонапарт и не скрывали этого. Даже юный Жером (ему было тогда едва пятнадцать лет) хотел принадлежать к оппозиции семейства и язвил, сколько доставало у него голоса; только он забывал об этом, когда в маленьком саду при доме на улице Шантерен бегал за хорошенькой своей полусестрою, как называл он Гортензию Богарне. Прелестные голубые глаза и белокурые волосы легко кружили ему голову, уже и тогда весьма легкомысленную. Госпожа Бонапарт, несмотря на то что деверь ее был еще ребенок, тотчас после примирения стала рассчитывать на него, а не на Луи (это советовал ей Бурьен, первый советник ее во всех делах). Но против нее действовала сильная партия, предводительствуемая Люсьеном, и потому Жером понял, что ему не следует отдавать свое сердце за фиолетовые глаза и белокурые локоны, которые, впрочем, после совершенно пленили брата его.

Как скоро семья обнаружила план Жозефины, с этим планом случилось то, что всегда случается с предприятиями, открытыми прежде исполнения: он не удался. Использовали такие средства, что Жером обратился к выгодам семейства и уже никогда не переставал действовать против Жозефины. А надо еще сказать, что в то время он соединял в себе всю ветреность, все безрассудство и легкомыслие своего семейства. Это был верный портрет сестры его Полины в мужском обличье — в них обоих не было ничего общего с характером шести других.

Трудно выразить, какую беспорядочную жизнь вели мы в продолжение трех недель со дня приезда Бонапарта из Египта и до 18 брюмера. В нашем доме истинное мучение составляли споры политические.

Однажды к маменьке приехали гости. Одна из дам начала разговор описанием своей встречи с генералом Бонапартом, который ехал к Баррасу.

— И для этого, — прибавила она с насмешливым смехом, — он поехал верхом, с адъютантами и двумя или тремя генералами в мундирах. Народ любит всякую театральность и кричит до упаду: Да здравствует генерал Бонапарт! Да здравствует победитель Италии! И кто, как вы думаете, присоединяет свой голос к крикам толпы? Вот этот господин!

Она указала на герцога Лораге, который в шестьдесят лет одевался как двадцатипятилетний юноша, и постоянно смешил нас.

— Как, сударь! Вы кричите: да здравствует кто-нибудь, а не король? — воскликнула госпожа Сен-Сандоз с величайшим негодованием.

— Позвольте, позвольте, выслушайте меня! — отвечал Лораге, и дряхлое лицо его высунулось из широкого воротника и кисейного жилета в цветочках, подбитого бледно-розовой тканью. — Я не запираюсь: кричал, да, кричал; но божусь, как благородный человек, я кричал не один… мой кузен директор…

— Ну, только этого недоставало! — воскликнула мать моя. — И он кричит да здравствует Бонапарт!..

В это самое мгновение растворилась дверь и слуга доложил о приезде Жозефа Бонапарта. Сначала все смутились. Жозеф тотчас увидел, что приездом своим прервал какой-то разговор о его брате; но в тогдашних обстоятельствах это было всего естественнее. Мысль эта могла ободрить нас; к тому же Жозеф был умен, добр и галантен в обращении. Однако все смутились.

Не один раз уже упоминала я, что мать моя в совершенстве умела управлять своей гостиной и показывала это искусство особенно в подобных случаях. Она тотчас обратилась к Жозефу.

— Правда ли, что ваш брат выехал сегодня поутру верхом и что народ встретил его криками ура? Эти господа рассказывали мне что-то подобное в ту самую минуту, как вы вошли…

Жозеф отвечал, что брат его точно выехал утром верхом, хотел совершить большую прогулку и потом ехать на обед к Баррасу.

— Но, — прибавил Жозеф с движением братской гордости, которая сделала еще более красивым его прекрасное лицо, — парижский народ так же любит свободно показывать свою любовь, как грубо выражать свою ненависть. Он любит моего брата, и всякий раз, лишь только генерал (по возвращении из Египта) показывается на публике, его встречают, как сегодня утром, такими шумными изъявлениями народной любви, что он отказался от прогулки и заперся дома, несмотря на то что осеннее солнце золотит пожелтевшие листья. Я скоро увезу его в деревню.

— Я думаю, это будет хорошо и для него, и для нас, — сказала госпожа Лостанж.

Жозеф сделал вид, будто не слышит ее, и попросил мать мою в другую комнату.

— Для чего сказали вы это? — спросил госпожу Лостанж один из мужчин.

— А что ж такого? Что за важную вещь сказала я ему? — возразила эта любезная женщина, обратив к вопрошающему свое лицо, прелестное, милое и веселое. — Он был бы глупец, если б рассердился на то, что я сказала; а Жозеф не такой, потому что любит музыку.

Она села к моему фортепиано, и пальцы ее начали летать по клавишам.

— Госпожа Леклерк! — объявил камердинер, отворяя двери, когда госпожа Лостанж только начинала небольшую итальянскую арию[37].

Госпожа Леклерк подошла к ней, просила ее продолжать и села на канапе, расположившись как дома.

— Где же Жозеф? — спросила она. — Я видела у ворот его карету. А Юлия здесь?.. Как она дурна, эта бедная Юлия! Не правда ли, Лоретта? — заметила она мне потихоньку.

Я очень любила жену Жозефа и отвечала несогласием.

— Как нет? — возразила она с изумлением. — Как? Юлия не дурна? Слышите ли, Пермон, что говорит ваша сестра?

В тот момент, когда она повторяла свои слова во весь голос, Жозеф с моей матерью вошли в комнату.

— Вот еще! Он знает, что бедная жена его дурна! — сказала госпожа Леклерк кому-то, кто делал ей знаки. Жозеф рассмеялся, поцеловал свою сестру и тотчас ушел.

Глава XXII. 18 брюмера

Восемнадцатое брюмера было описано многими свидетелями и действующими лицами этой великой политической драмы. Я ограничусь здесь упоминанием только о нескольких отдельных событиях, которые известны немногим; иные же могли быть известны только мне одной.

В дни, предшествовавшие 18 брюмера, в Париже господствовало величайшее волнение: не знали, чего бояться, и боялись всего. Угрозы не было ни в чем, но каждый повиновался какому-то инстинкту беспокойства. Что сделало нас такими робкими? Наши воспоминания.

Восемнадцатого числа утром Люсьен оставил небольшой дом на Зеленой улице и расположился у господина Мерсье, президента Совета старейшин: тот занимал дом близ Манежа и был преданным человеком. Приказа о перемещении еще не отправляли, и до половины восьмого Бонапарт поминутно посылал узнавать, как идет дело. Муж сестры моей несколько раз ездил к нему с просьбой повременить. Когда он появился в первый раз, слуга Бонапарта, зная обоих моих родственников, как-то смешал их имена и вместо Жоффра назвал Пермона. Генерал вскрикнул от удивления, потому что никак не ожидал моего брата.

Он очень хорошо принял Жоффра и тотчас отправил его назад, приказывая поспешить с отправлением приказа. Зять мой заметил, что Бонапарт держал рядом с собой пару пистолетов. В это время при нем не было еще никого, но улица Шантерен уже начинала наполняться лошадьми и приезжающими, так что по ней едва могли проехать.

Наконец почти в половине девятого Жоффр привез Бонапарту известие, что приказ отправлен; генерал тотчас сел на лошадь и поехал в Тюильри. Когда вся свита сходила с коней, зять мой встретил генерала Дебеля, своего искреннего приятеля: он был в гражданском платье и прибежал по первому слуху о передвижениях.

— Как же это можно! — воскликнул Жоффр. — Ты не в мундире?!

— Я почти ничего не знал, — отвечал Дебель. — Но, погоди, я тотчас исправлюсь. — Он повернулся к канониру, который был с ним одного роста: — Товарищ! Отдай мне мундир, — сказал он, сбрасывая фрак. Канонир согласился, и уже в форме Дебель пошел за Бонапартом в Совет, между тем как слуга его отправился за генеральским мундиром.

Революция 18 брюмера совершилась, а Париж еще не верил этому. Мы поехали к Летиции Бонапарт, которая жила у Жозефа, как уже я упомянула. Она сохраняла твердость духа, хотя очень беспокоилась: чрезвычайная бледность ее и судорожные движения при всяком внезапном звуке заставляли сжиматься сердца при взгляде на нее. Тогда-то я и составила о ней высокое мнение. В этот день госпожа Летиция напомнила мне мать Гракхов. В самом положении имелось явное сходство; только она подвергалась гораздо большему риску, нежели знаменитая римлянка. Трое сыновей ее находились под ударом; даже если бы спаслись двое, третий мог погибнуть. Она чувствовала это, живо чувствовала.

Мы с маменькой провели у нее часть этого тяжелого дня и оставили ее уже обнадеженную известиями от Люсьена, который много раз в продолжение дня присылал к ней своего камердинера, стараясь успокоить ее и жену. Оставив этих дам почти успокоенными, мы поехали к госпоже Леклерк: та страшилась меньше всех, потому что никогда и ни о чем не размышляла; однако крику от нее было гораздо больше, нежели от всех прочих.

Госпожа Леклерк через каждые четверть часа заставляла свою горничную писать под диктовку генералу Моро[38]. Когда приехали мы с маменькой, она захотела, чтоб я тоже писала от ее имени генералу. Она все добивалась новостей, между тем как уже за два часа ей сказали, что Моро нет дома и что, вероятно, он не возвратится в ту ночь. Полина взяла с нас слово приехать к ней на другой день, пораньше утром. Мать моя охотно обещалась, потому что любила ее; что же касается меня, я тогда была очень дружна с Каролиной, младшей сестрой Бонапарта, более других близкой мне по летам.

Покуда мы ездили, к нам приходил Жоффр, повидаться и передать разные новости; не застав нас дома, он опять отправился к Люсьену, которого не хотел оставлять в часы опасности, потому что спокойствие водворилось только внешнее, особенно для Бонапартов: в ночь с 18-го на 19-е им угрожала великая опасность. Если бы войска под началом Моро, который принял на себя должность главного тюремщика пленных директоров, не так рьяно стерегли Директорию; если бы он не стеснил их даже более, нежели ему велели; если бы не взял на себя гнусной роли и действовал как до́лжно, то 19 брюмера Директория и советы остались бы победителями, а не побежденными. Конечно, это стало бы несчастьем: если бы их сторона одержала верх, то за Бонапарта пошли бы на эшафот все его братья, а друзей и соучастников сослали бы в Гвиану.

Я не помню теперь, когда именно женился Моро, но, кажется, около 18 брюмера. Бонапарт имел намерение выдать за него свою сестру. Может быть, надобно пожалеть, что этого не случилось. Впрочем, трудно решить, хранил бы Моро больше верности Бонапарту как брат по жене, нежели как брат ратный. Встретив Моро у Гойе, Бонапарт на другой день поехал к нему и подарил превосходную саблю, богато украшенную камнями и принадлежавшую некогда Мурад-бею. Восемнадцатого брюмера Моро находился совершенно под воздействием очарования, которым Бонапарт так хорошо умел окружать необходимых ему людей. Но возвратимся к знаменитым дням брюмера.

Поведение Моро долго оставалось для меня загадкой. Я не хотела верить моему брату, который не переставал повторять, что удивительное ничтожество характера отдало Моро во власть Бонапарта; но я услышала подтверждение того же из уст самого Наполеона. Однажды я находилась в Мальмезоне, в спальне Жозефины. На минуту зашел к ней Наполеон; она дала ему прочитать какую-то записочку, верно от госпожи Гюло, тещи Моро. Бонапарт пробежал записку глазами и сказал:

— Вечно тот же! Кто хочет, тот и владеет им!.. Теперь очередь злой старухи… Счастье, что трубка его не может говорить: и она водила бы его за нос.

Жозефина хотела возражать.

— Молчи, друг мой, ты ничего не понимаешь в этом. — И он поцеловал ее. — Если бы им управляла такая хорошенькая женщина, как ты, еще бы ничего… А то капрал-теща и дрянная жена, обе злые, как язвы… Я не хочу здесь такого.

Для чего сказал он последнюю фразу? Не знаю. Разумеется, я не спрашивала, что было в записочке. Рассказываю то, что слышала, и эти слова Первого консула поразили меня.

Моро, как известно, явился и заставил признать себя начальником войск, назначенных стеречь пленных директоров. Строжайший караул был поставлен даже в туалете, и Брюнетьер на другой день рассказывал нам об этом любопытные подробности, которых, верно, нет в «Мониторе». За бедным Гойе ходил специальный человек, и нельзя выразить, до какой степени довели досмотр за ним. Говорят, что страж оставался подле его подушки, пока он спал.

Брюнетьер был искренний друг Гойе. Как только он узнал, что происходит, то тотчас отправился в Люксембургский дворец. Дойдя до первых караульных, он подумал, что находится в военной крепости. Бодрость его, всегда столь деятельная, сникла перед повторенным несколько раз ответом: «Не велено пускать». Беспокоясь о своем друге, он хотел повидать Моро — это оказалось невозможно. Его волнение, его старания пройти к своему несчастному другу, который мог иметь нужду в нем, возбудили подозрения. Пошли уточнять у Моро, потому что он приказал всех, кто явится без пропуска от него или станет добиваться свидания с пленными директорами, отводить к дежурному офицеру. К счастью, Брюнетьер, рассудив, что вдали он может быть полезнее своему другу, нежели вблизи, поспешил уйти.

Весь план заговора (ибо надо же назвать его настоящим именем) должен был осуществиться 19 брюмера: события 18-го дня только предвещали его.

Странное дело: те из семейства Бонапарт, кто не принимали участия в действиях — следственно, все женщины, — не имели никакого понятия о происходившем. В Париже все выглядело спокойным: Фуше так умел воспрепятствовать распространению слухов, что даже мать и сестра Бонапарта почти нечаянно узнали о случившемся.

События протекшего дня совершались тихо, и беспокойство Летиции Бонапарт почти рассеялось. Полагали, что советы, утвердив отставку трех директоров и согласившись отменить ограничение возраста избираемых, назначат Бонапарта, и тем все кончится. Альберт думал, что одного из директоров заменят Талейраном: это радовало меня, потому что его племянница была моим другом.

Маменька казалась удивленной, что Летиция не съездила в таких обстоятельствах к своей невестке. Она упомянула ей об этом, и та отвечала: «Синьора Панория! Не к ней я должна ехать, чтобы сердце мое было довольно, а к Юлии, к Кристине: там вижу я сыновей моих счастливыми; а эта… Нет, нет». Окончив эту фразу, она сжала губы и широко раскрыла глаза: движение, характерное для нее и означавшее, что она очень дорожит сказанным.

В этот день я особенно могла судить о материнской доброте госпожи Летиции. У нас никого не было за обедом, и в продолжение нескольких часов она говорила с моей матерью так свободно, как еще не случалось после приезда ее с Корсики. Обе начали вспоминать о днях юности. Госпожа Бонапарт говорила свободно, потому что с нами говорила она всегда по-итальянски, а французский язык, правду сказать, был ей труден. Помню, что в этот день она пересказывала нам, как в праздник Успения Богоматери была у обедни и почувствовала боли; как едва успела дойти до дома и родила своего Наполеона на грязном ковре. «Не знаю почему, — прибавила она, — распространили слух, что крестным отцом Наполеона был Паоли. Это неправда. Восприемниками его были Лоран Джубега, родственник наш, и другая родственница, Чельтруда Бонапарт». Кто знает госпожу Летицию, тот вспомнит, что она любила рассказывать о своих родственниках бесконечно.

В это время Полина спокойно сидела на своем любимом диване, любуясь собой в большом зеркале напротив, и приводила в порядок складки платья и шали, напоминая в то же время своей матери все, что претерпели они во время бегства из Аяччо. Мать императора часто потом пересказывала мне эти происшествия, но тогда они не казались мне так занимательны, как 18 брюмера, когда шесть лет сделали столь иным положение детей ее, которых она одна, слабая женщина, была вынуждена укрывать от гонения, нести на руках своих младших, продолжать путь в дурной лодке, иногда по берегу моря, где опасности еще больше увеличивались. Рассказывая про этот период своей жизни, Летиция Бонапарт была прекрасна и красноречива.

Теперь, описывая то время, когда для всего этого семейства начиналась новая эра, я хочу напомнить и кратко изобразить, в каком положении находились разные члены его в годы революции.

Когда Паоли намеревался отдать остров Корсику англичанам, многие из значительных местных семейств решили помешать этому его предприятию и сами хотели занять Аяччо, Сен-Флоран и Кальви, столицу Каталонии. Этим движением управляли: в Аяччо — Бонапарты, в Кальви — Джубега, в Сен-Флоране — Джентили. В Кальви и Сен-Флоране действовали с успехом; но в Аяччо, где влияние Паоли было очень велико, план патриотов не удался, и руководители их вынуждены оказались бежать. Тогда-то семейство Бонапарта, которому угрожали больше всех других, оставило город. Наполеон, один из организаторов заговора, укрылся в горах с Мольтедо, оба переоделись в матросскую одежду[39]. Его схватили приверженцы Паоли, шедшие с верхних долин; однако он сумел сбежать от них и через небольшой округ Марццолино пришел в Кальви. Тут узнал он, что мать с младшими братьями и сестрами еще не приезжала; тогда он сел в лодку и отправился в Аяччо. Но, узнав дорогой, что матери удалось прибыть в Кальви, он возвратился туда и нашел все свое семейство у Джубега и Паравиччини.

С госпожою Летицией были тогда Жозеф, Элиза, Жером, Луи, Полина, Каролина, Наполеон и Феш[40]. Из Кальви она переехала в Марсель и оставалась там до возвращения на Корсику, что случилось уже, когда сын ее был главнокомандующим Итальянской армией. Жером тогда жил у коменданта Кальви Казабьянки, а Каролину вверили семейству Паравиччини. Люсьена уже с месяц не было при семействе. Господин Семонвиль оставлял Корсику и возвращался во Францию сообщить Комитету общественного спасения, который желал лишить его головы, что не отдаст ее[41]; он взял Люсьена с собою. Семонвиль обратил на этого юношу взгляд человека опытного, умеющего открывать ум и дарование, потому что сам он был весь дарование и ум. В отчаянии, что его назначают к духовному званию, к которому он не чувствовал никакого призвания, Люсьен подружился с господином Семонвилем, и тот хотел взять его с собой, когда был назначен посланником в Константинополь. Он делал таким образом доброе дело; не удивляюсь: умные люди, что бы ни говорили, почти всегда добры.

Люсьен остался в Марселе вместе с госпожой Семонвилль и ее детьми (в числе которых была прелестная Зеферина, племянница господина Семонвиля, после, как я уже говорила, вышедшая за Жубера) и c Монтолонами. Таким образом Люсьен спасся от австрийского плена, который ожидал Семонвиля. Вскоре он поступил на гражданскую службу, чего желал всегда, и отправился в Сен-Максимен. О Наполеоне говорить нечего: путь его известен.

Между тем как госпожа Летиция рассказывала нам об опасностях, от которых ей удалось спасти своих юных детей, они снова подвергались случайностям жребия, но теперь уже в Сен-Клу. Спокойствие в Париже не нарушалось ничем, и все было так мирно, что даже поездка наша в театр не расстроилась. В семь часов мать моя велела заложить лошадей; госпожа Летиция послала за своей каретой, потому что у маменьки была только двухместная, и мы не могли бы усесться в ней все четверо. Альберт уехал куда-то: кажется, к Жозефу.

Мы отправились в театр Фейдо. Зал был заполнен, как в обыкновенные дни. С самого приезда нашего госпожа Летиция пребывала в беспокойном, тревожном состоянии. Она не говорила ничего, но часто взглядывала на дверь ложи, и мы видели, что она ждет Альберта или Жоффра; но ни один из них не появлялся. Во время антракта случилось в партере небольшое волнение: поймали человека, укравшего что-то. Госпожа Летиция затрепетала, но не произнесла ни слова: истинно сильная душа. Поднялся занавес, и началась пьеса, но актеры, бывшие на сцене, вдруг остановились, и сам автор подошел к авансцене, поклонился публике и громким голосом сказал: «Граждане! Изменники отечества едва не убили генерала Бонапарта в Сен-Клу…»

Услышав эти слова, Полина закричала так ужасно, что, несмотря на происходящее в зале волнение, глаза всех обратились к нашей ложе. Госпожа Леклерк продолжала кричать, а мать ее, конечно не меньше своей дочери пораженная ужасом, старалась ее успокоить. Она сама была очень бледна и едва могла выпить стакан воды, которые велели принести.

Стали выходить, а тогда пробила еще только половина десятого. Приехав в театр, госпожа Летиция отослала свою карету; маменька также велела своей приехать к окончанию спектакля. Но, по счастливой случайности, наш слуга оставался в коридоре и сказал, что карета ждет внизу. Тогда маменька предложила друзьям отвезти их, потому что состояние госпожи Леклерк сделалось особенно беспокойно.

— Сначала я провожу вас к вам, а потом отвезу Полину, — сказала мать моя.

— Нет, нет! — воскликнула госпожа Бонапарт. — Поедемте на улицу Шантерен, к моей невестке. Только там сможем мы получить точные известия.

Бедная женщина трепетала и едва могла двигаться, однако держалась твердо и не плакала.

Через несколько минут мы оказались на улице Шантерен. Двор, подъезд, все было заставлено каретами, лошадьми и людьми, которые толкались и кричали; можно было оглохнуть от этого шума.

— Я очень хотела бы знать, где Люсьен и Жозеф, — сказала мать моя госпоже Летиции, когда та выходила из кареты. — Но я не имею удовольствия быть знакомой с вашей невесткой и потому не могу явиться к ней…

— Это все равно! — возразила госпоже Бонапарт. — В такое время, как теперь!.. И такой друг, как вы!

Но мать моя ни за что не хотела идти в комнаты. Через несколько секунд мы увидели Жоффра: он только что приехал из Сен-Клу и сообщил нам множество подробностей, которые я отчасти уже пересказала и еще перескажу дальше.

Возвратившись домой, мы нашли у себя Брюнетьера: он ждал нас. Почтенный этот человек был поражен горем: он очень любил Гойе, и падение друга чрезвычайно печалило его. Мать моя рассказала ему то, чего он еще не знал, и он отправился попытаться увидеть несчастного.

Через несколько дней после 18 брюмера, разговаривая о событиях, которые предшествовали этому дню, Гойе упоминал о Бонапарте с большим раздражением и, что было даже забавно, отказывал ему в огромном уме.

— Ну, это уже слишком! — возразил Брюнетьер.

— Совсем нет! — сказал Гойе. — Ошибки одних часто составляют успех других, и если бы Мулен, Баррас и Дюко помогли мне, когда Бонапарт приехал в Париж после дней фрюктидора, этот юнец не занял бы наших мест. А трудно ли было это?

— Да, не так-то легко, мне кажется! — отвечал Брюнетьер. — Какой мог бы быть предлог?..

— Какой? Да их было у нас двадцать, и самый малый потянул бы на военный суд! Во-первых, 18 фрюктидора, им замышленное и выполненное по его приказаниям.

— Но ведь это делалось для спасения республики.

— Прекрасное спасение! Обрубить все части ее администрации, поднять руку даже на Директорию, хотеть закрыть наши политические общества… Полноте, он был тут первым заговорщиком.

Гойе забыл (или притворялся забывшим), что Карно стал жертвой интриги, не имевшей к генералу Бонапарту никакого отношения; по крайней мере, я удостоверилась в том. Брюнетьер, человек умный и верный, когда он не сердился — а это случалось десять раз из двенадцати, — заметил Гойе, что нельзя призывать к военному суду за подобный вздор, и особенно когда призываемый так обременен лаврами.

— Послушайте, мой милый Гойе: мы оба адвокаты, и можем точно сказать, за что отдают человека под суд.

Гойе еще раз пожал плечами:

— А контрибуции, которые он брал в Италии? Разве и тут он не лихоимствовал?

— Но вы шутите, мой друг! Разве вы предали военному суду Массена или Брюна и двадцать других, которые совершили много больше него? И разве он стал теперь богаче? Цизальпинская республика подарила ему, генералу Бонапарту, прекрасные бриллианты, которые он мог принять без упрека совести. Полноте, полноте: отдать под суд не так-то легко!

— Ну, так надобно было согласиться на отставку, когда он сам просился. Ревбелль один только не побоялся; он подал ему перо и сказал: «Вы хотите, генерал, оставить службу? От этого республика потеряет храброго, искусного военачальника, но у нее есть и другие сыны, которые не оставят ее». Следствием этой правды стало то, что Бонапарт не взялся за перо и не стал просить отставки; он отправился в Египет и взял с собою лучшие наши войска, цвет нашей литературы, искуснейших наших ученых и все наши морские силы. Мы выказывали ему недоверие, потому что он его заслуживал и ускользнул от нас. Надобно было раздавить его, — прибавил экс-президент Директории, еще оглушенный своим падением, — раздавить без милосердия, и республика еще существовала бы…

Вскоре после этого разговора Гойе встретился с генералом Моро. Генерал пришел в замешательство и хотел сказать что-то в свое оправдание, хотя все, что мог он сказать, было бы некстати.

— Генерал! — возразил ему Гойе благородно. — Мое звание велит читать в сердцах людей; не заставляйте же меня сказать, что в вашем я не вижу ничего, могущего извинить вас.

Моро хотел возвысить голос и показать, что оскорблен этими словами Гойе, действительно несколько жестокими.

— Генерал! — воскликнул тот. — Я не искал вас и совсем не думал допрашивать. Я не хочу продолжать разговор, тягостный для вас и неприятный для меня. Прибавлю только, — сказал он, дотрагиваясь до шишечки на эфесе шпаги Моро, — связка ключей хорошо бы смотрелась на этом месте.

Моро побледнел: удар был нанесен метко. Он пробормотал несколько слов, но Гойе сделал вид, что не слышит его, и удалился. Утверждают, что Моро жалел о своей ошибке и думал искупить ее, сказав: «Я знаю, как поправить дело». Последствия доказали, что он не знал этого.

Глава XXIII. Дело дю Птиваля и реакция на него Бонапарта

Когда воспоминания переносят меня к эпохе 18 брюмера, я не могу без сердечного волнения думать об этом волшебном времени. Только тридцать три дня прошло после высадки Бонапарта во Фрежюсе, а он уже низверг постыдное правительство, тяготившее Францию. Он дал ей правительство новое, и колеса этой машины начали вращаться с первого дня. Он успокоил сомнения, развеял беспокойство, оживил все надежды.

Жизнь Наполеона можно разделить на несколько этапов. Первый, как все юное, был сильным, великим и светлым. Тогда-то, в Италии, его имя навеки поднялось выше любых атак, и блеск его заставляет бледнеть сияние, которым после окружил себя император. Египет видел второе начало его жизни. Восемнадцатое брюмера стало третьим этапом!.. И только еще два охватывают все прочие части его жизни, столь быстрой и столь полной!.. Таким образом, путь Наполеона на земле мог бы означать…

Но забудем эти мысли! Останавливаясь на них, нельзя свободно думать ни о чем. Я возвращаюсь к своим менее горестным воспоминаниям.

Революция 18 брюмера, без всякого сомнения, есть важнейшая из девяти, бывших у нас на протяжении семи лет[42]. Она не только совершенно изменила судьбу Франции, но и оказала огромное влияние на всю Европу, на мир!.. И между тем ни одно из предшествовавших ей событий не совершилось так тихо. Директория утомила всех, и вместо нее приняли бы с радостью любое правительство. Таким образом, за счастье сочли иметь власть, которая представляла безопасность, потому что прошлое отвечало за будущее Франции при генерале Бонапарте. Только его видели в консульском триединстве. Сийес и Роже-Дюко оставались в тени, и молодой генерал служил единственным утешением для глаз, утомленных слезами и долго, но тщетно искавших маяк, который показывал бы им пристань.

Я уже сказала, что о событиях 18 брюмера буду говорить только то, в чем они представлялись мне иначе, нежели во всех других описаниях этого дня. Тогда и в самом Париже рассказывали о них не одинаково: это естественно, потому что и тогда, и теперь, и вечно партийный дух вмешивается во все, яд его попадает всюду. Каких только последствий его воздействия я не наблюдала! Ложь тут еще самое мелкое; однако ж, и она важна, когда идет речь о материалах для будущего историка наших дней.

Было нечто важное, что ненависть начала распространять, друзья Бонапарта не удостоили опровержения, а доверчивость и глупость приняли за достоверный факт. Я говорю о страхе, который будто бы овладел генералом Бонапартом при входе в зал Совета пятисот, в Сен-Клу, 19 брюмера.

Вздорный рассказ об этом исчез бы сам собой, не появись он в таких сочинениях, которые в остальном представляют ручательство в своей достоверности. В одном из этих сочинений автор говорит даже, что он «заставил генерала Бонапарта опомниться, заметив ему, что он говорит, сам не зная о чем».

Беру на себя смелость заметить этому автору, что никогда, во всю свою жизнь, не смел он сказать вслух таких слов Бонапарту.

Во-первых, неправда, будто 19 брюмера произносил он в Совете пятисот что-нибудь похожее на речь. Накануне в Совете старейшин сказал он замечательные слова: «Не ищите в прошлом примеров, которые могли бы остановить нас! В истории нет ничего похожего на конец XVIII столетия, и в нем нет ничего, что походило бы на эту минуту…»

Эта речь, которая гораздо продолжительнее немногих слов, приведенных мною, нисколько не походит на кучу фраз, наполненных вздором, как пишет тот, кто «заставлял генерала Бонапарта опомниться». Эта речь, произнесенная в Совете старейшин 18 брюмера, предшествовала смотру, произведенному в Тюильри, и достопамятному обращению Бонапарта к посланцу Директории: «Что сделали вы из той блистательной Франции, которую оставил я вам? Я оставил вам мир, а нахожу войну; я оставил вам победы, а нахожу поражения; я оставил вам миллионы из Италии, а нахожу грабительские законы и бедность повсюду!..»

В этих словах, конечно, было достаточно силы, далекой от всякой мысли о робости. Но 18 брюмера он был посреди Парижа; переворот еще совсем не завершился; генерал подвергался истинной опасности. Что касается волнения, замеченного в нем, когда он находился в зале Совета пятисот, то вот правдивое объяснение. В нем нет предположений, в нем одна истина.

Когда Бонапарт вошел в оранжерею, то немедленно раздались ужасные крики: «Долой Кромвеля! Нам не требуется диктатор! Лишить его покровительства закона!»

Бонапарт хорошо знал, что Совет пятисот составлен из горячих республиканцев и энтузиастов Конституции III года, но он ожидал большего успеха от стараний Люсьена, который всю ночь заботился об увеличении партии своего брата. Достоверно, что такая встреча не ужаснула его, не заставила потерять голову, но изумила, и это изумление помешало ему найти в ту же минуту слова, которыми он мог бы возразить на громкие крики. Несколько секунд размышлял он, что делать, и потом решился. Надобно было немедленно прекратить сцену, а этого никогда не достигли бы спором. Может быть, даже Бонапарта умертвили бы, если бы он поддался общему настроению и оказался бы не мужествен, а глуп. Орлиный взгляд его быстро пробежал по окружающим. Обозрение это продолжалось, может быть, несколько минут, и малодушные, судя по себе, приписали молчание и бездействие Бонапарта страху. Но он был окружен не только теми, кто думал о нем таким образом. Я также собрала мнения очевидцев, рассуждавших свободно, с достоинством, соразмерным величию судимого ими: они поняли великую душу его и не думали порицать.

Наконец, трудно верить, чтобы так много было сделано и сказано в чрезвычайно короткое время, которое провел Бонапарт в зале Совета пятисот: он только появился там. Защищая его от обвинения в трусости, скажу также, что не верю, будто против него был поднят кинжал. Истинной опасности подвергался брат его, Люсьен, когда Бонапарт вышел из зала.

Знаю, что о покушении было говорено много. Может быть, даже сам генерал Бонапарт верил ему; по крайней мере несомненно, что, появившись во дворе, он сказал это войскам. Но повторяю, я не верю этому. И не сомнение в ненависти Пепе Арена́ к Бонапарту утверждает меня в моей точке зрения, а просто сам ход событий.

Примечательная деталь заключается в следующем факте: Бонапарт, выступая перед войсками, ни разу не остановился и ходил вдоль линии солдат. Для чего? Разве что боялся пистолетного выстрела со стороны окон? Предположение очень вероятное.

Жоффр стоял на крыльце, когда Бонапарт сходил с него. Дружба с Люсьеном заставляла Жоффра изрядно беспокоиться о жребии молодого трибуна. Он видел, что Бонапарт произносит свою речь, передвигаясь зигзагами, и не думает о помощи брату, а между тем Люсьена, президента Совета пятисот, могли зарезать в зале. Жоффр подошел к Бонапарту и произнес имя Люсьена. Генерал тотчас обратился к офицеру, который стоял в нескольких шагах от него.

— Полковник Дюмулен! — сказал он. — Возьмите батальон гренадеров и ступайте освободить моего брата.

Выбор этого офицера показывает, как умел Бонапарт пользоваться малейшими обстоятельствами. Полковник Дюмулен был первым адъютантом генерала Брюна, тогда главнокомандующего армией в Голландии. И если первый адъютант Брюна разгоняет неприязненный Совет, это явно указывает, что Брюн пребывает в согласии с Бонапартом. Такая уверенность могла в значительной степени рассеять страхи, внушенные удалением Журдана и Бернадотта, известных республиканцев. Я уверена, что сначала Бонапарт не имел никакой определенной мысли, но быстрый, живой ум его охватывал все при первом взгляде, и как только он увидел полковника Дюмулена, имя его было произнесено немедленно.

Наконец у нас имелось правительство, которое обещало будущность и, так сказать, само ручалось за себя. Мать моя, по сердцу своему готовая находить хорошую сторону во всем, что делал кто-нибудь из Бонапартов, думала сначала, что Наполеон поступил как молодой энтузиаст, желающий освободить свое отечество от зла и бед, угнетающих его. Никогда не интересуясь политикой всерьез, она видела в революции только ужасы ее и шумные волнения. Переворот 18 брюмера, исполненный без единого выстрела, не казался ей после этого революцией; а между тем еще не случалось ничего более важного — ни для нас, ни для Европы. В течение семи лет это была уже девятая перемена, но не правительства, наконец, а кормчего.

Почти тотчас Люсьену дали министерство внутренних дел. Он желал какого-нибудь другого, но тут встретил на пути своем остервенелого врага, который не оставлял его до тех пор, пока не погубил: речь идет о Фуше. Истинная загадка для меня, каким образом Наполеон, не любя этого человека, облекал его своей доверенностью? Правда, в нем были дарования и ум, но могли ли эти достоинства перевесить всю силу опасности, какою он окружал Наполеона? Нет!

Жена Люсьена не радовалась переменам в судьбе своего мужа. Вся эта представительность ужасала ее. Она оказалась вынуждена посвящать все свое время новым обязанностям, справедливо почитая их не столь важными, как те, которые любила. Часто приезжала она по утрам к моей матери пересказывать свое горе, как говорила она, и советоваться о множестве предметов в ее новом, затруднительном положении.

Но обстоятельство, нисколько ею не предвиденное, вдруг придало ей и смелость и счастье: произошла благоприятная перемена в чувствах к ней ее деверя. Первый консул был так проницателен, что увидел все превосходные качества сердца госпожи Люсьен и полюбил ее с нежностью истинно братской. Когда она удостоверилась в этом, то веселая и радостная приехала рассказать о своем счастье моей матери, показывая прелестный убор, который подарила ей госпожа Бонапарт по приказанию Первого консула, и, верно, подарила с сожалением, потому что она не любила ни Люсьена, ни жены его.

Я не упоминала о житье нашем в поместье Люсьена незадолго до этих великих событий. Тогда у братьев Наполеона имелись прекрасные поместья, куда они с удовольствием сзывали гостей. У Жозефа был Морфонтен[43], у Люсьена — Плесси-Шаман, у госпожи Леклерк — Монгобер и т. д. Прогулка по озерам, чтение, бильярд, рассказы о домовых и привидениях, совершенная свобода — вот что находили в Морфонтене. Прибавьте к этому необходимое в этой жизни благо: прием самый дружеский от хозяина и хозяйки замка. Они принимали у себя не без разбора, но кто уже принадлежал к их обществу, тот был уверен, что найдет у них самое нежное гостеприимство.

Госпожа Люсьен тоже была очень добра; но муж ее далеко не был так ровен в своем расположении. Это не мешало, однако, гостям жить в Плесси-Шаман очень весело, и меня поймут, когда я скажу, что сама неровность в расположении хозяина способствовала тому немало.

Мне кажется, никогда, в самые веселые времена моей жизни, не смеялась я столько, как в продолжение пяти или шести недель, проведенных нами в Плесси-Шаман. Нас было много. Не помню теперь имен всех, приглашенных госпожою Люсьен. В памяти моей остались только госпожа Фрешвилль, тогда молодая хорошенькая особа, жена генерала Фрешвилля, который также гостил в Плесси; Шатильон, Бойе, один из членов семейства Рамолино (кузен Люсьена), и, наконец, господин Оффревилль, поэт, человек великих дарований. Его надобно описать тщательно.

Господин Оффревилль был тогда лет пятидесяти восьми или шестидесяти, имел талант или по крайней мере претензии на него и изрядную долю франтовства; сверх того, природа наградила его самым смешным лицом. Он был всегда причесан как-то по-птичьи: два напудренных голубиных крыла служили рамкой для лица, которое состояло словно только из носа и подбородка, похожих на щипцы для орехов; маленькие глазки находились в беспрерывном движении, потому что их владелец воображал, будто они блещут умом; во рту у него имелся только один зуб, а цвет лица был красен, как вишня. Прибавьте к этому ноги и руки несоразмерной величины и на каждом из крошечных пальцев по перстню величиной с экю. Впрочем, все это оставалось бы незамеченным, если бы не имел он глупости влезать со всеми смешными странностями своими в общество молодых, веселых, насмешливых людей.

До революции Оффревилль имел, как говорил он, место носителя плаща графа Прованского (porte-manteau chez Monsieur). Самое название этой должности было смешно и превосходно подходило к такому лицу.

Поэт Оффревилль ценил свое дарование так высоко, что ничего нельзя было сравнить с его самодовольством. «Право, — говаривал он, — я был довольно счастлив в моих сочинениях… Расин… Вольтер… даже Корнель… У всех есть слабые места… У меня… их нет».

Произнося эти слова скороговоркой, он подымал голову и глядел на нас с гордой усмешкой, от которой сжимались его губы, конец носа сближался с огромным подбородком, и он становился еще смешнее обыкновенного.

Общество в Плесси решило, что, учитывая наступающие длинные вечера (тогда уже была осень), надобно, чтобы господин Оффревилль позабавил всех. Разумеется, ему не разрешили читать свою трагедию, мы и без нее спали хорошо. Решение о предстоящем развлечении приняли без его ведома и с тем, чтобы в тот же день исполнить его. Все молодые люди отправились в Санлис и привезли оттуда орудия пытки.

Вечером, когда, возвращаясь с прогулки, господин Оффревилль только ступил в ворота замка, его обставили четырьмя огненными стенами: это были четыре больших солнца (из фейерверков), которые держали на длинных палках. Первое мгновение оказалось не так смешно, как следующее. Сначала Оффревилль только испугался; но потом свист, хлопанье фейерверка и весь этот ужасный блеск почти свели его с ума: он начал кричать и вертеться под звуки тарантеллы, которую мы пели тут же. Когда наконец освободили его из этой тюрьмы саламандры, он был истинно достоин сожаления.

После этого перемирие с ним стало невозможным. Он сделался так недоверчив, что каждый житель замка наводил на него ужас. Даже слуги, видя, что с ним делают, вздумали продолжать шутки своих господ. Этого никак не позволили бы им, если б узнали; но что можно было узнать посреди беспрерывной пальбы? Садился он за стол — две-три шутихи вились и лопались около его ног. Уходил в бильярдную — тотчас раздавался взрыв под той скамейкой, на которую он садился. Шел в страхе по коридору с древними сводами, который вел к нему в комнату, — его окружали огненные змеи и стенающие призраки, и он, кидаясь на свою постель, был решительно уверен, что Плесси-Шаман есть не что иное, как замок Роберта-Дьявола.

В это же время в Плесси-Шаман гостил кузен Люсьена, Рамолино; он мог бы дать отдых господину Оффревиллю, заменив поэта в качестве объекта для общих шуток. Но такая роль требует решительного глупца, иначе дело становится скучно по своей легкости. Рамолино же был так добр, так простодушен, что после первой попытки мы совестились шутить над ним. Он был труслив и суеверен. Однажды ночью явился ему отец его и самым торжественным тоном, какой может только принять привидение, запретил ему… есть шпинат! Бедный малый преклонил лицо к земле и клялся всеми святыми, что никогда не прикоснется к шпинату. Он лег опять в кровать, дрожа от страха, не спал всю ночь, прочитал десять молитв и явился к завтраку бледнее привидения (которое, само собой, было из числа гостей Плесси, кажется даже, это был сам Люсьен). Перед бедным Рамолино поставили целое блюдо шпината, и он стал цветом похож на него. Разумеется, он не ел шпинат, но его заставили прикоснуться к нему, потому что все просили о том. Бедняга!..

Местоположение Плесси-Шаман было уединенным, и оставаться в нем было бы скучно, если бы там вели обыкновенную жизнь. Окрестности не представляли собой ничего живописного, а чтобы обрести тень над головой, приходилось идти в лес Санлис, который, впрочем, располагался близко. Не понимаю, что заставило Люсьена купить это поместье, когда у него имелся богатый выбор.

Этот рассказ о замках и загородных домах напоминает мне ужасное происшествие в замке Витри. Господин дю Птиваль, тогдашний владелец его, был умерщвлен там вместе с пятью или шестью членами своего семейства. Вот достоверные подробности этого несчастного случая.

В ночь с 1-го на 2 флореаля IV года толпа убийц вошла в парк господина дю Птиваля в Витри. Первой жертвой стала родственница дю Птиваля, которая, не боясь ничего, жила в отдаленном домике на краю парка. Изверги умертвили ее и ее служанку и не унесли ничего. Это особенно важно во всем этом ужасном деле. Овладев домиком, разбойники, или, лучше сказать, убийцы, овладели и замком. Теща господина дю Птиваля была зарублена саблею в своей постели: она жила в комнате нижнего этажа, в малом замке; ее горничную и камердинера дю Птиваля постигла та же участь. Сам господин дю Птиваль погиб так странно, что это еще больше увеличивает ужас дела, и без того странного и таинственного.

Уверяют, что 1 флореаля дю Птиваль получил анонимное письмо, где ему советовали спастись бегством, потому что в ту же ночь его возьмут под стражу. Особенно его предупреждали, чтобы он постарался унести свои бумаги. Это обстоятельство не могло быть доказано и осталось преданием; но достоверно известно, что накануне ужасного убийства в деревне Витри появилось множество солдат полицейского легиона, который квартировал тогда в Париже, полковником у них состоял некто Прево, бывший актер. Подчиненные его рассеялись по деревне и пили в разных кабаках.

Господина дю Птиваля нашли в одной из аллей парка, убитого поленом, которым ему размозжили голову. Он был почти одет, и нет сомнения, что несчастный вышел из комнат, чтобы скрыться и унести свои бумаги; доказательством тому служил его портфель, найденный на следующий день неподалеку. Однако портфель был совершенно пуст. Подле трупа валялась белая металлическая пуговица с надписью «Полицейский легион». Вероятно, дю Птиваль, человек очень сильный и высокого роста, сорвал ее с мундира одного из убийц во время схватки. Несчастное дитя его, верно, тоже приговоренное к смерти, как и его родители, спаслось благодаря одной из тех случайностей, которые необъяснимы. За ним ухаживала отдельная служанка. Испуганная страшным шумом и еще более страшным криком жертв, она выбежала из своей комнаты с ребенком и, проходя по коридорам, встретила множество людей в белых куртках, в полицейских шапках и с саблями в руках. Они не говорили ей ничего и спокойно пропускали. Вероятно, они подумали, что женщина идет со своим ребенком, потому что иначе как бы они пощадили сына того, которого пришли убивать, ведь несомненно, в таких обстоятельствах следует истреблять наследников, могущих потом требовать и мстить.

Украдено не оказалось ничего. В кабинете дю Птиваля нашли и серебро, и все дорогие вещи. У его невестки и тещи были часы, бриллианты: все их драгоценности остались на камине и в секретере. С каким-то жутким простодушием вынесли только бумаги.

Но вот продолжение этой темной истории: оно так же любопытно, как и начало.

Подали жалобу. Жалобу приняли; следствие произвели; протоколы подписали; несколько дней заметна была деятельность, будто хотели удостоверить, что правосудие станет тем самым мстителем; но потом расследование замедлилось, а вскоре и вовсе замерло.

Но если правосудие и засыпает порой, рано или поздно оно пробуждается и требует наказания. Во время правления Директории убийцы семьи дю Птиваля тщетно укрывались от возмездия законного, юридического; суд общества, эта высшая палата, всегда заседающая для приговора неумолимого, уже называла убийц, обвиняемых слухами. Но такого суда было недостаточно.

Хотя после этого происшествия прошло три года, но как только префектом парижской полиции (Витри принадлежит к округу Парижа) стал Дюбуа, он тотчас занялся сбором необходимых сведений. Он потребовал от мирового судьи документов, которые должны были у него храниться. Судья умер, и в его канцелярии искали тщетно: там не оставалось ни малейших сведений об этом деле. Чрезвычайно изумленный, Дюбуа предположил, что протоколы следствия о вскрытии трупов и прочем перенесены в канцелярию уголовного суда или приобщены к бумагам публичного обвинителя. Он призвал к себе Фремена, главного архивариуса уголовного суда, и велел ему устроить тщательнейшие поиски во всех бумагах, относящихся к делу дю Птиваля. Но через несколько дней Фремен доложил, что об этом прискорбном деле нигде нет ни одной бумаги. Такая решительная пропажа всех бумаг давала повод к размышлениям ужасным и обвиняющим…

А теперь — последний акт всего этого беззакония. Тут и я сыграла активную роль.

Однажды я гостила у госпожи Бонапарт в Тюильри (это случилось вскоре после моего замужества). Тут же, в комнате, находился и Первый консул. Госпожа Бонапарт упрашивала его допустить к себе человека по фамилии Буа-Прео, которому, по словам ее, она обещала это. Она взяла Первого консула за руку и глядела на него с очаровательным умилением; в самом деле, она была добра в душе своей, и если не вмешивалась в ее добрые дела неисправимая ветреность, она стала бы благодетельницей многих.

— Я сказал уже, — возразил Бонапарт, — что не хочу давать аудиенции по делу дю Птиваля. Обвинения без доказательств, как бы ни были они с первого взгляда основательны, дают повод только к новым пересудам. Впрочем, — прибавил он, походив несколько времени в молчании, — вели впустить этого человека, только не сюда, а в ту комнату, — он указал на небольшую гостиную рядом. — Я будто прохожу к тебе, и это случится как бы нечаянно. Я обещал это Камбасересу, — сказал он Дюроку, с удивлением глядевшему на него. — Иначе нельзя.

Я хотела удалиться.

— Нет, нет, вы останьтесь, — сказал Первый консул. — Так нужно.

Я осталась. Бонапарт еще некоторое время побыл в спальне; между тем ввели просителя. Это был человек лет около пятидесяти, но еще приятной наружности и, как по всему было видно, порядочный. Он оказался родственником и другом дю Птиваля и молодого наследника этой несчастной семьи, которая требовала правосудия и мщения. Госпожа Бонапарт подошла к нему с выражением живого участия и едва успела сказать несколько слов, как Первый консул вышел из спальни. Жозефина представила своего протеже, и тот сразу вручил Бонапарту записку о деле. Мне показалось, что записка была написана мелким почерком и занимала много страниц. Первый консул взял ее и прочел быстро, но явно со вниманием. Я знала от Жозефины, что речь идет об убийстве семьи дю Птиваля, и потому обращала особое внимание на все, что видела и слышала. Некоторое время Первый консул просматривал поданную ему записку, а потом сказал Буа-Прео:

— Дело это щекотливое, сударь. Оно ужасно, и это еще больше увеличивает затруднения. Вы обвиняете одними доводами морали, но для суда закона этого мало. Иное дело — для суда общественного мнения.

Говоря это, Первый консул ходил, по привычке своей, с Буа-Прео по комнате, сложив за спиной руки. Не знаю, что сказал ему проситель, но он возразил:

— Знаю, знаю! Но где доказательства? Доказательства тут необходимы.

— Конечно необходимы, — сказал Буа-Прео, — но я думаю, как и все родственники и друзья несчастных жертв, что если вы, глава Франции, захотите взять на себя мщение, оно будет совершено.

Первый консул усмехнулся:

— Вы полагаете меня сильнее, чем я есть, и даже сильнее, чем я хочу быть! — возразил он. — Да если бы я и имел столько власти, то не употребил бы ее во зло. Существует правосудие. Почему вы не требуете его? Что касается меня, я не в силах помочь вам в этом деле. Очень сожалею об этом.

Первый консул поклонился Буа-Прео, и тот понял, что визит его окончен. Он двинулся к выходу с печальным видом, и, вероятно, Бонапарт заметил это, потому что сказал ему, когда тот был уже в дверях:

— Повторяю, я истинно сожалею, не имея возможности помочь вам в этом, тем более что…

Но, как бы опасаясь высказать свою мысль до конца, он вдруг умолк, взял с камина записку, поданную ему Буа-Прео, и хотел отдать ее ему обратно.

— Покорнейше прошу вас, генерал, оставить ее у себя, — сказал Буа-Прео.

Первый консул нахмурился и, все еще держа руку протянутой, смотрел на просителя с выражением нетерпения.

— Я имел честь вручить вам не просьбу, — прибавил Буа-Прео, — это описание несчастного происшествия, только немного подробнее газетных описаний.

Первый консул помедлил секунду, потом снова положил бумагу на камин и, с приятною улыбкой поклонившись, заметил:

— Очень хорошо, я принимаю это как описание.

Проситель ушел. Первый консул опять взял записку и в этот раз прочел ее с величайшим вниманием. Читая, он ходил по комнате, и по временам у него вырывались слова, показывавшие глубокое негодование.

— Это позор! — сказал он наконец. — Поверят ли внуки наши, что французы зарезали французов в одном лье от Парижа и преступление осталось без кары?! Это ужасно! Это невероятно!.. Полиция была глупа, по крайней мере, если не виновна! Дюбуа не так бы действовал… хм!.. — промолвил он и вышел, сильно хлопнув дверью.

Глава XXIV. Военные победили — возвращение порядка и общей безопасности

Зима 1800 года оказалась чрезвычайно блестящей в сравнении со всеми предшествовавшими. Общественное доверие возвращалось; все глядели на Бонапарта, и это был взгляд привязанности к нему. Какую будущность приготовлял он себе! Сколько препятствий низверг! Как любили его… Да, его любили тогда, любили почти везде, а где не было любви, там были удивление или доверие. Эмигранты возвращались во множестве. Он обходился с ними удивительно хорошо, и если случались какие-нибудь отягощающие притязания со стороны Фуше, то, обращаясь к Первому консулу, быстро получали справедливость. Я говорю сущую истину.

Знаю, что найдутся люди, которые, читая мою книгу, бросят ее с досадой; но, может быть, эти люди и были больше всего обязаны Наполеону. Что же касается меня, я говорю о нем сообразно каждой эпохе. Перо мое повинуется только чувству, которое заставляет меня показывать Наполеона таким, каким я его видела и судила о нем. Думаю, что имею право на это, потому что, кажется, нет другого зеркала, лучше моей памяти способного отражать его во все периоды его жизни. Не всегда найду я одинаково чистые краски для изображения его, но и тогда, как теперь, скажу то, что чувствовала, скажу о нем истину. Наполеон для многих есть лишь иллюзорное воспоминание; для меня, напротив, все реально в нем. Блестящие этапы его славы и его ошибок представляются мне явственно: золотое облако, окружающее первые, и траурный креп, прикрывающий вторые, не скрывают от меня ничего.

Успехи Массена со времени блестящего Цюрихского дела отдалили опасность на некоторое время, но не истребили ее. Первый консул знал это очень хорошо. Жребий Франции снова был в опасности. Австрия, раздраженная столькими поражениями, решилась сделать последнее усилие и раздавить нас. Генерал Массена долго сопротивлялся австрийцам, имея втрое меньше сил, и отступил к Генуе, где вскоре оказался заперт с пятнадцатью тысячами солдат и стотысячным населением и где пятьдесят два дня выдерживал осаду, которая должна прославить имя его больше побед[44]. Храбрый Сюше, отделенный от своего главнокомандующего, отступил к Ницце с несколькими полками, которые под началом его, Сульта и Компана совершили чудеса мужества и военного искусства. Но почти все выходы из Италии были свободны, и австрийцы, предводительствуемые Меласом, готовились заставить нас оплакивать прежние успехи, тогда как генерал Отт продолжал блокаду Генуи и держал взаперти победителя австрийской армии.

В таких обстоятельствах Первый консул решился на одно из предприятий, которые достойны только гения. Совершен переход через Сен-Бернар. Наполеон видел, что он почти невозможен, но победил. Он указал своею могучею рукой на ледяные вершины, и препятствия исчезли. Все сделалось возможным благодаря людям, дарования которых умел оценить и угадать проницательный взгляд его. Генерал Мармон, начальник артиллерии, изобрел средство перетаскивать пушки по склонам самых ужасных скал: их клали в выдолбленные наподобие футляров деревья и таким образом втаскивали на вершины. Газеты много писали об этом знаменитом переходе; поэзия прославляла его, живопись изображала; но ничто не может дать теперь о нем верного понятия тем, кто не участвовал в самой экспедиции. Следовало тогда же читать письма из Милана, Сузы, Версейля, писанные теми, кто, перейдя через Альпы, еще раз завоевал прекрасную Италию. У нас, по счастью, было много друзей в этой армии, выполнявшей самый обширный план, когда-либо зарождавшийся в голове человека.

Все наблюдали эту победу, и общий энтузиазм выражался с необыкновенной силою, которая во Франции сообщалась матерям, сестрам, женам и друзьям, получавшим известия из армии. Когда мысль моя переносится к этой эпохе, воскресают чувства, каких уже я не знала после… разве однажды еще, и я скажу, когда именно. Но весна 1800 года!.. Может быть, мои шестнадцать лет так ярко раскрашивали картину, бывшую перед очарованными глазами… Может быть, и я даже хочу верить этому. Но зачем гнать от себя очарование? Оно проходит слишком быстро.

Между тем как французы вступали в Италию, генерал Моро, тогда любивший отечество, прославлял свое имя на берегах Рейна. Переход через эту реку, взятие Фрейбурга, Меммингена, множество битв, где австрийцы потеряли больше двадцати пяти тысяч человек убитыми и ранеными, — вот следствие тридцатитрехдневного похода. О, если бы Моро так действовал всегда, отечество гордилось бы им!

Париж во время похода на Маренго, можно сказать, опустел. Не только армия сама по себе совершила значительный маневр и увлекала многих, но и вообще от Парижа до Турина дорога была заполнена людьми, которые по личным или общим отношениям старались скорее получить новости. Впрочем, ожидание оказалось непродолжительно. Главная армия под предводительством Первого консула перешла через Сен-Бернар 20 мая, а известие о победе под Маренго получили в Париже 21 июня. Новость эта произвела такое впечатление, что пятипроцентные облигации повысились в цене от двадцати девяти до тридцати пяти франков. Накануне 18 брюмера они и вовсе были по одиннадцати франков.

В тот день, когда пришло известие о Маренгской победе, мы гостили за городом. Дом, где мы жили, находился в удалении, а из Парижа никто, кроме нас, не приезжал; мы, таким образом, не знали ничего, возвращаясь в столицу, и внезапно обнаружили весь восторг, всю безумную радость жителей предместий, всегда пылко и открыто выражающих свои чувства. От заставы мы встретили по крайней мере двести огней, зажженных в честь большой радости, народ плясал вокруг них и кричал: «Да здравствует республика! Да здравствует Первый консул! Да здравствует армия!» Все обнимались и поздравляли друг друга, как с личным семейным счастьем! Там, где прежняя площадь Бастилии представляла собой перекресток, народу толпилось еще больше. Из Сите, из Сен-Жака, с площади Мобер переправлялись в лодках за новостями в ту часть Парижа, где было легче получить их. Пользуясь прекрасной погодой, мать моя хотела возвратиться домой как можно позже и велела своему кучеру ехать не через Сен-Дени, что было бы для нас прямой дорогой, а через предместье Сент-Антуан и потом через улицу Комартен, по бульварам. Хорошо, что она придумала это, потому что мы насладились истинно прекрасным зрелищем: мы видели, как радуется и торжествует признательный народ!.. Да, в эти минуты, столь живо памятные для меня, парижский народ узнал вдруг о своем освобождении и своей славе, он был признателен и любящ!

Карета наша ехала медленно, и мы слышали все, что говорилось в толпе.

— Видел ли ты, — сказал кто-то, — что пишет он другим консулам? Я надеюсь, французский народ будет доволен своею армией. Вот человек!

— Да, да! — закричали со всех сторон. — Мы довольны!

И крики Да здравствует республика! Да здравствует Бонапарт! снова и снова с упоительным восторгом раздавались на улицах, площадях и перекрестках Парижа.

Мы с Альбертом разделяли общий энтузиазм и восторг. Маменька была спокойнее нас и довольствовалась только немногими движениями головы в знак согласия, но без всякой пылкости выражения.

— Увидим после, — сказала она. — Моро тоже совершил великие подвиги, но о них не говорят. После ссоры своей с Бонапартом она стала несправедлива к нему. Я и брат заметили это смеясь.

— Может быть, — ответила она спокойно.

Я уже сказала, что зима 1800 года оказалась чрезвычайно блестящей. Люсьен Бонапарт, будучи тогда министром внутренних дел, жил в доме министерства и давал там прелестные праздники в галерее, нарочно для балов построенной. Галерея эта прекрасна, разве немного узка; но вообще сообразна своему назначению и представляет идеальное место для празднества.

На одном из этих балов, куда маменька иногда привозила меня, я увидела прелестную госпожу Мешен, которая сделала тогда в Париже много шуму и была и в самом деле прекрасна. Она только что возвратилась из Италии. На балу у Люсьена она была одета просто, если судить по нынешней моде; но тогда наряд ее мог показаться странным. На ней было платье из индийской кисеи, чрезвычайно тонкой, с множеством складок, которые драпировались вокруг талии и закрывали отчасти руки и грудь. На голове красовался тюрбан из белой кисеи, еще более тонкой, нежели кисея платья; из-под тюрбана едва виднелось несколько пепельных локонов, и все это представлялось каким-то неземным облаком. Золотая повязка на лбу показывала, что вы видите не алебастровую статую; а иначе в самом деле удивительная белизна лица и рук могла бы обмануть кого угодно. Госпожа Мешен отличалась высоким ростом и совершенною стройностью; глаза ее были огромны и прелестны; черты лица очаровательны. Она буквально поразила меня. Я воображала, что передо мною какое-то очаровательное видение. Когда я шепнула об этом маменьке, она сначала засмеялась, но потом согласилась со мной. Странно, что, несмотря на все прошедшее с тех пор время, я совершенно живо помню госпожу Мешен и, кажется, точно нарисовала портрет ее. Между тем я видела ее после один только раз.

Госпожа Бонапарт обыкновенно садилась в глубине галереи и принимала уже вид особы царственной. Все женщины подымались при входе ее на бал и при выходе с бала. Добрая, простодушная Кристина шла за нею с нежной улыбкой на губах. Тогда часто подчеркивали, что если одна из них жена Первого консула, первого сановника республики, то другая — жена брата его, и что Жозефина могла бы соединить приличия светские с фамильными, подав руку Кристине, а не заставлять ее идти впереди или позади себя. Но Кристина была госпожа Люсьен, а это имя не пробуждало никакого доброго чувства в душе Жозефины: между ней и Люсьеном не прекращалась смертельная война.

Впрочем, внешне госпожа Бонапарт была очень добра и с Люсьеном, и с его женою, демонстрируя все знаки дружбы и совершенного простодушия. Смешно, но Люсьен никогда не замечал этой атмосферы превосходства. Мягкосердечная Кристина часто плакала от унижения, но не хотела раздражать своего мужа, который тотчас устроил бы сцену в Тюильри, и Первый консул поддержал бы его, потому что от всей души любил Кристину с тех пор, как узнал ее превосходные качества.

Это обращение к зиме 1800 года заставило меня отдалиться от эпохи наших побед: возвращаюсь к ней, и теперь будем мы переходить от одной победы к другой… Дорого заплатим мы за это счастье!.. Но за такую цену можно и пострадать.

Вскоре дошло до нас известие, доказывавшее неискоренимую враждебность Англии по отношению к нам. Двадцатого июня в Вене был подписан трактат между Австрией и Англией. В нем было подтверждено, что ни одна из этих держав не заключит мира отдельно, а Англия ссужала Австрии два миллиона фунтов стерлингов, хотя в то время мы поражали австрийцев на всех пунктах. Такая непоколебимость, даже в несчастье, кажется мне чем-то высоким. Наконец, 15 июля в Мюнхене заключили перемирие между Австрией и Францией относительно Германии, а в Маренго — относительно Италии.

Между тем Франция росла в силе и величии. Доверие к Первому консулу было всеобщим. Торговля оживала надеждами; духовенство провидело время, когда ему будут покровительствовать; дворянство и финансисты ясно видели, что с Наполеоном будут иметь великое будущее.

В это время мы испытали большое горе: смерть госпожи Люсьен. Я была так огорчена этим, будто нас соединяли узы тесной дружбы. Конечно, не во всем сблизились мы с нею; но она столько обрела со времени своего приезда в Париж, что все разговоры наши были если не дружескими, то по крайней мере приятельскими. Южное воображение ее, любовь к мужу, верность суждений, все это вместе заставило ее сделать удивительные успехи. Мать моя нежно любила ее и оплакивала горько.

Она была на четвертом или пятом месяце беременности. Говорили, что когда ей угрожали преждевременные роды, за нею не было хорошего присмотра, но что помочь этому могли бы очень легко.

Мы навестили ее накануне смерти. Разумеется, тогда уже никого не принимали, но мы почитались родными. Мы нашли ее в комнате подле спальни. Это помещение предназначалось для того, чтобы дать ей доступ к воздуху: у нее жестоко спирало дыхание. Несчастная лежала на двух тонких матрацах.

— От этого мне легче, — сказала нам Кристина и потом прибавила с тихой и печальной улыбкой, но без всякой жалобы: — Такая постель напоминает мне Сен-Максимен… Я не могу ни спать, ни дышать под этими огромными занавесами и на этих пуховых постелях…

Она при всяком слове взглядывала на мою мать. Оживленные лихорадкой глаза ее были влажны; щеки, особенно одна, с ярким румянцем, как обыкновенно у страдающих болезнью легких, отражали впечатления души ее.

— Ты знаешь, Кристина, — сказала ей госпожа Летиция, — тебе не надо говорить, так приказал медик. Если хочешь выздороветь, надо слушаться его.

Больная покачала головой, и на губах ее появилась улыбка, ужасная улыбка человека, который знает, что между ним и смертью остаются только дни, только часы.

— Лоретта! — сказала мне Кристина. — Подойдите ко мне; я знаю, что постель умирающей не страшна для вас.

Она взяла мою руку: ее рука была чрезвычайно худа, и Кристина тотчас заметила, какое действие произвело на меня пылающее пожатие.

— Ах! — вздохнула она. — Я пугаю вас; не правда ли?..

Не отвечая, я плакала и целовала ее. Она тихонько оттолкнула меня:

— Нет, не целуйте меня: это зараженное дыхание… Когда я выздоровею, как говорит маменька…

Мы уехали, и это свидание было последним — на другой день она умерла. Когда мать моя узнала об этом, она велела заложить лошадей и поспешила в министерство внутренних дел. Люсьен был в Нейли. Мать моя поехала к нему туда, но Жоффр вышел к нашей карете сказать, что Люсьен не в силах говорить даже с сестрами и матерью.

— Я вытащил его из этого несчастного дома, — прибавил он, — привез сюда, где ничто не напоминает ему потери его… Он в ужасном отчаянии!..

Кристина погребена в парке своего поместья Плесси-Шаман. Муж воздвиг ей там памятник из белого мрамора, окруженный решеткой.

Никогда не забуду, как во время страшной болезни матери моей в 1799 году Кристина приезжала к нам с госпожой Летицией, и та хотела взять в свой дом бедную девочку, которую обе они почитали уже сиротою.

Глава XXV. Замужество

Я должна описать теперь эпоху, примечательную в жизни каждой женщины: я хочу говорить о своем замужестве. Оно снова восстановило связи между моим семейством и Первым консулом, и потому я должна дать верный отчет о том, как все это происходило. Мой рассказ больше относится к Первому консулу, нежели к Жюно и ко мне, потому Бонапарт виден тут в свете, ничуть не похожем на тот, что создают лучи его политической и военной славы.

Мать моя жестоко страдала; болезнь, которая позже свела ее в гроб, тяготила ее своими мучениями. Выезжая очень редко, маменька почти целый день проводила в креслах, а вечером принимала друзей, приезжавших развлекать ее. Одною из самых усердных посетительниц ее оставалась госпожа Казо, привязанная к моей матери узами нежной дружбы. Я также сердечно любила дочь госпожи Казо, и редкий день мы не виделись с нею.

Маменька думала тогда выдать меня замуж, и, вероятно, я была бы счастлива. Но госпожа Казо думала иначе, видя страшную разницу в летах моих и того человека, которого маменька желала назвать своим зятем. Грозя пальцем, она говорила мне: «Лоретта! Лоретта! Что за дурачество выходить за старика, годящегося вам в деды?»

Мать моя не любила противодействия в самых обыкновенных делах; можно представить себе, как раздражало ее сопротивление, даже весьма благоразумное, со стороны друга, преданного ей сердцем и любившего меня как свою дочь. Дошло до того, что она под различными предлогами не отпускала меня к госпоже Казо без себя, хотя прежде я бывала у них довольно часто. В этом случае мать моя ошибалась: госпожа Казо могла говорить ей — при мне, а мне — при ней, что предполагаемый брак ей не по сердцу, но, если моей матери не было рядом, строгая добродетель запрещала госпоже Казо рассуждать об этом предмете и она никогда не упоминала о нем.

Жюно тотчас по приезде в Париж поскакал к своему генералу, который был тогда в Мальмезоне. Сколько событий случилось со времени их разлуки! Сколько чудес совершил один человек!.. Приближаясь к нему, Жюно чувствовал, что сердце его сжимается от тысячи разных ощущений, среди которых главным, конечно, была радость, но он испытывал и глубокое уважение, которое не только не вредило (говорил мне он позже) любви его к Бонапарту, но еще и увеличивало ее.

Тогда я не понимала хорошенько слов его, но после уразумела смысл их. Действительно, в то время вокруг Наполеона находилось постоянно пять или шесть человек, чувства которых к нему невозможно описать — это было нечто большее, нежели обычная преданность.

— Ну, Жюно — сказал Первый консул, когда они остались наедине, — как же ты допустил, чтобы эти англичане взяли тебя в плен? Но, судя по тому, что писал ты мне из Марселя, они, кажется, тебя ожидали… И несмотря на ясные приказания мои, Клебер не хотел отпустить тебя? Он, верно, боялся, что вокруг меня будет слишком много друзей… Какая мелочность! Я, конечно, знал, что он не любил меня, но доказывать свою неприязнь такими пошлостями?! А письмо его из Директории? Ты ведь знаешь?

Жюно отвечал, что ему читал это письмо Дюрок за завтраком.

— Впрочем, — прибавил Первый консул, — трагический конец его искупил всё! Счеты с ним все кончены. Я понес большую потерю. Но потеря поистине незаменимая, друг мой, — это смерть Дезе!.. Дезе!.. Вот несчастье для отечества!.. Никогда не утешусь я в смерти Дезе[45].

Некоторое время Первый консул прохаживался молча: видно было, что он грустит. Но никогда не показывал он своих чувств долго. Повернувшись к Жюно, он скоро сказал с выражением очаровательного добродушия:

— Да! Ну, что же хочешь ты делать? Я всегда говорил, что докажу тебе дружбу мою при первой возможности. Нет ли у тебя каких планов? Хочешь ли ты служить? — Он поглядел на Жюно, наклонившись к нему с лукавым видом и в веселой улыбкой. — Хочешь, я пошлю тебя в Рейнскую армию?

Жюно сделался красен, как гранат, что бывало с ним всегда, если он волновался.

— Разве вы хотите уже отделаться от меня, генерал?.. Впрочем, если прикажете, я поеду к Моро и докажу, что офицеры Итальянской армии не забыли своего дела в Египте.

— Ну, буря начинается! — сказал Первый консул. — Нет, нет, Жюно, ты не оставишь меня. Я уважаю генерала Моро, но не настолько, чтобы одаривать его своими лучшими друзьями. — И он потянул Жюно за ухо так, что оно сделалось длиннее на дюйм. — Жюно! — продолжал он торжественно. — Я назначу тебя комендантом Парижа… Это место для человека доверенного, особенно теперь, и я не могу сделать выбора лучше. Но, — прибавил Бонапарт, продолжая ходить и оглядываясь, чтобы удостовериться, не слышит ли их кто-нибудь, — ты должен подумать, прежде чем примешь это предложение. Надобно тебе постареть десятью годами, потому что если комендант Парижа обязательно должен быть преданным мне человеком, то равно необходимо ему быть чрезвычайно осторожным и обращать величайшее внимание на все, что относится к моей безопасности…

— Ах, генерал! — воскликнул Жюно.

— Постой! — возразил Первый консул. — Говори тише. Да, надобно заботиться обо мне. Я окружен опасностями. Я не думал бы и шевелиться из-за них, если б оставался генералом Бонапартом, который прозябал прежде в Париже. Тогда жизнь моя принадлежала только мне, и я мало уважал ее… Но теперь… Теперь я не принадлежу больше себе… Судьба моя раскрылась передо мной, и она связана с судьбой великого народа: вот почему угрожают и жизни моей. Европейские державы, которые мечтают разделить Францию, не хотят видеть меня на этом пути… — Он нахмурил брови и провел рукою по лбу, как бы желая прогнать докучную идею; потом снова принял совершенно спокойный вид, подхватил Жюно под руку и опять начал говорить: — Я назначу тебя комендантом Парижа, как уже сказал, но ты должен жениться. Это прилично и полезно, и не только для достоинства места, которое займешь ты; я знаю тебя и требую этого для собственной твоей пользы… Где теперь Отелло? — спросил он после довольно долгого молчания[46].

— Остался в Египте, генерал, но я велю привезти его сюда на первом корабле.

Первый консул кивнул в знак одобрения.

— А мать? — спросил он.

— Тоже осталась в Египте. Она под покровительством интенданта армии.

— Хорошо…

Первый консул умолк; он прошел дальше с несколько смущенным видом, необычным для него. Наконец, будто превозмогая себя, остановился подле дерева и, обрывая с него листья, спросил, еще раз оглянувшись кругом:

— А Полина?[47] Что с ней сталось? — В голосе его слышалось особенное волнение. — Я узнал, и то из английских газет, — прибавил он с горьким смехом, — что Клебер обходился с нею дурно после моего отъезда… Видно, что моя привязанность к ней оказалась поводом к преследованию!.. Все, кого любил я, имели несчастье не нравиться ему…

Жюно не отвечал. Ему казалось, как он потом говорил мне, что нельзя было обвинять Клебера, так недавно трагически погибшего, и потому он хотел смолчать.

— Разве ты не слышишь? — сказал Первый консул громко и с досадой. — Спрашиваю еще раз: правда ли, как утверждают англичане, что этот человек был зверем с такой доброй, любезной женщиной?

— Все это время я был далеко от генерала Клебера, но знаю, что он в самом деле обходился с Беллилот дурно. Когда ей понадобился паспорт, его достал ей Деженетт; а иначе, я думаю, главнокомандующий заставил бы ее ждать долго, — тут Жюно невольно усмехнулся.

Наполеон, однако, понял это иначе: он схватил Жюно за руку, так что на ней остались следы его пальцев, побледнел и сказал дрожащим от гнева голосом:

— Как? Что хочешь ты сказать? Неужели он…

Жестокая буря чувств помешала ему говорить. Не любовь и даже не воспоминания привели его в это ужасное состояние: одна мысль, что Клебер мог быть наследником его в любви госпожи Фурес, лишала его рассудка[48].

Жюно спокойно отвечал, что госпожа Фурес встретила со стороны Клебера только препятствия в получении паспорта, так же, впрочем, как и все, кто хотел оставить Египет. И повторил, что Деженетт с удивительным радушием помог ей получить все, что было нужно, и показал себя в этом случае, как всегда и везде, обязательным и добрым человеком.

Первый консул тотчас успокоился и обратил разговор к тому, что касалось Жюно. Он долго объяснял, как хотелось бы ему, чтобы Жюно пользовался всей властью парижского коменданта; советы его были советами отца сыну. Замечательный разговор их продолжался более часа. Я не упоминаю о многих равно занимательных частях этого разговора, но через столько лет память моя сохранила только то, что прямо относится к Жюно и ко мне; а я приняла строгое правило не повторять речей Наполеона наобум, если не знаю или не помню их достоверно. Все слова такого человека важны. И особенно мы, кто были вблизи него так долго, мы еще больше других обязаны передавать тщательно все, что относится к нему.

Жюно по приезде в Париж не обзавелся домом. Он еще не был уверен в своем назначении и почитал бесполезным устраиваться, потому что приказ ехать куда-нибудь мог расстроить все в одну минуту. Он жил у Мео, очень хорошего ресторатора и владельца гостиницы. Всегда внимательный к своему семейству, Жюно вызвал в Париж сестру, брата, зятя и одного из дядей. Все они жили у Мео — и Жюно был счастлив. Первый консул объявил ему, что в должности коменданта он должен вести себя сообразно своему чину и жить в своем доме. Жюно тотчас велел искать себе квартиру. В Париже была, вероятно, тысяча домов и в Сен-Жерменском предместье, и в квартале Шоссе д’Антен, вновь отделанных и симпатичных, но, не знаю как, ему отыскали дом на улице Вернейль (в самой заброшенной, грязной ее части), и он снял его в минуту рассеянности. Дом меблировали и приготовили меньше чем в три недели. Жюно поселился в нем летом 1800 года. Он разместил прелестные экипажи в своих каретных сараях, прекрасных лошадей — в своих конюшнях, лучшие бургундские вина — в своем погребе[49], и потом начал искать себе жену.

Первый консул сказал ему: «Особенно постарайся жениться на богатой». — «Очень хорошо, — думал Жюно, — только надобно еще, чтобы она понравилась, а наследницы почти все страшны как черти».

Однажды утром приехал он к одной даме, нашей приятельнице, и говорил о приказании Первого консула и собственном своем намерении жениться и наконец устроить свою домашнюю жизнь, чего давно желал.

— Были ли вы у госпожи Пермон? — спросила общая наша знакомая.

— Нет, и упрекаю себя за то каждый день. Но что значит ваш вопрос?

— То, что ее дочь, мне кажется, была бы для вас лучшей невестой.

— Ее дочь?! — воскликнул Жюно. — Она была ребенок, когда я отправился в Египет.

— Теперь это уже не ребенок, а девушка шестнадцати лет. Я стараюсь, чтобы она вышла замуж; но мать ее так занята глупым браком дочери с одним человеком, который годится ей в отцы, что третьего дня, когда я рассказывала ей о моем намерении, она не хотела ничего слышать. А я говорила о прекрасном молодом человеке, потомке одной из лучших фамилий Франции.

— Но какое же дело до всего этого мне? — спросил Жюно, смеясь. — Вы говорите о девушке, вокруг которой двадцать искателей; а я не люблю такого соперничества. Девица Лулу — кажется, так звали ее, — верно, создание прихотливое, избалованное, несносное. Нет, нет, покорнейше благодарю!

И он убежал.

От госпожи д’Орсе Жюно поехал к другой даме, тоже нашей знакомой. Это была женщина любезная, остроумная, но не злая. Она часто ездила к моей матери, которая очень любила ее. Сама обладая превосходными данными, она старалась выгоднее оттенять все мои достоинства, когда мы выезжали вместе. Такие знаки дружбы приятны женскому сердцу, и я всей душой была привязана к госпоже Гамелен.

Едва приехав к ней, Жюно начал говорить, что ищет себе жену.

— Ах! — сказала госпожа Гамелен. — Как бы я желала, чтобы вы женились на одной знакомой мне девушке. Жаль, что она скоро выходит замуж; нечего и думать об этом.

— И вы не можете мне сказать ее имени, потому что она выходит замуж?

— О, почему же не могу! Вы знали ее, когда она была ребенком. Это девица Пермон.

Жюно расхохотался. Я как будто преследовала его. Но ему были известны откровенность, ум и непринужденность госпожи Гамелен, которая произнесла мое имя с особенным чувством, и потому он начал расспрашивать ее обо мне. Она отвечала как женщина веселая и остроумная.

— Почему же не были вы у ее матери по приезде в Париж? — спросила она, видя, что Жюно глядит в сад с рассеянным видом.

— Не знаю, — отвечал Жюно, — но, кажется, я хорошо сделал, потому что влюбившись в вашу молоденькую приятельницу…

— Ну и женились бы на ней. Ведь вы хотите жениться.

— Но вы сами сказали, что госпожа Пермон очень желает выдать свою дочь за господина В., а если она желает, то это так и будет. Я знаю несговорчивость ее; я видал этому примеры, которых не забуду никогда.

Жюно настолько заинтересовался словами госпожи Гамелен, что в тот же день поехал к одной особе, которая очень хорошо знала нас, и осведомился не только обо мне, но и о намерении матери моей касательно моего брака. Тут сомневаться было не в чем: мать моя очень желала этого. Жюно тотчас принял решение: он должен был ехать к моей матери на другой день вечером вместе с госпожой Гамелен, но извинился под каким-то предлогом, разумеется, выдуманным.

В это время мать моя болела. Брат и я всячески старались усладить скуку ее уединения. Все друзья наши: госпожа Казо, госпожа Лостанж, госпожа Висконти, госпожа Летиция Бонапарт, госпожа Жозеф, госпожа Леклерк, госпожа Бачиокки и множество добрых знакомых каждый день сменялись, помогая мне и брату заставить мою бедную мать не вспоминать, что она обречена на заключение, от которого зависело ее выздоровление. Впрочем, с некоторого времени она чувствовала себя гораздо лучше, благодаря попечению и советам доктора Баккера. Она оставалась в своих креслах, но уже не страдала, и мы были веселы. Занимались музыкой, пели и, когда не страшились оглушить ее, танцевали, смеялись… Это была радость, настоящее счастье!

Так прошло лето 1800 года. Настал сентябрь. В домашнем быту у нас произошла за несколько недель большая перемена. Оба брака, занимавшие мою мать, разрушились; один по обстоятельствам денежным, другой потому, что я бросилась к ногам матери и умолила ее, именем любви ко мне, не приносить меня в жертву и не делать несчастной на всю жизнь. Маменька, истинно добрая женщина, любила меня и разрушила брак, очень выгодный, но столь противный мне.

Как была я рада этой перемене в судьбе! Все подруги мои, из привязанности ко мне и из того особенного чувства, которое всегда заставляет молодую девушку сердиться, если подруга выходит замуж прежде нее, радовались, что я свободна и следующей зимой. «Ты будешь опять в нашем трио на балу 14 февраля!» — сказала мне Лора Казо. И я в самом деле была счастлива, когда воображала, как 14 февраля мы (то есть она, Мелани Перигор и я), одетые прелестно, веселые, неразлучные, возбудим зависть в двадцати других девушках.

Вечером 21 сентября в гостиной моей матери расположились человек двенадцать. Разговаривали, играли в шарады, смеялись; вдруг камердинер отворил дверь и произнес: «Генерал Жюно». Эти слова, будто по волшебству, заставили всех умолкнуть и притихнуть в одну секунду. Жюно несколько смешался; но прием моей матери скоро ободрил его. Она протянула к нему руки, упрекала его чрезвычайно мило за то, что он долго не приезжал к ней, посадила подле себя и занялась только им.

Надобно сказать, что Жюно не мог выбрать для посещения моей матери дня хуже: у нее не было никого из его знакомых. Все гости принадлежали к Сен-Жерменскому предместью, и легко вообразить, мог ли ожидать удовольствия республиканский генерал в кругу эмигрантов, только недавно возвратившихся!

Ум Жюно отличался тонкостью и быстротой. Он понял, что неуместно говорить тут о Первом консуле. Не позволить ни одного обидного слова: такова была его решимость; но мать моя, хотя уже не любила Наполеона в то время, также не допустила бы ничего подобного. Жюно рассказывал о Египте, о чуждых нам местных обычаях и о многом другом; кто знаком был с ним, те знают, как говорил он. В это время возвратился брат мой, который проводил вечер у госпожи Леклерк, где состоялся небольшой концерт. При нем Жюно сделался еще общительней и даже решился предложить моей матери ехать на другой день смотреть церемонию на набережной Вольтера. Предмет церемонии стоил того: это было перенесение праха Тюренна из Ботанического сада в Дом инвалидов[50]. Маменька возразила, что доктор запретил ей выезжать; но ей действительно стало лучше, и к тому же у нее была карета с подвесными подушками. Все это заставило ее принять места, которые предложил генерал Жюно во дворце Сальм, где будут оставлены для нее два окошка и где будет она как дома. Как парижский комендант он распоряжался церемонией и был рад показаться нам во всем блеске. Я думаю, что это и была причина усиленных его приглашений. «Хорошо, — сказала моя мать, — приеду посмотреть шествие двух храбрых: живого и мертвого. Только живой пусть обещает обедать у меня, после того как маршал поселится в новом своем жилище». Жюно обещал и уехал, оставив о себе выгодное впечатление.

На другой день в два часа мы приехали во дворец Сальм; нас провели в одну из небольших гостиных, которые располагались тогда по обеим сторонам круглого зала. Генерал Жюно велел принести туда удобную бержерку, табуреты и подушки. Камердинер его, немец Гельд, ожидал нас и доложил моей матери, что кенераль Шино велел ему исполнять все ее приказания.

— Боже мой! — сказала моя мать. — Разве Жюно почитает меня одним из тех инвалидов, к которым везет он кости мертвеца?

Она смеялась, однако была очень тронута его вниманием и после повторяла много раз, что это была одна из самых приятных услуг, которых много оказывал впоследствии ей зять.

Кортеж проходил мимо дворца Сальм часа в три. Трудно было не почувствовать сердечного волнения при взгляде на останки знаменитого мужа, лишенного святого спокойствия могилы и наконец близкого к надежному убежищу среди ветеранов, наследников тех, кто служил под его предводительством. Отряд этих изувеченных стариков, которые окружали и берегли гробницу героя, провожая его под сенью знамен, им завоеванных, и впереди них молодой воин с белокурой головой, также покрытый рубцами, — все это вызывало чувства самые благородные и возвышенные.

Проезжая мимо, Жюно поклонился нам с таким вниманием, что это обратило к нам всеобщее любопытство: тут были люди всех мнений, во всяких нарядах и образованности самой различной. Особая комната, бержерка, подушки — все это и так заставляло головы соображать чрезвычайно усердно. Наконец, увидев, что парижский комендант не только поклонился с величайшим уважением даме, но еще обернулся и поклонился ей в другой раз, между тем как она отвечала ему только движением руки, добрые люди вообразили, что это чрезвычайно знатная особа, и один из них сказал другим: «Это вдова маршала».

Прошло десять дней после того, как Жюно явился к моей матери, с 21 сентября приезжал он к нам каждый вечер. Он не говорил со мной, садился подле моей матери и беседовал с нею или с теми, кто был ему знаком в нашем обществе; но никогда не приближался он к той группе, где сидела я, и если бы после этого он перестал ездить к моей матери, я могла бы сказать, что почти не знала его.

Первого октября мы давали небольшой танцевальный вечер. До того как съехались все, подруга моя Лора Казо отвела меня в сторонку и сказала:

— Так-то любишь ты меня? Прекрасная откровенность, нечего сказать! Ты выходишь замуж, а я и не знаю об этом!

Я побледнела, решив, что сватовство, которого я страшилась, опять возобновляется. Лора увидела мое изумление и продолжала:

— Разве не правда? Разве ты не выходишь за генерала Жюно?

— За генерала Жюно? — изумилась я. — Ты с ума сошла! Я почти не знаю его, да и он не знает меня. И вздумает ли жениться на бедной девушке без приданого он, любимец Первого консула и один из первых женихов Парижа? Откуда взяла ты эту смешную новость?

Она сказала мне, кто упоминал об этом у госпожи Казо в тот день за обедом: это был господин д’Обюссон де Лафейад[51]. К нам вскоре подошла сама госпожа Казо: она подтвердила слова своей дочери и также упрекала меня, что я мало доверяю своим друзьям.

— Нет, вы решили привести меня в отчаяние! — вскричала я нетерпеливо. — Можете ли вы, сударыня, вы, столь добрая, в самом деле верить, что я виновна в неискренности? Разве Лора не лучший друг мой? Если бы я знала что-нибудь похожее на то, о чем говорите вы, она знала бы это в одно время со мной!

Мы поцеловались, и я умоляла их даже не намекать о мнимой тайне моей матери. Я знала пылкость ее и была уверена, что в ту же минуту обратится она против кого-нибудь. В это самое время входил господин д’Обюссон: буря могла обрушиться на него.

Никогда в жизни не проводила я такого скучного вечера. Мать моя, не подозревая ничего, разговаривала и смеялась с генералом Жюно, который сам казался очень веселым. Он сидел подле нее, на обыкновенном своем месте, и, как всегда, оказывал ей множество любезностей.

— Право, я верю, что д’Обюссон ошибся! — сказала мне Лора. — Генерал Жюно, конечно, женится, но не на тебе, а на твоей матери.

— Я не удивилась бы: маменька моя прелестна. Посмотри, как она хороша сегодня вечером.

В самом деле, мать моя была очень красива тогда. Страдания еще не изнурили ее, а красота ее была всегда поразительна. Обыкновенно одетая щегольски, она являла еще больше изящной изысканности, когда оставалась полунеглиже. Любимая одежда ее была пеньюары из великолепной индийской кисеи, убранные фландрийскими кружевами и с большими бантами из лент. На голове носила она обыкновенно чепчик из вышитых кружев, невысокий головной убор, особенно прелестный на моей матери.

В обществе нашем был человек, о котором я еще лишь мимоходом упоминала до сих пор: Тренис, знаменитый своим искусством танца. К нему все относились как к танцору, не внимательнее, хотя он имел все права требовать иной известности, и вскоре я буду говорить о нем подробнее.

В этот вечер он также присутствовал у моей матери и хотел непременно, чтобы я танцевала с ним гавот. Я отказывалась очень серьезно; он пошел с просьбой к маменьке, и та велела передать мне, чтобы я танцевала. Увидев, что я все еще не решаюсь, она произнесла громко: «В самом деле, друг мой Лоретта, ты дурачишься. Стоило учиться у Гарделя и Сент-Амана, если это ничему не служит!» Тут я заметила на устах господина д’Обюссона улыбку, самую насмешливую. В продолжение нескольких минут, право, я желала совсем не уметь танцевать. Долго не могла я потом забыть этой улыбки.

Итак, я танцевала, потому что этого хотела моя мать; но думаю, что никогда в жизни не танцевала я хуже. Госпожа Казо смеялась над моею досадой (я в самом деле была очень сердита); но в шестнадцать лет гнев не бывает продолжителен. Я скоро веселилась больше всех подруг. Мы прыгали до полуночи, играли в шарады. Между тем разносили чай, мороженое, и вечер прошел весело, как все вечера, которые давала мать моя.

Но когда разъехались гости и маменька легла в постель, молчание водворилось повсюду, и я, одна в своей комнате, размышляя о словах д’Обюссона, сообразила, что надобно все же сказать о них матери. Я была уже в ночном чепчике и готовилась лечь, но опять надела платье, взяла свечу и почти входила в комнату маменьки, когда подумала, что отниму у нее сон пустой сплетней и сказать об этом будет еще время и завтра. Я легла, а на другой день, поцеловав ее и приняв от нее благословение, рассказала о новости д’Обюссона.

Это произвело на нее ровно то действие, которого я боялась. Она вспыхнула тем сильнее, что сплетня относилась прямо ко мне.

— Общество превратилось в настоящий ад! — вскричала она. — Когда бывало это?.. Молодой человек приходит ко мне в дом раз десять, и тут уже подозревают свадьбу! И теперь, если генерал Жюно женится на девице Леклерк, что, конечно, совершится и будет очень прилично, то станут говорить, что брак его с моей дочерью расстроился! Но я знаю средство остановить этих сплетников и сегодня же воспользуюсь им.

В это самое мгновение вошел мой брат, и маменька заставила меня повторить то, что я сказала ей.

— Я вижу, от кого идет это! — сказала моя мать. — Д’Обюссон — только эхо. Бедный Жюно не нравится иным из этих дам, и еще больше потому, что не предлагает им своей ложи. Это не госпожа Казо: она слишком добра; не госпожа Мерота: она слишком умна; не госпожа Лостанж: она и умна, и добра… Но я знаю, к кому обратиться, и не буду ждать долго.

Маменька была чрезвычайно встревожена. Она трепетала, и я видела слезы на глазах ее. В это время мне сказали, что господин Вильяни, мой учитель рисования, ждет меня с уроком. Я подошла к матери, поцеловала ее руку; она прижала меня к себе и залилась слезами.

— Право, маменька, — сказал Альберт, — это неблагоразумно с вашей стороны! За вздор, сказанный на ветер…

— Да, именно за это! — возразила мать. — Неужели ты думаешь, что в то самое время, когда упрямство сестры твоей разрушило брак приличный и когда другой расстроился от различия в состояниях, неужели ты думаешь, что мне приятно слышать ее имя, соединенным с именем такого человека, за которого не может она выйти? Нет, нет! Это совсем не пустяк!

Альберт согласился, что сначала не сообразил этого и что мать моя права.

— Но как же быть? — спросил он после минутного размышления.

— О, поправить это очень легко! — отвечала маменька. — Я, естественно, скажу все Жюно и попрошу его не ездить ко мне больше.

Брат усмехнулся и хотел отвечать, но, взглянув на меня, сказал, что я забыла о господине Вильяни, который ждет меня. Я пошла на урок и скоро перестала думать обо всем этом.

Альберт, оставшись один с моей матерью, сказал, что она решается на поступок не совсем приличный, по его мнению.

— Почему же это? — возразила моя мать.

— Если вам угодно знать мою мысль, я скажу, что Жюно, кажется, влюблен в мою сестру.

Мать моя замерла и с минуту глядела на Альберта не двигаясь.

— Да ну?.. — проговорила она наконец.

Альберт между тем ходил по комнате и улыбался, а мать моя следовала за ним глазами, все еще не имея сил говорить.

— Так откуда ты знаешь это? — снова спросила она. — Разве Жюно говорил тебе?

— Ни одного слова, — отвечал Альберт. — Но я видел… Впрочем, — прибавил он, — я могу и ошибаться… Сейчас иду к госпоже Гамелен. Если есть что-нибудь похожее на это, она должна знать и, верно, скажет мне откровенно, потому что любит всех нас. Я буду просить ее именем счастья Лоретты, ее любимицы.

— Ах! — сказала мать моя, которая наконец опомнилась. — Мне не суждено такое счастье прежде смерти моей!.. С какою радостью увидела бы я Жюно своим зятем!.. Бедная Лоретта!.. Нет, нет, Альберт, ты ошибаешься.

Она еще заканчивала свою фразу, когда к воротам нашего дома быстро подъехала карета. Маменька оставалась пока в постели (это было едва около полудня) и хотела позвонить и велеть отказывать всем, но Альберт вдруг вскричал:

— Это Жюно!

— Жюно, — повторила мать моя. — Боже мой! Зачем так рано?.. Да, да, проси! — кивнула она своей горничной, которая пришла узнать, может ли генерал войти. А Альберту маменька велела остаться.

Едва Жюно вошел в комнату моей матери, как попросил ее велеть замкнуть дверь, сел подле ее постели и сказал, взяв за руку, что пришел к ней с просьбой, «которую надобно исполнить», прибавил он улыбаясь.

— Если это возможно, считайте, что она уже исполнена, а если невозможно, то будет исполнена, — сказала мать моя смеясь[52].

— Это зависит от вас и от него, — отвечал Жюно, указывая на Альберта. Он остановился на минуту и потом сказал как человек, превозмогающий сильнейшее замешательство: — Прошу у вас руки вашей дочери. Согласитесь ли вы отдать мне ее? — И продолжал с большей уверенностью: — Даю вам слово честного человека сделать ее счастливой. Я могу предложить ей жребий, достойный ее самой и семейства ее… Госпожа Пермон! Отвечайте мне с такой же откровенностью, с какою говорю я; отвечайте: да или нет?

— Любезный генерал! — сказала мать моя. — В ответе моем увидите вы всю откровенность, какой требуете, потому что, как вам известно, она составляет мой характер. Скажу вам, что за несколько минут до вашего приезда я говорила Альберту: вы тот человек, которого больше всех желала бы я назвать своим зятем.

— В самом деле?! — воскликнул обрадованный Жюно.

— Да, но это еще ничего не значит. Во-первых, вы должны знать, что у дочери моей нет состояния: ее приданое слишком бедно для вас. Потом, я очень больна и не уверена, согласится ли она теперь оставить меня. Наконец, она еще очень молода. Подумайте обо всем, что сказала я, и прибавьте, что моя дочь воспитана в кругу обычаев, может быть, вам неприятных. Словом, подумайте несколько дней, и потом опять поговорим о вашем намерении.

— Я не буду ждать и одних суток! — вскричал Жюно решительно. — Послушайте, госпожа Пермон! Я зрело обдумал все обстоятельства, прежде чем обратиться к вам. Угодно ли вам отдать за меня вашу дочь?.. Хотите ли вы, Пермон, отдать за меня сестру вашу? — сказал он, обращаясь к моему брату. — Я люблю ее и снова клянусь сделать ее счастливой, сколько может быть женщина счастлива.

Альберт подошел к Жюно, взял его за руку и сказал прерывающимся голосом:

— Любезный Жюно! Я отдаю вам сестру мою с радостью и почитаю это счастьем! Верьте, что день, в который назову я вас братом, будет прекраснейшим в моей жизни.

— И я, — сказала маменька, протягивая к ним руки, — я тоже скажу вам, что почту себя тысячу раз счастливой, когда назову вас сыном. Поцелуйте меня, дитя мое!

Жюно бросился в ее объятия, и слезы брызнули из глаз его.

— Ну! — сказал он, отирая свои глаза. — Что скажете вы обо мне? Что я малодушен, не правда ли? — Он повернулся к моему брату и в радости, которую можно было счесть безумием, расцеловал его. — Теперь, — сказал он через несколько секунд, — вы должны сделать мне еще одну любезность. Я чрезвычайно дорожу этим, потому что для меня это особенно важно.

— Что такое? — спросила мать моя.

— Может быть, вам покажется это необычайным, но я желаю, чтобы дочь ваша услышала от меня самого мое предложение.

Мать моя изумилась.

— Это неслыханно! — сказала она. — Это шалость, дурачество!

— Очень может быть, — отвечал Жюно твердым голосом, — но так я решился действовать в этом случае, и если вы имеете снисхождение ко мне, если теперь я сын ваш, для чего не исполнить моей просьбы? Впрочем, я буду говорить с Лореттой в присутствии вашем и ее брата.

— О, это другое дело! — сказала мать моя. — Но что за прихоть?

— Это не прихоть, а, напротив, очень благоразумная мысль. Я даже сам удивляюсь себе!.. Но согласны ли вы?

Мать моя отвечала: «Да».

— Итак, милый Альберт, вы будете столь добры, что прикажете позвать вашу сестру?

— О, боже мой, на это уж я никак не соглашусь! — возмутилась моя мать. — Разве хотите вы, чтобы она пришла сюда в спальном чепчике? Это невозможно, решительно невозможно[53].

— Если нет другого препятствия, — сказал Альберт, дергая за колокольчик, — то я думаю, что мы можем позвать сестру; она только что была здесь, одетая очень прилично. — Брат понимал намерение Жюно и хотел помочь ему. — Скажите сестре моей, что маменька зовет ее к себе, — сказал он камердинеру, который пришел на звон колокольчика.

Я занималась в своей учебной комнате с господином Вильяни, когда ко мне пришли с приказанием маменьки. Я тотчас пошла, и очень спокойно, думая, что генерал Жюно уже давно уехал.

Не умею выразить и объяснить, что почувствовала я, когда отворила дверь в комнату моей матери и я увидела Жюно, который сидел подле постели ее, держал ее за руку и разговаривал с нею очень живо. Брат стоял, опершись на столбик постели; все трое смеялись. Жюно встал, предложил мне свое место, сел подле меня и, поглядев на мою мать, сказал самым торжественным тоном:

— Сударыня! Я был счастлив получить согласие вашей маменьки и вашего брата на мою просьбу: я просил у них вашей руки. Но это уничтожится само собою, если теперь вы не объявите здесь, при мне, что подтверждаете их согласие на мою просьбу. Может быть, поступок мой нарушает какие-нибудь приличия, но вы простите меня, если только вспомните, что я солдат, откровенный до грубости, и что в важнейшем деле жизни моей я ищу такого же чувства, с каким приступаю к нему сам. Может быть, — продолжал он, смешавшись несколько больше, — вам помешает опасение…

— Лоретта знает очень хорошо, — сказала мать моя, — что я…

— Позвольте, госпожа Пермон, — прервал ее в свою очередь Жюно с твердостью. — Позвольте мне высказать все, о чем остается мне просить вашу дочь. Умоляю вас сказать откровенно, — продолжал он, обращаясь ко мне, — согласны ли вы отдать мне вашу руку? Особенно прошу вас подумать, прежде чем будете отвечать: не сделаете ли вы этого хоть с малейшим сомнением или даже отвращением?

С той минуты, как генерал Жюно усадил меня подле себя, мне казалось, что я вижу один из тех необычайных снов, разгадка которых мучительна для души своею невероятностью. Я слышала и понимала все, но все это оставалось будто чуждым моему сознанию; между тем надобно было произнести слово, от которого зависел жребий всей моей жизни!

Настало совершенное молчание. Прошло несколько минут, и Жюно, видя, что я не подымаю глаз, устремленных на ковер, и не говорю ничего, принял молчание мое за знак несогласия и, всегда нетерпеливый — в чувствах еще больше, чем в желаниях, — захотел узнать свой жребий немедленно.

— Я вижу, — сказал он с выражением прискорбия, — вижу, что госпожа Пермон была права, когда говорила, что ее согласие в этом случае не значит для меня ничего. По крайней мере, прошу вас, сударыня, сказать мне только да или нет.

Брат заметил явную перемену в лице Жюно и, наклонившись ко мне, сказал:

— Смелее, друг мой. Скажи, что ты думаешь; он не обидится, если ты и не согласишься на его предложение.

— Надобно же отвечать генералу, друг мой! — сказала маменька. — Если ты не хочешь говорить с ним сама, передай мне ответ свой: он узнает его от меня.

Я чувствовала, что положение мое становилось наконец смешно и что в самом деле надобно же отвечать. Но никакие силы в мире не вынудили бы меня произнести слово или поднять глаза, обращенные на ковер. С тех пор как я вошла в комнату, мною овладело ужасное волнение, и сердце мое билось так, что, кажется, готово было разорвать корсет. Наконец кровь бросилась мне в голову, в ушах послышался резкий свист, и я увидела перед собой движущуюся радугу. Я почувствовала сильнейшее недомогание, поднесла руку ко лбу, вскочила и выбежала из комнаты, да так быстро, что брат не имел времени остановить меня. Он побежал за мною, но не нашел меня, потому что я, будто гонимая невидимой силой, в две секунды очутилась на самом верху дома и опомнилась, лишь увидев себя на чердаке с сеном. Я шла оттуда к Альберту, когда он встретил меня. Брат журил меня за безрассудство; я плакала и упрекала его за недавнюю сцену. Он сказал, что понимает смущение, в каком была я несколько минут назад, но мне известна любовь его, и он верит, что, конечно, важные причины заставили меня поступить таким образом. Он поцеловал меня и заставил войти к нему в комнату. Мы объяснились. Он просил меня успокоиться, но не мог уговорить тотчас идти к маменьке. Я твердо решила не возвращаться туда, пока не уедет генерал Жюно.

Когда брат возвратился к моей матери, он нашел Жюно в страшном волнении: никакие убеждения не доходили до его ушей. Увидев Альберта, он тотчас подошел к нему и только взглядом молил об ответе на безмолвный вопрос.

— Дорогой генерал! — сказал брат мой. — Минуту я был вашего мнения и согласился призвать сюда сестру мою, но мы плохо обдумали важность этого поступка. Мы были легкомысленны, как дети, и она, молоденькая девушка, доказала мне это.

— Да где же бедная моя Лулу? — спросила маменька. — Я также предупреждала вас, милый Жюно, что мы поступаем безрассудно. Где же Лулу? — повторила она.

— У меня в комнате, — отвечал Альберт. — Я обещал ей там совершенную безопасность.

— А ответ для меня? — спросил Жюно с мрачным видом.

— Ответ самый благоприятный, какого только вы можете желать. Сестра моя будет гордиться, нося ваше имя. Это я повторяю вам ее собственные слова. Другого чувства не можете вы и требовать, уважая ее.

— Я доволен, доволен! — вскричал Жюно, целуя Альберта. — Она сказала вам, что будет гордиться, нося мое имя? А как она сказала это?

— Да очень просто, — отвечал Альберт, усмехаясь. — Только голос ее прерывался от рыданий, потому что она плакала.

Жюно топнул так сильно, что мать моя чуть не вскочила с постели.

— Черт возьми! Вот дурак! — вскричал он. — Глупая голова моя всегда заставляет меня делать глупости! Ваша сестра плачет из-за меня, а Бог видит, что я не хотел этого.

— Любезный Жюно! — сказала мать моя. — Позвольте дружески посоветовать вам не произносить тех диких слов, которые сейчас вы произнесли, потому что они будут смущать Лоретту. Но оставим это; расскажите мне, как одержали вы славнейшую из ваших побед, то есть каким образом Первый консул согласился на брак ваш с моею дочерью?

— Он еще и не знает о нем, — отвечал Жюно.

— Он не знает?! — воскликнула мать моя. — Как? Он не знает о нем?.. А вы требуете руки моей дочери!.. Позвольте заметить вам, генерал, что вы поступили очень легкомысленно.

Брат говорил мне после, что в эту минуту он был согласен с моей матерью.

— Но позвольте же и мне спросить вас, сударыня: в чем заслуживает порицания мой поступок? — произнес Жюно гордо.

— Можете ли вы об этом спрашивать меня? Разве не знаете вы о холодности, которая осталась у меня с Первым консулом после искренней дружбы и того недоразумения? Неужели вы думаете, что он согласится видеть вашей женой мою дочь, да еще без приданого? И что будете вы делать, если он откажет вам в своем согласии, когда вы придете известить его о своей женитьбе и потребуете на то его одобрения?

— Я обойдусь и без него! — сказал Жюно самым решительным тоном. — Я уже не ребенок. В важнейшем деле жизни я должен советоваться только с самим собой и не слушать мелких, чуждых мне страстей.

— Вы говорите, что вы не ребенок, а рассуждаете, как будто вам шесть лет! Неужели вы расстанетесь с вашим благодетелем, вашим другом, потому что вам угодно заключить, как назовет он это, невыгодный брак, то есть брак без приданого? И разумеется, он не будет объяснять, что не любит меня и потому находит брак этот невыгодным. Что станете вы делать, что будете вы отвечать, когда заставит он вас выбрать или свою дружбу, или руку моей дочери?

— Он никогда не сделает этого! — вскричал Жюно. — А если бы он мог до такой степени забыть мои услуги, мою привязанность, то я все еще останусь верным сыном Франции: она не отвергнет меня. К тому же я генерал…

— Но неужели вы думаете, что мы способны принять такую жертву? — сказала мать моя. — Дочери моей только шестнадцать лет, но вы судили бы о ней слишком дурно, если бы вообразили, что она до такой степени употребит во зло свою власть над вами!

— Мой друг! — сказал Альберт, который не произнес еще ни одного слова во время этого спора. — Я уверен, что дело сладится, но тоже скажу, что вы поспешили.

Жюно поглядел на Альберта, взглянул на часы, схватил шляпу и сказал моей матери:

— Я еду в Тюильри. Первый консул еще не на заседании Совета. Я переговорю с ним и через час буду здесь.

Он пожал руку Альберта, поцеловал руку моей матери, в два прыжка сбежал с лестницы, вскочил в карету, и закричал своему кучеру: «В Тюильри! Во весь дух! Только не опрокинь, потому что мне надобно приехать живым».

— Где Первый консул? — спросил Жюно у Дюрока[54].

— У госпожи Бонапарт.

— Друг мой! Я должен переговорить с ним сию минуту.

— Но ты ужасно встревожен! — сказал Дюрок, видя его пламенеющее лицо и слыша дрожащий голос. — Нет ли какой-нибудь неприятной новости?

— Нет, нет! — отвечал Жюно. — Только мне надобно говорить с Первым консулом… Надобно… после скажу тебе для чего такая поспешность.

Дюрок пожал ему руку. Этот превосходный человек понял, что может помочь ему и не заставил долго ждать исполнения просьбы: через несколько минут Жюно ввели в кабинет Первого консула.

— Генерал! — тотчас приступил он к делу. — Вы хотели видеть меня женатым. Это дело кончено… Я женюсь.

— О!.. Уж не похитил ли ты себе жену? У тебя такой дикий вид…

— Нет, генерал.

Жюно всячески старался выглядеть спокойным в эту решительную минуту, потому что в голове его теснилось все, что говорила мать моя, и чем ближе была минута объяснения, тем больше робел он — не оттого, что еще не твердо решился, но потому, что мысль о борьбе со своим генералом сокрушала его.

— А на ком женишься ты? — спросил Первый консул, видя, что Жюно не говорит сам.

— Вы знали невесту мою, еще когда она была ребенком; вы любили ее, генерал; о ней слышу я только похвалы и люблю ее как сумасшедший… Это Лаура Пермон.

Первый консул, против своего обыкновения, не расхаживал в эту минуту при разговоре, а сидел перед бюро, которое царапал своим ножичком. Он вскочил, когда услышал мое имя, бросил нож, подбежал к Жюно и, схватив его за руку, снова спросил:

— На ком ты женишься?..

— На дочери госпожи Пермон, на том ребенке, генерал, которого много раз держали вы на своих коленях, когда сами были еще очень молодым человеком.

— Но это невозможно!.. Как ты можешь жениться на Лулу… Сколько ей лет?

— Через месяц будет шестнадцать.

— Ты заключаешь самый невыгодный союз… Без состояния… И наконец, как мог ты решиться быть зятем госпожи Пермон?.. Будто ты не знаешь, что с нею надобно ходить по струнке… Это ужасный человек!..

— Позвольте мне заметить вам, генерал, что я женюсь не на теще моей… к тому же, я думаю… — Он остановился и улыбнулся.

— Ну? Что же ты думаешь?

— Я думаю, генерал, что маленький раздор ваш с госпожой Пермон бросает тень предубеждения на ваше мнение о ней. Я знаю наверное только то, что у нее множество друзей, и друзей старинных; они окружают ее. Я видел, как любят ее дети. Дочь заботится о ней, как только сердце совершенно преданное может заботиться, ибо у матери расстроенное здоровье. Сын госпожи Пермон…

— А, это славный малый! С редкими способностями…

— Очень хорошо, генерал. Так неужели вы думаете, что он был бы для своей матери тем, что он есть, не будь госпожа Пермон любящей матерью и доброй женщиной? Дети всегда уважают своих матерей и даже заботятся о них; но такая любовь, какую вижу я в Лоретте и Альберте в отношении госпожи Пермон, невольно заставляет верить, что она достойна этого. Вы не можете представить себе домашней жизни их. Впрочем, спросите свою жену, жен Жозефа и Мюрата: все они скажут вам, как обходятся с госпожой Пермон дети ее с самого начала жестокой ее болезни.

— Разве она так больна? — спросил Первый консул с участием.

— Очень больна. Только самое внимательное попечение может исцелить ее и уменьшить ее страдания.

Первый консул молча прохаживался. Вид его был серьезен, но без малейших признаков досады. Наконец он сказал:

— Но без всякого состояния, Жюно? Велико ли приданое этой девушки?

— Я не спрашивал.

— Ты хорошо сделал, что прежде всего назвал себя влюбленным до сумасшествия. Какое безрассудство и глупость! А я еще особенно советовал тебе жениться на богатой; потому что сам ты разве богат?

— Извините, генерал, но я богат, и очень богат. Вы разве не покровитель мой, не отец, не Провидение мое?.. И когда я скажу вам, что люблю молодую девушку, может статься, бедную, но без которой буду несчастлив, тогда, я уверен, вы сами поможете мне и наградите приданым мою невесту.

Первый консул начал улыбаться.

— Но откуда в тебе такая горячка? Разве давно ездишь ты к госпоже Пермон?

— Сегодня одиннадцатый день, генерал, но уже более двух месяцев занимает меня дочь ее. Мне говорили о ней. Одна из общих наших друзей даже хотела устроить наш брак; но тогда у Лоретты был другой жених, и я, судя по тому, что слышал о ней, не хотел ехать к ее матери, боясь влюбиться в дочь. Между тем сватовство расстроилось. Я приехал к госпоже Пермон и тотчас решился. Теперь, генерал, я обвиню себя перед вами еще больше, потому что я действовал так безумно, как вы и не предполагаете.

И Жюно рассказал Первому консулу утреннюю сцену со всеми подробностями. Бонапарт слушал его молча и с особенным вниманием.

— Я узнаю во всем твоем рассказе характер госпожи Пермон, — сказал он наконец, — и не могу не одобрить ее рассуждений. Ты, как настоящий паладин крестовых походов, хотел принести ей жертву, которой не могли принять ни она, ни Альберт… Впрочем, ты поставил меня в такое положение, что я даже не могу ничего советовать тебе. К тому же ты заметил справедливо, что женишься не на теще; а если девушка такова, как ты описал ее, я не вижу причины отказа из-за того, что она не богата… Даю тебе сто тысяч франков на приданое и сорок тысяч для свадебных подарков… Прощай, друг мой!.. Будь счастлив!.. — Бонапарт сильно сжал руку Жюно, потом подошел к своему бюро и проговорил смеясь: — О! Какая ужасная теща будет у тебя!.. — Затем повернулся и прибавил уже серьезно: — Но зато у тебя будет еще и добрый, достойный шурин…

Начиная эти Записки, я не думала занимать публику своими частными отношениями, которые бывают важны только для тех, кого они касаются, и, конечно, заставила бы читателя скучать, если бы, как это сейчас случилось, рассказывала историю семейства, а не эпохи. Но я не могла пропустить ни одной подробности о своем браке, чтобы отвечать фактами на уверения и суждения, равно вздорные и смешные.

Почти все друзья и родственники мои, свидетели этих событий, еще живы теперь; они знают, потому ли был заключен мой брак, что Жюно почитал меня происходящей от Комненов. Я имею право остановиться на этом. Во всяком случае мать моя должна была бы быть слишком искусной волшебницей, если в десять дней заставила республиканца, сына революции, жениться на девушке не красивой и не богатой потому только, что за три или четыре века до того предки ее царствовали в Константинополе! Когда бы составители «Мемориала острова Святой Елены» хоть сколько-нибудь знали генерала Жюно, они знали бы и то, что подобный образ мыслей очень далек от его умонастроения, поступков и взглядов.

Мне странно даже и теперь, что в то время Жюно мог влюбиться в меня, влюбиться так, что заключил союз, который, надобно сказать, был несоразмерен с его состоянием. Я была совсем не красива. После, может быть, сделалась я лучше, но тогда представляла собою обыкновенную молодую девушку, бледную, болезненную, чрезвычайно смуглую и с выражением лица, как правило, печальным, потому что страдания матери вдвое отзывались на мне[55]. Генерал Жюно доказал, вместе со множеством других людей, что историю сердца можно знать, но не изъяснить: он покорился мне с помощью волшебства, какого я сама не знала, и, может быть, потому-то было оно так сильно.

Приготовления к свадьбе совершались чрезвычайно быстро. Две самые модные белошвейки занимались шитьем белья. Жюно им заказал и свои подарки. Госпожа Жермон и Леруа шили платья и шляпки; известный ювелир оправлял бриллианты.

Жюно хотел, чтобы свадьбу устроили не только прежде зимы, но даже прежде дня моего рождения. Он просил госпожу Леклерк и госпожу Летицию уговорить мать мою, и она согласилась с его решением, как потом выяснилось, по причине самой печальной. День был назначен: 20 октября.

Когда маменька сказала мне, что 20 октября назначено днем моей свадьбы, я подумала, что она шутит, и заметила, что уже 10-е. Мать моя была характера живого, даже вспыльчивого, но какая любящая душа, какое нежное сердце! Она заплакала, обняла меня и просила, как награды за любовь свою ко мне, чтобы я не препятствовала совершить брак 20 октября.

— Но к чему это упорство? — спросила я, пристально глядя на нее и задыхаясь от волнения. — Для чего хочешь ты разлучиться так скоро со мной, с твоей Лулу, с твоей помощницей в болезни?

Мать моя плакала и не отвечала.

— У меня есть свои причины, — сказала наконец она, вытирая глаза.

— И я не могу узнать их? Что значит вдруг перемена мыслей? В тот день, когда Жюно приехал с согласием Первого консула, ты сама сказала мне, что свадьба наша может быть не прежде января.

— Да, но ты знаешь также, что он не хотел и слышать об отсрочке; словом, друг мой, я обещала.

— Неправда, ты не обещала! — говорила я, целуя маменьку. — Я уверена, что ты не обещала. Во всем этом есть какая-то тайна, которой я не понимаю, и ежели ты не скажешь мне настоящей причины, я спрошу о ней у самого Жюно. Я попрошу его помочь мне и не требовать, чтобы свадьба произошла до Рождества.

В эту минуту брат мой возвратился из Булонского леса, куда ездил с Жюно прогуливаться. Генерал остался внизу и спрашивал, можно ли ему приехать к обеду. Он прислал мне с братом огромный букет жасминов, гелиотропов, душистых роз и померанцев. С тех пор как дано было согласие на брак, он посылал мне такие букеты каждый день.

Альберт онемел от изумления, когда увидел маменьку и меня в таком тревожном состоянии. Я объяснила ему причину этого.

— И ты плачешь об этом? — сказал он, целуя меня и обмахивая букетом, который еще держал в руках. — Ребенок… Хорошо, так я скажу тебе, что свадьба ваша должна быть как можно скорее. Объяснили ли вы ей, в чем дело? — спросил он у моей матери.

Маменька отвечала знаком, что нет.

— Почему же? — сказал Альберт. — Пусть знает. Коленкур обедает у нас непременно сегодня. Тогда все объяснится при ней же.

Я в свою очередь удивилась, услышав имя Коленкура. Но в это время легкий шум в дверях обратил на себя наше внимание: двери отворились, и Жюно просунул голову в между створками.

— Войдите, войдите, милый друг, — сказала маменька. — Видите ли вы эту девочку? Я сейчас бранила ее, пользуясь остатками своей власти.

Жюно поглядел на меня. На лице моем еще были заметны остатки внутреннего волнения, и его лицо вдруг сделалось таким трагически-печальным, что я невольно засмеялась, особенно видя, что Альберт и маменька хохочут до слез.

— Ну, я вижу, что тут не случилось ничего печального, — сказал он, тоже смеясь, — и это, верно, не помешает нам пообедать. Позволите ли мне обедать у вас, госпожа Пермон?

— Хорош вопрос! Но ступайте и возвращайтесь не очень поздно. Коленкур-отец обедает у меня; а вы знаете, как он точен и любит, чтобы другие были таковы же.

Когда Жюно уехал, мать моя послала сказать Коленкуру, чтобы он был у нас гораздо раньше обеда. Он явился, и мы все трое уселись около кушетки моей матери. Тут-то узнала я, что делают все возможное, стараясь заставить генерала Жюно жениться на девице Леклерк.

— Всего страннее в этом деле, — сказал мой папенька[56], — что одна особа, которой я не хочу называть, ненавидит госпожу Леклерк, а для успеха постаралась привлечь и ее в свою партию. Но госпожа Леклерк поступила очень хорошо.

— Да, во всем этом деле Полина очень мила! — сказала мать моя. — Она предоброе создание!..

— Хм! — пробурчал Коленкур. — Но, короче, — прибавил он, обращаясь ко мне, — я должен сказать вам, дитя мое, для пользы вашей и Жюно, что так как вы уже решились выйти за него замуж, то надобно окончить это как можно скорее. Я должен говорить вам откровенно. Вы вступаете в такой мир, где, может быть, не все будут глядеть на вас с удовольствием. Первый консул был очень привязан к вашей маменьке; вас знал он еще ребенком… Глядя на вас, он вспоминает о прежнем… и могу ли я пересказать вам все?.. Там есть еще некто: это сама доброта, но она не знает вас и желает, чтобы девица Леклерк или одна из ее родственниц сделалась госпожой Жюно.

— Боже мой! — вскричала я. — Что я сделала этой особе, о которой вы говорите? За что может она хотеть мне зла? Думаю, что я даже никогда и не общалась с госпожой Бонапарт… — прибавила я необдуманно.

— Я, кажется, не говорил вам, что это госпожа Бонапарт! — воскликнул Коленкур, изумленный моей выходкой. — Я не называл никого, — прибавил он спокойнее, довольный своей скрытностью. — Но что я знаю, то знаю, и, по моему мнению, есть довольно причин, по которым я могу советовать вам закончить все скорее. Маменька ваша, дитя мое, сказала мне, что это зависит от вас; так не дурачьтесь же. Сверх того, я скажу вам свои мысли. Мне кажется, что нисколько не пристало молодым невестам разъезжать по балам целые зимы. Вы знаете мою дружбу к вам. И потому советы мои должны быть для вас советами доброго друга, отца… — В заключение он сказал, обращаясь к моей матери: — Госпожа Пермон! Генерал горячо влюблен в нашу милую Лоретту; однако займитесь тем, чтобы весь этот заговор не дошел до него. Вы сами женщина, и довольно проницательная. Дремать не надобно: это правило благоразумия.

— Право, любезный Коленкур, — отвечала мать моя с обидой, — иной сказал бы, что вы не знаете меня! Я ли стану так действовать?.. Вы, верно, хотели пошутить!.. Если Жюно любит мою дочь, он сам отразит все нападения, или пусть лучше разрушится это дело. Прекрасно было бы с моей стороны хитрить, чтобы завоевать сердце человека!

Коленкур видел, что мать моя сердится и брат мой недоволен им. Он взял маменьку за руку, попросил у нее прощения и сказал затем:

— Боже мой! Разве вы не знаете, что война такого рода есть самое обыкновенное дело? Но я не подумал, кто ваш противник. Полно говорить об этом, пусть только Лоретта обещает мне, что она, доброе, милое дитя, не будет упрямиться.

Следствием всего этого было, что я наконец дала слово, но дату назначила на 30 октября.

Ничто не заставило бы меня расстаться с моей матерью раньше. Мне и так казалось, что это слишком скоро.

Описывая брак свой, я поневоле забыла упомянуть о браке госпожи Мюрат, который случился вскоре после 18 брюмера. Каролина Бонапарт была очень хороша, свежа как роза. Правильностью черт она никак не могла сравниться с Полиной, но, может быть, больше ее нравилась выражением глаз и ослепительным цветом лица. Впрочем, она уступала старшей своей сестре совершенством форм. Голова ее была слишком велика для шеи. Плечи были круглы, но бюст, пожалуй, слишком массивен. Зато кожа ее походила на белый атлас с розовым отливом; ноги, руки и пальцы могли служить моделью для художника; зубы, как у всех Бонапартов, были прелестны. О волосах ее нельзя сказать ни хорошего, ни дурного: их было даже очень мало у нее, да и цвет их, близкий к светло-каштановому, не представлял ничего необыкновенного.

Из описания моего можно понять, что Каролина Бонапарт была девушка прелестная. Мне казалась она чрезвычайно красивой, когда мать привезла ее в Париж в 1798 году. Тогда она была во всей роскошной свежести розы, и никогда уже я не видала ее столь прекрасною. Великолепие вообще не шло к ней. Золотые ткани не украшали ее очаровательные формы, и можно было видеть, как тяжесть бриллиантов и рубинов язвит белую, нежную кожу ее.

Недавно читала я в современных записках, что, когда Мюрат просил руки девицы Бонапарт, Первый консул чрезвычайно затруднялся в том, чтоб дать свое согласие. Это все продолжение одного плана: представлять Наполеона и семейство его с невыгодной стороны. Но здесь, как и везде, желание обвинить набрасывает покрывало на истину. Есть ошибки столь грубые, что, действительно, нельзя даже понять, как могли их сделать.

В статье, о которой упомянула я, уверяют, будто Бонапарт не давал согласия своего потому, что с неудовольствием вспоминал о происхождении Мюрата. Кажется, я могу свидетельствовать в противоположном.

Наполеон был дурно расположен к Мюрату и не любил его никогда, несмотря на родственную связь, именно потому, что Мюрат неосторожно вел себя, когда приезжал в Париж с первыми знаменами, завоеванными в Италии, и особенно когда возвратился в главную квартиру. Кто знает характер Наполеона, как я, тот легко поймет, что Мюрат причинил себе много вреда, хвалясь своею значительностью при Директории и в военном министерстве и уверяя, что тут помогают ему госпожа Бонапарт и госпожа Тальен. Я расскажу анекдот, который случился вскоре по возвращении его к своему генералу и стал известен Бонапарту в тот же самый день. Жюно, раненый, лежал тогда в постели и не мог быть свидетелем; он даже узнал этот анекдот гораздо позже меня.

Мюрат пригласил к себе на завтрак многих офицеров, своих приятелей, между прочими — Лавалетта и некоторых других из главного штаба; но бо́льшая часть гостей были кавалерийскими офицерами, потому что, не знаю отчего, Мюрат с ними дружил больше, чем с товарищами своими по главному штабу, которые все были добрые, любезные люди. Может статься, в нем уже говорила хвастливая гордость, известная после всем нам, и он находил в тех больше угодливости.

За завтраком были очень веселы, много пили шампанского и, кажется, не имели надобности ни в каком дополнении, когда Мюрат предложил выпить пуншу, обещая сделать его сам.

— Никогда не удастся вам выпить лучшего! — сказал он своим собеседникам. — Готовить его научила меня одна прелестная креолка, и если бы я мог объяснить притом все особенности моего ученья, он показался бы вам еще лучше.

Мюрат позвонил и велел своему камердинеру принести не только все необходимое для обыкновенного пунша, но и множество других принадлежностей — чаю, померанцев вместо лимонов и прочее[57]. Он сказал громко:

— Пуще всего не ошибись и принеси тот ямайский ром, который подарили мне в Париже.

Тут он вынул из несессера прелестный позолоченный прибор, нарочно сделанный для того, чтобы выжимать сок из лимонов и померанцев, не прикасаясь к ним руками. Дело он свое выполнил методически, и это доказывало, что у него точно была отличная учительница. Пунш оказался хорош, удивительно хорош, так что пуншевая чаша была наполнена и осушена много раз. Откровенность оказалась на дне чаши. Молодые безумцы хотели знать, где и как получают такие прекрасные уроки, а Мюрат, может быть, уже не владевший своею головой, рассказал им, что прекраснейшая женщина Парижа научила его и тому, что видели они все, и даже многому другому… Разумеется, последовали смех, веселье и новые просьбы рассказать все подробно. Мюрат не мог отговориться и разболтал все, что бывает кстати за гусарским завтраком. Всего неприятнее для него было, что, не называя лиц, он описал их слишком ясно, так что посыпались комментарии и выводы. А тут еще один из собеседников, крутясь вокруг стола, на котором Мюрат делал пунш, взял посмотреть позолоченный прибор[58] и, вертя его в руках, заметил на рукоятке гравировку с непонятным именем и вскричал:

— А! Вот теперь мы узнаем все!

Мюрат еще сохранял остатки рассудка и, понимая, что дело выходит далеко за пределы приличий, хотел отнять у гостя прибор, но тот размахивал им, восклицая:

— Вот средство разом выучиться читать и делать пунш! — Пытаясь разобрать надпись, он произносил: — Ба, бе, би, бо… Бо… Бон…бона…

Тут Мюрат заставил его умолкнуть, и когда завтрак окончился, бо́льшая часть участников забыла подробности этого утра. Однако двое или трое не забыли и пересказали историю о пунше.

В Италии, в тех местах, где квартировала тогда армия, среди чудес всякого рода подобная сплетня не могла никого впечатлить; однако все подробности вакхической сцены дошли до главнокомандующего. Подозрительность его взыграла: он хотел даже прямо у Мюрата потребовать объяснения, которое в любом случае было бы излишне, и минута обдумывания показала ему неприличность такого поступка. Но он не оставил намерения узнать истину. Узнал ли? Это мне неизвестно. Замечу в дополнение рассказа, что позолоченный прибор исчез из вещей Мюрата и он после уверял, что на нем было выгравировано лишь его имя Joachim. Мюрат очень сожалел о своем приборе, который, вероятно, был выкинут в окно одним из ветреников и уже не нашелся.

Об этом происшествии говорили на протяжении суток; да, впрочем, оно и представляло только темные догадки для тех, кто худо знал замешанных тут лиц; а к числу таковых принадлежали почти все гости, кроме Лавалетта и Дюрока. Последние же не думали, чтобы это дело стоило внимания, и полагали, что шифр на рукоятке пресса точно был M и J. Я также верю этому, но генерал Бонапарт, кажется, не был так легковерен, и благосклонность его к Мюрату охладела надолго: он, как уверяют, перестал изъявлять досаду свою против него не раньше Абукирской битвы. Кроме того, Мюрат, не щадя себя и своей крови, имел при Директории и у министра могущественное покровительство, что могло быть совсем не по вкусу Наполеону. Я об этом слышала от родных Наполеона, которые, может быть, видели всё в невыгодном свете из-за своей неприязни к Жозефине. Извиняя Мюрата, который был тогда еще очень молод, они были не столь снисходительны к госпоже Бонапарт. Сама я полагаю, что тут было больше ветрености Мюрата, нежели явных прегрешений. Что же касается Жюно, то он не верил, что Наполеон имел причины ревновать к Мюрату, хотя он действительно ревновал к нему. Но это чувство началось еще в Италии, а после было усилено до убеждения поступком госпожи Бонапарт, которая выхлопотала Мюрату место в Египетской армии.

Таким образом, когда Мюрат предложил свою руку Каролине Бонапарт, Первый консул сначала был готов отказать ему, только совсем не за безвестность происхождения. Мюрат был очень влюблен в Каролину, был молод, храбр и довольно красив; но тогда окружало Наполеона двадцать молодых генералов, которые стоили Мюрата, а некоторые были даже выше его своею славой. Наполеон хотел выдать свою сестру за Моро, когда возвратился из Египта; это показывает, что он требовал от такого союза больше славы, чем происхождения. Я знала еще — и это сказал мне сам Первый консул, — что он хотел выдать ее за Ожеро. Каролина тоже страстно любила Мюрата. Но любовь эта началась не в Риме, во время посольства Жозефа: тогда Каролине было лет одиннадцать или двенадцать, не больше. Не думаю даже, что Мюрат видел ее в Риме. Начало любви их случилось в Милане, во дворце Сербеллони, если уж началась она до возвращения из Египта. Но, как бы то ни было, могу удостоверить, что несправедливо говорят современные мемуаристы, будто какая-то причина заставляла семейство Бонапартов желать этого брака. Каролина выходила замуж с именем столь же чистым и свежим, как розы ее щек. Меня не обвинят в пристрастии к ней, надеюсь. Но я должна быть справедлива и говорить истину. Могу исполнить это тем надежнее, что во время ее брака, как и прежде, мы оставались с нею очень дружны.

Что же касается красоты Мюрата и благородства его фигуры, это предмет очень сомнительный. Я не думаю, что мужчина прекрасен, если он высок и одевается как шут. Черты лица Мюрата были не хороши, и когда видели его без завитых волос, без перьев и золотого шитья, он был даже дурен. В лице его видели много черт негра, хотя нос у него был не приплюснутый; но толстые губы и орлиный, только без всякого благородства, нос придавали его физиономии вид метиса. После буду я говорить о его осанке и приемах: это стоит подробного описания. Теперь должно сказать только, что Каролина вышла за него вскоре после 18 брюмера и что ко времени моей свадьбы она была беременна принцем Ахиллесом.

Госпожа Летиция очень радовалась моему браку. Люсьен, Луи и Жозеф Бонапарты, госпожа Леклерк и госпожа Бачиокки тоже радовались этому союзу по личным причинам: это была своего рода победа над Жозефиной Бонапарт. Люди светские, и даже большая часть окружавших Первого консула, и не подозревали, что между моей матерью и госпожой Бонапарт существовала тайная неприязнь. Жозефина говорила об этом очень редко, потому что с врожденной у креолок сметливостью не хотела показывать своего беспокойства, и так тягостного для нее, хоть и неосновательного в тогдашних обстоятельствах. Но она знала, как был привязан Первый консул к моей матери и как многим был обязан ей и моему отцу: подробности всех связей Наполеона с моим семейством были ей известны совершенно. Жозеф Бонапарт, никогда не забывавший благородного чувства признательности, часто говорил об этом при ней. Она дипломатично расспрашивала госпожу Летицию и слышала от нее то же, что от ее сыновей и в обществе. Господин Коленкур, искренне привязанный к ней, истинно благородный, честный человек (она была уверена в том), тоже доставлял ей все сведения, каких могла она желать. Как друг моей матери, он глядел на нее, может быть, с излишним восхищением и представлял иногда Жозефине такой портрет, что это беспокоило ее, особенно когда она соединяла с этим всесильную власть первых воспоминаний юности, волнующих душу всегда, во все годы.

Жозефина была достаточно умна, чтобы никогда не говорить о своем беспокойстве Первому консулу[59]: он, во-первых, мог рассердиться, а потом надо было не напоминать ему о моей матери, а постараться, чтобы он забыл о ней. Мало того: Жозефина не делилась своим беспокойством даже с самими приближенными людьми, но когда услышала о браке моем с Жюно, то, знаю это наверное, постаралась помешать ему. Она была уверена, что это дошло до моей матери, и потому прежде всех сама сказала мне об этом после моей свадьбы. Позже я перескажу наш разговор.

Тридцатое октября приближалось. В доме нашем, всегда оживленном, но тихом, день был распределен удивительно правильно, но тут все пришло в беспорядок. Бедная мать моя скрывала свои страдания и говорила мне, что никогда не чувствовала себя так хорошо. Она часто выезжала, желая закупить все сама. И точно, ее превосходный вкус делал ее выбор во всем изящным; однако я не прикоснулась бы ни к одной вещи, если б знала, что они были причиной страданий для больной моей матери. Впрочем, все, что могла я сказать в этом отношении, было бы совершенно бесполезно. Она не слушала меня, и мы с братом решили, что уж лучше не докучать ей. Потому все шло с удивительной быстротой. День, когда я должна была оставить маменьку, приближался, и честно скажу, что хотя меня ожидал, по-видимому, блестящий жребий, я с ужасом представляла себе эту важную перемену в жизни.

Глава XXVI. Бонапарт и сын моего деверя

Кажется, я уже говорила, только мимоходом, о некоторых членах семейства Жюно, бывших с ним в то время, когда его назначили парижским комендантом. Теперь, обращаясь к этому предмету, хочу рассказать подробнее.

Семейство Жюно составляли отец его, мать, старший брат, женатый, две замужние сестры и двое дядей. Отцу Жюно было в то время лет около шестидесяти, но он наслаждался совершенным здоровьем. Госпожа Жюно была старше своего мужа, но тоже здорова. Луиза, младшая из сестер Жюно, была замужем за Мальданом. Эме, старшая из четырех детей, вышла замуж почти против воли семейства за одного из двоюродных своих братьев. Как случается часто с союзами без родительского благословения, этот брак не был благополучен; они имели много детей и жили очень несчастливо.

Когда сватовство Жюно состоялось, он тотчас послал за своим семейством, чтобы оно приехало в Париж к нашей свадьбе. Брат его съездил в Бургундию за отцом, матерью и женой.

Старший брат Жюно был представлен нам тотчас после решения о браке, и с этого дня я испытывала к нему дружеские чувства до самой его смерти, а теперь моя дружба перешла к его вдове и детям. Это был человек редкий. Он не имел блестящих качеств своего брата, но вызывали всеобщее восхищение его прямодушие и честь в самом высоком понимании этого слова. Прибавьте к таким чудесным качествам доброту: не бывает более нежного мужа, более превосходного отца, более преданного брата, более верного друга. Иногда Жюно брал за руки его и Альберта, которого он любил преданно, и говорил улыбаясь: «Право, я очень счастлив! У меня два отличных брата!»

Перед отъездом в Египет Бонапарт сказал Жюно, когда тот просил у него позволения съездить проститься со своим семейством: «Привези с собой брата: это честный человек, таких людей немного вокруг меня… Я хочу, чтобы он приехал… не скрывай от него ничего. Но пусть приедет, слышишь ли! Ты скажешь ему, что я хочу этого». Наполеон уже начинал говорить повелительно.

Жюно передал эти слова своему брату и уговорил его ехать в Египет, несмотря на слезы и просьбы жены. Приехав в Тулон, оба брата нашли флот готовым к отплытию, но глядели на это с различными чувствами. Один видел перед собою только славную будущность и почетные награды, не заботясь о том, что будет покупать их тысячью опасностей и своею кровью. Он отправлялся в путь радостный, без заботы о настоящем, без думы о прошедшем, потому что не оставлял в отечестве никого, кто мог бы оказаться после него вдовой или сиротой… Для него все было счастье, надежда… даже сама смерть, потому что она могла прийти не иначе как со славой: в этом он был уверен. Зато брат его приходил в отчаяние. В первую минуту, узнав, что Жюно собирается плыть в Египет, он отправился с ним; но когда приехал в Тулон, когда в гавани приблизилась минута взойти на корабль, то он видел перед собою уже только отечество, которое оставлял, молодую жену, которую любил нежно, и особенно, двухлетнего сына, которого обожал.

Теперь он хотел возвратиться в Бургундию и пребывал в отчаянии, так что госпожа Бонапарт, свидетельница этих событий, приняла участие в его горе и просила успокоиться: она обещала поговорить с главнокомандующим и попытаться достать для Жюно-старшего паспорт.

Жозефина была особенно привлекательна в таких случаях, потому что ни слабость характера, ни легкомыслие никогда не мешали ей делать добро. Она пришла к генералу Бонапарту, начала говорить ему с самым убедительным, трогательным красноречием о том, что увидела, и наконец просила его дать паспорт старшему брату Жюно. Бонапарт нахмурился, подумал несколько секунд и сказал с досадой:

— Жюно говорил мне об этом. Очень странно, что после первого отказа опять начинают, как будто есть у меня два ответа. Но нет, я не женщина! А тебя, мой друг, серьезно прошу не вмешиваться в дела моей главной квартиры.

Жюно, бывший тут же, слышал, как генерал проворчал сквозь зубы еще несколько слов, которых нельзя было разобрать. Он хотел замолвить словечко за своего брата, потому что горе этого несчастливца раздирало его сердце, а до отплытия оставалось лишь несколько часов. Но едва открыл он рот, как Бонапарт прервал его:

— Довольно!.. Я сказал, что не хочу этого. Чего же больше? — А потом прибавил с выражением досады и вместе дружеским: — Право, удивительно, что люди, для которых готов я сделать все, не хотят ничего делать сами для себя!

Итак, деверь мой остался с Жюно. Едва взошли на корабль, как Бонапарт назначил его казначеем своей главной квартиры и во все время пути обходился с ним как нельзя лучше. По прибытии в Египет Жюно-старший начал было немного ободряться; но, плывя по Нилу из Александрии в Каир на канонерской лодке, он подвергся нападению бедуинов и едва не был убит; многие товарищи его лишились жизни. Главному казначею армии Сюси, который находился подле него, выстрелом из карабина раздробило правую руку. «Кроме меня, некому было перевязать ему руку, — рассказывал мне деверь. — Можете вообразить, каково оказалось наше положение». Ночь избавила их от бедуинов, но не возвратила ему спокойствия. С этой минуты он впал в прежнее тревожное состояние духа и говорил мне, что видел вокруг себя только бедуинов с кинжалами, арабов с копьями, турков с орудиями пытки да еще гиен и крокодилов. Во время осады Сен-Жан д’Акра он ехал туда через пустыню и едва не погиб от голода и усталости. Утомленный таким множеством страданий, бедный деверь мой отчаянно просил позволить ему возвратиться во Францию, но Бонапарт никак не соглашался на это.

Адмирал Гантом отплывал в Европу; он хотел взять к себе на корабль моего деверя и просил об этом. Но худое было средство добиваться от Бонапарта какой-нибудь милости через человека, которого он не любил; а Гантом входил в число таковых. Деверь мой опять получил отказ. Он умирал от горя, и Бонапарт наконец вышел из терпения из-за его неуступчивого отчаяния. Он говорил об этом Жюно, который сам напрасно тратил время на уговоры брата. Вскоре узнали, что корабль, на котором деверь мой хотел отправиться, взят в плен.

— А! — сказал тогда Бонапарт. — Кто станет теперь говорить, что у меня нет двойного зрения? Ну, господин Жюно! Вы хотели оставить меня? А где были бы вы теперь? Пахали бы землю или работали на галерах в Марокко или Алжире. — Он сильно потянул его за ухо и прибавил: — Вы хотели ехать, чтоб видеться с женой?.. Да разве нет женщин везде?!

Итак, деверь мой остался в Египте. Отплывая в Европу, Бонапарт оставил Клеберу приказание немедленно отправить Жюно и его брата. Но Клебер не меньше Бонапарта любил храбрых и достойных людей и, находя, что они никогда не бывают лишними, решился удержать обоих братьев при себе. Только по ходатайству друзей он согласился отпустить одного: это был мой деверь. Он наконец отправился в путь, но на дрянном суденышке, которое англичане взяли в плен. Много страданий пришлось ему испытать, прежде чем его, можно сказать, выбросили, а не высадили на берег Франции. Тут бедный путешественник мог бы успокоиться, но его ожидали новые страдания. Единственного, любимого сына его уже не было на свете!..

Бонапарт не хотел верить мне, когда я в первый раз рассказала ему о смерти этого ребенка. Он так часто насмехался над моим деверем, когда тот оплакивал свое далекое отечество, что Жюно-старший не хотел подвергать себя новым саркастическим замечаниям и потому никогда не говорил ему, какой ужасной ценой судьба заставила его расплатиться за путешествие в Египет. Когда я описала Наполеону трогательную смерть моего племянника, он пришел в волнение. Сделав несколько шагов, он сказал, что это невозможно. Корвизар прогуливался в парке; его подозвали, переспросили, и он не только подтвердил истинность события, мною рассказанного, но и привел в пример множество других. Но это еще не конец истории.

Смерть ребенка, столь малолетнего, не была бы так прискорбна, если б не сопровождалась терзающими душу обстоятельствами. Их долго скрывали от моего деверя, чувствительного до такой степени, что он не перенес бы подробного рассказа о смерти своего любимца. Он узнал все только после рождения второго своего сына. Я уже сказала, что он был редкий отец: таким он оставался и по отношению к другим своим детям, но первый был предметом всей его нежности, всех радостей в будущем, гордостью молодого отца. Он не просто любил, а обожал этого ребенка, не хотел спускать с рук своих и, отдавая матери кормить, держал одну из маленьких его ручек. Если бы ребенок и не был от природы чувствителен и добр, то такие горячие ласки и нежное попечение привязали бы его к тому, кто осыпал его ими наяву и во сне. Генрих и любил своего отца совсем не по-детски. Он скоро доказал это самым печальным и трогательным образом.

Во время отъезда моего деверя сыну его было два года с половиной; но ранний ум его развился чрезвычайно. Когда карета с отцом умчалась, малютка ужасно закричал. Мать отвечала на его рыдания своими рыданиями и только горевала с ним, а не старалась развлечь его. Вскоре, однако, все семейство, изумленное горем и отчаянием в таком нежном возрасте, окружило бедное дитя развлечениями: ему рассказывали сказки, дарили всякие игрушки, созывали других детей играть с ним; его не утешало ничто. Через несколько дней перестал он плакать с криком, но крики сменились вздохами, столь тяжкими, и взглядами, искавшими отца с такой горестью и любовью, что на него нельзя было глядеть равнодушно.

Он был прекрасен, как ангел на картинах Рафаэля. Белокурая головка его, вся в локонах, казалась особенно прелестной, когда мать, кокетка, как все матери, запускала свои пальцы в эти шелковые кольца, которые падали на его лицо, бело-розовое, живое, веселое, оживленное отчетливым чувством. Но дни красоты его были кратки, и никогда сравнение цветка с ребенком не казалось так справедливо, как в этом случае.

— Маменька! Где папа? — спрашивал милый малютка.

В первые недели ему отвечали, что он уехал, но скоро воротится. Воображение этого ребенка было развито совсем необыкновенным образом, и простое слово уехал, перетолкованное им по-своему, не представляло для него никакой надежды, так что он стал сокрушаться еще больше, когда услышал его. Свекровь моя первая заметила это, и когда дитя опять спросило об отце своем, ему отвечали, что он в Бюсси[60]. Тогда глаза бедного малютки, уже не столько живые, как прежде, загорелись на минуту, и он сказал:

— Маменька! Пойдем в Бюсси.

Поехали, хоть и знали, что не найдут того, кого ищут. Когда карета подъезжала к дому, ребенок подпрыгивал на коленях матери и бабушки и, хлопая ручонками, говорил: «Папа! Папа!» Он сам взошел по лестнице и обежал все комнаты. Голос его сделался радостен: он думал, что отец играет с ним, прячась от него, и потому, встречая запертую дверь или задернутый занавес, тихонько подкрадывался поймать его. Так обежал он весь дом. Мать шла за ним и тихонько плакала. Тщательно обыскав все комнаты, малыш пошел на руки к матери и сказал дрожащим голосом:

— Маменька! Папы нет здесь. Поедем в Дижон.

В Дижоне он опять начал жаловаться и спрашивать:

— Где папа?

— Он в Сомюре, душа моя! — отвечала ему мать.

— Поедем в Сомюр.

Врач предписывал только развлекать мальчика, и потому слушались всех его капризов и исполняли все его желания. Почти год прошел таким образом в путешествиях из Дижона в Бюсси, в Сомюр и всюду, где ребенок думал найти своего отца.

Наконец он сделался так слаб, что не мог переносить движения кареты и не сходил с рук матери и бабушки. Он уже не плакал: только иногда, обманутый каким-нибудь сходством, видел своего отца на улице или в ком-нибудь из приходивших к его матери гостей и горько плакал, заметив свою ошибку. Такое состояние не могло держаться долго: ребенок совершенно ослабел, у него началась сухотка. Самые искусные медики Дижона объявили, что не в силах помочь ему. Отъезд отца стал той бурей, которая надломила этот цветок, и он тихо угасал, все призывая отца.

Однажды в Мальмезоне, вскоре после моего замужества, рассказывали как-то вечером истории о необыкновенных детях. Я пересказала историю моего бедного племянника, за несколько дней перед тем услышанную мной. Первый консул обратил на нее особенное внимание, хотя вообще не слушал таких рассказов.

— Может быть, вы употребили во зло привилегию всех историков, — сказал он, — и из самого простого случая сделали роман, где герой — двухлетнее дитя.

— Генерал Жюно поручится за меня, — отвечала я. — Со своей стороны могу уверить вас, что не только не прибавила ничего патетического к моему рассказу, но еще исключила многое. Если бы вы слышали, как рассказывает эту историю моя невестка, которая сама качала бедного ребенка во все время его болезни, вы нашли бы, что мой рассказ слишком холоден.

Первый консул прохаживался несколько минут не говоря ни слова. Известно, что так всегда делал он, когда был занят какой-нибудь мыслью. Вдруг он поднял голову и сказал, оглядываясь вокруг:

— А где Корвизар? Я просил его не уезжать, не поговорив со мной.

Корвизар, который с Бурьеном расхаживал в передней галерее, тотчас пришел.

— Послушайте, — сказал ему Первый консул, — может ли ребенок умереть от тоски по кому-нибудь, кого он очень любит? Например, по своей кормилице?

— Не думаю, — отвечал Корвизар. — Впрочем, все возможно. Только это должен быть очень редкий пример, и счастье, что так; а иначе что бы стали мы делать? Тогда нельзя было бы отнять ребенка от кормилицы.

Первый консул поглядел на меня с торжествующим видом и сказал:

— Я был уверен в этом!

В свою очередь я сказала, что, мне кажется, доктору не так поставили вопрос, и просила позволить мне спросить его иначе.

В немногих словах я повторила историю моего племянника. Доктор, едва дослушав меня, воскликнул, что это совсем иное дело; что кормилицу заменяет няня, которая тоже заботится о ребенке и в те же часы дает ему есть; но привязанность, разрушенная отсутствием, как то случилось с моим племянником, который видел, что отец его уехал и не возвращается, могла стать причиной и смерти. Это даже не редкость.

— В моих записках, — сказал Корвизар, — имеется множество примеров душевных болезней детей. Если б я показал их вам, генерал, вы бы удивились, что в этих юных сердцах есть не только зародыши страстей, но и страсти, у иных детей в ужасающей степени. Например, ревность. Да, она убивает, как яд, детей трех лет и даже моложе.

— Итак, вы думаете, что маленький Жюно умер от печали, не видя своего отца? — спросил Первый консул.

— Не могу усомниться в этом, судя по словам госпожи Жюно, тем более, что она без намерения перечислила все симптомы болезни, которая, впрочем, поражает только необыкновенно чувствительные души. Дитя это умерло к своему счастью, потому что ему худо было бы жить на свете, — прибавил Корвизар. — Жизнь была бы для него тягостной борьбой.

Пока Корвизар говорил, Первый консул несколько раз тер себе лоб. Очень заметно было, что его тревожило воспоминание о том, как постоянно он отказывал моему деверю, когда тот усиленно просился в Европу. Я уверена даже, что если бы свет прямее падал на глаза его, в них заметила бы я слезы.

— А деверь ваш теперь еще в Париже? — спросил он у меня.

— Да, генерал.

— Скажите ему, что я хочу видеться с ним… А Жюно знал, как умер его племянник?

— Не думаю, генерал.

Бонапарт провел еще раз рукой по лбу и тряхнул головой, будто желая отогнать тяжелую мысль; он не любил долго показывать свои душевные движения и, пройдясь еще раз по комнате, остановился перед Корвизаром и с самой комической нетерпеливостью спросил у него:

— А что лучше, Корвизар: когда есть медики или когда не было бы их вовсе?

Новый Гиппократ ответил на дерзко-насмешливый взгляд, которым сопровождался этот вопрос, почти таким же взглядом и потом воскликнул:

— Ах, генерал! Если хотите, чтобы я вам сказал по совести, то вот мой ответ: мне кажется, что лучше бы их не было!

Все изумились.

— Да, — продолжал Корвизар. — Только для этого необходимо, чтобы уж не было и добрых женщин.

Глава XXVII. Два ужасных происшествия

Я уже говорила, кажется, что днем свадьбы моей назначили 30 октября. Приготовления продолжались в полную силу. Генерал Жюно разъезжал целое утро и к обеду появлялся у нас. Карета или кабриолет его были при этом всегда наполнены рисунками, образчиками и множеством безделушек для меня и моей матери. Он не забывал также с первого дня помолвки и до свадьбы привозить мне каждый день букет цветов. Эти букеты составляла знаменитая госпожа Бернар, цветочница Оперы. Она делала их с удивительным искусством, в котором могут быть у нее последователи, но слава основательницы остается за ней.

Вдруг Жюно сделался беспокоен, встревожен; его вызывали даже во время обеда. Однажды госпожа Контад, видя его в большой рассеянности, сказала ему шутя:

— Боже мой, генерал! Вы, право, похожи на заговорщика.

Жюно побагровел.

— О, я уверена, что вы не в заговоре, если только это не против нас, бедных эмигрантов, которые возвратились разоренные. Да, вам это было бы очень легко.

— Я почитаю заговоры не особо опасными, — сказала я. — Они редко бывают основаны на причине чистой, и польза народа, который хотят освободить, обыкновенно учитывается только после всего прочего. Потому-то почти все заговоры бывали раскрыты до их исполнения. Для главы правительства опаснее всего такой фанатик, как Жак Клеман, такой бессмысленный изувер, как Равальяк, и рука, которой управляет отчаянное сердце, подобное сердцу Шарлотты Корде. Вот удары, которые трудно отвести.

Все восстали против меня.

— Поди ты со своими греческими и римскими идеями! — возразила моя мать смеясь, я поцеловала руку ее и, взглянув на Жюно, заметила, с каким странным выражением он глядит на меня. Мне даже пришла в голову мысль, что он разлюбит такую решительную женщину, которая играет кинжалом, как своим веером. Эта мысль показалась мне смешной, потому что была слишком далека от истины; да, говоря мимоходом, в эту эпоху моей жизни я была самой трусливой из всех женщин[61]. Сидя в ногах у кресел моей матери, я наклонилась к ней и пересказала тихонько по-итальянски свои мысли. Мы обе засмеялись и поглядели на Жюно, думая, что он поймет нас и наша улыбка заставит его подойти и разделить эту веселость. Он в самом деле подошел, но совсем не отвечал на то, что мы говорили, устремил на меня продолжительный взгляд, взял руку мою и моей матери, сложил их вместе и, наклонившись, сказал:

— Обещайте не говорить больше о том, что сейчас было предметом разговора. Скажите: охотно ли обещаете?

— Без сомнения; только для чего это?

— Я скажу вам… скоро… по крайней мере надеюсь, — прибавил он, странно улыбнувшись.

В это время в комнату вошел Люсьен Бонапарт. Он хотел знать, о чем рассуждали мы, потому что другие все еще спорили и слово заговор не сходило с языка, как на преторианском собрании.

— Предмет совсем не дамский, — сказал Люсьен. — И я дивлюсь, что господа не нашли иного предмета разговора. Лучше станем рассуждать о прелестной опере, которую даю вам я послезавтра.

Тут прямо с главной репетиции явился Альберт с друзьями. Одни находили, что опера хороша, другие — что она очень дурна.

Между тем как спорили о музыке и опере, Люсьен и Жюно разговаривали отдельно. Я заметила, что ни разу они не возвысили голоса и что занимал их предмет чрезвычайно важный. Выражение этих двух лиц приводило меня в трепет, хотя я не знала положительно ничего страшного. Вокруг них все казалось мрачно и таинственно: не было сомнения, что какое-то важное беспокойство смущает приверженцев Первого консула. Я не смела спрашивать: Люсьен почитал меня ребенком, и я никак не решилась бы спросить Жюно. Одного Жозефа, по его удивительной доброте, осмелилась бы я спросить, но он уехал тогда в Люневиль, и мы почти не видали его.

Одиннадцатого октября Жюно приехал к нам, против своего обыкновения, рано утром. Он был еще мрачнее, нежели в день беседы о заговорщиках. Вечером мы должны были ехать в Оперу. Маменька чувствовала себя лучше, и я надеялась провести чудесный вечер. Не без досады услышала я, что Жюно уговаривает маменьку не ездить в Оперу. Просьбы свои подкреплял он самыми странными причинами: нехороша погода, музыка дурна, сюжет не стоит ничего. Словом, по его мнению, мы сделали бы всего лучше, если бы остались дома. Мать моя приготовила себе наряд для премьеры и не пропустила бы представления, если бы даже пришлось ехать в жестокую бурю и слушать самую глупую пьеску. Она не согласилась ни с одним возражением Жюно, и я радовалась этому, но генерал упорствовал. Это, наконец, оказало воздействие на мою мать: она взяла его за руку и сказала с живостью:

— Жюно! Что значит это упорство? Нет ли какой опасности?.. Не страшитесь ли вы?..

— О, нет! — вскричал Жюно. — Я не страшусь ничего, кроме скуки, которая ожидает вас, и действия дурной погоды… Поезжайте в Оперу… но, если вы решились на это, позвольте мне просить вас занять не нанятую вами ложу, а мою.

— Я сказала вам, милый генерал, что это невозможно: это было бы против всех светских приличий, которыми я очень дорожу. Дочь моя — ваша невеста, но еще не жена; как же хотите вы, чтобы она приехала в вашу ложу, которая известна всему Парижу? И для чего требуете вы, чтобы я оставила свою?

— Для того, что она боковая, а в Опере это всего хуже. Она так близко от оркестра, что разборчивый слух Лоретты будет истерзан и она сама две недели не станет заниматься музыкой.

— Полноте, полноте! — сказала мать моя. — Во всем этом нет смысла. Мы поедем! Скажите, вы обедаете с нами?

— Не могу, — отвечал Жюно. — Не могу даже проводить вас в театр, но, верно, буду иметь удовольствие там увидеться с вами.

Выйдя от моей матери, Жюно взбежал к Альберту и нашел его с палитрой и кистью, в мирных всегдашних его занятиях. Он упрашивал его не оставлять вечером меня и моей матери.

— Я всячески старался, — прибавил он, — уговорить вашу маменьку не выезжать сегодня вечером, и особенно не ездить в Оперу; но она не согласилась. Может быть, там случится какое-нибудь смятение, и хоть опасности нет, но я желал бы, чтобы любимая мной особа провела этот день дома, а не в Опере. Ваше благоразумие порукой мне, милый Альберт! — прибавил он. — Вы понимаете, в каком я положении.

И Жюно оставил его, обещая на другой день или в тот же вечер объяснить слова свои.

Брат мой пришел к маменьке, и озабоченный вид его поразил нас.

— Боже мой! Да что значит все это? — сказала мать моя. — Жюно хочет, чтобы мы вообще не ездили в Оперу; ты собираешься туда, как на похороны. Какой смысл строить планы для веселья, когда их исполняют со слезами?!

Брат не мог удержаться от смеха, видя гнев матери: это и ее развеселило. Мы отобедали раньше обыкновенного и приехали в Оперу в семь часов.

Зал был уже полон. Первый консул еще не появился в своей ложе, которая находилась тогда в первом ярусе, налево, между колоннами, отделяющими передние ложи от боковых. Маменька указала нам на это и прибавила, что из партера и почти отовсюду глядят на эту ложу.

— И сколько выражения привязанности в этом ожидании! — сказал Альберт.

— Неужели? — возразила моя мать. — Глаза мои не зорки, но я очень хорошо вижу, что это одно любопытство. Разве не всегда мы одинаковы? Еще недавно, во время празднества на Марсовом поле, когда аббат Сийес (она не иначе называла его) явился весь в перьях и блестках, разве не кидались все, и я первая, рассмотреть его получше? А начальник этой шайки плутов разве не обращал на себя внимания и взглядов, когда был властителем? Теперь другой у власти, и на него глядят так же, как глядели на его предшественников.

Брат не соглашался с нею и утверждал, что Первого консула любят, а других только боялись. Я была совершенно с ним согласна, но маменька пожимала плечами. В это мгновение дверь ложи Первого консула отворилась, и Бонапарт вошел в нее с Дюроком, полковником Савари и, кажется, полковником Лемарруа. Едва появился он, как во всем зале раздались рукоплескания, столь единодушные, что они казались одним нераздельным звуком. О театре забыли: все лица были обращены к Первому консулу и даже ура разливалось вместе с аплодисментами и топотом. Сначала Бонапарт поклонился, улыбаясь чрезвычайно приятно; а известно, что малейшая улыбка просветляла его лицо, обыкновенно строгое, и придавала ему удивительное очарование. Рукоплескания продолжались с каким-то бешеным воодушевлением; он поклонился еще два или три раза, не вставая, хотя все еще улыбаясь. Мать моя глядела в лорнет и не пропускала ни малейшего из его движений. Она видела его в первый раз после событий брюмера и с таким вниманием рассматривала, что не заметила, как в ложу вошел генерал Жюно.

— Ну? Какую перемену вы находите в нем с тех пор, как не видали его? — спросил он.

Маменька быстро повернулась к нему и смешалась. Как молодая девушка, у которой спрашивают, зачем она смотрит в окошко в то время, когда проходит занимающий ее человек. Мы засмеялись, и она вместе с нами. Между тем оркестр заиграл увертюру, и представление началось. Спустя какое-то время Жюно тихонько дотронулся до руки моей матери и сделал ей знак посмотреть в ложу Первого консула. Генерал Бонапарт направил свой лорнет на нее и, когда заметил, что мать моя глядит на него, поклонился два или три раза. Она отвечала ему движением головы, едва заметным, потому что Первый консул жаловался после самой маменьке на ее холодность к нему именно в этот вечер. Жюно также упрекнул бы ее за это, если бы один из его плац-адъютантов не постучался в ложу и не попросил идти с собою немедленно. Этот плац-адъютант по имени Лаборд был самый хитрый проныра. Я еще упомяну о нем, и портрет его займет свое место в числе прочих.

Жюно возвратился к нам в ложу через несколько минут: лицо его, задумчивое, даже печальное с самого утра, вдруг сделалось веселым и открытым. Он наклонился к моей матери и очень тихо, чтобы не слышали его в соседней ложе, сказал:

— Посмотрите на Первого консула… Посмотрите хорошенько.

— Для чего же мне глядеть на него так навязчиво? — сказала моя мать. — Это будет смешно.

— Нет, нет, это будет очень естественно. Посмотрите на него в лорнет. Потом я попрошу Лоретту сделать то же.

Я взяла у брата лорнет и посмотрела вслед за матерью.

— Ну? Что видели вы? — спросил Жюно.

— В самом деле, удивительное лицо, — отвечала я, — потому что я не знаю ничего выше силы — в спокойствии, величия — в непринужденности.

— Вы находите, что лицо его спокойно?

— Совершенно. Для чего спрашиваете вы меня об этом? — сказала я в свою очередь, удивленная, что генерал с необыкновенным волнением задал мне этот вопрос.

Он не успел ответить: один из адъютантов позвал его через окошечко в дверях ложи. В этот раз Жюно не возвращался долго и когда вошел к нам опять, весь вид его выражал счастье, а глаза обращались к ложе Первого консула с таким выражением, какого я не умею передать. Собираясь выходить, Бонапарт застегивал свой серый сюртук, надетый на мундир гвардейцев, который тогда он носил обыкновенно.

Лишь только заметили, что он собирается выходить, рукоплескания опять наполнили зал, как при его появлении. Тут Жюно уже не мог сдержать своего душевного волнения: он наклонился к спинке моего стула, и слезы брызнули из глаз его.

— Успокойтесь, — сказала я, склоняясь к нему, чтобы закрыть его от моей матери, которая верно вздумала бы шутить над ним. — Успокойтесь! Как может чувство, радостное и по предмету и по причине своей, производить на вас такое действие?

— Ах! — отвечал Жюно очень тихо, но с таким выражением, которого я не забуду никогда: — Он сию минуту избежал смерти! Убийц только что схватили.

Я чуть не закричала.

— Тише, — сказал Жюно, — вас могут услышать. Выйдем поскорее.

Он был в таком смятении, что подал мне маменькину шаль, а ей мою и, взяв меня под руку, быстро повел по лестнице к выходу, предназначенному для дипломатического корпуса и высших чиновников. Мать моя, которую вел брат, подошла к нам уже подле стеклянных дверей и, подавая руку генералу Жюно, спросила, смеясь, не хотел ли он похитить меня. Жюно, несмотря на свою радость, был еще озабочен и больше искал кого-то в толпе, чем думал отвечать на шутки моей матери. Наконец он заметил гусара (голова его возвышалась выше всех других), который делал Жюно знаки. Увидев это, он тотчас, не говоря ни слова, отдал руку моей матери Альберту и перешел через фойе к офицеру, который стоял за дверью, где складывали тогда декорации. Там же находился и другой офицер, постарше и также в мундире. На этом был синий сюртук с полковничьими эполетами, а на том — эполеты эскадронного командира. Оба они что-то скоро пересказывали Жюно, и он слушал с особенным вниманием. Разговор их продолжался минуты две, и потом оба удалились. После я узнала, что младший был Лаборд, адъютант генерала Жюно, а другой — господин Дусе, плац-майор и начальник штаба парижского коменданта. Я заметила, что, разговаривая со своим генералом, они были страх как веселы, и сам он возвратился к нам с просветлевшим лицом. Зато мое лицо было совершенно расстроено, потому что многие слова Жюно, сказанные мне в ложе, просьба молчать, беготня эта — все это поразило меня ужасно. Жюно заметил по моей бледности, что мне может сделаться дурно, и, не слушая моей матери, выскочил на улицу, хотя дождь лил ливмя, торопить слуг, посланных за нашими каретами. Прежде подъехала его карета. Маменька заметила это, уже входя в нее, и хотела выйти, но Жюно сказал ей:

— Все равно, все равно! — и прибавил тихо мне: — Все идет хорошо… ради Бога, ободритесь… но не говорите ничего… — Он сам захлопнул подножку и закричал кучеру: — На улицу Сен-Круа!

Потом он схватил за руку Альберта и с ним сел в карету моей матери. Они скакали за нами, или, лучше сказать, перед нами, потому что встретили нас на крыльце.

Когда мы были одни в карете, маменька говорила мне, что очень недовольна генералом Жюно.

— Что значат эти прогулки и еще в парадном костюме? — говорила она. — Кто мог бы представить себе, что я буду выходить из Оперы, подавая руку человеку в полном мундире?.. Это слишком смешно!.. Я скажу ему, чтобы он не ездил в Оперу в мундире. Он тотчас поймет это: он умен и человек с хорошим вкусом. И потом: оставить нас обеих на руках Альберта, который похож был на кружку с двумя ручками!.. Видал ли кто-нибудь в большом свете, чтобы один человек вел под руки двух дам?.. Это хорошо для какого-нибудь приказчика, который ведет в театр дочь и жену своего хозяина…[62] Но всего больше надобно побранить его за карету. Как? Меня посадить в свою карету? Если бы хоть уже не было никого! Заметила ли ты, многие ли еще оставались там?

Я видела, что маменька очень сердится, и сказала, что из нашего общества мы были почти одни у маленького подъезда.

Тут мы приехали, Альберт и Жюно встретили нас у кареты. Генерал схватил мою мать и почти донес ее на руках до ее комнаты, хоть она старалась вырваться от него всеми силами. Но она уже смеялась, буря закончилась, и генерал вытерпел ее с самой милой веселостью, за которую была я тем благодарнее ему, что он нисколько не был виноват. Он всегда обходился с моей матерью чрезвычайно мило, и за то она любила его как родного сына. Когда он усадил ее на канапе и она уже была окружена тысячью безделиц, которые казались ей необходимыми, он сел у ног ее на табурет, взял ее руки и рассказал, что Арена́ и Черакки, один из мщения, другой как фанатичный республиканец, хотели умертвить Бонапарта. Чем более говорил Жюно, тем сильнее становился голос его, тем тверже делались слова, из которых каждое было сказано от сердца. Когда он описывал Бонапарта, звучный, мужественный голос его становился нежен: это была чудная мелодия; но когда он говорил о людях, которые, удовлетворяя свое чувство мстительности или безумство, хотели умертвить того, в ком Франция видела свое будущее, голос его замирал и превращался в рыдания. Жюно склонил свою голову к подушке моей матери и плакал как дитя; потом, будто устыдившись своей слабости, он встал и сел в самом темном углу комнаты.

Сердце моей матери было предназначено для того, чтобы понимать чувства; сверх того, она сама встревожилась, когда узнала, что произошло. Маменька всегда оставалась доступна живым впечатлениям, но, увидев Жюно в таком состоянии, она пришла в жестокое волнение и в свою очередь заплакала.

— Боже мой! Как вы любите его! — сказала она.

— Как я люблю его?! — отвечал он, крепко сжав руки свои и поднимая к небу глаза. — Да, я люблю его. — Он встал, начал ходить по комнате скорыми шагами и прибавил: — Судите же, каково было мне несколько дней назад, когда ваша дочь, с таким странным для ее пола и возраста красноречием, доказывала нам, что все преграды, все предосторожности падают перед кинжалом убийцы, который готов пожертвовать своей жизнью. Но всего прискорбнее для меня прозвучало то, что она хотела представить нам такого убийцу человеком как бы возвышенным своим злодеянием и чистым от крови, которою он обагряет себя, потому что сам готов умереть… Ах, как мне было тяжко слышать это!..

Маменька посмотрела на меня недовольно. Альберт сидел подле камина и не говорил ничего, но я была уверена, что он не порицал меня.

— Все это, — сказала мать моя, — от того, что Лоретта говорит о вопросах совсем не женских. Я часто доказывала ей, как вредит это ее женственности; но она не слушает меня. В мое время мы знали только, что месяц май есть месяц роз, а между тем были не менее интересны. Что касается наук, я прочитала только «Телемака», однако мое общество не совсем уж скучно. Надеюсь, мой друг, вы излечите ее от этого недостатка.

— Никогда не сделаю этого, — отвечал Жюно. — Вы не так поняли мои слова. Меня огорчило не то, что говорила Лоретта. Я тотчас подумал, что Арена́ вам знаком, что он даже часто бывал у вас; что вы знаете Черакки; что эти люди могли слышать такие рассуждения вашей дочери и что голова и душа, особенно второго из них, могли отвечать как бы вызову молодой девушки и утвердить их в желании исполнить свое дьявольское намерение. Я говорю глупости, не правда ли? — продолжал он, заметив, что брат мой улыбнулся при последних его словах. — Но целую неделю хожу я, как безумный! Вообразите, что чувствовал я, когда Первый консул решился ехать сегодня вечером в Оперу, не страшась ножа убийц?.. У нас в руках только Черакки, Арена́ и, я думаю, Демервиль. Их схватили; это, однако, не все. Уверяют, что тут Англия…

— А Фуше? — спросила маменька. — Что говорит он обо всем этом?

Жюно не отвечал; но на лбу его появились складки, брови нахмурились. Он сложил руки на своей широкой груди, опять начал ходить по комнате и через несколько секунд сказал изменившимся голосом:

— Не говорите мне об этом человеке.

Выражение его, даже пока он молчал, было таково, что мы все трое онемели. После я поняла чувство, выражавшееся на лице Жюно при всех усилиях скрыть его, и я поняла, как должен был он страдать при таком убеждении.

— Не говорите мне об этом человеке, особенно сегодня… Еще утром у меня была с ним сцена… Если б он имел дух… но он и не думал… Если б в жилах его текла кровь, мы перерезали б друг другу горло!.. Прийти ко мне и сказать, что дело Черакки — пустяк… Сказать это мне, когда я двенадцать дней иду по их следам, в то время как он… Но он прав! — прибавил Жюно, горько улыбнувшись. — Я думаю, он не лжет, говоря, что через час знал об этом не меньше нашего. Я почти уверен в измене…

Я обещала рассказать о происшествии, которое надолго сделало меня трусливой. Вот оно, с необходимыми предварительными пояснениями. В первый год консульского правления в моей жизни случилось одно из тех событий, которые могут иметь влияние на целую жизнь человека и отчасти изменить характер его. Несомненно, на меня оно произвело впечатление ужасное, и если после это впечатление изгладилось, этим обязана я своему рассудку больше, чем обыкновенному действию времени.

Мать моя выздоравливала после жестокой и тяжкой болезни: у нее образовался на голове нарыв. Она оправлялась медленно, и при этом необходима была особенная заботливость. Медики предписывали всего больше, чтобы сон ее оставался как можно более продолжителен и совершенно спокоен. Тринадцать дней, пока нарыв зрел, мать моя терпела боль, которая сводила ее с ума. Причиной нарыва был ушиб: маменька ударилась головой о мрамор камина, как-то поспешив встать. К счастью, опухоль прорвалась, около уха; но пока природа делала свое дело, мать моя терпела такое мученье, что оно не давало ей и минуты покоя. Можно судить о жестокости боли по тому, что долго после от малейшего шума у нее ужасным образом раздражались нервы, и следствием этого становилась нестерпимая головная боль. Боялись даже, чтобы у нее не образовался тик.

Объяснения эти необходимы для того, что следует дальше. Я должна также напомнить расположение комнат в нашем доме. Внизу жил дворник, располагались службы, кухня и большой амбар да еще подвалы, в которые дверь никогда не запиралась. Маменька и я занимали весь второй этаж; Альберт занимал третий вместе с Жоффром, когда тот приезжал в Париж. В то время, о котором я говорю, его не было. На четвертом этаже помещались все слуги: ни один из них не жил в нижнем этаже.

Это было в 1800 году. Всё вокруг нас возрождалось к жизни. Брат мой занимался тогда важными делами по просьбе некоторых друзей своего отца: они умели оценить его ум, прямодушие, деятельное благоразумие и просили следить за своими делами в Париже, вверенными людям, без сомнения честным и способным, но для которых советы моего брата могли стать очень полезными. Таким образом, по просьбе многих торговых домов Бордо, Тулона, Нарбонны и Нима он согласился участвовать в сделках, что и делал с полным успехом, когда возобновилось обращение монет и были выпущены директориальные ассигнации[63]. Советы его были превосходны, а предусмотрительность так верна и полезна друзьям, что эти самые друзья просили его во время образования Банка в начале 1800 года принять на себя надзор за всеми оборотами. Все было еще в ужасном расстройстве. Дела шли не как в обыкновенное время; действовали как могли, а не как бы хотели. В одном из таких дел моего брата участвовал и господин Брюнетьер. Кажется, оно относилось к дому Граммона в Бордо.

Брат мой часто уезжал за город в день декади. Он отправлялся утром и возвращался назад утром следующего дня. Однажды после завтрака с Брюнетьером он вышел вместе с ним и возвратился только к обеду. После кофе он велел позвать рассыльного, который обыкновенно исполнял разные мелкие поручения в нашем доме, был сметлив и, казалось, привязан к нам. В семь часов вечера брат возвратился с рассыльным, который нес порядочный груз. На крючках у него висел большой сундук, запертый хорошим замком и плотно обитый железом. На другой день утром Альберт вышел рано и опять с этим человеком, которого я не хочу называть, хоть помню его имя. В этот раз он устал еще больше. Альберт сошел с ним к нам и попросил подать ему стакан вина. Когда он пил, брат поглядел на него и увидел, что он весь в поту.

— Пей, приятель пей. Но ты ужасно разгорячен: остерегись.

Носильщик покачал головой:

— О, я привык быть лошадью! Да вам не унести бы и четверти того, что я нес сейчас.

Брат рассмеялся, поглядел на него с добрым выражением и сказал с доверчивым видом:

— Я нес вдвое больше тебя!..

Тот подскочил:

— Как это возможно?.. Ах, да! Понимаю, понимаю.

Он вышел, но тотчас воротился.

— Не сходить ли за вашим кабриолетом, господин Пермон? — спросил он у моего брата. Вопрос был естествен, потому что брат мой всякий день декади ездил за город и, чтобы не отнимать лошадей у моей матери, брал кабриолет с извозчиком. Беспрестанно исполняя какие-то поручения у нас в доме, рассыльный не раз ходил за кабриолетом. Брат спросил, который час: только что пробило одиннадцать. Он, приказав идти за кабриолетом, позавтракал, а потом зашел к моей матери, у которой пробыл долго, потому что не видел ее почти два дня. Она жаловалась на это и, когда узнала, что брат опять едет за город, была готова плакать. Как только он заметил легчайшую тень прискорбия на лице матери, он немедленно раздумал ехать, но ни слова не сказал ей, потому что, говорил он после мне с улыбкой, оба они стали бы великодушничать, маменька наконец заплакала бы, а это дурно для нее, хоть радостные слезы и сладки. Брат отослал кабриолет, возвратился к матери и бо́льшую часть дня играл и пел, но так тихо, нежно, восхитительно, что звуки эти напоминали небесную гармонию.

О, мой добрый, превосходный брат! Для чего всякое воспоминание о тебе раздирает мне сердце? И кто сказал, что есть воспоминания сладостные? Нет, счастье, которое прошло, вызывает только слезы!

Стоял июнь 1800 года. В тот день, о котором говорю, у матери моей перебывало много гостей, и она легла довольно утомленная, но веселая.

— Ты сделал меня счастливой, друг мой, оставшись со мной, — сказала она Альберту. — Я хочу спать и уверена, что проведу ночь хорошо.

Бедная мать!

Она в самом деле легла в хорошем расположении духа, выпив чашку молока: это был ужин, обычный для нее со времени выздоровления. Я не уходила от нее, пока она не заснула окончательно. Видя, что дыхание ее сделалось ровным, я тихонько удалилась в свою комнату, оставив, однако, двери, которые разделяли нас, только притворенными. Еще не было полуночи, и я взяла книгу, не ложась спать. Иногда я прислушивалась, не жалуется ли она, но не слышала ничего, кроме мерного звука шагов часового, который стоял тогда подле церкви Капуцинов, и его монотонного «Кто идет!».

Иногда проезжающая карета и отдаленный шум доказывали, что еще не все жители Парижа спят. Мало-помалу и эти звуки сделались реже, и вскоре глубокая тишина воцарилась вокруг меня. Я взглянула на часы, которые висели над моим учебным столиком: три четверти первого; следовательно, целый час уже мать моя спала, и я могла лечь. Я встала, зевая, и решила, что хочу есть. Проводя ночи без сна, я привыкла ужинать и если забывала сказать, чтобы у меня поставили фрукты или конфеты, то была уверена, что не стану спать хорошо. Чем больше выходила я из состояния онемения чувств, которое почти всегда неразлучно с бодрствованием без деятельного занятия, тем сильнее чувствовала голод. Оглядывая свою комнату, я размышляла, вспомнили ли о моем ужине Жозефина или Миранд[64], и вдруг увидела ключ от столовой, который всегда клали у меня, чтоб я могла проходить через эту комнату, когда рано утром брала урок рисования или музыки. Я тотчас сообразила, что там, в буфете, найду то, что мне нужно, взяла свечу, отворила дверь первой комнаты, которая выходила прямо на лестницу, и, перейдя площадку между комнатой и столовой, вошла в буфет[65]. Я взяла ягод и хлеба и хотела расположиться за большим круглым столом из красного дерева, который стоял посреди комнаты. Я уже поставила блюдо, когда мне пришло в голову, что мать моя может проснуться, позвать меня и, не слыша ответа, прийти в беспокойство. Тогда я взяла блюдо и пошла к себе. У дверей столовой я заметила, что забыла взять сахар, воротилась, взяла его, затворила опять все двери и спокойно вошла в свою комнату, задвинув засовы, больше по привычке, нежели из осторожности. Я расположилась за своим столом и начала ужинать с аппетитом шестнадцатилетней девушки: была весела, довольна, счастлива, не беспечна, но беззаботна.

Нужно сказать, что я имела в доме власть совершенную. Все делалось по моим приказам, и слуги повиновались моему брату, только если барышня велела. В числе законов, которые предписывала я, был один, особенно строгий, и я настаивала на нем, потому что от исполнения его зависело много хорошего или худого. Я требовала, чтобы слуги ложились спать в полночь. После двенадцати часов, этого приличного для сна времени, если они хотели играть или разговаривать, то могли делать это только без свеч. Миранд, старый греховодник, легко вводил других в искушение: домино и мушка часто заставляли их просиживать до двух часов. Из-за этого слуги просыпались поздно, а я хотела, чтобы все исполнялось хорошо: чтобы горошек, который мы ели, был со всеми приправами, чтобы сено давали нашим лошадям в нужном количестве. И потому приказывала кучеру, повару, горничной ложиться тотчас, как только мать моя наденет ночной чепчик. Все эти подробности кажутся ничтожными, однако они необходимы для моего рассказа.

Прошло минут десять, пока я сидела с моими ягодами, когда тишину нарушил звук, доходивший снизу. Я уже сказала, что кухня у нас находилась в самом нижнем этаже, и там-то обыкновенно случались сборища слуг. Сначала я подумала, что приказание мое не исполняется, и съела ложку ягод, досадуя, что меня не слушаются. Пока я досадовала и ела, подозрения мои сделались достоверны, потому что осторожные шаги людей, которые боятся, чтобы их не услышали, стали слишком явны для моего слуха. Не было сомнения, что всходят по каменной лестнице первого этажа.

— А! — сказала я. — Теперь-то я вас поймаю!

И я тихонько подошла к двери своей комнаты, которая выходила на лестницу: по ковру шаги мои были не слышны. Я положила руку на первый засов и отодвинула его с величайшей осторожностью, но не отодвигала другого: я хотела дождаться, когда вся процессия поравняется с дверью моей комнаты. Я наперед радовалась, воображая изумление на их лицах. В это мгновение подле меня раздался удар. Казалось, звук шел из ванной комнаты, которая находилась в углублении площадки. Это привело меня в нетерпение; я особенно боялась, что стук разбудит мать, и уже взялась за ручку, чтобы отворить дверь, когда сообразила, что все слуги в доме знают, где ванная, и не вздумают заходить туда. Сверх того, они бы смеялись, а я не слыхала ничего… ничего… Но если это не слуги, так кто же?.. Кто может выбрать такой час?.. Кровь прилила к моему сердцу… в глазах потемнело, и я вынуждена была опереться о косяк двери, между тем как инстинкт, больше нежели рассудок, заставил меня задвинуть дрожащею рукою засовы, которые так неосторожно я отодвинула. В это время всходили уже на лестницу второго этажа, и звук слышался гораздо явственнее, потому что эта лестница была деревянная. Вскоре я могла различить, что те, кто всходил, не принадлежат к нашему дому.

Слышен был тихий, осторожный, но тяжелый скрип, какого не производил ни один из наших слуг, и особенно звук от обуви слишком грубой. Что я должна была сделать? Разбудить мать? Но это могло причинить ей страшный вред. Да я и не знала наверное, что эти ночные шалуны были именно разбойниками. Даю им это название, потому что самые ужасные убийства происходили тогда не только вокруг Парижа, но и в самом городе. Все это справедливо заставило меня устрашиться тем сильнее, что я знала, какая сумма находилась у моего брата и как легко было войти к нему во двор. Я сообразила все это гораздо быстрее, чем описала. Недалеко от нас стоял часовой, но это нимало не ободряло меня. Я припомнила, что за несколько дней до того одного человека ограбили и чуть не убили посреди улицы Сен-Круа, то есть гораздо ближе к часовому, нежели он был от нас: и несчастному не оказали никакой помощи! Мы слышали, как он звал на помощь; у матери моей еще сидели гости, и слуги их спасли его. Я припомнила все это и не могла ободриться.

Между тем я прислушивалась с величайшим вниманием и решила при первом устрашающем звуке открыть у себя окно во двор и кричать, чтобы меня услышали брат и особенно Ленуар, наш кучер, смелый и преданный нам человек. Мать не услышала бы меня, как я думала, и таким образом удалось бы, не потревожив ее, отвратить опасность, если только она существовала.

Надобно признаться, что я безумствовала, и очень глупо безумствовала, потому что даже если бы воров в доме было десять человек, они не подумали бы стрелять из пистолета; а удар кинжала не мог достать меня. Но меня терзал страх, и последствия докажут, что не напрасно.

Итак, я оставалась на месте и с ужасом прислушивалась. Все было тихо. «Пустая тревога!» — подумала я, начала дышать свободнее и подошла к часам, полагая, что все это заняло с час времени, однако увидела, что прошло только десять минут.

— Ну хорошо, больше не слышно никакого шуму, — сказала я, обращаясь к моим ягодам, потому что хотела докончить ужин и лечь спать. Я дрожала и не могла глотать, однако ужин закончила.

Поднося ко рту последнюю ложку, я ясно услышала скрип и звук множества шагов: сходили с лестницы второго этажа. То была уже не игра устрашенного воображения, я действительно слышала шум. Шли осторожно, однако шли, и я уже не могла сказать себе, что это были слуги. В этот раз не подходили к ванной, но остановились на площадке между дверьми моей комнаты и столовой. Два человека сели на высокую ступеньку, которая некогда вела на крыльцо террасы. Дверь ко мне была тоненькая, а два засова ее не представляли большого препятствия: толчок ногой мог вышибить их. Я, однако, осмотрела, хорошо ли они задвинуты, и подумала, не забыла ли по несчастью запереть дверь столовой; но ключ лежал у меня на столе: одна секунда возвратила мне спокойствие, которого бывает достаточно для сохранения присутствия духа, часто спасающего жизнь. Сердце билось так сильно, что его можно было слышать, но я превозмогла смущение и, подобрав платье, подошла к самой двери, чтобы прислушаться. Говорили очень тихо, но звук голосов доходил до меня. Вскоре я разобрала несколько слов и поняла остальное.

Спросят, может быть, почему я, удостоверившись, что в доме воры, не позвала тотчас на помощь? Страх разбудить маменьку был бы глупостью. Конечно, я должна была сделать это и сделала бы, но одна мысль увеличивала смущение этой минуты, может, одной из самых критических в моей жизни: я не была уверена, что к нам вошли разбойники. У брата был слуга, итальянец Антонио, который, между прочим, шутя, показывал нашему кучеру, как пробивать дубовую доску длинным ножом, висевшим у него всегда сбоку. Это искусство и то, что он, может быть, знал о полученных господином его в тот день восьмидесяти тысячах франков, тотчас пришли мне в голову и совершенно смутили меня.

Надобно испытать все это, чтобы понять меня. Тут останавливал меня не страх быть зарезанной: надеюсь, этому поверят. Но на мне была ответственность за жизнь двух драгоценных людей. Если б я стала звать на помощь, брат мог не расслышать, чего именно я хочу, выйти из своих комнат, думая, что маменьке стало хуже, и таким образом я сама отворила бы дверь убийцам, если это Антонио ввел их в дом и был в числе них. Нет, ничто не может дать представления об ужасе всех этих мыслей, беспрерывно следующих одна за другою, и всё это в продолжение четверти часа, когда от одного движения зависит жизнь или смерть!..

Я стояла, как уже сказала, прислонившись к двери и слушая невнятные слова, которые произносили у меня на пороге. Мысль, что это Антонио управляет ночной прогулкой по нашему дому, начала ослабевать во мне, когда я услышала последние шаги посетителей. Походка Антонио, венецианца, была совсем легкой и стремительной. Идя, он будто скользил, как в его отечестве гондолы летают взад и вперед без шума по водам лагун. Прислушиваясь, я удостоверилась, что его тут нет. Один из разговаривающих произносил слова тише другого или, может быть, находился в такой позе, что голос его не доходил до меня. Я слышала только часть разговора, однако поняла, что он не планирует найти тут Альберта, думая, что он за городом. Еще я поняла, что они говорили о двух замках работы Ледрю, имевшихся в двери моего брата. «Нет, завтра!» — сказал наконец, по-видимому, предводитель их. Потом, как бы отвечая на то, что говорят другие, он произнес: «Хорошо!» Не поняла, что прибавил он еще, потому что в то же мгновение я услышала звук железных инструментов, которые тихо клали на камень. Не оставалось сомнения в том, что Антонио не было с этими разбойниками и что они решились теперь ломать дверь в столовую, чтобы украсть оттуда серебряную посуду… В полсекунды я очутилась перед постелью моей матери, со свечой в руке, бледная как привидение, однако еще сохранившая достаточно присутствия духа, чтоб не испугать ее внезапным сообщением. Я тихо позвала ее, и она тотчас привстала.

— Боже мой, что с тобой? — спросила она.

— Весь дом полон ворами! — сказала я дрожащим голосом.

Подле постели моей матери было три звонка, и она дернула вдруг все три, да так сильно, что оторвала один из них, а потом начала кричать пронзительным голосом. Я бросилась к ней, схватила одной рукой ее руку, а другою прижала к груди ее голову и постаралась заглушить ее голос.

— Ради бога, — прошептала я. — Молчи, молчи!.. Ты заставишь убить Альберта.

— Где?.. Как?.. Что?.. — И бедная мать моя сочла меня сумасшедшею, потому что в то же мгновение я отодвинулась от нее и стала делать ей знаки молчать. Я слышала звук поспешных шагов, потому что крик и звонки заставили разбойников бежать. Продолжающаяся беготня заставила меня думать, что, когда двое были подле моих дверей, другие все еще старались разломать крепкие замки у моего брата. Я подбежала к небольшому окну в моем кабинете, которое выходило во двор, и, в этот раз уже не думая об опасности, отворила его, чтобы увидеть, не пришли ли они через дровяной сарай, бывший тогда на улице Жубера и отделявший нас от дома господина Коленкура. Я пришла вовремя и увидела двух последних беглецов, которые перескакивали через забор. Впрочем, на другой день узнали, как они пробрались к нам.

Между тем мать моя продолжала звонить и кричать. В несколько секунд весь дом был на ногах. Половина приключения уже стала известна. Альберт, отворяя свою дверь (я предвидела, что он сделает это при первом же зове из комнаты матери), нашел инструмент наподобие бурава, вверченного в его дверь пониже первого замка. Целый арсенал валялся на каменной ступеньке перед моей комнатой. Кроме двух буравов для вскрытия дверей, тут нашли железные прутья разной величины, служащие вместо ключей, как сказали нам в полиции, куда все это было отнесено. Тут же лежали толстые щипцы и два или три ключа. Когда я пересказала все Альберту, он надел сюртук и побежал в караульню, к церкви Капуцинов. Несколько человек пошли с ним тотчас во двор, где увидели, что ворота растворены. Разбудили людей, крепко спавших в доме. Они не могли ничего сказать и в самом деле нисколько не участвовали в этом происшествии. Вероятно, разбойники забрались к ним во двор после наступления ночи и спрятались во множестве проходов между дровами, так что сторожа не заметили их. После этого им было уже очень легко войти к нам в дом.

Мать моя была довольно спокойна за себя, но в отчаянии от моего положения. Последствия испуга могли быть ужасны. В самом деле, жестокая болезнь овладела мною, и надолго.

Ужасное впечатление изгладилось бы скоро, если б после этой страшной ночи не тревожили меня размышления, которые беспрерывно возобновляли мой ужас. Я видела перед собой, как наяву, разбойников в нашем доме; помнила их голоса, их слова; представляла, что могла встретить их на той самой площадке, через которую, весело распевая вполголоса, проходила взять ягод за несколько минут до их прихода; сверх того, я удостоверилась, что в то время, когда я проходила через столовую, они уже были в доме, чему доказательством служила лестница, приставленная к стене. Все это леденило мне сердце! Я закрывала глаза и видела перед собой трех или четырех ужасных бандитов, которые окружают, схватывают меня, бедную девочку, и, даже не давая себе труда сказать не кричи!, убивают меня, чтобы я молчала. А отпертые двери!.. А мать моя!.. Бедная мать, просыпающаяся среди убийц, покрытых кровью ее ребенка! Эти мысли так овладели мною, так покорили мое воображение, что к вечеру того же дня у меня сделалась горячка с ужасным бредом. Я отчетливо видела себя на площадке, а внизу лестницы, в сумраке коридора, между колоннами, — зверские лица. Я видела, как приближаются они; беспрерывно слышала те же глухие звуки, которые выдали мне их присутствие. Это был бред самый ужасный, видение самое тягостное. Вылечить меня стало тем труднее, что причина моего состояния была реальной. Я не преувеличивала опасности, в какой находилась. Мать моя, думая об этом, сама страдала от нервных спазмов, сжимавших ее сердце.

Брат, неизменный помощник страдающих, первым придумал, как облегчить это мучение, которое убивало меня или могло свести с ума. Мое состояние решили развеять переменой места. Как только мать моя оказалась в состоянии переносить движение кареты, мы стали совершать много прогулок за город, к нашим друзьям. Потом мы ездили на неделю в Дьепп. Эта перемена в самом деле дала хорошие результаты; однако впечатление от ночи 25 июля было так сильно, что я долго не могла проходить из моей комнаты в столовую через площадку, не побледнев как смерть. Долго еще терзали меня ужасные сны. Я не смела оставаться одна в комнате при наступлении ночи или чувствовала себя дурно и почти падала в обморок.

— Вот, государь, — заметила я однажды императору, рассказывая ему эту историю (в 1806 году), — вот причина моей трусливости, если вашему величеству угодно знать ее. Впрочем, я уже могу оставаться в темноте лучше шестилетнего ребенка. Но нервная система моя потрясена навсегда этим ужасным страхом. Ничто на свете не может излечить меня от того чувства, какое производит во мне мысль об опасности, которой подверглась бы я, оставшись, например, в столовой, есть свои ягоды.

Шесть лет прошло после ужасной ночи, но император видел, что я побледнела. Он отметил это.

— Уверяю, ваше величество, что то же случалось со мною через много месяцев после этого происшествия, когда я только проходила через площадку.

— Это странно! — сказал император. Он, как всегда, прохаживался. Никто не говорил ни слова. Был прекрасный летний вечер. Мы находились в Сен-Клу, в комнатах принцессы Боргезе. Вдруг, когда воспоминание о разбойниках уже сменилось у меня другими мыслями, император остановился передо мной и спросил:

— Не заставило ли вас это приключение разлюбить ягоды?

Несколько секунд я не отвечала и потом вымолвила:

— Напротив, я люблю их страстно.

— Вот каковы женщины!.. Опасности привязывают их к себе.

Глава XXVIII. Люди и обычаи того времени

Через несколько дней после открытия заговора Арена́ и Черакки Люсьен пришел к нам и не скрывал, что все эти покушения на жизнь его брата приводят его в живейшее беспокойство[66].

— Можно ли предупредить такие удары?.. — сказал он. — Жак Клеман, Равальяк, Дамьен, Жан Шастель, все эти люди исполняли свое намерение, потому что жизнь не имела для них никакой цены и страх не мог остановить их. Будь Черакки один, как он и хотел сначала, брат мой не жил бы теперь; но он думал, что, присоединив к себе одного из представителей кинжала[67], будет иметь больше успеха, и ошибся.

— Однако, — заметила маменька, — то, что вы говорите, ужасно, потому что каким же образом выживет ваш брат?

— Он только сам может спасти себя, — отвечал Люсьен.

Жюно и брат мой заметили ему, что большая часть поступков Первого консула доказывает республиканские чувства и нельзя обвинить его в том, будто он не идет по дороге, назначенной этими самыми чувствами.

Жюно продолжал оживляясь:

— Но, тем не менее, не надо давать никакой пощады людям, которые хотят умертвить его под тем предлогом, что они защищают свою иллюзорную свободу, тогда как именно Первый консул покровительствует ей и утверждает ее. Что касается меня, я не скрываю своего мнения об этом.

— Как и я, — поддержал его Альберт, — потому что для меня эти люди во сто раз виновнее Равальяка и Жака Клемана. Тех могли извинять религиозные причины и фанатизм, между тем как эти видят тут лишь собственную пользу. Все они таковы, кроме Черакки: этот — сумасшедший.

— Может быть, это справедливо касательно последних заговорщиков, — возразил Люсьен. — Но, любезный Пермон, не думайте, что во Франции уже не осталось людей, всегда готовых защитить свободу. В этой груди, — прибавил он прерывающимся голосом и с силой ударив себя в грудь, — в этой груди бьется сердце француза и патриота. Брат знает меня, и я не скрываю своих идеалов от него: это известно Жюно и всем, кто близок к нему. Я беспрестанно напоминаю ему о тех торжественных обязанностях, которые взял он на себя 19 брюмера и в которых я сделался поручителем. — Повернувшись к Жюно, Люсьен прибавил: — Помнишь ли разговор при тебе четыре дня тому назад?.. Так всегда я буду говорить ему, и никакие опасения не принудят меня уклониться от моего пути. Если те, кем брат мой окружил себя в правительстве, готовы помогать ему в притеснительных для отечества мерах, я не умножу числа их и в тот день, когда пробьет последний час республики, пойду умирать на другой земле.

Этот разговор доказывает, что уже тогда Люсьен хотел изменить волю Наполеона, желавшего сосредоточить власть в своих руках, чему предвестием служили некоторые его поступки. Разговор, при котором в Мальмезоне присутствовал Жюно, имел своим предметом префектов. Люсьен как министр внутренних дел не соглашался исполнить намерений Наполеона, потому что находил их слишком самовольными. Противиться Наполеону значило обречь на гибель свою будущность. Люсьен, правда, был ему брат, но человек объявлялся тут прежде всего.

Отъезд Люсьена в Испанию через несколько недель после этого разговора объясняется (для меня) сопротивлением воле брата и особенно тем, что он беспрерывно напоминал ему об обетах, данных 19 брюмера. Уже сравнивали консула IX года с консулом года VIII-го, генерала Бонапарта в Тулоне и в Италии, учреждающего республики, с генералом Бонапартом, желающим сосредоточить власть в собственном своем отечестве. Люсьен мог слышать мнения, сопровождаемые улыбкой, сказанные вполголоса в гостиной моей матери людьми, которые не очень верили республиканским возгласам и не думали, чтобы генерал Бонапарт хотел поддержать систему, объявленную 19 брюмера. Многие были даже столь безрассудны, что говорили о Монке и Карле II. Люсьен слышал все это и хотел, чтобы зло не только не утвердилось, но даже не было подозреваемо.

Когда взяли под стражу других заговорщиков и все успокоилось, тогда занялись окончанием моего бракосочетания. Первый консул сказал Жюно:

— Знаешь ли, что твоя женитьба была в большой опасности? Да, я думаю, что если бы эти мошенники убили меня, они вряд ли занялись бы твоей свадьбой и твоим приданым[68].

На другой день заключили брачный договор. Только в эту минуту увидела я, что брат дает мне шестьдесят тысяч франков в приданое из собственных своих денег. Я знала, что мы разорены, потому что после смерти отца не оставалось ничего, а содержание дома и издержки на мое воспитание оплачивает мой брат, который своим трудом сумел приобрести себе нечто похожее на состояние. А потому я онемела, услышав господина Трикара, нотариуса моей матери, который прочитал, что шестьдесят тысяч франков моего приданого брат платит из отцовского наследства, в счет того, что из него мне причитается. Господин де Буа-Кресси, старый друг моего отца, думавший жениться на моей матери, дарил мне как своей будущей падчерице пятьдесят тысяч франков и в залог их предоставлял свою землю в Бретани. Предметы, включенные в мое приданое, в самом деле великолепные, были оценены в двенадцать тысяч франков.

Когда я увидела Альберта, то попросила у него объяснения, каким образом я могла сделаться богатой (именно так сказала я), будучи бедной сиротой и находясь исключительно на его попечении.

— Не говори так! — сказал он, целуя меня с неизменной своей братской нежностью. — Разве ты не знаешь, что маменька и ты — единственные предметы моей любви, моего счастья? Я живу только для вас. Вполне естественно, что я так использую скопленное своими трудами. Твой брак — брак блистательный и неожиданный; Жюно требовал, чтобы между вами было равенство в состояниях. Неужели ничего не следовало поставить в такой редкой игре? Нет, милая сестра, это было невозможно. Я даю тебе сумму, которой могу располагать. Если когда-нибудь мы отыщем капитал, помещенный отцом в Англии, ты мне возвратишь это; если нет, это твое, я дарю тебе это. Но неприлично получать свое приданое в подарок, и я велел Трикару написать, что это из отцовского наследства.

Вот случай, который показывает удивительную память Первого консула даже в самых неважных для него предметах. На другой день, 8 брюмера, когда Жюно приехал в Тюильри, чтобы подать к подписанию договор о браке, его сопровождал, по обычаю, ближайший родственник невесты, мой брат. Первый консул принял его ласково, спрашивал, что предполагает он делать, на что надеется, говорил о моей матери с участием и обо мне с такой благосклонностью, что я была растрогана, когда Альберт пересказал мне все это. Но вот странность их свидания. Бонапарт велел прочитать договор и, услышав о шестидесяти тысячах франков из наследства моего отца, сделал движение, но не сказал ничего; затем сделал другое, но не столь выразительное, когда упоминалось о пятидесяти тысячах франков господина де Буа-Кресси. Когда читать перестали, он взял моего брата под руку, увел в углубление окна и сказал:

— Пермон, я помню очень хорошо, что отец ваш после своей смерти не оставил ничего. Я тогда бывал у вашей матери каждый день, и вам, верно, известно, — прибавил он с видом довольно смущенным, — что я предполагал в то время выдать за вас сестру мою и устроить в будущем брак вашей сестры с Жеромом. Госпожа Пермон сказала мне тогда, что муж не оставил ей ничего. Каким же образом получилось это?

Альберт повторил Первому консулу то же, что сказал мне, и просил его сохранить это в тайне. Бонапарт посмотрел на моего брата с выражением неопределимым.

— Вы славный малый, Пермон! Вы славный малый, и я позабочусь о вас. Вы допускаете забывать о себе. Отчего не видал я вас с тех пор, как живу в Тюильри? Теперь ваш зять будет напоминать вам обо мне, а мне о вас.

В самом деле когда через несколько недель Жюно просил для Альберта места, где тот мог бы показать свои дарования в управлении и преданность 19 брюмера, Первый консул назначил моего брата одним из главных комиссаров полиции, которых было всего три во Франции.

«Записки» Цезаря, военные мемуары маршала Виллара, маршала Саксонского и проч. и проч. рассказывают только о военных делах, об осадах и битвах, но, мне кажется, современные записки должны давать отчет обо всем, что происходило в эпоху, которую автор решил представить следующим поколениям. Для этого необходимо, чтобы он изображал не только события, но и все, что собственно составляет быт эпохи. Тогда каждый предмет появляется в своем виде и отвечает воспоминанию, вызываемому в душе читателя при описании какого-нибудь бального платья и самого бала. Точность в этом случае становится не пустой мелочностью, а обязанностью автора, потому что если он не историк, как Тацит, и не вырезает на меди пороков правителей, развращенных, дряхлых, испорченных, то, по крайней мере, у него есть перо, которым описывает он все, что видел и слышал.

Посмотрите, как привлекают нас Записки госпожи де Мотвиль [ «Мемуары, предназначенные для истории Анны Австрийской», 1739]! А они почти всегда написаны дурно и даже с грубыми ошибками в отношении языка; но зато какая истина в описаниях! Прочитав эти сочинения, вы узнаете людей, о которых идет речь. Когда госпожа де Мотвиль говорит о батистовых простынях королевы Анны, о фиолетовом с жемчугом платье, которое надела она в знаменитый день заседания парламента по случаю указов о веротерпимости, мне кажется, что я нахожусь в парламенте 1649 года, с королевой, господином Бофором, коадъютором и всеми фрондерами. Надобно придавать жизнь своим изображениям, и в таком сочинении, как Записки, излишество подробностей, несносное во всяком другом случае, одно может произвести желаемое действие.

Утром, едва пробило девять часов, приступили к первому туалету, в котором мне предстояло ехать к мэру. На меня надели платье из индийской кисеи, с мелким шитьем, по тогдашней моде. Это платье было со шлейфом, высоким лифом и длинными рукавами. Перед и низ платья, лиф и концы рукавов сплошь покрывала вышивка; воротничок был шит из драгоценных кружев. На голове красовался чепчик из брюссельских кружев, а сверху был приколот маленький веночек из цветов померанца, от венка спускалась длинная вуаль из английских кружев, спадавшая до ног, так что я почти могла завернуться в нее. Этот наряд, принятый тогда для новобрачной, различался только в зависимости от богатства невесты, и, мне кажется, в нем гораздо больше прелести и вкуса, нежели в нынешнем.

Думаю, что без предубеждения смотрю на прошедшее, припоминая мой собственный свадебный наряд. Это множество богатых кружев, столь тонких и нежных, что они казались облачком вокруг лица; эти волнообразные складки платья, драпированные с такою роскошной прелестью; эта удивительная нежность превосходных индийских тканей и длинной вуали, которая прикрывала талию, не скрывая ее, — все это, право, кажется мне, не хуже тюлевого платья, сшитого так, что в нем можно хоть сейчас ехать на бал. Плечи и грудь совершенно открыты, а платье так коротко, что всякий может судить не только о маленьком башмачке, но и о ноге новобрачной.

Говоря о коротких платьях, я вспомнила, как Талейран присутствовал однажды в Тюильри, в тронном зале, в тот день, когда многие дамы, вновь назначенные ко двору, ожидали выхода императора, чтобы принести присягу в верности. Между ними находилась и хорошенькая госпожа Мармье, дочь герцога Шуазеля. На ней было чрезвычайно короткое платье; но, глядя на ее прелестные ножки, забывали, что смешно являться ко двору в короткой юбке. Кто-то, отличая госпожу Мармье в кругу других, обратил на нее внимание Талейрана и спросил, что он о ней думает. Тот прежде всего поглядел на ее прелестные белокурые волосы, а потом на юбку и сказал своим обычным тихим и вкрадчивым голосом: «Но, мне кажется, у нее такое короткое платье, что она не может давать присягу в верности».

Глава XXIX. Съезд двух партий

Жюно был очень привязан к своим товарищам. Все, кто служил в Итальянской или Египетской армии, оставались друзьями его, и потому-то он хотел в первый же день своего брака дать обед восьми или десяти военным братьям. Напрасно мать моя, которая все думала привести его на путь хорошего общества, доказывала, что это не в обычаях, что разве у какого-нибудь подмастерья столяра дают обед на другой день свадьбы. Жюно стоял на своем твердо, и матери моей пришлось пригласить к себе друзей, которых он назвал ей.

— Но приедут ли они ко мне? — спросила она. — Они ведь не знают меня.

— Без сомнения, приедут, — отвечал Жюно.

И приглашения были тотчас посланы Дюроку, Ланну, Евгению Богарне, Раппу и некоторым другим. У Жюно еще оставались друзья в Египте: Бельяр, Деженетт и другие, но все бывшие в Париже съехались по приглашению моей матери.

Этот обед чрезвычайно любопытен тем, что в первый раз тут явилось полное собрание всех партий. Не только друзья моей матери сидели подле семейства Бонапартов, но круг увеличивался еще теми знаменитыми людьми, которых я сейчас назвала.

Их имена часто поражали слух мой среди патриотических восклицаний французского народа, при каждой новой победе наших армий; но я никогда не видела этих людей. Я знала только Моро, Макдональда, Бернонвиля, которых мы встречали довольно часто у госпожи Леклерк, и, не знаю почему, я не чувствовала к Моро той приязни, какую возбуждала во мне слава Клебера, Гоша и Массена. Но здесь не место говорить об этом.

Таким образом, я была чрезвычайно рада узнать наконец людей, которые помогали Бонапарту и стали для него добрыми товарищами, а вместе с тем и хорошими работниками в постройке здания славы, где укрывался теперь прекрасный французский народ, гордо смеясь над теми, кто хотел покорить его. Я, кажется, довольно показала свой образ мыслей, и читатели могут судить, что чувствовала я в этот день.

Генерал Ланн тоже тогда недавно женился. Он даже опередил Жюно и уже три недели был супругом девицы Луизы Геэнек. Ланн, тогда двадцати восьми лет, мужчина высокого роста, имел стройную талию и ноги и руки замечательной красоты. Лицо его было некрасиво, но выразительно, и когда голос его произносил одну из тех мыслей, которые породили дела, давшие ему прозвище Роланда французской армии, то небольшие глаза его вдруг делались огромными и метали молнии. Жюно говорил мне, что почитает Ланна храбрейшим в армии, потому что его мужество не изменялось от случайностей, которые действуют почти на всех военных. Он обладал одинаковым хладнокровием, входя в свой шалаш или приближаясь к убийственному огню посреди битвы, в обстоятельствах самых затруднительных. К этим бесценным преимуществам, говорил Жюно, надобно прибавить быстроту взгляда, сообразительность и верную оценку обстоятельств, чего не встречал он ни в ком, кроме Первого консула. По мнению Жюно, Ланн соединял в себе, больше всех других, качества, необходимые для совершенного военачальника. Сверх того, в нем были доброта, верность в дружбе, истинная любовь к отечеству и сердце настоящего француза. От лучших времен республики у него не осталось никаких кровавых воспоминаний, кроме воспоминаний о пролитой им крови неприятеля[69].

После Ланна Жюно называл мне Дюрока, который был, я думаю, годом моложе его. Он был хорош собой, почти такого же роста, как Ланн, так же строен, но гораздо благороднее в обращении. Лицо его могло нравиться, но я не находила его особенно приятным. Глаза Дюрока были довольно большие и навыкате, так что взгляд его не всегда гармонировал с улыбкой. Это позволяло тем, кто не любил его, говорить, что он неискренен. Но я, истинный друг его, могу сказать, что знала душу его едва ли не лучше всякого другого, я смею утверждать, что его доброта и характер были совершенны. Дюрок был таким же другом мне, как и Жюно. С 1801 года и до самой его смерти мы оставались в неизменной дружбе, как брат и сестра. Разные обстоятельства вызвали его доверие ко мне, он доверял мне сначала невольно, а потом совершенно по собственному расположению; особенно в одном случае, который должен был составить счастье всей его жизни, но сделался только причиной несчастья. Множество писем его, писанных из всех стран и хранящихся у меня, доказывают, что рана его долго не заживала…

Дюрок обладал замечательными способностями. Бонапарт, знаток людей, отличал его среди товарищей и посылал для исполнения своих приказаний к иностранным дворам тогда, когда нужно было не только говорить: Император, мой государь, приказывает вам то или другое. У меня есть письмо Дюрока, писанное из Петербурга; он говорит о слишком лестном мнении, какое имели о нем при дворе. Но и через двенадцать лет, когда посетил меня император Александр и многое рассказывал о лицах наполеоновского двора, которых посылали к нему, я услышала (в 1814 году) о Дюроке то же мнение, какое имел он о нем в 1802 году. Не место упоминать здесь о событиях более поздних; но я часто буду иметь случай указать, что Дюрок не только не был неблагодарным в отношении Бонапарта, как уверяет в этом легкомысленно Бурьен, но и навсегда остался преданным ему, как многие другие из его верных соратников.

О внешности Дюрока я сказала уже почти все. Волосы у него были черными, как и глаза; нос, подбородок, щеки — все это имело тот же недостаток, что и глаза, то есть было слишком кругло, отнимало всю выразительность черт, придавая выражению лица какую-то неопределенность.

Полковник Бессьер (тогда он имел еще только этот чин) так же находился в числе искренних друзей Жюно[70]. Он был одних лет со всеми своими товарищами, ростом выше Ланна и тоже уроженец юга: и у него, и у Ланна произношение обличало это совершенно. У него были прекрасные зубы, глаза немного косили, но не настолько, чтобы это делало его неприятным; цвет лица скорее хороший, нежели дурной; но, как и генерал Ланн, он имел страсть к пудре. Волосы висели с каждой стороны его лица собачьими ушками, а вместо Ланнова катогана у него имелась длинная и тонкая коса на прусский лад.

Дюрок служил полковником в гвардии с Евгением Богарне, и про них рассказывали, что оба они жадно наслаждались всеми радостями, какие доставляют богатство и молодость. Евгений Богарне был еще ребенок, но уже обещал быть тем, кем видели его после. Это был милый и даже прелестный мальчик, но с такими же испорченными зубами, как и у его матери. Все в нем отличалось изящной светскостью, тем более привлекательной, что она соединялась с откровенностью и веселостью обращения. Смешливый, как ребенок, он никогда, однако ж, не засмеялся бы от шутки дурного тона. Он был любезен, чрезвычайно вежлив без угодливости и насмешничал без малейшего оскорбления: это дарование, мимоходом сказать, потеряно теперь. Богарне очень хорошо играл в комедиях, пел очаровательно, танцевал не хуже своего отца[71] и вообще был очень приятный человек. Он одержал победу над моею матерью: кажется, специально хотел понравиться ей, и это удалось ему совершенно.

Рапп тогда был таким же, как и через двадцать лет, когда у него прибавилось несколько ран и огромное брюхо. Жизнь при французском дворе и дворах иностранных не произвела на него ни малейшего воздействия: он оставался превосходным человеком с добрым сердцем, но был самым неловким, самым смешным созданием, какое только Бог пускал в мир для роли светского человека. Но его любили и уважали, потому что Рапп был точно достоин этого. Он не сумел при дворе сбросить своей грубой, тяжелой коры, но зато сохранил прекрасную душу чистой и непорочной, сохранил доброе, редкое сердце. Я и Жюно имели доказательства этого: в свое время я представлю их.

Из всех друзей Жюно я особенно желала узнать Бертье. Я встречала его, и даже часто, у госпожи Висконти, но лишь мимоходом; а в это время имя Бертье было очень тесно связано с именем Бонапарта.

Почитаю ненужным говорить о лице Бертье: в нашем распоряжении осталась тьма портретов, и из них многие очень схожи с оригиналом. Но для любопытных скажу, что он был невысок ростом и дурно сложен, хоть и не уродлив. Голова его была велика для такого маленького туловища и покрыта волосами скорее курчавыми, цвета не черного и не русого; нос, глаза, лоб, подбородок — все это было как должно, но все-таки как-то нехорошо. От природы безобразные руки его сделались, наконец, ужасны: он беспрестанно грыз ногти; ноги были под стать рукам, только что он не грыз на них ногтей. Прибавьте ко всему этому, что он заикался и делал если не гримасы, то движения столь странные, что очень забавлял тех, кому не было нужды до его знатности. Но довольно о внешности[72]. Сам он, то есть сердце его, душа, ум будут изображены мною после. Предварительно скажу, что он был человек превосходный, хоть и слабовольный до такой степени, что это портило множество хороших качеств, которыми наделила его природа. Но я решительно отвергаю уверения многих биографов его: он любил не только Наполеона, но и многих своих военных товарищей. Он даже не боялся гнева императора, прося за своих друзей, когда они совершали какие-нибудь проступки. Бертье был добрый человек, в полном смысле этого слова.

— Здесь нет теперь лучшего, самого милого моего друга! — сказал Жюно, представляя мне поочередно своих товарищей. — Он в Италии, но скоро возвратится со своей женой, которой я представлю тебя, и вы будете с нею друзья, потому что я и муж ее любим друг друга как братья.

Речь шла о генерале Мармоне.

Жюно просил мать мою также пригласить господина Лавалетта. Не знаю, какую должность занимал он тогда, и даже не помню, был ли еще адъютантом Первого консула. Он уже имел ту нелепую наружность, которую знали мы всегда… Что-то вроде Бахуса, на коротких ножках, с брюшком, которое только росло, и с комическим лицом, потому что глаза у него были маленькими и нос с горошину — между двух толстых щек; таков был Лавалетт! На голове его можно было насчитать даже не клочки волос, но каждый волосок отдельно.

Однажды в Египте кто-то из штаба главнокомандующего явился к завтраку с черным крепом на рукаве.

— Кто умер у тебя? — спросил генерал.

Человек в трауре отвечал торжественным голосом:

— Генерал! Неукротимый пал в пустыне.

Надобно знать, что каждый из волосков господина Лавалетта имел свое название: один назывался Непобедимый, другие — Страшный, Храбрый и, наконец, Неукротимый, потому что эти бедные остатки растительности торчали всегда дыбом, правда, не от гребня (что было ему тут делать?), но от маленькой белой руки с розовыми выпуклыми ногтями[73], которая беспрестанно взбивала их. Эти несчастные волоски были известны всему главному штабу, и когда один из них переходил от жизни к смерти, его обыкновенно поминали чем-нибудь; когда Неукротимый пал, по нему надели траур.

Теперь надобно сказать, что помещалось внутри этого смешного человечка. Господин Лавалетт был человек умный. Он прелестно рассказывал множество анекдотов, которыми была набита его чрезвычайно вместительная память. Он много видел, много помнил и с развитым умом соединял редкий дар, которым природа награждает только своих любимцев: чрезвычайную ясность, блеск и остроту мыслей и рассказа. Лавалетт был человек, конечно, не с высокими дарованиями; по крайней мере не так, как я понимаю это (хотя, признаюсь, требую многого). Он, без сомнения, был человеком умным. Ужасное и постыдное преследование, которому он подвергся, заставило его спасаться от потока, чтобы не быть захваченным им на том возвышении, куда и не подумал бы он всходить, если б мирно и спокойно оставался в своем доме. Он имел много достоинств: добрый отец, добрый муж, верный друг. Это последнее качество увлекло его слишком далеко.

Женитьба его оказалась довольно странной. За несколько дней до отправления в Египет он женился на Эмилии Богарне, дочери маркиза Богарне, деверя госпожи Бонапарт. Родители ее развелись: отец женился на немецкой каноннице, а мать вышла замуж за негра. Бедная девушка осталась беспомощной сиротой, но она была восхитительно красива, тиха, добра и превосходно воспитана благодаря попечениям тетки. То, что в нее влюбился Лавалетт, было в порядке вещей; но что странно, она ответила на его любовь всем сердцем. Они поженились, и муж отправился в Египет, а в Европе оставил прелестнейшую из жен.

Несчастье заключалось в том, что бедное брошенное дитя не было защищено ни от чего. Семнадцати лет она оставалась еще без прививки от оспы, а эта ужасная болезнь особенно любит хорошенькие личики. Армия не доплыла еще до Мальты, когда госпожа Лавалетт, счастливая тем, что избежала смерти, стала обладательницей другого лица.

Эмилия была в отчаянии и сначала хотела умереть. Она видела себя страшною, но в действительности не так переменилась, чтобы приходить от того в отчаяние, и многие женщины удовольствовались бы остатками ее красоты. Она сохранила ослепительную белизну кожи, прелестные зубы, нежный взгляд, прекрасную талию, короче говоря, оставалась еще прекрасной особой, но уже не той, на которой женился Лавалетт. Она послала ему в Египет портрет свой, но, кажется, он достался англичанам. Впрочем, каково бы ни было впечатление Лавалетта, когда он нашел по возвращении не ту, которую оставил, я не думаю, чтобы, испытывая прежние нежные чувства, он дал заметить, что любовь его переменилась. Однако, кажется, Эмилия предполагала именно это. Тихий характер ее не позволял выказывать тайные мысли, но беспрерывные слезы, глубокая задумчивость, явно выражаемое отвращение к жизни часто докучали этому доброму, превосходному человеку…

В первый день моего брака Люсьен, тогда министр внутренних дел, не мог приехать на обед; но меня собралось поздравить все семейство Бонапарт. Госпожа Мюрат, хотя вскоре собиралась родить, приехала тоже. Она была в черном бархатном платье, чтобы скрыть свою полноту, как она сказала; на самом же деле, полнота ее казалась необыкновенной. Что касается госпожи Леклерк, она, как всегда, оставалась прекраснейшей из прекраснейших. Я сказала и повторю еще: госпожу Леклерк не видели во всей ее красоте, если видели уже по возвращении из Сан-Доминго.

В этот день на госпоже Бачиокки был наряд, который я запомнила. Она председательствовала утром в литературном обществе, куда хотела принять всех знакомых ей умных женщин, и предметом обсуждения стал костюм принимаемых членов.

— Я придумала образ, — заявила она, — и, чтобы меня лучше поняли, сама выполнила его. Эти дамы будут в таком наряде.

На голове у нее была кисейная вуаль, вышитая шелками всех цветов и прошитая золотом; сверху прикололи лавровый венок, как у Петрарки и Данте. Длинная туника и платье с полушлейфом, совсем без рукавов, а сверх всего этого огромная шаль в виде мантии, — таков был туалет ее, в котором видели мы элементы и еврейские, и греческие, и римские, и средневековые; словом, все, кроме изящного французского вкуса.

На предыдущих страницах я представила несколько персонажей, теперь надобно показать странную комедию, которая разыгралась в зале из-за соединения в нем двух партий. Одна сторона старалась скрыть презрение к другой чрезвычайной вежливостью; но вежливость эта была только данью хозяйке дома, которая сделалась матерью одного из противников. Впрочем, время от времени все же вырывались насмешливая улыбка или словцо, сказанное тихо, но с таким выражением лица, что оно заменяло звуки. Только папенька мой, господин Коленкур, едва ли не один из всех в своей партии, искренне веселился в тот день и поздравил меня с откровенностью солдата, вежливостью придворного и от чистого сердца. Но любопытна была встреча его с Раппом. Они виделись в Тюильри у госпожи Бонапарт, и, как будто Коленкур должен был только туда и выезжать из дому, Рапп вскричал, увидев его:

— Как, черт возьми! Да что делаете здесь вы?

— Я скорее могу задать этот вопрос вам, — отвечал Коленкур, — потому что двадцать пять лет знаком с госпожой Пермон и никогда не видал вас у нее. Каким образом вы обедаете здесь сегодня?

Он прошел через гостиную и спросил меня тихонько, посещал ли нас ранее этот толстяк (он указал на Раппа). Я отвечала, что нет.

— Это невозможно!

Я снова уверила его, что точно не был.

— Но, по крайней мере, вы получили от него карточку?

— Совсем нет.

— Полноте! Повторяю вам, что это невозможно; вы, верно, были в рассеянности, любуясь своим свадебным подарком, и не заметили его. Возможно ли, чтобы человек, который обедает за столом в хорошем доме, пришел туда, как в трактир, без предварительного представления…

Покуда он говорил это с большой горячностью, Рапп, который не терял его из виду, подошел к нему тихонько сзади и закричал в ухо:

— Что вы тут рассуждаете, мой милый? В день брака старики находятся под арестом.

Он схватил его за талию, поднял в воздух, как ребенка, и поставил в нескольких шагах от меня.

Господин Коленкур был добр, и за то любили его все друзья; но эта доброта скрывала силу характера, известную только тем, кто общался с ним ежедневно. В таких случаях он становился настоящим французским дворянином, во всем полном значении этого слова. Он резко вырвался из объятий Раппа, потом взглянул на него строго и сказал:

— Полковник! Ни вы, ни я еще не так стары и уже не так молоды для подобных шуток. — Он поклонился ему с благородством и подал мне руку, говоря: — Не угодно ли посмотреть, что там происходит?

Мы прошли через комнату моей матери, наполненную гостями. Видя, в каком он волнении, я посадила его в своей комнате, в которой маменька устроила еще один будуар. Жюно между тем искал меня и удивился, когда увидел, что я утешаю моего старого друга. Тот отнесся к случившемуся совсем иначе, нежели я, и думал требовать у полковника Раппа ответа.

Мы описали все дело Жюно. Он пожал плечами и, взяв Коленкура за обе руки, крепко сжал их в своих с самым дружеским видом, потому что всегда изъявлял величайшее уважение в отношении этого превосходного человека.

— Я улажу это, мой друг. Рапп, может быть, не знает обычаев света, который долго был ему чуждым; но это самое честное, самое доброе создание, так же как самый храбрый человек. — И Жюно хотел возвратиться в гостиную, когда Коленкур остановил его.

— Нет, позвольте! — сказал он. — Я не хочу, чтобы вы у него вымаливали извинения для меня. Полковник Рапп обидел меня, он должен понять это, загладить или…

— О, не беспокойтесь! — отвечал Жюно с важностью, может быть притворною. — Я не заставлю вас сказать или сделать что-нибудь неприличное. Вы полагаетесь на меня, не правда ли? Но могу уверить вас, что Рапп способен драться даже с самим собой, то есть убить себя, когда узнает всю неприличность своего поступка.

В самом деле, не прошло и пяти минут, как мы увидели, что Жюно идет назад с Раппом, который был готов кинуться в ноги Коленкуру, просил прощения, извинялся, и, словом, отдавал себя на его волю за то, что был груб.

— Жюно заметил мне также, — прибавил он, обращаясь ко мне, — что я виноват перед вами, сударыня, потому что при вас поступил так необдуманно. Но в этом я могу уже и не просить прощения, потому что извиняются только в таком случае, когда были виноваты с намерением.

Видя, что мы все трое смеемся, он вскричал:

— Ну! О чем же вы смеетесь?.. Да, да… Я говорю, что просить прощения надобно только тогда, когда хотели сделать дурно. Разве это не правда?

— Вы добрый, славный малый! — улыбнулся Коленкур. — Я хочу быть вашим другом, полковник. — И он протянул Раппу свою маленькую худую руку.

Эта маленькая сцена осталась незамеченной среди толпы и движения в комнатах, и мы не говорили о ней никому. Но следствием ее стало то, что мать моя возненавидела бедного Раппа и не могла его видеть без того, чтобы не оказать ему приема почти невежливого.

Что касается Коленкура, он вспоминал об этом случае только для того, чтобы посмеяться вместе с нами. Но испытания его еще не кончились. Через несколько дней он обедал у меня вместе со многими друзьями Жюно и особенно выделил генерала Ланна.

— Вот этот нравится мне больше всех из новых друзей ваших, милое дитя мое! — сказал он. — У него прекрасная выправка военного и, сверх того, что-то такое… что нравится. Да, генерал Ланн очень по сердцу мне. Не угодно ли вам представить меня ему?.. Очень, очень хорош, очень…

Вместо всякого ответа я подала ему руку, и мы подошли к Ланну, который разговаривал в углу гостиной с Жюно.

— Генерал, — сказала я. — Позвольте мне представить вам господина Коленкура, старого генерала, почтенного и уважаемого. Он знаком со славою и хочет познакомиться с вами.

Доброе лицо Ланна вдруг прояснилось искренней улыбкой.

— Это по-рыцарски! — сказал он, немилосердно тряся его руку. — Я люблю старых служивых: от них всегда чему-нибудь научишься. А в каких войсках служили вы? В двуногих или четвероногих?..

Жюно тихо сказал Ланну несколько слов, и обхождение того переменилось мгновенно. Он был все тот же, потому что и не думал оскорблять моего старого друга; но в его голосе и взгляде появилось выражение почтительности.

— А, так вы отец двух храбрых молодцов, из которых один уже полковник карабинеров! Верно, и вы принадлежите к храбрецам!.. Вы для отечества воспитали своих сыновей и не продали их иностранцам, как многие другие!.. Вы человек честный, и я должен поцеловать вас. — Он обхватил Коленкура и прижал к себе из всех сил.

— Ну, как он показался вам? — спросила я Коленкура, когда мы удалились.

— О, хорош!.. Очень хорош!.. Только я ожидал увидеть другого человека!.. Помилуйте, у него такой язык, и он так бранится! У меня волосы встали дыбом… Однако ж, за всем тем, он славный малый, настоящий солдат.

— Но как же вы ожидали встретить в генерале Ланне что-нибудь другое, кроме отличного военного, храброго, умеющего только бить неприятелей?

— Что сказать вам, мое дитя?.. Его проклятая прическа обманула меня. Я думал, что в человеке такого вида есть что-нибудь из старинного обхождения…

— Как? — возразила я с изумлением. — Так вы судили о Ланне по его напудренной косе?.. Счастье же, что вы не встретились еще с генералом Ожеро, потому что с ним вы ошиблись бы гораздо сильнее.

В это время прошел мимо нас высокий мужчина, поклонившийся мне с почтительным выражением, которое явно показывало человека образованного.

— А это кто такой? — спросил меня Коленкур. — Он, кажется, в пудре!..

— Это полковник Бессьер. Не угодно ли, чтоб я представила вам его?

— О, нет, нет! — отвечал он с живостью. — Довольно на этот раз.

Глава XXX. Мое официальное представление госпоже Бонапарт и Первому консулу

На следующий день после бракосочетания меня представили госпоже Бонапарт и Первому консулу. Важное дело для моей матери! Она занималась моим туалетом больше, нежели занялась бы своим собственным в те дни, когда хотела нравиться. Одно смущало ее. Для представлений не было еще никакого этикета, никакого церемониала. «Однако ж он играет роль эдакого короля!» — говорила мать моя. В самом деле, быт в семействе Первого консула был очень богатым, но для жен его министров и служивших при нем генералов не существовало никаких отличий. В то время у госпожи Бонапарт еще не было статс-дам. Госпожа Люсе и госпожа Лористон еще не занимали своих должностей.

Мы приехали в Тюильри из Оперы и, чтобы не опоздать, оставили театр до окончания представления. Сердце мое билось сильно. Я страшилась приема Первого консула при множестве незнакомых лиц, которые, верно, не будут снисходительны к молодой женщине, чуждой им в обществе. Я просила господина Коленкура приехать туда в этот вечер и подбодрить меня, но он не мог отлучиться от одной из дочерей своих, которая тяжело болела. Таким образом, я приехала в Тюильри чрезвычайно взволнованная… Пробило десять часов. Мы вышли в павильоне Флоры у той двери, которая располагается перед угловою и после долго называлась дверью к императрице. Когда мы всходили на пять или шесть ступенек налево, нам встретились Дюрок и Рапп: они как раз выходили.

— Как вы поздно! — сказал нам Дюрок. — Уже почти одиннадцать часов!

— А! — прибавил добрый эльзасец, — Госпожа Жюно — волшебница! Она вот-вот сделает из нашего добряка Жюно щеголя (un incroyable). — И он захохотал так, что затряслись своды.

— Госпожа Бонапарт сама сказала мне, чтобы мы приехали вечером после оперы, — отвечал Жюно, видя, что я хочу идти назад. — Думаю, немного прошло времени после окончания спектакля.

— О, это совсем другое дело! — сказал Дюрок. — Если госпожа Бонапарт назначила тебе день и час…

В это время дверь отворилась и кто-то быстро сбежал к нам. Это был Евгений Богарне. Мать послала его, потому что слышала, как карета въехала во двор (который был тогда гораздо меньше, нежели теперь), и, не видя никого, побоялась, чтобы по недоразумению, очень возможному в такой час, не сказали мне, что она не принимает. Я была чувствительна к ее вниманию, тем более что ее посланник мог внушить уверенность тем, кто боялся встретить неблагосклонный прием.

Евгений подал мне руку, и мы вошли наконец в огромную гостиную, которая была тогда меблирована в желтых тонах и после стала так знакома нам, молодым женщинам того времени.

Это первое представление чрезвычайно памятно мне. Я сказала бы почему, но выйдет слишком длинно; да я и не брала на себя обязанности пояснять все. Буду пересказывать только то, что происходило в этот достопамятный вечер.

Входя в обширную гостиную, я не видела никого, потому что была встревожена; к тому же вся комната освещалась только двумя жирандолями на камине, потому темными оставались другие части комнаты. Но вскоре я оправилась благодаря нескольким словам, сказанным Евгением Богарне. Он вел меня под руку (тогда мы еще не знали, что можно держать за руку) и вдруг, прижав ее, сказал тихонько:

— Не бойтесь! Мать моя и сестра так добры.

Эти немногие слова заставили меня вздрогнуть. Конечно, я чувствовала волнение, естественное для всякой молодой женщины, когда ее представляют незнакомым лицам, да еще если ей известно, что они имеют причины не быть к ней снисходительными. Но чтобы я боялась этих дам?! Слова Евгения Богарне помогли удивительно, и дух мой пришел в равновесие.

Госпожа Бонапарт расположилась на том самом месте, которое занимала сначала как хозяйка обычного дома, а после как супруга сильнейшего в мире государя. Она сидела перед пяльцами, на которых вышивала, три четверти этой работы выходило из рук мадемуазель Дюбукуа; подозреваю даже, что это она и уговорила Жозефину начать вышивать, повторяя, как была искусна в таких работах Мария-Антуанетта.

С другой стороны камина сидела Гортензия Богарне, милая, тихая, кроткая молодая девушка, прелестная своею талией нимфы, белокурыми волосами и приятным обращением. Она нравилась бесконечно. Это было очарование доброты и прелести; а они повелевают.

Первый консул стоял перед камином, сложив руки на спине, что уже вошло у него в привычку. Глаза его были устремлены на меня, и как только мое собственное зрение прояснилось, я заметила, что он вглядывается в каждое мое движение с таким вниманием, которое не могло ободрить меня. Но я решилась, и с этого самого вечера приняла твердое решение не поддаваться пустой боязни: иначе, и с таким человеком, я погибла бы.

Госпожа Бонапарт встала, подошла ко мне, взяла за обе руки и поцеловала с уверениями, что я могу полагаться на ее дружбу.

— Я такой старинный друг Жюно, — продолжала она, — что жена его должна найти во мне дружеское чувство, особенно когда она избрана им.

— Ого, Жозефина! — сказал Первый консул. — Ты быстро приступаешь к делу! Да почем ты знаешь, что эта малютка стоит того, чтобы ее любили? Ну, мамзель Лулу… видите, я не забываю имен старых друзей… Разве у вас нет ни одного ласкового слова для меня?

Он взял меня за руку, притянул к себе и осматривал с таким вниманием, что я потупила глаза. Но я уже сказала, что намерение мое было твердо.

— Генерал, — отвечала я, улыбаясь, — не мне говорить первой.

Нахмуренная бровь его оставалась незаметной для всякого другого, кроме меня: я давно знала это лицо. Он улыбнулся почти тотчас и сказал:

— Славно, метко отвечено… Да, маменькина головка!.. Кстати, каково здоровье госпожи Пермон?

— Худо, генерал, она очень больна. Уже два года здоровье ее так расстроено, что мы даже беспокоимся…

— О, неужели расстроено до такой степени? Жалею об этом, очень жалею. Передайте ей от меня дружеский поклон… Ах эта ужасная голова!.. Дьявольская голова!.. Но она благородна и великодушна[74].

Я отняла руку, которую он держал все это время, и села подле госпожи Бонапарт. Разговор сделался общим. Вошел Дюрок, и с этого самого вечера составила я о нем мнение, которое явилось основанием неразрывной, вечной нашей дружбы. Госпожа Бонапарт мало говорила о том, чего не знала, и потому трудно было заметить слабость ее ума. Сверх того, дочь ее была тут и, говоря не больше, нежели должна девушка, поддерживала разговор о предметах, приятных для всех. Событий в это время скопилось так много, что поговорить было о чем. В Париже ожидали господина Кобенцеля. Рассуждали о приезде его, только совсем не в политическом отношении. Госпожа Бонапарт заметила, что слышала, с каким удивлением говорил кто-то о сходстве между графом Кобенцелем и Мирабо.

— Кто сказал тебе это? — спросил Первый консул, с живостью повернувшись к своей жене.

— Не помню точно, кажется, Баррас.

— А где Баррас видел Кобенцеля? Мирабо!.. Тот был урод, и господин Кобенцель не красавец, вот и все… Черт возьми!.. Ты знал его, Жюно! Ты был со мной во время нашего знаменитого трактата, и Дюрок тоже. Но никто из вас не знал Мирабо. Это был плут, но умный плут!.. Он один сделал против прежних хозяев этого дома больше, нежели сословия все вместе… Но это был плут… — Первый консул взял табак и нюхал его, повторяя: — Это был дурной человек… испорченной нравственности, и потому он не мог стать трибуном народа… Впрочем, это не значит, — прибавил Бонапарт улыбаясь, — что в моем Трибунате нет людей, которые сто́ят его своим дурным поведением, но далеки от него дарованиями. Что же касается графа Кобенцеля…

Он еще понюхал табаку и хотел продолжать свою фразу, но вдруг остановился, будто пораженный внезапной мыслью. Может быть, он сообразил, что первое лицо республики не может таким образом высказывать своего мнения о человеке, только что назначенном одной из первостепенных держав для переговоров с ним. Какова бы ни была мысль его о Кобенцеле, как ни мало уважал он этот характер, но человек частный исчезал перед общественным, которому государь его поручил важнейшие задачи и совсем недавно облек его высоким достоинством государственного канцлера.

Поэтому Бонапарт остановился на половине фразы и, оборотившись ко мне, сказал:

— Надеюсь, что мы будем видеться часто, госпожа Жюно. Мне хочется составить вокруг себя большое семейство из моих генералов и их молодых жен, которые будут друзьями моей жены и Гортензии — так же, как их мужья друзья мне. Угодно ли вам это? Предупреждаю, что вы, может быть, ошибетесь, если вздумаете найти здесь всех ваших милых друзей Сен-Жерменского предместья. Я не люблю их. Они мои враги и часто доказывают мне это, потому что вечно терзают меня. Впрочем, так как ваша мать живет среди таких людей, скажите им, что я не боюсь их. Нисколько не страшны мне они, как и все другие.

Эти слова, сказанные им с огорчением, были обидны для меня по двум причинам: они оскорбляли и меня, и Жюно. Первый консул будто упрекал его за то, что он взял жену из круга его неприятелей, и хотел сказать, будто я прихожу к нему с неприязненным расположением духа. Потому я никак не могла сдержаться и возразила. Может быть, довольно резко.

— Генерал! Позвольте мне, если я забылась и сказала что-нибудь лишнее для женщины и еще больше для жены генерала Жюно, позвольте мне передать с вашей стороны друзьям моим только слова мира и согласия. Я знаю, что те, с которыми вижусь я, не желают ничего иного.

Это было справедливо.

Глава XXXI. Мы приглашаем Бонапарта на бал

Я уже сказала, что мать моя решила дать бал в первые две недели после моей свадьбы. Она дорожила этим старинным обычаем и хотя была самая светская женщина, строго соблюдавшая современную моду, но не хотела оставить своего плана о свадебном бале.

Однажды, дня через четыре или пять после нашей свадьбы, мы обедали у нее. Маменька чувствовала себя хорошо и хотела заняться приготовлением к балу.

— Я хочу, чтобы долго после не было такого прелестного бала, — сказала она, усаживаясь на своем канапе. — Дом мой невелик, но это будет очаровательная корзинка с цветами. Стань на прежнее свое место к секретеру, мадам Лоретта, и мы составим список вдвоем. Потому что надобно пригласить всех друзей твоего мужа.

Жюно встал и поцеловал ее руку.

— Конечно, — сказала ему маменька, — ваши друзья сделались теперь моими. Только есть среди них большие охотники до бранных слов. Лоретта говорит, что когда вы сердитесь, то и у вас это не редкость. Надобно избавиться от этой гадкой привычки: такое не может случаться с людьми, которые обедают с нами.

Жюно посмеялся и погрозил мне пальцем. Я покраснела до ушей.

— Как? Это за то, что она сказала мне о вашей милой привычке? Надеюсь, теперь, когда стала она госпожой Жюно, я не перестану для нее быть тем человеком, которому поверяет она свои радости и горести. Она еще не довольно познакомилась с вами, чтобы вы могли полностью заменить меня. Впрочем, — прибавила мать моя, — она сказала мне также, что вы очень любите ее… Но уже поздно, а лото у нас нейдет на лад. Станем писать.

Это несчастное лото кидало в лихорадку Жюно, Альберта и меня каждый раз (а это случалось каждый день), когда приносили огромный круглый стол и знаменитый мешок из зеленой тафты. Слыша знакомый перестук, Жюно не говорил ничего; но как только слуги начинали суетиться, раскладывая стол и таблички, он пользовался удобной минутой и делал знак моему брату; они оба выходили через мою комнату и отправлялись в театр, откуда уже позже Жюно заезжал за мной. Но они поступали так только тогда, когда у маменьки бывало довольно гостей и она могла составить себе партию. В те времена мы не только уважали наших родителей и не умели быть с ними невежливы, но еще старались не дать им и малейшего повода к огорчению. Например, маменька, при ее редкой чувствительности, заплакала бы, если б могла подумать, что брат мой, хотя ему было уже двадцать восемь лет, выходил из комнаты, когда начиналось лото, стараясь уклониться.

Когда она заговорила о лото и велела мне идти к секретеру, Жюно, который не скрывал своего отвращения ко всем прелестям лото, подошел ко мне и сказал, что также будет составлять список. Вписав имена женщин, среди которых были госпожа Бонапарт и мадемуазель Богарне, дошли до мужчин. Жюно не отымал руки, ожидая, какое имя ему велит написать моя мать.

— Первый консул Французской Республики, единой и неразделимой! Так, кажется, говорите вы? — сказала мать моя.

— Первый консул?! — вскричали мы все трое.

— Да, Первый консул. Что находите вы тут удивительного? Неужели вы думаете, что я, как корсиканка, не должна забывать вендетты? Во-первых, мне скучно не любить кого-нибудь, а потом…

— А потом, — сказал Жюно, смеясь, — вы думаете, что, может быть, сами виновнее его.

— Нет, нет! — воскликнула мать моя. — Это совсем другое дело. Виноват он, тысячу раз он. И как можете говорить это вы, свидетель всей этой истории? Нет-нет, генерал Бонапарт виноват передо мной. Но я думала, что теперь Лоретта будет с ним в ежедневных сношениях и что размолвка между ним и мной может произвести что-нибудь неприятное для нее: я хотела предупредить это. Разве не похвалите вы меня?

Мы поцеловали ее оба.

— Но мало того, чтобы пригласить: надо еще, чтобы приглашение было принято. Вы думаете, он приедет?

— О, я уверен в этом! — вскричал Жюно. — Спросите Лауру, сколько он говорил с ней о вас, и с каким участием, когда речь шла о вашей болезни и страданиях!

Я рассказала об этом матери; она заставила меня повторить все десять раз.

— Но вы столько наговорили ему о моей болезни, что он подумает увидеть умирающую или какое-нибудь привидение.

Говоря это, она улыбалась и, глядя в большое зеркало, которое висело напротив, поправляла свои локоны, по-прежнему черные, как вороново крыло. Она была все еще прелестна.

— Хорошо, назначьте мне только час и скажите, когда приехать за вами, — сказал Жюно, восхищенный этим сближением между своею тещей и драгоценным ему генералом.

Мать моя выпрямилась на своих подушках и, глядя на Жюно с самым смешным изумлением, спросила:

— Приехать за мной? Но куда же поедем мы?

— Куда? — переспросил Жюно, точно так же изумленный ее вопросом. — В Тюильри, чтобы вы сами могли пригласить Первого консула и госпожу Бонапарт!

— Мой милый Жюно, — сказала мать моя с важностью и с самым бесподобным хладнокровием, — вы сумасшедший, совершенно сумасшедший.

— Мне кажется, однако, сударыня, что я говорю очень рассудительно, — отвечал Жюно, немного оскорбившись ее выходкой.

— А я говорю вам, что вы сумасшедший. Как?! Вы хотите, чтобы я сама ехала просить Бонапарта посетить меня, после того как я сказала ему, чтобы он никогда не возвращался ко мне?

— Но если уж вы приглашаете его, то, кажется, об этом можно не думать.

— Извините, но очень даже можно, и Бонапарт сам прежде всех скажет вам это. Вы полагаете, что он приедет? Хочу верить этому; но если он вздумает не возвращаться ко мне, если он откажет мне, то ему будет гораздо легче сделать это в ответ на письменное приглашение. Надеюсь, в нем еще имеется столько совести, что он не решится сказать мне в лицо что-нибудь неприятное.

— Но как же хотите вы пригласить его? — спросил Жюно с невыразимым волнением в голосе.

— А как же угодно вам, чтобы я сделала это? Я пошлю ему приглашение, как и всем другим, только оно будет написано моею собственной рукой, которую он очень хорошо знает. Это для меня такая работа, какой я не делала уже года три. Спросите у Лулу.

Жюно ходил большими шагами по комнате и восклицал:

— Но это невозможно! Лучше совсем не приглашать его! Что за мысль! Он подумает, что вы хотите оказать ему невежливость.

— Он очень ошибется! И как это говорите вы невежливость? Нимало; он не подумает этого. Увидите, что, получив мое пригласительное письмо, он, как все благовоспитанные люди, приедет ко мне один раз до бала или пришлет визитную карточку.

— Как? — воскликнул Жюно с величайшим изумлением. — Вы думаете, что у него есть визитные карточки?

— А почему же нет? — возразила мать моя с уморительным хладнокровием. — Неужели, друг мой, если Бонапарт одерживает военные победы, он, по-вашему, не должен делать визитов?

Давно хотелось мне смеяться, тогда как Альберт уже хохотал. Последний вопрос моей матери, и еще больше изумленный вид Жюно, который сидел с полуоткрытым ртом и не мог ничего выговорить, заставили нас предаться самой шумной веселости. Меня смешило всего больше то, что Жюно и мать моя рассуждали с величайшей важностью.

С некоторого времени маменька вообразила, что любит табак, и, к отчаянию моему, небольшая табакерка, черепаховая с золотом, находилась всегда подле нее на столике. Не имея никакого опыта в использовании этой скверной травы, мать моя совсем не умела взяться за дело, и маленькие пальцы ее просыпа́ли гораздо больше, нежели она нюхала. В эту минуту она с необыкновенной тщательностью трудилась над одною щепоткой и повторяла, вдыхая ее в себя:

— Право, я не вижу, почему не делать ему визитов! А так как я не префект, то уж верно не поеду к нему первая.

Жюно молча прохаживался и глядел на мать мою с отчаянным видом, как будто умоляя быть не столь высокомерной и преклониться перед блистающей славой его генерала. Но мать моя оставалась неумолима. Между тем Альберт хохотал, как ребенок, и я тоже смеялась так, как умеют смеяться только в шестнадцать лет. Однако мы утихли, когда заметили, что мать моя совсем не шутит и в самом деле хочет, чтобы Первый консул приехал к ней прежде, чем она к нему. Конечно, тогда еще не соединяли с его именем мысли о царственной власти, но уже целый год имел он эту власть, и обладание ею не только поставило его высоко, но и естественным образом сделало как бы нераздельным с нею.

Альберт знал характер нашей матери; знал и то, что мы не убедим ее, а только рассердим. Он сделал знак Жюно и, став к секретеру, попросил ее надиктовать ему имена, которые надобно внести в список. Она, по-видимому, так мало дорожила всем прежде сказанным и так спокойно продолжала говорить о своем бале, будто Первого консула не существовало в мире. Список вышел преогромный: семьдесят мужчин и сорок женщин. Это было много, но тогда, как и теперь, любили тесную толпу и повторяли на следующий день: «Как было весело, мы просто задыхались!»

Назавтра Альберт пришел к нам завтракать, и нашим маленьким комитетом было решено, что мы все трое сядем в карету и поедем в Тюильри. Брат и я должны были идти к госпоже Бонапарт и просить ее от имени маменьки и нашего приехать на бал, который дает наше семейство по случаю моего брака. Мы и не думали отдавать приглашение, которое мне вручили, зная наперед, что его употребят на папильотки.

Госпожа Бонапарт приняла нас чрезвычайно мило: в таких случаях она всегда бывала очаровательна. Трудно вообразить, как скоро и как хорошо привыкла она ко всему, чего требовало ее положение, близкое к королевскому. Мы обратились к ней с такою же просьбой о мадемуазель Богарне, которая в это время отсутствовала в Тюильри. «Она в Сен-Жермен», — сказала нам ее мать.

Я еще не говорила о Гортензии. Иногда имя ее встречалось в этих Записках, но я еще не обрисовала портрет ее так ясно, чтобы ее можно было узнать. Виновата; давно бы увидели еще одно прелестное, милое лицо в галерее, уже пройденной нами.

Гортензии Богарне едва исполнилось семнадцать лет, когда я увидела ее в первый раз. Чрезвычайно занимательное лицо! Не будучи классической красавицей, она была свежа как цветок. У нее были самые прелестные белокурые волосы и, что всего очаровательнее в женщине, удивительно приятная осанка. Вся небрежность креолки и вся живость француженки соединялись в ее талии, стройной как пальма; тогда она была округла и тонка, что составляет истинную красоту прелестной женщины. Красивыми были ножки и руки, удивительно белоснежные, с розовыми выпуклыми ногтями. Я уже говорила о ее волосах; эти большие шелковистые локоны так шли к ее голубым глазам, в которых было много кротости и силы! Цвет лица ее был, как у всех блондинок: совсем немного румянца на щеках, но он придавал ей свежесть нежную и пленительную. При небольшом росте она казалась высокой, потому что держала себя как светская дама и тем добавляла себе несколько дюймов.

Я знала девицу Богарне настолько хорошо, что могу теперь начертать ее душевный портрет так же подробно, как описала ее наружность. Как только я смогла оценить ее, она показалась мне примечательной во всех отношениях, по которым обыкновенно судят о женщине. Она была весела, кротка, чрезвычайно добра, с умом острым, в котором соединялись тонкость и столько насмешливости, что речь ее оставалась всегда остроумна и приятна. Гортензия обладала многими дарованиями, которые привлекали к себе окружающих: прелестно рисовала, импровизировала в пении, замечательно играла в комедиях, была отлично образована.

Тогда это была прелестная молодая девушка; позже она сделалась одною из самых милых принцесс в Европе; а я видела много иностранных дворов. Все окружающие любили Гортензию. Одна мать ее, казалось, не хотела видеть всего, что было прелестного в ее дочери. Я не хочу сказать, что она не любила ее, Боже меня сохрани высказать такую мысль. Но у меня есть свои воспоминания — слова, случаи и многое другое, что, кажется, не доказывает такую материнскую любовь, какую должна была бы внушать Гортензия Богарне. Зато брат любил ее с искреннею нежностью, а Первый консул почитал ее своею дочерью и ежеминутно доказывал это — так что самая злая клевета не могла найти причин к ядовитым намекам. Потому она и должна была выдумать для этого целую историю — нелепое обвинение, заслуживающее лишь презрения, и теперь только дураки (которых образчики, по несчастью, еще есть между нами) говорят о том, что родственные отношения императора с Гортензией являлись чем-то иным, нежели отношениями отца с дочерью.

Госпожа Бонапарт обещала нам быть в назначенный день на балу у моей матери. Тогда Жюно сказал ей, что мы идем к Первому консулу просить и его. Госпожа Бонапарт улыбнулась с несколько принужденным видом, который мне не понравился.

— Боюсь, вы напрасно потеряете время, — сказала она нам. — Бонапарт очень редко выезжает со времени учреждения Консульства. Он бывал только на двух праздниках: в Морфонтене, по причине политической — ему хотелось повидаться с уполномоченными Соединенных Штатов, и на другом празднике, который давал консул Камбасерес по возвращении из Маренго.

— Тем признательней будет моя мать, если он примет ее приглашение, — возразила я.

Госпожа Бонапарт улыбнулась с тем же особенным выражением и повторила опять:

— Он очень редко ездит на балы. Вы знаете, что он мало танцует? — продолжала она, глядя на меня и улыбаясь, по своему обыкновению, сжатыми губами.

— Однако ж сестра моя может сказать иное, — произнес Альберт с той особенной мягкостью, которая обычно звучала в каждом его слове, и улыбнулся в свою очередь. — Первый консул часто… да, часто, — прибавил он, сделав ударение на слове часто, — танцевал с Лореттой под звуки фортепиано, на котором играла моя старшая сестра. Знаете ли, сударыня, что мы некоторым образом состоим в родстве с генералом Бонапартом?

— О, знаю, знаю! — поспешила заверить его госпожа Бонапарт и прибавила с благосклонной важностью: — Он часто сам говорил мне об этом.

Это была неправда. Я знаю, напротив, что Первый консул никогда не говорил с нею о моей матери; разве она сама начинала говорить о ней. Но он не любил этого.

Раскланявшись с госпожой Бонапарт, мы прошли к Первому консулу по лестнице павильона Флоры. Жюно отыскал дежурного адъютанта: это был, сколько помню, несчастный Лакюэ[75].

— Он сам назначил мне, — сказал Жюно, когда товарищ его заметил, что обычный час для доклада прошел.

— А госпожа Жюно? — спросил, улыбнувшись, адъютант.

— Мы еще так недавно женились, что можем считаться за одного человека, мой друг! — отвечал Жюно. — Доложи обо мне. Женщины редко посещают твою монастырскую келью, но ты должен показать, что умеешь быть вежливым и проведешь жену мою до дверей кабинета.

Когда дверь в кабинет отворилась и Первый консул увидел нас, он сказал, улыбнувшись и пребывая в добром расположении:

— О-о! Что значит эта семейная депутация? Не хватает только госпожи Пермон. Разве она боится Тюильри? Или она боится меня?

— Боже мой! — заметила я тихо брату. — Он угадал истину! Мы пропали!

— Генерал! — сказал тотчас Жюно. — Госпожа Пермон хотела приехать вместе с нами, но вы знаете, как она нездорова; она не могла выехать из дома, чтоб самой просить у вас большого одолжения. Жене моей она поручила обратиться к вам с просьбою по всей форме.

Первый консул повернулся ко мне и, глядя на меня с улыбкой, проговорил:

— Хорошо! Посмотрим! Я слушаю. Что вам угодно?

Трудно, или, лучше сказать, невозможно выразить очарования этого лица, когда Бонапарт улыбался. Впрочем, волшебное могущество его взгляда хорошо известно.

Я сказала Первому консулу то, что мы условились сказать. Едва закончила я свою небольшую речь, как он взял меня за обе руки и отвечал:

— Конечно, я приеду на этот бал. Почему же вы как будто думали, что я откажусь? Я приеду, и очень охотно. — Тут он прибавил фразу, которую после часто повторял мне: — Я знаю, однако, что буду среди моих врагов. Говорят, гостиная вашей матери наполнена ими.

Позже он говорил то же о моей гостиной.

Жюно сделал знак Альберту и мне, что пора откланяться. Мы поклонились, и Первый консул, пожав руку моего брата так дружески, будто мы были еще в доме моего отца, спросил:

— Да! А когда же день этого бала?

— В будущий понедельник, генерал; кажется, это будет 10 ноября.

— Как это можно?.. Как 10 ноября?.. — сказал Первый консул, идя к своему письменному столу. — Я думаю, это в самый день… и я не… — Произнося эти слова, он искал календарь и наконец нашел его. — Ну вот! Я и не сомневался! — сказал он нам, когда сравнил обе даты. — Десятое ноября есть день 18 брюмера. Я не могу принять приглашения на этот день… Да к вашей матери и не приедет никто, — продолжал он, глядя на меня и на брата. — Все Сен-Жерменское предместье, все ваши друзья, верно, не выйдут из своего убежища праздновать юбилей восстановления республики. Что касается меня лично, — прибавил он, вдруг приняв выражение строгое и важное, — это, конечно, немного значит, но я обязан следить, чтобы республику уважали. А день, который возвратил нам ее, не совсем прилично праздновать не в своем семействе. Я не отказываюсь от приглашения госпожи Пермон, если вы назначите другой день.

Дело решили тотчас. Он сам предложил двенадцатое ноября, и этот день устраивал всех.

— А будет ли у вас Жозефина? — спросил он.

Я отвечала утвердительно и сказала, что госпожа Бонапарт приняла за себя и за свою дочь приглашение моей матери, которого, к величайшему сожалению, та не могла сделать лично.

— О, я очень верю, что госпожа Пермон нездорова, — сказал Первый консул. — Но тут же присутствуют и лень, и еще кое-что, чего я не хочу называть. Не правда ли, госпожа Лулу?

Он потянул меня за ухо так, что я была готова заплакать, однако ж не очень рассердилась, потому что это стало предлогом к молчанию в ответ на его внезапный вопрос и к объяснению румянца, которым, как маской, покрылось мое лицо.

Между тем как мы беседовали с будущим властителем Франции, у госпожи Бонапарт происходила сцена, которая могла служить вторым действием нашего похода в кабинет Бонапарта.

Господин Коленкур всячески угождал госпоже Бонапарт. Между ними существовала старинная дружба, старинные отношения, с которыми соединялись даже некоторые воспоминания — о покровительстве со стороны господина Коленкура и признательности со стороны госпожи Бонапарт. Потому она была очень добра к нему, и почти каждое утро маленький его пони, с бархатным седлом и золотой уздечкой, отправлялся с улицы Капуцинов в Тюильри. Но мать моя видала Коленкура еще чаще, нежели госпожа Бонапарт, и рассказывала ему обо всех приготовлениях к своему балу, о приглашенных ею лицах и о мозаике, какую должно было произвести смешение людей, совершенно чуждых друг другу. Наконец она рассказала ему, как мы нападали на нее, когда она хотела пригласить Первого консула словно любого светского человека, и что она твердо осталась при своем намерении. Господин Коленкур одобрил ее во всех пунктах. Это говорилось за завтраком у моей матери, и в то именно утро, которое избрали мы для выполнения нашего изменнического намерения: пригласить Первого консула от имени моей матери. Возвратившись от нее, Коленкур велел подвести свою лошадку и отправился в Тюильри.

Мы только вышли от госпожи Бонапарт, когда ей доложили о нем. После первых же слов приветствия госпожа Бонапарт стала говорить ему о моей матери, обо мне и, наконец, о бале, приглашении и об извинениях моей матери. Она прибавила, что в это самое время Бонапарт принимает те же извинения и приглашение.

— Но малышка Лулу не так поняла, что говорила ей мать! — вскричал Коленкур. — Та и не думала извиняться. Лулу точно порох!.. Черт возьми, она совсем не так поняла свою мать!

— Как? Что хотите вы сказать?! — спросила госпожа Бонапарт.

— О, с вашей стороны это очень естественно. Но, послушайте, послушайте: вы жена первого сановника республики. Госпожа Гойе тоже была женой президента Директории; теперь она ушла на покой и похожа, как и была похожа прежде, на добрую почтенную швею!.. Но оставим ее!.. Что касается вас, мой милый друг, вы прелестны. И всегда будете прелестны. Но другой мой друг, госпожа Пермон тоже прелестна… она не богата: вот и вся разница… Ну и вот, при таком равенстве она должна была пригласить вас и Гортензию письменно, как это водится в свете. А Первый консул… О, мой добрый друг! Вспомните, что госпожа Пермон знавала его ребенком, молодым человеком, и даже влюбленным в нее… Вообразите, что в то время я заметил однажды, как он угождал ей, а она смеялась над ним, я заметил, что…

— Вы часто рассказывали мне все это, мой друг! — прервала его госпожа Бонапарт. — Поговорим лучше о бале. Вы сказали, что молодая госпожа Жюно, вероятно, поняла это иначе, нежели вы, потому что теперь она у Первого консула повторяет те же извинения, которые приносила мне.

Госпожа Бонапарт еще говорила, когда я вошла в гостиную и ее собачонка, отвратительное существо, уже докладывала обо мне своим обычным тявканьем: в жизни не видывала я такого гадкого животного! Едва увидев меня, Коленкур воскликнул:

— Ну, моя маленькая проказница: вы ошиблись! И теперь…

Он вдруг умолк, заметив моего брата и быстро сообразив, что болтовня его могла повредить нам, причем не в глазах Первого консула, а у госпожи Бонапарт.

Жюно лучше меня знал все эти тонкости и тотчас почувствовал, сколько неприятного может выйти из этого случая, очень простого, но который могло разукрасить недоброжелательство. Он сделал мне знак оставаться спокойной, а сам взял госпожу Бонапарт за руку и отвел в углубление единственного окна, какое было в желтой гостиной, в нижних комнатах Тюильри. Несколько слов сказал ей он очень тихо. Госпожа Бонапарт слушала его со вниманием и, сколько я могла судить, растроганно. Жюно вынул из кармана какие-то бумаги и показал ей. Она просмотрела их, возвратила и подала Жюно руку, которую он поцеловал с таким удовольствием, будто это была самая хорошенькая ручка в мире; а это была рука худая, со сморщенной кожей и отнюдь не белоснежная. Но, все равно: какова ни была эта рука, а она послужила, казалось, залогом мира, потому что разговаривавшие возвратились, по-видимому, очень довольные друг другом.

— Что сказал ты ей? — спросила я у Жюно.

— Это не касается тебя… Древняя история.

Госпожа Бонапарт пристально глядела на нас и не слушала, что говорил ей Коленкур. Она подошла ко мне, обняла за талию, притянула к себе и спросила ласковым голосом:

— Что говорит вам злой муж?

Не знаю, что за мысль пришла мне в голову отвечать ей прямо:

— Ничего, он уверяет, будто эта древняя история меня не касается.

Я не подозревала тут ничего злого, но, кажется, оно содержалось в этих словах. Жозефина тихонько выпустила мою талию и подошла к камину, не сказав ни слова. Через минуту мы откланялись.

Во время небольшого нашего разговора Альберт объяснил все Коленкуру, и тот понял наш поступок и необходимость скрывать его от моей матери.

Когда мы вышли в приемную, Жюно вдруг остановился, схватил меня обеими руками, поднял как перышко, потому что я была тогда не намного тяжелее его, и крепко поцеловал.

— Боже, как я люблю тебя! И как ты мила!

— Ах, оставь меня, пожалуйста. Я мила, в этом никто и не сомневается. Да жаль, что ты совсем не мил.

Я сказала так от досады, потому что в ближайшей комнате находились трое или четверо часовых, которые все видели и слышали.

Дюрок шел наверх, к Первому консулу, когда мы выходили от госпожи Бонапарт.

— Ах, как ты кстати попался мне! Послушай, братец, минутку!

Говоря это, Жюно взял Дюрока под руку и отвел в другой конец комнаты; поговорил с ним там несколько секунд, оба захохотали, точно малые дети, так что Альберт, всегда и так веселый (это свойство всех добродушных людей), захохотал вместе с ними, хоть и не знал, о чем речь.

— Ну разве не мила она, моя женушка? Разве не хорошо сказала она?

— В знак благодарности я должен поцеловать ей ручку! — сказал Дюрок. — Ты позволишь, Жюно?

— Да, да, поцелуй ее ручку, коготки которой так хорошо впиваются в других, сами не зная что делают!

Лишь много лет спустя, уже после того как Жюно, как величайшую тайну, рассказал мне о первой молодости своей и двух своих товарищей, я осознала всю злость моего ответа: он поразил цель очень точно.

Мать моя сразу поняла, что смешно было бы ей праздновать юбилей 18 брюмера. После этого мы легко уговорили ее дать свой бал в день, назначенный Первым консулом (20 брюмера). Таким образом все в доме устраивалось к этому вечеру, который мать моя хотела сделать одним из самых приятных, какие только будут даны во всю зиму в Париже. Она отказала полусотне мужчин и дюжине дам, которые напрашивались к ней на бал; а это всегда приводило ее в восхищение, когда случалось. Она превзошла себя в устройстве своего прелестного небольшого дома. Лестница, прихожая, все было уставлено цветами; разноцветные фонарики освещали пространство так искусно, что свет и все предметы казались чем-то волшебным.

Госпожа Бонапарт приехала около девяти часов, с дочерью и сыном, ее вел полковник Рапп. Мать моя вышла навстречу к гостям до середины столовой, тогда как для других женщин не выходила дальше дверей гостиной. Она была вежлива и пленительна, какою умела быть, когда хотела. Она провела госпожу Бонапарт к бержерке, по правую сторону камина, просила ее чувствовать себя как дома, и, верно, показалась ей приятной и очаровательной женщиной, какою и была.

После двух сестер Первого консула, маменька, я думаю, была прекраснее всех на своем балу. Я уже упоминала, что с некоторого времени она чувствовала себя лучше, и в этот период болезни черты лица ее пришли в прежнюю гармонию, которая составляла отличительную черту ее красоты. В день своего бала она надела белое платье из крепа, убранное букетиками нарциссов. Оно драпировалось в греческом стиле на груди и застегивалось на плечах двумя бриллиантовыми пряжками. Маменька не могла, а лучше сказать, не хотела оставаться с непокрытой головой в такой день и заказала Леруа, тогда уже знаменитому, ток из белого крепа с нарциссами, такими же, как на платье: они очаровательно оттеняли ее черные локоны. Мать моя не надела ни ожерелья, ни дорогих камней; только в ушах ее мерцали превосходные бриллиантовые серьги. Платье сшила госпожа Жермон, ток изготовил Леруа, а накалывал Шарбонье, цветы заказали у госпожи Ру, и все это вместе украшало прелестную женщину, красота и природная грация которой увеличивали цену каждой вещи. Я так гордилась маменькой в тот день!

Жюно явился в Тюильри без четверти девять, чтобы сопровождать Первого консула к моей матери. Но Бонапарт велел передать, что завален делами и никак не может сказать, в котором часу будет свободен; поэтому он просит мать мою не ожидать его к первому контрдансу, но дает слово приехать к ней, как бы ни было поздно. Таким образом, около половины десятого бал открылся. Жюно танцевал с Гортензией, Евгений Богарне — со мною, Ипполит Растиньяк — с мадемуазель Казо, а Дюпати — с Перигор. Господа Тренис и Лафитт еще не приезжали. Это были тогда самые модные щеголи, и приехать в два, в три часа утра для них казалось вполне обыкновенным.

Мать моя и все наши старые друзья полагали, что мне следовало исполнить в этот вечер традиционную обязанность: протанцевать придворный менуэт, а потом гавот. Три недели перед этим Гардель снова давал мне уроки, еще продолжительнее прежних, чтобы несчастный менуэт, который проклинала я от всего сердца, был исполнен как можно лучше. Я умоляла маменьку избавить меня от этой обязанности, истинно тяжелой; но не было средства! «Как можно не танцевать менуэт на свадебном балу или на празднике, который дается в честь твоего брака! В наше время, душа моя, не только танцевали его, но еще и три или четыре раза за вечер. Я помню, что была однажды ангажирована на седьмой менуэт!»

Об этих прекрасных временах своей молодости рассказывала мне высокая старая женщина с фигурой вроде доски, или, лучше сказать, доска в виде женщины, которая называлась госпожой Дево. Она была очень стара и, само собой разумеется, не ездила на балы, но вечно отиралась около моей матери, которая терпеть не могла ее. Таким образом и в тот день, когда рассуждали о менуэте, она, бог знает каким образом, очутилась тут. Я не могла не поместить здесь ее размышлений о старинном ангажировании: для тех, кто уже не помнит его, а таковых, думаю, найдется немало.

В половине одиннадцатого генерал Бонапарт еще не приезжал, хотя уже все съехались и пять комнат дома были набиты гостями, так что, казалось, негде яблоку упасть. Все семейство Бонапарт, кроме Жозефа, который находился тогда, кажется, в Люневиле, приехало, и даже рано. Госпожа Леклерк, всегда пленительная и одетая превосходно, сидела далеко от госпожи Бонапарт, очаровательный туалет которой вызывал у нее досаду, хотя собственный ее наряд был тоже изящен.

— Право, — сказала она мне, — я не понимаю, как можно в сорок лет цеплять на себя гирлянды из цветов!

На госпоже Бонапарт была гирлянда из красного мака и золотых колосьев; ими же было убрано ее платье. Я боялась, чтоб неловкая Полина не обратилась с тем же комплиментом к моей матери, и не хотела, чтоб глупое слово смутило веселье вечера. Поэтому я заметила ей, что мать моя, которая старше госпожи Бонапарт, тоже с цветами на голове и на платье. Госпожа Леклерк посмотрела на меня с изумленным видом и сказала:

— Сравнила! Есть же разница!

Было одиннадцать часов без четверти, когда послышался топот лошадей почетной стражи Первого консула и тотчас загремела у подъезда карета. Через минуту появился в дверях первой комнаты и он, с Жюно и моим братом, встретившими его. Мать моя приблизилась к нему и сделала самый прелестный реверанс. Он тотчас улыбнулся и сказал:

— Как, госпожа Пермон! Разве так встречаете вы старого друга?

Затем Бонапарт протянул ей руку, она подала ему свою, и так они вошли в танцевальный зал. Первый консул, казалось, хотел обойти гостиную, но орлиный быстрый взгляд его тотчас отметил, что некоторые из дам, находившихся там, не встали ему навстречу. Это раздосадовало его, и он прошел в спальню, все еще держа маменьку под руку и глядя на нее с изумлением: я уже сказала, что она в самом деле была очаровательна в этот вечер.

Танец прекратился с самого появления Бонапарта. Он заметил это по тишине в гостиной, откуда доносились только тихие голоса тех, кто обсуждал его.

— Пусть опять танцуют, госпожа Пермон! — сказал он моей матери. — Молодые люди должны веселиться, а они всего больше любят танцы. Кстати об этом: говорят, ваша дочь превосходно танцует; мне надобно видеть это. Если угодно, и мы протанцуем monaco, единственный танец, который я знаю.

— Уже тридцать лет я не танцую, — отвечала моя мать.

— Полноте, госпожа Пермон!.. Вы шутите. Сегодня вы кажетесь сестрой своей дочери.

Господин Талейран тоже находился среди гостей. Первый консул, переговорив со всеми нами самым приятным образом, начал разговор с Талейраном в спальне моей матери, и это продолжалось больше трех четвертей часа. Около полуночи он подошел к гостиной и, по-видимому, решился быть любезным, любезным со всеми. Полагаю, однако, что если бы он вздумал завоевать, например, госпожу Контад, то едва ли это ему удалось бы, учитывая ее неприязненное к нему отношение. Бонапарт заметил ее, потому что она была истинно прелестна, особенно на балу. Я находила, что ей гораздо лучше в пышном наряде, посреди сотни свечей, нежели дома, в кисейном пеньюаре. Но несчастная была уже очень больна ужасным недугом, который прекратил жизнь ее в самом расцвете всего через несколько месяцев.

Как ни противно мне было танцевать этот несчастный менуэт, но до́лжно было повиноваться матери, которая не задумывалась, девочка я или женщина: она всегда хотела видеть меня послушной ее повелениям. С минуту я уже почитала себя спасенной, ибо Трениса звали, искали, но он не находился. Я сказала об этом матери, но это не помогло нисколько.

— Танцуй с Гарделем или подожди, — сказала она и пошла просить Лафитта протанцевать со мною. У него не было шляпы, но маменька тотчас отыскала ему какую-то. После всех переговоров явилось новое затруднение. На мне было платье из индийской кисеи, вышитое серебряными блестками, и туника. И теперь еще не понимаю, по чьей глупости оно было сделано с полушлейфом, что чрезвычайно затрудняло танец. Проходя мимо, я попросила Гарделя не играть гавот и через несколько минут с истинным счастьем сделала последний поклон. Лафитт вел меня после танца к моему месту, поддерживая одною рукою, а в другой держа огромную треугольную шляпу, взятую им неведомо у кого, и вдруг мы встретили Трениса. Он взглянул на меня с таким бешеным видом, что я испугалась, не совершила ли ошибку, протанцевав менуэт не с ним, когда он надеялся танцевать его со мною. Я сказала ему ласково, что долго ждала его, но маменька наконец велела мне танцевать с Лафиттом…

Бонапарт подозвал меня к себе и сказал несколько приятных слов о вечере: похвала его казалась мне почти упреком. При совершенной вежливости своей с Первым консулом, мать моя, казалось мне, должна была обходиться с ним откровеннее, искреннее. Я пошла к ней и сказала это. Она сидела на канапе в своем розовом будуаре и отдыхала, потому что была очень утомлена, так усердно заботясь о своих гостях.

— Пойдем! — сказала я, целуя ее. — Тебе надобно пройтись немного.

Без дальнейших усилий я увлекла ее в спальню, предполагая, что Первый консул еще там. В самом деле, он даже не переменил положения и все еще разговаривал, только уже не с Талейраном, а с Жюно и Виллеманзи. Увидев мою мать, он прямо подошел к ней и сказал:

— Ну, госпожа Пермон? Что скажете вы старому другу? Мне кажется, вы легко забываете своих друзей. Знаете ли, что не так давно вы обошлись со мною слишком строго, а между тем, в это самое время один из ваших друзей держал против меня наготове нож.

— Боже, какой ужас! — вскричала мать моя. — Можете ли вы говорить такие вещи, Наполеон?

— Для чего ж, однако, было не отвечать на дружеское приветствие, с которым я обратился к вам тотчас, как только заметил вас?

Мать моя сослалась на слабость зрения. В самом деле, в последние годы жизни она видела очень худо. Но Бонапарт не принял этого извинения и выразительно продолжал:

— Чему же должен я верить? Разве мы уже не друзья?.. Да, правду говорят, что требовать от женщины дружбы все равно что хотеть, чтобы песок пустынный был неподвижен!

Первый консул молча прохаживался перед камином, мать сидела на софе против него, погрузившись в подушки, сложив руки на груди и быстро покачивая кончиком ноги, что обыкновенно предвещало бурную сцену. Альберт, который переходил беспрестанно из гостиной в спальню, подошел в это время к Бонапарту и предложил ему мороженого.

— Уверяю вас, мой милый, что мы с госпожой Пермон не имеем в нем нужды, потому что, мне кажется, мы и так оледенели. Я знал, что отсутствие человека истребляет воспоминание о нем, но не думал, что до такой степени!..

Он затронул чувствительную струну. Мать моя улыбнулась несколько принужденно, однако ж так, что видны стали все тридцать две жемчужины ее зубов, и Бонапарт не мог удержаться, чтобы не взглянуть на нее внимательнее. (Он сам сказал мне это на другой день.)

— Да, — возразила она, — простительно забывать через несколько лет. Разве не хотели вы уверить меня, что и через несколько дней трудно вспомнить о таком деле, от которого зависит жребий и целая жизнь кого-нибудь?

— А!.. — проговорил Первый консул, и лицо его вдруг омрачилось. Он насупился; нижняя губа его крепко прижалась к верхней, и он, сложив руки за спиной, сделал несколько шагов, не говоря ни слова. Но все это было едва заметно, как мне сказали Жюно и брат мой, когда я возвратилась после контрданса из зала. Первый консул принял опять веселый вид, сел подле моей матери и внимательно рассматривал ее руку, которую взял поцеловать.

— Мне кажется, вы не исправляетесь ни от одного из недостатков ваших, госпожа Пермон, — сказал он, заметив обгрызенные ногти на маленьких пальчиках моей матери.

— Нет! — отвечала она смеясь. — И они, и я вместе жили и вместе состарились. Мы умрем, как добрые товарищи, не разлучаясь.

— Ах, но это ужасно! — воскликнул Первый консул и поймал пальчик, который был любимым мучеником моей матери.

— Полноте, полноте! — сказала маменька. — Оставим все как есть. Это не позволяется только вам, Наполеон, потому что вам надобно еще восходить высоко до вершины своей славы, и желать вам неизменности значило бы желать зла нам самим.

— Думаете ли вы так, как говорите?

— Вы знаете, как я искренна. Я не всегда высказываю мысль свою, но никогда не говорю того, чего не думаю. Разве вы забыли мою откровенность?

Бонапарт взял руку моей матери и дружески пожал ее. В это мгновение пробило два часа. Наполеон велел подавать свою карету.

— Не угодно ли вам остаться ужинать? — спросила моя мать.

— Сейчас это для меня невозможно, — сказал он с сожалением. — Но я приеду к вам в другой раз.

Мать моя улыбнулась и тихо покачала головой.

— Зачем эта улыбка? Разве не верите вы мне? Госпожа Пермон! Уверяю вас, что если в этот вечер один из нас мог сомневаться в дружбе другого, вы не можете утверждать, будто я дал к этому повод. Да, я приеду к вам в другой раз. Меня привезет синьора Летиция, потому что надобно опираться мне на нее или на Жозефа, или на Люсьена, даже на Полину и, кто знает, может быть, на Жерома… Скажу вам, что вы прекрасно воспитали для меня этого маленького гражданина, пока я был далеко отсюда. Синьора Летиция балует его до такой степени, что я сомневаюсь, исправится ли он когда-нибудь.

Это была опять чувствительная струна. Мать моя не могла равнодушно слышать, когда ей говорили о Жероме. Она тотчас сказала:

— Это премилый ребенок, с множеством добрых свойств и с горячим сердцем. Жером — настоящий моряк: дайте только ему сдружиться с морем, и вы увидите, что он будет второй Дюге-Труэн или Дюкен.

В первый раз за вечер мать моя высказывала мнение, в котором сама не была совершенно уверена; но она любила Жерома, почти как меня, и симпатия к нему в самом деле не имела у нее границ. Жером и я были одних лет; мать моя, соединяя с рождением Жерома несчастные события смерти Карла Бонапарта, тем больше любила его сына. Вообще она была очень привязана ко всем братьям. Однако и между братьями, так же как между сестрами, у нее были свои любимцы и любимицы. Например, Полину любила она так, что я, нимало не разделяя это чувство, часто ссорилась из-за этого с матерью, и думаю, тут вмешивалась даже зависть. У меня также имелись свои избранные: из сестер Наполеона больше всего любила я тогда Каролину, а Жозефа и Люсьена вместе с Первым консулом предпочитала вообще всем в этом семействе. Жерома очень любили, даже очень баловали, и не только мать моя, но брат мой и все мы. В дальнейшем он вообще мало заботился о том, чтобы оправдать надежды, но я не обвиняю его в этом; с его стороны это и не было преступлением… Но не буду забегать вперед!

Первый консул рассказал нам, когда говорили о Жероме, что брат его сделал один из самых смешных долгов, какие только можно сделать в пятнадцать лет. Когда Первый консул был у Маренго, брат его числился уже на службе, но по молодости не выезжал из Парижа. По возвращении Бонапарта Бурьену представили множество счетов, по которым следовало платить, и в том числе долг господину Бьенну в восемь или десять тысяч франков, точно не помню. Началось расследование — как можно было задолжать такую сумму! После долгих выяснений обнаружили, что Жером Бонапарт купил у господина Бьенна, галантерейщика с улицы Сент-Оноре, великолепный дорожный несессер со всем, что могут только изобрести роскошь и щегольство, то есть с множеством вещей золотых, серебряных, из слоновой кости, фарфора, эмали; словом, это была настоящая игрушка. Недоставало только одной и самой существенной детали: бороды, для которой он мог бы служить, потому что все, что в нем находилось, не имело иного назначения. Бритвы, блюдечки всякой величины, гребни для усов — все было удивительно изящно, только недоставало растительности на лице, а молодой покупатель прожил еще только пятнадцать лет; сколько же пришлось бы ему еще ждать?! Первый консул рассказал нам эту маленькую историю с удовольствием и чрезвычайно забавно.

Уезжая от моей матери, он обещал приехать к ней в другой раз, как я уже сказала выше; но в ее обхождении и в разговорах их присутствовала какая-то резкость, которая мешала всякому возобновлению знакомства…

Глава XXXII. Двор Первого консула

Двор Бонапарта был образован довольно странно. В устройстве его проглядывала главная мысль Первого консула. Он хотел представительности и между тем боялся заслужить упрек многих трибунов, которые считали Пале-Рояль (уже совсем не дворец Равенства) римским Форумом и забавлялись длинными речами, где находили себе место Цезарь, Брут, Перикл, Солон и Аристид, но не упоминалась Французская республика, будто эта бедняжка была в изгнании где-то за Тобольском!.. Единственную речь, истинно достойную патриотической признательности, произнес господин Андриё в последние дни вандемьера. Он, по крайней мере, говорил о Франции, обращал внимание именно на нее. Но, кроме нескольких преувеличенных похвал многим нашим генералам, это было совсем не то, чего требовала Франция в эпоху, когда высокий гений необыкновенного человека вызвал ее к жизни почти из могилы и когда, однако ж, дети ее должны были соединиться и бодрствовать, чтобы этот самый гений не овладел собственною их судьбой. Не знаю почему, во мне живет инстинктивное чувство, которое говорит мне, что если б Бонапарт встретил благоразумное сопротивление и слышал беспрестанные напоминания от одной из установленных им самим властей, то удержал бы в руке молнию, которая увлекла его с собою, потому что он не видел никакой преграды.

Я хочу поговорить о человеке, который вышел на политическую сцену во время 18 фрюктидора. Он был тогда исполнен священного огня истинной любви к отечеству. Голова его переполняли идеи о республике, хотя, может быть, это были идеи неисполнимые, утопия, которая всегда будет существовать в воображении тех, кто обладает чистой душой и благородными чувствами. Но воспоминание о таких людях, не запятнавших кровью ни одной страницы своей жизни, всегда приятно и благородно. Я хочу говорить о Люсьене Бонапарте. Он, правда, стал называться Брутом из Марафона, и это заставляло смеяться; я сама шутила над таким соединением греческого и римского; но во всем этом присутствовала связь неразрывная, неистребимая: твердая воля укрепить и поддержать во Франции республику — не ту, воспоминание о которой заставляет содрогаться сердца самые черствые и которая оказалась отступлением от революции, но республику, какую только может иметь великий народ. Увы! Не сами ли мы явились причиной, что она не может у нас утвердиться?..

Тотчас после 18 брюмера Люсьена назначили министром внутренних дел[76]. К несчастью, предрассудок — потому что нельзя назвать этого иначе — помешал назначить его третьим или вторым консулом. Выгоды народа защищали бы тогда совсем иначе, нежели защищал их человек, без сомнения, честный (консул Лебрен), но готовый наперед согласиться на все, чего хочет второй и тем более первый сочлен его.

Люсьен устроил 18 брюмера и действовал во время его с такой могущественной энергией, что брат его никогда не мог забыть о том. Нет никакого сомнения: Люсьен ожидал, что Наполеон даст Франции правление, которое сделает ее счастливой внутри и великой и грозной вовне. На войну шли тогда, как на приятную прогулку: с этой стороны можно было верить не только славе, но и удачливости французов. Зато внутри все шло иным образом: несчастье оказалось в высшей своей точке. Не занимая места третьего консула, Люсьен, однако же, был способен на многое в министерстве внутренних дел. Выбор префектов и мэров, новые муниципальные законы и полное преобразование порядка выборов, покровительство мануфактурам и уничтожение бедности с помощью распространения наемного труда — вот что занимало его, вот что хотел он делать и начал делать с такою смелостью и верой в удачу.

Но вскоре мы увидели его печальным и задумчивым; препятствия окружали его со всех сторон. Однажды он говорил об этом моему брату, который обедал у него. Мой зять Жоффр еще больше Альберта пользовался его доверием, но по этой самой причине меньше рассказывал нам о проблемах Люсьена. Мать моя любила его с нежностью и заметила печаль его почти прежде, нежели он стал говорить о ней. Люсьен был несчастлив, и несчастлив вдвойне, потому что причина заключалась в его брате.

Но здесь я должна отдать справедливость каждому из них: Наполеона обманывали в это время насчет его брата самым недостойным образом и уверяли во многом, чего никогда не случалось. Старались даже поселить в Первом консуле беспокойство о собственной его жизни. Истина заставляет меня прибавить, что это никогда не имело на него влияния, однако брата обвиняли уста, которым он безусловно доверял. Наполеон, мучимый и, разумеется, несчастный от этих беспокойств, полагал, что какие-нибудь дурацкие ошибки становятся причиной этих грозных слухов.

Первый консул часто старался заставить меня говорить с ним о Люсьене; особенно вскоре после моей свадьбы. Он рассказывал мне о нем во время домашних обедов в Мальмезоне, и видно было, с какой жадностью старается он узнать все, что могло послужить ему утешительным лучом. Люсьен всегда уважал разделявшие их границы, и Первому консулу следовало бы уничтожить их. Но между госпожою Бонапарт и братьями ее мужа пылала такая ненависть, которая не только мешала счастью в этом большом семействе, но и должна была впоследствии сделаться для него источником величайших несчастий.

Всякий день ездила я к матери и даже часто обедала у нее, особенно когда мой муж бывал на министерских обедах. Дома я приказывала подавать еду в четыре часа, и старики, родители Жюно, чрезвычайно радовались этому, а я с легкой душой ехала потом занять свое место за семейным столом и усесться за лото на оставшееся время вечера.

Однажды мы обедали с матерью вдвоем, Альберта и Жоффра не было дома. Тотчас после обеда появился Люсьен. Он был печален, чрезвычайно задумчив и, казалось, очень занят чем-то. Мать моя заметила это ему; он согласился и сказал, что скоро уедет из Парижа. Мать моя удивленно воскликнула.

— А вы разве не знали об этом? — с грустной улыбкой спросил он. — И увожу с собою Жоффра.

— Если вы хотите, чтобы я знала о вас что-нибудь через моего зятя, — отвечала мать моя, — то всякий раз давайте ему особенное приказание, потому что, когда речь идет о вас, это настоящий Мальмсбери[77].

— Да, я уеду, — сказал Люсьен, сложив руки на груди и глядя на огонь с той мрачной рассеянностью, которая часто сопровождает глубокое горе. — Я уеду, ибо мнения мои здесь не нравятся; да сверх того, между мной и Наполеоном есть преграда, которая не уничтожится никогда, потому что ниже моего достоинства оправдываться и тем признать законность суда, отвергаемого мною. Но брат мой больше верит вероломным внушениям женщины, которую он должен бы довольно знать и не жертвовать ей семейством своим. Он подозревает преданность брата, а между тем этот брат открыл ему дорогу к трону.

— К трону?! — вскричала моя мать.

Люсьен не отвечал ничего, но улыбнулся печально и выразительно и стал ворошить головешки в камине.

— Помните всегда, госпожа Пермон, — сказал он после долгого молчания, — что этой мысли, конечно, не было у меня 18 и 19 брюмера.

(Надеюсь, мне поверят: когда Первый консул заговорил со мной после, я очень остерегалась пересказывать ему эту часть нашего разговора; не потому, однако, что она не делала большой чести Люсьену, но к чему бы послужила моя откровенность? Ни к чему. Это была бы только нескромность.)

— Далеко едете?

— Я не могу сказать этого и не хочу даже объявлять о своем отъезде. Прошу госпожу Жюно не упоминать при своем муже о нашем разговоре.

Через несколько дней Люсьен и в самом деле уехал из Парижа. Первая карета, где сидели Арно, живописец Шатильон и Депорт, отправилась по дороге в Амьен, а Люсьен и с ним зять мой Жоффр поехали в Бордо. Люсьен взял с собой обеих маленьких дочерей, из которых при одной оставалась еще кормилица, и окружил этих малюток всеми заботами, какие могла бы только придумать самая внимательная женщина. Когда мать моя узнала, что он хочет везти с собой детей, она советовала ему оставить их у Жозефа, но Люсьен вскочил со стула и воскликнул:

— Нет, нет! Я не хочу оставлять здесь своих детей! Не говорите мне о разлуке с ними!.. Меня могут обвинить в легкомыслии, в ветреном поведении, но по крайней мере мать моя, братья и друзья никогда не упрекнут меня в бессердечии.

Он говорил очень взволнованно, мать моя поцеловала его и ответила:

— Да, это правда, возьмите лучше с собой бедных малюток. У них нет теперь матери, и только добрый отец может заменить ее.

За каретой, которая отправилась в Амьен, послали курьера; она воротилась и догнала Люсьена в Бордо. Не знаю, для чего была исполнена эта хитрость. Может быть, имея в виду тогдашние переговоры с Австрией, хотели скрыть от нее, что брат Первого консула отправляется послом в Испанию. Это могло оставаться тайной лишь дней семь-восемь, не больше, но и неделя значит много в дипломатических отношениях… Люсьен ехал в Мадрид заменить отправленных туда ранее Бертье и Алькье. После буду я говорить о происшествиях, которые относятся к его путешествию.

За некоторое время до отъезда Люсьена произошел случай, о котором говорили много, хоть сам Люсьен и не упоминал о нем. Этот случай раздосадовал его неприятелей, и потому они старались исказить событие; но вот оно во всей своей истине.

Мальчик одиннадцати лет, опрятно одетый, стоял на улице близ Вандомской площади и обращался к тем, чьи лица казались ему человеколюбивее: он просил милостыню. Мимо него шел молодой человек в синем сюртуке, серых панталонах, круглой шляпе и в золотых очках. Он случайно взглянул на ребенка, и его добрый взгляд придал несчастному мальчику смелость протянуть руку. Незнакомый господин нахмурился, однако опустил руку в карман и подал ему серебряную монету в двенадцать су.

— Почему ты просишь милостыню, мой друг? — спросил господин строгим голосом.

Бедный ребенок заплакал и указал на женщину и двух девочек, из которых одной было примерно десять, а другой — девять лет; все трое сидели на каменной скамейке подле дома, в небольшом углублении.

— Это мать моя, — сказал мальчуган со слезами на глазах. — Это мать моя и сестры. Папенька мой очень болен и у меня есть еще брат, он моложе сестер. Работать я не могу, а надобно есть и нужны лекарства отцу. Что же мне делать, как не просить милостыню?

У господина сжалось сердце во время рассказа о таком несчастье и бедности, он подошел к женщине, задал ей несколько вопросов, записал ее адрес, дал еще луидор и удалился.

Вероятно, в этом портрете читатели мои узнали Люсьена. Возвратившись в министерство внутренних дел, он призвал к себе доверенного человека и поручил ему собрать сведения о семействе Флешель. Все оказалось правдиво, и до такой степени, что правительству следовало краснеть, если бы оно способно было краснеть за зло, им причиненное. Флешель служил на сборе пошлин и отличался большим рвением. Его отставили по какой-то интриге, весьма обыкновенной в продажном правительстве. Несчастный Флешель получил отставку без пенсии, без всякой награды, и, сверх того, боясь, чтобы он не пожаловался, его так очернили в глазах тогдашнего министра, что тот даже не допустил его к себе. А у этого человека было четверо детей и ни куска хлеба!

Ужасная нищета поселилась в доме этих несчастных людей, прежде живших в честном довольстве. Флешель, в тоске и горе, хотел убить себя, но жена помешала этому; покушение на самоубийство повергло его на смертный одр. Тогда-то Люсьен и встретил бедного мальчика, который под присмотром своей матери выходил по вечерам умолять прохожих о милосердии.

Люсьен сам сделался несчастлив от этой встречи. «Сколько несчастных, о которых и не знают в этом огромном Париже! — говорил он. — И нет средств помочь им в нищете!»

На другой день, собрав необходимые сведения, он принес радость и счастье на их чердак. Доверенный человек доставил семейству сто франков, обильный запас сахару, кофе, свечей, масла и прочего; вслед за ним приехал воз с дровами и мешком угля. Жилище бедности осветилось еще большей радостью, когда министр внутренних дел предоставил Флешелю место смотрителя застав с жалованьем 2000 франков как справедливое вознаграждение за целый год страданий. При известии об этом бедный отец не перенес радости, так истощила его тело продолжительная болезнь, и умер, оставив свое семейство опять в объятиях нищеты.

Люсьен, терзаемый в то время всеми сплетнями, какие окружали его перед отъездом в Испанию, не смог тотчас оказать семейству должную помощь. Но добрая госпожа Ансон узнала об отчаянии семейства и стала для него вторым ангелом-утешителем. После еще одна особа, к счастью, имела возможность прибавить нечто к благодеяниям других. Не знаю, что стало теперь с этим семейством, но в то время в Мальмезоне рассказывали эту историю совсем иным образом. Я осмелилась представить события в настоящем их виде и сказала госпоже Бонапарт:

— Дочерям Флешеля еще нет 16 и 17 лет: я сама видела их.

— Стало быть, меня обманули, — отвечала она. — Но вы очень растрогали меня несчастьем этого бедного семейства. Дайте мне адрес госпожи Флешель; завтра же пошлю к ней: хочу, чтобы в добром деле было и мое участие.

Она точно послала ей, кажется, сорок франков. Госпожа Бонапарт часто бывала добра, однако чаще легкомысленна. Впрочем, и из этого иногда выходило добро бедному человечеству. Но неразборчивость ее покровительства и рекомендаций часто ставила ее в смешное положение даже в глазах тех, кому оказывала она услугу.

Я уже начала изображать консульский двор, который во время моего брака находился на высшей ступени расцвета. Впоследствии в Тюильри был совсем другой этикет и какая-то натужная церемониальность; но в прежнем придворные хотели казаться народными по духу, хоть так и не достигли этого.

Госпожа Бонапарт занимала весь нижний этаж, в котором жила и после, став императрицей, и который через несколько лет служил Марии Луизе. Подле уборной Жозефины находились небольшие комнаты девицы Богарне: спальня и рабочий кабинет, в котором едва хватало места для масляных красок: Гортензия писала портрет своего брата[78]. Комнаты госпожи Бонапарт были убраны со вкусом, но без всякой роскоши: гостиная была обита желтым, с шелковой бахромой, мебель — из красного дерева. Золота не встречалось нигде. В убранстве других комнат было не больше роскоши: всюду свежесть, вкус, щегольство, но и только. Впрочем, комнаты Жозефины служили только для частных собраний и утренних визитов: большие приемы проходили в верхнем этаже.

Тогда еще не было ни камергеров, ни дворцового префекта; один человек, бывший министр внутренних дел Бенезеш, занимался управлением всего дворцового хозяйства; должность господина Бенезеша заключала в себе все, что после было вменено в обязанности обер-гофмаршалу и обер-церемониймейстеру; низшие должности исправляли метрдотели и комнатные служители, а камергеров заменяли адъютанты.

Мне казалось чрезвычайно странным, что Первый консул завел обычай давать каждые десять дней обед на двести человек. Обеды эти устраивались в галерее Дианы. Приглашались люди всех классов и всех званий. Дипломатический корпус, уже довольно многочисленный, также участвовал в этих собраниях. Жены гражданских служащих, а также генералов и полковников, составляли общество (потому что тогда еще не смели сказать двор) госпожи Бонапарт. Первый консул строго следил за подбором гостей, но не для этих декадных собраний, а для особенных, довольно частых приглашений в Мальмезон, а после в Сен-Клу.

Только люди пристрастные и неблагонамеренные могут оспаривать ту мысль, что он хотел воспользоваться общим улучшением нравов, какое произвели в обществе последние события.

Людовик XV заражал Париж развратом, который стал язвою всего королевства. Только беспримерная добродетель несчастного Людовика XVI могла остановить в людях испорченных и смеющихся над всякой нравственностью шумное и горделивое выражение мыслей, которые казались им прекрасными и необходимыми хорошему обществу. Конечно, пороком и развратом уже более не хвастали те, кто, занимая первые места в государстве, должны были бы служить примером добродетели; но легкомыслие в отношении к женщинам и какое-то бесстыдство во всем все еще оставались слишком в моде в начале революции.

Неоспоримо, что в 1800 году, в период образования двора в Тюильри, общество обрело вид более нравственный и в семействах обнаружились добродетели, каких никогда раньше не было во Франции. Когда после 18 брюмера новую конституцию приняли все уровни власти, правительство переселилось из Малого Люксембургского дворца в Тюильри. Примечательно, что Первый консул сначала поместил третьего консула в павильоне Флоры, но потом занял весь дворец сам: Лебрен, так же как и Камбасерес, поселился в частном доме[79].

Девятнадцатого февраля 1800 года Первый консул занял королевский дворец, который с самого начала революции занимало народное правительство. Конституция 18 брюмера поставила консульскую власть выше всех других, так что она одна представляла весь французский народ: такую власть требовалось разместить прилично. Кто увидел бы, как переезжали в этот день из Люксембурга в Тюильри, а потом тотчас заснул бы под звуки военной музыки и почти через пять лет проснулся при громе пушек утром 2 декабря, когда император Наполеон ехал в Нотр-Дам принять корону, тот нашел бы любопытную разницу в этих двух шествиях. Для первого пришлось, из-за малого числа карет, бывших тогда у частных лиц в Париже, нанять для государственных советников фиакры, номера которых закрыли белой бумагой, что выглядело гораздо смешнее, чем если бы их оставили как есть.

В день своего водворения в Тюильри Первый консул тотчас по приезде сел на лошадь и сделал смотр во дворе, который еще не был окружен решеткой: его закрывали доски, худо сколоченные, а площадь Карусель была тогда мала и неправильной формы.

Бонапарт всегда повторял, что он испытывает счастье во время смотров.

— Я уверен, что и ты доволен, когда я с твоими новобранцами, — сказал он однажды генералу Ланну, — и не ворчишь, что парад заставляет нас обедать часом позже.

— О, конечно нет! — отвечал Ланн. — Даю вам честное слово, что нет; мне все равно: есть свой суп горячим или холодным, только бы вы дали нам хорошенько подогреть добрый бульон для этих… англичан.

Он ненавидел англичан больше, нежели кто другой из генералов армии. Он относился к ним как к зверю, опасному и противному его природе. Я расскажу об этом любопытные анекдоты позже, вспоминая о его поездке в Португалию[80].

Днями смотров, или, лучше сказать, парадов во дворе Тюильри, назначили квинтиди (пятый день декады), потому что надобно же говорить языком той эпохи, которую описываем. Это бывало любопытное зрелище, особенно во время Консульства. В эпоху Империи парады могли быть великолепнее, но в 1800 году они отличались истинно народным блеском. В этих эскадронах и батальонах видели славу Франции. Тут и новобранцы, и ветераны заставляли трепетать иностранцев, глядевших из окон дворца.

Первый консул любил эти смотры и иногда занимался ими по пяти часов кряду, без малейшего отдыха. Все полки, какие только были во Франции, попеременно приходили в Париж и являлись на смотр; гвардия присутствовала тут постоянно. При Первом консуле постоянно находились дежурный адъютант, военный министр, генерал, командовавший первой дивизией, и комендант Парижа; сверх того, генерал-интендант и военные комиссары — словом, все, кому можно было тотчас отдать приказ, если во время смотра Бонапарт находил нужным что-нибудь изменить или улучшить. Таким образом, в исполнении его приказаний не встречалось ни малейшей задержки: все делалось быстро и, что еще важнее, с удовольствием. Знали, что за исполнением смотрят строго и если небрежность подвергается наказанию, то и тщательность скоро оценивается главой правительства, который следил тогда за всем лично.

Иногда Бонапарт делал смотры, галопируя между рядами войск, но это случалось редко. Он оставался на лошади в том только случае, если войска, находившиеся перед ним, уже бывали на смотрах и он знал, что они не имеют ни в чем нужды. Почти всегда, проехав по рядам на своей белой лошади Дезире, он сходил с нее и разговаривал со всеми офицерами и почти со всеми унтер-офицерами и солдатами. Он занимался самыми мелкими их нуждами: расспрашивал о пище, об одежде, ученье и обо всем, что могло быть полезно человеку и необходимо солдату. Он заставлял их говорить с ним без страха: «Не скрывайте от меня никакой своей нужды, говорите обо всем, в чем могли бы вы упрекнуть кого-нибудь из старших. Я должен быть справедлив ко всем, и самый слабый еще больше вправе требовать от меня покровительства». Такое обхождение не только имело благотворные последствия для каждого отдельного человека, но достигало и другой полезной цели: армия объединялась таким образом со своим начальником и соединяла его с собою; она видела в нем весь народ; следственно, осуждение и хвала шли от самого народа. Сверх того, Париж привыкал к армии, а войска, попадая в столицу, переставали глядеть на нее как на другую часть света. Муж мой, который не оставлял Первого консула во время парадов, рассказывал мне обо всех замечательных улучшениях и важных делах, какие совершал Наполеон там же, на месте, и каких другой не успел бы и в месяц. «У этого человека все движется на волшебных колесах! — говорил Жюно. — Это характер совершенно удивительный!»

Жюно мог глядеть на своего любимого генерала предубежденными глазами, но, конечно, не в таких случаях. Наполеон в самом деле был удивителен в эту эпоху своей жизни.

Дипломатический корпус чрезвычайно стремился наблюдать его парады. Иностранцы обыкновенно глядели из окон генерала Дюрока, который занимал часть нижнего этажа. Оттуда-то и я в первый раз после замужества видела парад в присутствии Первого консула.

Трудно выразить, какое впечатление произвел на меня этот первый виденный мною парад или, лучше сказать, смотр, сделанный Первым консулом. Жюно уже знал мой истинный образ мыслей и действие, какое производят слова отечество и слава на мою душу, исполненную любви к ним; Жюно наперед предупредил, что я буду сильно растрогана. Он поприветствовал меня, сделав знак рукой, когда проезжал мимо, и улыбнулся, видя, что я держу у глаз платок; потом сказал что-то Дюроку, и они оба поглядели на меня: я могла заметить, что сами они были тронуты моим душевным волнением. Жюно подтвердил мне это после парада; да это было и естественно: они понимали меня, оба любили отечество и этого человека, столь красивого в отблесках новой славы, которой он освещал Францию.

Спустя какое-то время Первый консул остановился перед окном, где мы сидели, и обратился к молодому барабанщику лет семнадцати:

— Так это ты, мой храбрый юный товарищ, под Цюрихом бил марш, и тебе еще прострелили руку пулею? — сказал он с таким выражением и с таким взглядом, что они заставили бы кинуться в самую гущу армии дьяволов.

Лицо молодого солдата покрылось краской, но не робость заставляла его краснеть. Он поднял на Первого консула большие черные глаза, заблестевшие от радости, что его отличили, и отвечал дрожащим, но твердым голосом:

— Да, генерал.

— И ты же опять при Везере показал мужественное присутствие духа и спас своего командира?

Молодой человек покраснел еще сильнее, на этот раз от скромности, и отвечал тише:

— Да, генерал.

— Хорошо! Я должен расплатиться с тобой. Ты получишь не почетную палку для барабана, а почетную саблю. Делаю тебя унтер-офицером консульской гвардии. Продолжай хорошо вести себя, и я буду заботиться о тебе.

Первый консул перестал говорить и поднял глаза на окно, подле которого расположились мы. Он поднес руку к шляпе и приветствовал всех нас с улыбающимся видом. Свекровь моя (она тоже была тут) не могла удержать слез.

— Как должны любить этого человека! — сказала она, плача и смеясь одновременно. — Посмотрите, что сделалось с этим бедным юношей.

В самом деле мы увидели, что молодой барабанщик, опираясь об плечо одного из своих товарищей, следил глазами за генералом Бонапартом, бледный как смерть, но сколько говорил взгляд его! Не знаю, что с ним сталось, но уверена, что он не пожалел бы своей жизни, если б надобно было отдать ее за Наполеона. Когда в тот же вечер я говорила об этом Первому консулу, потому что сначала я легче высказывала ему мысли свои обо всем, он слушал меня со вниманием и, повернувшись к Бертье, который только что приехал из Испании и был назначен военным министром, велел ему записать имя этого юноши. Может быть, он теперь генерал, а может быть, его уже нет в живых; но верно или то, или другое.

В то время дипломатический корпус был уже довольно многочислен: посланники испанский и римский; послы датский, шведский, баденский, гессен-кассельский; голландский посланник Шиммельпеннинг, у которого была прелестная и обходительная жена; сверх того, посланники республик Цизальпинской и Лигурийской и швейцарский посол. Пруссия, готовая сблизиться с Францией, еще в октябре 1800 года прислала господина Луккезини в качестве чрезвычайного посланника. В 1801 или даже в 1802 году представил он свои верительные грамоты как полномочный посол, но после Йенского похода уже не возвращался во Францию. Первый консул не любил его и почитал интриганом. «Ему не провести меня, — говорил Бонапарт. — Но он слишком этого хочет, и это мне досадно. Если бы господа дипломаты знали, что они больше вредят себе, нежели обманывают меня, когда идут непрямым путем, они исправились бы». Луккезини думал, что угодит Первому консулу, но ошибся в своих расчетах и поставил себя в такое положение, которого долго не мог переменить, а все оттого, что не подозревал, как не понравилась главе Франции речь на итальянском, сказанная им при вручении верительных грамот. Бонапарт не любил, чтобы с ним говорили по-итальянски: он был французом и хотел быть французом. И к чему было рассказывать на высоком тосканском наречии (Луккезини был родом из Флоренции), что Пруссия хочет быть близким другом и доброй союзницей Франции? Может быть, только оттого, что она не хотела становиться ни тем, ни другим, посланник ее и разглагольствовал на языке, чуждом обоим народам!

Вскоре Люневильский конгресс дал нам мир с Австрией, а Амьенский — с Англией. Россия тоже сделалась нашей союзницей, и все это исполнилось меньше чем за год. О, времена знаменитые, воспоминания прекрасные! Вызывая их, могу лишь повторить то, что сказала выше: о, какие времена!.. Какие времена!

Глава XXXIII. История Полины Фурес, любовницы Бонапарта

Я уже упоминала, что Бонапарт c удивительной быстротой образовал правительство, которое с каждым днем получало новую силу и укреплялось. Все окружавшие его, правда, помогали ему искусно и последовательно, и он ценил их усердие. Всякий день слышали о поимке какой-нибудь шайки разбойников, останавливавших дилижансы, или поджигателей, или изготовителей фальшивой монеты: эти последние были особенно многочисленны. Префект полиции Дюбуа с неутомимой энергией выявлял виновных и всех, кто под ничтожными политическими предлогами старался возмутить общественное спокойствие. Это был человек, бесценный для своего места, — Наполеон умел выбирать и отличать людей, нужных ему.

Не одни колеса общественной машины начали действовать: даже искусства, эта мирная часть внутреннего устройства, представляли поразительные доказательства того, как скоро возрождается благосостояние Франции. Выставка произведений искусства 1800 года была прекрасна. Герен, Давид, Жерар, Жироде и множество других замечательных дарований проявились в полной мере благодаря соперничеству, какое гений порождает всегда в своем окружении. Их труды вскоре должны были возвысить французскую школу.

Здесь надобно описать подробности, не упомянутые ни в одном современном мемуаре, а их следует сохранить.

Давид написал свою знаменитую картину «Похищение сабинянок». Он говорил, что разные препятствия (которых, по уверению других, не существовало никогда) принудили его выставить эту картину у себя в мастерской. Парижские дамы подвергались нешуточной опасности, приходя посмотреть на эту картину, поскольку не могли брать с собой своих дочерей (по крайней мере, так говорилось в небольшом остроумном водевиле, появившемся в то же время). Картину Давида показывали за небольшую плату в двадцать су, и мне казалось, что это недостойно его дарования. Впрочем, в тот год не за одно это упрекали гения живописи.

Жироде находился тогда во всей силе своего дарования. Хорошо зная его, я могла оценить этот ум, талант и все, что делало его человеком необыкновенным. Но он был вспыльчив и злопамятен, и в этом самом 1800 году один случай еще больше омрачил его характер.

Женщина, знаменитая красотой и драматическим дарованием, заказала ему свой портрет. Работа была закончена, но не понравилась ей. Вышел спор о гонораре. Тут Жироде еще не был виноват: он оскорбился. Неприличное выражение, сказанное мужем дамы и переданное обидчивому художнику, привело его в бешенство: он разрезал картину ножом в четырех местах и в таком виде послал ее госпоже С., говоря, что она может располагать не только портретом, но и условленной платой, которую он получит иным образом. Если бы Жироде остановился на этом и выдвинул угрозу для того только, чтобы испугать, все было бы еще хорошо; но он пошел дальше и сделался уже виновен.

Выставка была еще открыта. Непонятно, с какою быстротой летала кисть его, но достоверно, что не больше чем через неделю после отсылки портрета на выставке появилась картина размером полметра на метр. Эту картину поставили в углу, налево от двери. Как только она появилась, все другие картины были оставлены: к этой нельзя было и близко подойти.

Она представляла собой внутренность чердака: в одном углу постель, едва прикрытая дрянным соломенным тюфяком и драным одеялом; на тюфяке полулежит молодая хорошенькая женщина с павлиньими перьями на голове; всю одежду ее составляет газовая туника, едва прикрывающая ноги, чрезвычайно толстые. Женщина придерживает газ обеими руками и принимает в него дождь золотых монет, падающих сквозь крышу чердака. Подле постели светит лампада; блеск ее привлекает кучу бабочек, светляков и мух; все они опаляют себя этим предательским огнем. Рядом с постелью виден огромный индейский петух, протягивающий лапу, на которой красуется прекрасное обручальное кольцо. В темном углу сидит старуха, одетая как нищенка и чрезвычайно похожая на тех, кто обыкновенно просит милостыню у Орлеанских ворот; говорят, это была мать натурщицы. Тут же разбросаны и другие шутки, например, лягушка, которая надулась так, что лопнула, и еще множество смешного, что забыла я с тех пор, как видела эту картину. После я говорила о ней с Жироде; он признался мне, что сожалеет, увлекшись мщением, может быть, слишком сильным. «Но зато и она жестоко обидела меня!» — говорил он. Не знаю, чувство ли раскаяния или беспрерывные просьбы друзей Данаи смягчили Жироде, только несчастная картина оставалась на выставке лишь несколько дней. Ее сняли, но не прежде, чем жадная толпа удовлетворила свое злое любопытство, возбужденное намерением, еще более злым.

Произведение другого рода украшало зал, где поставили его: это был портрет генерала Моро, написанный Жераром. Творец Велизария и Психеи являлся тут весь, вполне. Это произведение образцовое, потому что в нем видели не только внешнее сходство, но и душу. Это были не краски на полотне, а что-то живое: генерал Моро глядел на вас.

Жерар — человек необыкновенно умный в дополнение к своему редкому, превосходному дарованию; я нахожу, что это заметно во всех его произведениях. «Велизарий» его удивителен в этом отношении. Тут только два лица: дитя и старик; но сколько мыслей, сколько участия рождается между вами и дряхлым слепцом! Эта седая голова, осужденная Юстинианом на бедность и изгнание, рисуется на горизонте огненном и вместе с тем бурном; вокруг царит совершенная пустыня. Старый полководец вынужден нести своего провожатого, потому что тот готов умереть и лицо этого ребенка уже покрыто синеватой белизной, предвестницей смерти: все показывает вам, что Велизарий один, один перед смертью, в пустыне, на узкой тропинке, на краю пропасти… Еще шаг, и он упадет. Рука его, выставленная вперед с бесполезною палкой, эта рука, будто выходящая за пределы картины, не поможет ему: он оставлен всею природой!.. Помню, что, когда я увидела в первый раз эту картину, она вызвала во мне чувство живое и почти горестное. Альберт, который чувствовал искусство сердцем, также говорил мне, что не постигает, как можно отойти с сухими глазами от «Велизария» или «Марка Секста» [Герена].

Но Велизарий заставил меня отвлечься от портрета генерала Моро; возвратимся к нему.

Позу на портрете Жерар выбирал очень тщательно: генерал Моро был очень естествен во всех своих движениях, и живописец мог представить его скачущим на лошади, в шляпе с перьями, указывающим войскам на редут, который надобно взять и на который спешит он сам прежде всех. Все это выглядело очень живописно, потому что Моро, конечно, много раз вел солдат своих к опасности; но обыкновенно он оставался спокоен, задумчив, и Жерар хорошо сделал, что придал ему именно эту позу. Генерал стоит с непокрытой головой; синий мундир его, без всякого шитья, застегнут на все пуговицы. Единственный признак высшего чина, который видите вы, — это его генеральский шарф. Одной рукой Моро держит шляпу, другой опирается на саблю. Лицо его, чрезвычайно похожее на оригинал, совсем не прекрасно, потому что не было ничего прекрасного в лице Моро. Вот почему я восхищаюсь этим портретом, написанным Жераром. Живописец не столь талантливый придал бы ему ненужную энергичность, непривычное для него волнение и тем исказил бы это лицо, сделал бы его чужим, пусть и прекрасным. После я уже не видала этого портрета. Не знаю, хорошо ли сохранились на нем краски, но, судя по другим произведениям Жерара, он должен быть и теперь так же хорош; его способ класть грунт гораздо лучше способа Давида и Жироде.

Картина «Велизарий» и портрет Моро напоминают мне два случая, из которых один относится к предмету первого, другой — к оригиналу второго.

Госпожа Мюрат заказала Жерару свой портрет. Она приезжала к нему обыкновенно с компаньонкой и адъютантом Мюрата, который стал тогда губернатором Парижа. В то время в числе адъютантов Мюрата, и, кажется, даже старшим из них, был полковник Бомон, после произведенный в генералы. Этот полковник, может быть, худо видел; только вот что случилось с ним, когда однажды госпожа Мюрат привезла его с собою к Жерару.

Пока она позировала, полковнику наскучило глядеть на искусную кисть, летающую по полотну; и он решил осмотреть мастерскую. Пересмотрев многие этюды, он оставался спокоен; но перед «Велизарием» он остановился и долго рассматривал картину. Между тем госпожа Мюрат освободилась и нашла его в глубоких размышлениях. Правду говорят, что истинно прекрасное чувствуют все, даже мало способные к тому, но Жерар никак не ожидал того, что произошло дальше.

— Да, да!.. В самом деле, это прекрасно!.. И каков же старый плут!.. Как он сметлив, по крайней мере!.. Он связал ей ноги, чтобы она не убежала. Она делает вид, будто спит… Но он не верит этому!..

Полковник счел Велизария старым похитителем, проводника — девушкой, а змею — веревкой. Все зависит от взгляда на предмет…

Другой случай — в совсем ином роде; имя генерала Моро напомнило мне небольшую историю, которая случилась, когда впервые выставляли его портрет, за несколько дней до моей свадьбы. Ее рассказывал мне Жюно.

Когда уже предвидели разрыв перемирия в Италии и в Германии, генерал Моро спешил в Париж узнать распоряжения правительства. Он приехал 26 вандемьера, в десять часов утра, и в тот же час, не переодеваясь, отправился в Тюильри. Первый консул был в Государственном совете, и генерала Моро просили подождать в гостиной перед кабинетом Бонапарта. С Моро приехал Лагори, тот самый, который во время непостижимого дела генерала Мале пришел в министерство полиции и за десять минут сместил герцога Ровиго с поста министра. Тогда он еще не совершал таких необычайных подвигов и был просто хорошим офицером Рейнской армии. Когда Первый консул узнал о приезде генерала Моро, он тотчас вышел к нему, и разговор их оказался очень продолжителен. Моро сидел еще в гостиной, когда появился министр внутренних дел Люсьен Бонапарт. Он принес пару пистолетов, чрезвычайно тонкой, отличной работы, только что изготовленных известным оружейником Буте. Директория заказала их и хотела послать испанскому королю; они были драгоценны не только из-за искусства художника, но и из-за множества дорогих каменьев и бриллиантов, украшавших рукояти.

— Вы принесли их очень кстати! — сказал Первый консул, подавая пистолеты Моро с той улыбкой, которая умела смягчать каменные сердца. — Генерал Моро примет их как знак уважения и признательности французского правительства. Гражданин министр! — прибавил он, повернувшись к брату. — Велите вырезать на этих пистолетах имена побед генерала Моро, но не все: надобно оставить бриллианты; не потому что генерал дорожит ими — я знаю, что республиканская добродетель его не уважает весь этот вздор, — но чтобы не испортить рисунка Буте.

После таких слов Моро, кажется, мог бы поверить дружбе Бонапарта. Для чего Первый консул вздумал бы льстить ему? Для чего он протягивал бы ему руку, если это была не рука друга? Чтобы польстить любви народа к Моро? Но в это время Гогенлинденская битва еще не была выиграна, и даже после этой блестящей победы Наполеон не имел никакого соперника в сердцах французов. Его истинно любили в ту эпоху.

Однажды я была в Комеди Франсез с мужем и внимательно слушала Тальма-Ореста в «Андромахе», когда Жюно тихонько подтолкнул меня и сказал, чтобы я пристальней посмотрела на молодую женщину, которой он сейчас поклонится: она сидела между нашей ложей и ложей Бертье. Взгляд мой проследил за его поклоном, и я увидела женщину лет двадцати двух или трех, свежую, как пятнадцатилетняя девушка, с лицом приятным и веселым. Белокуро-пепельные локоны составляли всю ее прическу; она была закутана в великолепную кашемировую шаль, белую с вытканными цветами. Дама отвечала на поклон Жюно с видом старинной приятельницы, чему я удивилась и спросила ее имя.

— Это Полина, — отвечал он мне, — наша Восточная Владычица.

Он уже говорил мне о госпоже Фурес, чтобы предупредить неловкую ситуацию, в которую могла я попасть, заговорив о ней при госпоже Бонапарт. Как далека эта осторожная предупредительность от нескромного разговора у фонтанов в Египте!..

— Так это госпожа Фурес? — спросила я Жюно и в ту же минуту задала все вопросы, какие может задать женщина о другой, которую видит впервые.

Он отвечал мне, что в ней есть природный ум и желание быть светской женщиной, но что она нисколько не знает светских обычаев и хорошего обхождения.

— Я очень люблю ее, — сказал мне Жюно, — она добра, простодушна без притворства, всегда рада смеяться и еще больше — помогать. Я готов быть ее другом и надеюсь доказать ей это. В окружении Первого консула есть люди, которые преклонялись перед нею в Египте, а теперь чуждаются и отвергают ее. Даже Дюрок, благородный, честный человек, даже он приходит в затруднение, между тем как в Каире… Это больно видеть!.. Дюрок сказал мне, что бедная малютка не знала бы, что ей делать, если бы не успела через него доставить генералу Бонапарту письма. Теперь больше ничего между ними нет, только старый долг, который Первый консул должен заплатить женщине… А ведь он очень любил ее.

После я узнала множество подробностей о госпоже Фурес. Она сыграла тогда немалую роль в судьбе Наполеона; показала ему истинную дружбу и признательность, независимую от его блестящего положения, и потому я должна сказать о ней здесь все, что знаю.

Полина родилась в Каркассоне. Отец ее был респектабельный господин, а мать, кажется, горничная или кухарка. Девушка кое-чему научилась и нанялась в работницы. Это была самая хорошенькая и самая добродетельная работница в городе. Поведение ее было совершенно безукоризненно, что делает честь нравственности Каркассона. Там не так, как в Париже, где вижу я… — Что же видишь ты, скажи?.. — Нет, не скажу; лучше возвратимся в Каркассон, к Полине Беллилот.

Так прозвали ее потому, что она и в самом деле была прелестна. Господин и госпожа Саль (хозяева дома, в котором она трудилась) обходились с нею дружески, и она оправдывала их благосклонность. Они глядели на нее больше как на свое дитя, нежели как на работницу. Она читала вслух стихи господина Саля, пела его песни, и делала все это очень мило. Поведение ее было хорошим, и госпожа Саль покровительствовала ей.

Сын купца Фурес пленился милым личиком Гебы и ее славой. Но он был совершенно некрасив, и потому некоторое время она оставалась в нерешительности. Саль, который знал, что в Париже, со своим личиком и умом, девушка сможет добиться многого, не изменяя порядочному поведению, приглашал ее сопровождать их в путешествии, которое хотел совершить со своей женой. Но Полина все еще не решалась, когда одно обстоятельство, весьма обыкновенное, решило ее жребий.

К господину Салю съехались обедать гости. За десертом, как обычно случается в провинции, вздумали петь песни. Беллилот была в доме; господин Саль пошел за нею и, несмотря на сопротивление, привел ее к столу. Она пела, читала вслух стихи, легко и мило; тогда это было редкостью, чтобы не сказать чудом между работницами не только в провинции, но и в Париже. Беллилот почувствовала, какое впечатление произвела на гостей, и с этого дня решила переменить свою участь.

— Я тоже хочу быть хозяйкой дома! — сказала она Салю. — Фурес предлагает мне состояние не большое, но независимое; я соглашаюсь.

И она вышла замуж.

Вскоре известие о Египетском походе достигло Каркассона. Фурес служил когда-то и намеревался участвовать в призыве в числе отставных военных, которые еще могли носить оружие. Все знали, что предстоит поход; но куда — не было известно. Фурес поехал в Тулон, но, любя жену, хотел и ее везти с собой куда бы то ни было; а молодая жена, со своей страстью к приключениям, давно желала оставить родимое гнездо и взлететь, чтобы испытать свои молодые крылья. Она переоделась в мужское платье и приплыла в Египет. Наполеон даже не встречал ее тогда, так что и не думал одевать ее гардемарином на корабле «Восток», как сказано в одной глупой книге, где автор собрал все мерзости насчет Наполеона[81].

Однажды в Каире главнокомандующий отправился верхом на какое-то празднество вроде ярмарки, проходившее неподалеку от города. За ним ехал многочисленный штаб, и все они вынуждены были остановиться на дороге из-за кавалькады всадников на ослах, на которых обыкновенно ездят в Египте. Это были штатские чиновники, армейские офицеры и жены некоторых из них. Известно, что генерал Бонапарт обладал очень внимательным взглядом; он мгновенно заметил лицо, которое поразило его, но не остановился и продолжал путь, не сказав ни слова об этой встрече.

На другой день госпожа Фурес получила приглашение на обед к генералу Дюпюи, коменданту города. У него в доме проживала некая дама, как бы госпожа Дюпюи, которая встречала гостей в торжественных случаях, когда Дюпюи хотел показать себя благоразумным человеком, и потому госпожу Фурес пригласили от его и от ее имени.

— Странно, однако, — заметил Фурес, — что вместе с женой не приглашают меня! Я все-таки офицер.

Однако он отпустил жену, велев ей известить всех, что у нее есть муж.

Госпожу Фурес приняли удивительным образом. За обедом присутствовало немного народа, и все шло спокойно, так что она никак не могла ожидать, что будет дальше. Перед самым кофе в доме началось большое движение; затем обе половинки двери с шумом растворились, и вошел главнокомандующий. Дюпюи не знал, как извиняться, что генерал нашел их еще за столом, и просил по крайней мере выпить чашку кофе; Наполеон согласился. Он был молчалив и внимательно глядел на молодую француженку, которая сделалась пунцовой от застенчивости, не смела поднять глаз и все больше и больше приходила в смущение, видя, что на нее так внимательно смотрит человек, уже наполнивший мир своею славой. Он съел померанец, выпил чашку кофе и уехал, не сказав ни слова госпоже Фурес; но зато глаза его все время рассматривали ее.

Через несколько дней Фуреса позвали к Бертье.

— Любезный Фурес! — сказал ему начальник штаба. — Вы счастливее всех нас: вы возвращаетесь во Францию. Главнокомандующий имеет о вас сведения, которые показывают, что вам можно доверять, и он посылает вас в Европу с депешами к Директории. Вы отправляетесь через час, вот приказание к начальнику порта в Александрии. Прощайте, любезнейший! Желал бы я быть на вашем месте.

— Но мне надобно предупредить жену, чтобы она тоже готовилась, — пробормотал наконец Фурес, опомнившись от изумления, в какое пришел он после объявленной милости.

— Вашу жену? — вскричал Бертье. — Вашу жену?!.. Что вы это, мой любезнейший! Вы с ума сошли!.. Как вашу жену? Во-первых, она будет жестоко страдать от морской болезни на маленьком кораблике, худо снабженном провиантом, и где сверх того можно подвергнуться большим опасностям. Этого нельзя! Ах, любезный друг, я понимаю, как должны вы страдать, разлучаясь с женою, которую любите!

Бертье вздохнул и начал грызть остатки своих ногтей.

Фурес ушел довольный, но в некоторой досаде; особенно не мог он постигнуть этих странных милостей, которыми взыскали его, человека неизвестного и непритязательного. Но в каждом из нас присутствует столько суетности, что мы поймем и непостижимое; и Фурес еще не дошел до своего дома, как уже открыл в себе множество причин для объяснения выбора, сделанного главнокомандующим. Жена его лучше знала эти причины и простилась с мужем, плача и смеясь одновременно. Добрый поручик сел на корабль и поехал во Францию.

Но тогда недостаточно было просто сказать: «Я отправляюсь во Францию». Правда, на корабль садились; но всегда ли сходили с него, чтобы ступить на землю отечества? В этом-то и имелось затруднение: англичане крепко сторожили нас. Как только замечали корабль в море, тотчас за него цеплялось двадцать железных лап, которые уводили его бог знает куда. Небольшое судно господина Фуреса имело жребий общий всему, что выходило из египетских портов, — его захватили. Посланного обыскали до рубашки, стараясь выяснить, не спрятал ли он какой-нибудь важной депеши, потому что, рассматривая бумаги, которые имел при себе пленник, английский капитан видел только общие места и даже припоминал, что читал их уже в другой депеше, которая, по счастью, ускользнула за несколько недель до того и была с торжеством опубликована Директорией в «Мониторе». Затем английский капитан спросил у посланника, где ему угодно сойти на берег. Корабль отправлялся в Магон, а оттуда к Молуккским островам, должен был сделать довольно большой круг по Тихому океану или идти к полюсу: это зависело от приказаний, какие найдутся в Макао, но очень вероятно, что он возвратится к водам Нила. Если господину поручику угодно пожить на корабле во время этого небольшого путешествия, то капитан на службе Его Британского Величества совершенно к его услугам. Бедный Фурес, слыша все эти названия диких, безвестных стран, робко спросил, нельзя ли ему возвратиться в то место, откуда он отправился. Лучше быть с египетскими змеями, нежели с китайцами и на Молуккских островах, потому что, как полагал он весьма здраво, «теперь я не что иное, как пустой чемодан; зачем же мне находиться вдали от жены моей? Возвратимся лучше в Каир». Увы, ему пришлось узнать, что не все крокодилы живут в Ниле.

Английский капитан имел известия из Египта самые свежие и самые подробные, как будто сам жил в Каире или Александрии. Он уже знал об отношениях главнокомандующего и госпожи Фурес и был очень рад произвести замечательный эффект в комедии, в которой муж-путешественник играет роль, не включенную в список действующих лиц. По всем этим причинам он очень вежливо и с наружной искренностью высадил бедного поручика на землю Египта, желая ему всяких успехов. Фурес прежде всего поспешил обнять свою Беллилот, но Беллилот была прекрасна уже не для него; он нашел свое жилище оставленным, опустелым!.. Фурес мог быть доверчив до смешного, но любил свою жену истинно, он обнаружил измену и сделался несчастлив: это я знаю от очевидца. Искреннее горе этого человека заставляло скорбеть тех, кто слышал его.

После первой минуты изумления Фурес начал искать жену свою; это не стоило ему большого труда, потому что она занимала дом поблизости от квартиры главнокомандующего. Фурес хотел видеть ее, устраивал сцены, плакал, кричал и наконец довел дело до развода, который и был устроен генерал-интендантом Сартелоном; его свидетельства оказалось достаточно для утверждения гражданского акта, заключенного далеко от Франции. Но развод надобно было бы подтвердить по возвращении в Европу. Мы тотчас увидим, что произвело маленькое упущение в этом случае.

Наполеон очень любил госпожу Фурес. В ней было все, что могло привязать его, и еще больше блистала она в землях отдаленных. Наполеон нашел в Полине горячее воображение, любящую душу, ум естественный, но отточенный образованием. Ни малейшего притворства, никакой расчетливости, много преданности и нежности; все это, редко соединяемое с такой наружной прелестью, и пленило человека, ненавидевшего в женщинах все притворное и расчетливое. При этом она была шаловлива и весела, как девочка двенадцати лет.

Когда Наполеон тайно оставлял Египет, она знала об этом — чуть ли не одна из всех остававшихся в стране. Она легко, но не без печали поняла, что не может следовать за Бонапартом в случайностях его опасного переезда.

— Меня могут взять в плен, — сказал он, когда она со слезами просилась ехать с ним, обещала преодолеть все и, конечно, сдержала бы слово. — Меня могут захватить англичане, а ты должна заботиться о моей славе. Что скажут они, когда на корабле найдут со мной женщину?

Он говорил правду.

После его отплытия Египет стал ей казаться только обширной пустыней. Бонапарт оставил Клеберу приказание, чтобы тот как можно скорее отправил несколько специально названных им человек. Я уже описывала, как поступил Клебер с моим мужем и деверем. Беллилот оказалась не в лучшем положении, но, как женщина, она гораздо больше горевала. Клебер, со всем своим шестифутовым ростом и превосходным военным дарованием, бывал иногда удивительно ничтожен и мелок. Он обрадовался возможности проявить свою недавно обретенную власть, начать тиранить женщину, которая была любовницей Бонапарта, и затруднить отъезд его друзей. Признаюсь, я не понимаю таких поступков.

Наконец всегдашний и верный помощник несчастных вмешался в это дело. Как уже я сказала, Деженетт проникся горем госпожи Фурес, лишенной своего защитника и опасающейся мщения мужа, который все еще любил ее и ревность которого могла произвести последствия неприятные или даже рискованные. Деженетт, всегда столь добрый, пошел к Клеберу и так деятельно позаботился о выдаче паспорта, что госпожа Фурес тотчас получила его и отправилась во Францию, где нашла своего египетского друга в положении, которое заставило ее полюбить его еще больше.

Наполеон в это время только что примирился с Жозефиной и был погружен в труды, важность которых гнала от него всякое развлечение. Он довольствовался домашней жизнью и хотя уже не любил Жозефину, но еще сохранил к ней столько признательности, что она по крайней мере могла служить воспоминанием любви, которая сделала его счастливым. Таким образом, Беллилот удалили, и я знаю, что это дорого стоило Бонапарту; он поручил Дюроку устроить жребий ее, и тот рассказывал мне, как сражался он с самим собою в этом случае. Но Жозефина не дала бы ему ни минуты покоя, если б узнала, что госпожа Фурес живет в Париже. Наполеон всего больше хотел избежать гласности и велел передать Полине, чтобы она сняла дом за городом. Всегда послушная воле любимого человека, Беллилот купила или сняла небольшой дом в Бельвилле. Там-то и жила она, когда Жюно указал мне на нее вечером в театре.

Чтобы не возвращаться более к этому вопросу, вот продолжение ее истории.

Фурес возвратился из Египта вместе с армией. Он все еще любил свою жену и хотел заставить ее вернуться к нему. Она ссылалась на развод, но этот акт был ничтожен: его не позаботились подтвердить вовремя, и он годился только как доказательство, что супруги не могут жить вместе. Первый консул прекрасно знал о ссорах Беллилот с бывшим мужем и довольно жестоко приказал бедной женщине снова выйти замуж. Некто Рамшуп был влюблен и хотел жениться на ней. Первый консул, чтобы окончить это дело, обещал ему, кажется, какое-то место или даже звание торгового консула. Полина решила посоветоваться с Жюно, приехав однажды в Париж. Он отметил, что надо спросить опытных юристов, и она призвала к себе старого друга и покровителя господина Саля, который был в Париже одним из уважаемых адвокатов. Саль любил Беллилот, потому что знал ее ребенком и с участием наблюдал приключения ее жизни. Он также любил Фуреса, своего земляка, который, правду сказать, был виноват только тем, что не нравился жене. Но, рассмотрев дело глазами знатока и друга, Саль с величайшим огорчением убедился, что, с одной стороны, они уже не могли быть счастливы вместе, а с другой, не могут расстаться без нового развода, потому что развод, совершенный в Египте господином Сартелоном, оказался фактически незаконным. Саль говорил как друг и как честный человек и, хотя был больше привязан к Полине, нежели к ее мужу, не задумываясь объявил, что развода должны требовать обе стороны.

Но тут встретилось еще одно препятствие. Первый консул готовился принять корону; имя его вскоре должно было появиться в ряду владетельных государей, и он не хотел, чтобы его вмешивали в процесс, всегда смешной, когда дело идет о разводе молоденькой и хорошенькой женщины с человеком, который ни молод, ни хорош собой. «Пусть выйдет за Рамшупа! — говорил Первый консул. — По совести, Фурес знает, что жена развелась с ним в Египте. Госпожа Фурес также знает, что она свободна выйти вновь замуж. Зачем же давать пищу злым парижским сплетникам?»

Слова Бонапарта совершенно совпадали с мыслями Полины. Саль впал у нее в немилость за то, что держался первого своего мнения, и брак Беллилот с Рамшупом заключили по всей форме, если не по всем правилам, невзирая на бедного Фуреса, который жаловался и требовал справедливости у всех окружающих. Он жив доныне и, что всего любопытнее, все еще влюблен в свою жену.

Госпожа Рамшуп уехала со своим мужем к месту его консульства. Долго жила она в удалении и так тихо, что о ней ничего и не слыхали; но после имя ее отозвалось к чести ее характера. Узнав о заточении Наполеона и обо всех неприятностях, какие испытывал несчастный в каменной клетке, где не имел он даже чистого воздуха, Полина забыла весь страх, все предрассудки и предалась только благородным, возвышенным чувствам души. Она превратила в деньги часть сбереженного ею и объехала многие гавани, стараясь найти случай отплыть к острову Святой Елены и попытаться освободить того, кто всегда был ей мил как лучший друг и боготворим как представитель славы отечества. Она долго составляла свой план и, когда уже все было готово, узнала о смерти Наполеона. Известие об этом дошло до нее только в Бразилии.

Не знаю, где теперь Полина, но где бы она ни была, я хочу, если эта книга дойдет до нее, чтобы она видела выражение моего удивления и признательности слабой женщине, сердце и мужество которой изобрели и испытали то, на что не покушались даже мужчины.

Глава XXXIV. Новые покушения на Первого консула

Через несколько дней после нашей свадьбы я увидела, что Жюно печален и чем-то очень озабочен. Он несколько раз в день ездил к префекту полиции, и часто, даже ночью, будил его парижский плац-майор Лаборд, приходивший к нему с донесениями, казалось, очень важными, потому что один раз Жюно встал в три часа ночи, оделся и ушел с этим человеком пешком, хотя было очень холодно и он страдал мигренью. Но обстоятельства оказались чрезвычайно важными, и ради них он готов был пожертвовать всем.

Семнадцатого брюмера я наконец заметила, что муж стал спокойнее, и тогда же он сказал мне, что Первый консул вновь избежал опасности, которая на этот раз имела бы последствия поистине ужасные, потому что весь квартал, где хотели исполнить покушение, мог также пасть жертвой. Речь идет об адской машине Шевалье, предвестнице предприятия 3 нивоза. В этом деле упоминалось только имя Шевалье, но он вовсе не был тут один. Некоего Буске, Гомбо-Лашеза, Дефоржа, Геро, госпожу Буке схватили в одно время с Шевалье и, так же как его, посадили в Тампль.

Шевалье арестовали в два часа ночи с 16 на 17 брюмера. Дата эта осталась у меня в памяти потому, что если бы мать моя дала бал в тот день, как хотела, то, может быть, мерзавцы, которых называли исступленными и которые волновали народ уже три месяца, узнав, что Первый консул проведет часть ночи в гостях, один и без стражи, решились бы ожидать его при входе или выходе, надеясь преуспеть тут скорее, нежели в дверях театра, где всегда бывает множество народа. Эта мысль может выглядеть теперь нелепою, но тогда она оказала на меня большое воздействие. Я сообщила ее моей матери, и та ужаснулась; разуверения моего брата не могли успокоить ее.

Шайку исступленных [якобинцев] составляло всё, что только было нечистого в самые ужасные времена революции. Это мнение нахожу я и в современных донесениях, которые составляют часть любопытных документов, отысканных мной в бумагах Жюно. Он не верил, чтобы люди бедные, беспомощные, без средств и дарований могли когда-нибудь сделаться главами партии. Я нахожу, что самый умный из них был Моиз Бейль, некогда член Конвента, а тогда бедняк. Этот человек управлял исступленными во время событий фрюктидора. Эти же исступленные под предводительством Бейля покушались на Первого консула еще прежде заговора Черакки и Арена́. Об их заговоре почти не ведала полиция: так ничтожны были заговорщики, завсегдатаи самых отвратительных кабаков. Заговор раскрыл человек, имя которого никогда не покидало моей памяти, потому что звучало одинаково с именем человека знаменитого: Лавуазье. Мерзавцы сочли его достойным вступить в свой кровавый заговор, и один из них говорил ему о намерении заколоть Первого консула кинжалом. Место для покушения еще не избрали. Лавуазье — кажется, сапожник и честный человек — пришел в негодование от этого проявления доверия, явился к генералу Каффарелли, адъютанту Первого консула, и рассказал ему обо всем. Многих схватили, но это была гидра, беспрерывно возрождающаяся, и невидимые руки управляли ею.

Париж заключал тогда в себе бесчисленное множество поджигателей[82], прощенных шуанов, бродяг, которые желали повторения 10 августа или 2 сентября не потому, что им казалось необходимым для блага свободы и республики пожертвовать жизнью Первого консула, но потому, что это ужасное событие ввергло бы в хаос весь Париж, и им легко стало бы возобновить тогда все, что только сохранилось в нашей памяти об этих ужасных днях. Но другие головы управляли заговорами, другие мысли одушевляли эти действия, по-видимому, произведенные разбойниками с засученными рукавами и с пиками в руках. Таково было мнение Жюно, и только в этом соглашался он с Фуше, которого не любил. С тех пор как Первый консул достиг власти, раскрыли больше десяти ничтожных заговоров, и он приказывал не оглашать злодейских покушений, говоря: «Они показали бы, что во Франции существуют поводы для волнения, между тем как, напротив, все спокойно. Не надо давать иностранцам и минуты наслаждения: они легко могут перемениться к нам, а я не хочу этого».

Первый консул говорил совершенно справедливо. Англичане, например, не упустили бы случая пошуметь обо всех этих делах, о которых, может быть, и знали очень хорошо, но не смели упоминать прежде наших газет. И между тем достоверно известно, что внутреннее состояние Франции было совершенно спокойно. Весь парижский народ обожал Первого консула: слово любил звучит слишком слабо. Посмотрите, кто управлял всеми этими заговорами: люди развратные и не только безденежные, но обремененные долгами, игроки, желавшие во что бы то ни стало заполучить власть, которая потому только не нравилась им в руках Бонапарта, что он был строг в выборе судей, гражданских чиновников и вообще всех уровней власти. Знаю, что моему мнению могут противопоставить некоторые имена, но таких имен немного. Справедливо, что Бонапарт, сделавшись консулом, в счастливые годы перед установлением Империи привлекал по возможности только прямодушных и известных своей честностью людей. Сенат, Государственный совет, Трибунат, министры — вся государственная администрация была составлена Первым консулом, и везде была видна истина, сказанная мною. Следовательно, при таком правительстве Демервиль, Топино-Лебрен, Черакки, Моиз Бейль, этот Шевалье и толпа подобных им не могли надеяться достигнуть чего-нибудь прямым путем, а потому кинулись навстречу опасности, закрыв глаза. Это превратилось в азартную игру. Терять им было нечего, игра составляла их жизнь. Они шли ва-банк. В случае удачи они и взяли бы банк, против которого ставили свою жизнь.

Знаю, что есть много молодых голов, и даже не только молодых, которые, не зная истинных дел нашей несчастной революции, потребуют у меня отчета в словах о бедности людей, названных мною. Они думают, что если человек беден, он должен быть честен и добродетелен. Но опыт — великий учитель, и этот учитель показывает нам (в стране, где нравы испорчены; а мы, я думаю, не можем не признать это), что бедность редко бывает честной и добродетельной; тут исключения могущественно подтверждают правило: человек бедный способен ко многому. В самом деле, если есть у человека хоть кусок хлеба, он не сделается разбойником с большой дороги: он идет на крайнюю меру потому, что ему нечего есть. Вы можете указать мне на человека, который нашел бумажник с пятьюдесятью тысячами франков и принес вам его, хотя ему не на что было пообедать; но это не будет доказательством и не разуверит меня в моем мнении. Его могла бы я подтвердить тысячью доказательств, но прибавлю только, что, говоря об этих несчастных, я никак не имею в виду тех людей, которые постоянным, тяжелым и однообразным трудом зарабатывают себе на пропитание. Это люди почтенные, достойные уважения, как бы ни была грязна их работа.

Но я слишком удалилась от Шевалье. Он был схвачен, как я уже сказала, накануне бала моей матери. Плац-майор Лаборд пришел к Жюно на следующее утро и рассказал все: от него-то и от Дюсе, начальника штаба парижского коменданта, слышала я все подробности. К Жюно принесли и небольшую машину — маленький бочонок, наполненный пулями и семью или восьмью фунтами пороху.

Жюно особенно просил меня не говорить об этом деле никому в обществе моей матери. Я исполнила его просьбу, так что мать моя узнала эту историю не прежде 3 нивоза. Вскоре я привыкла слышать почти машинально о делах чрезвычайно важных: это было во мне общим со всеми молодыми женщинами моих лет. Наши мужья беспрестанно находились подле главы правительства, и мы были обязаны все видеть, все слышать и все забывать.

Это собственные слова Первого консула, сказанные мне, когда я в первый раз обедала в Тюильри. По праву новобрачной я сидела подле него; герцогиня Монтебелло, тогда госпожа Ланн, находилась с другой стороны. Это случилось, кажется, через семь или восемь дней после раскрытия заговора Шевалье. Бонапарт спросил, не говорила ли я об этом моей матери. Я отвечала, что не говорила, не желая тревожить ее.

— И сверх того, — прибавила я, — Жюно сказал мне, что о таких предметах надобно говорить как можно меньше.

— Жюно сказал вам правду, — промолвил Первый консул. — Я сам просил его об этом. Тайны нет, и теперь уже многие знают, что Шевалье взят под стражу; но я не хочу, чтобы объяснения, которых ищут из любопытства, а не из участия, шли от таких близких ко мне людей, как Жюно. Что касается вас, госпожа Жюно, — прибавил он, — теперь вы принадлежите к семейству моего главного штаба и, я надеюсь, будете слушаться моих советов. Помните, что вы должны все видеть, все слышать и все забывать. Вырежьте этот девиз на какой-нибудь печати. Впрочем, я помню, что вы умеете хранить тайны.

Эти слова относились, конечно, к делу Салицетти.

Со времени моей свадьбы здоровье маменьки заметным образом поправилось. Против желания Альберта и моего, она взяла нового медика, который совершил чудо. Его звали Вигару. Знаю, что он был сыном искусного хирурга в Монпелье и взялся вылечить мою мать в шесть месяцев; и в самом деле, она не страдала больше и стала свежее и прекраснее, нежели за десять лет до того. Маменька была чрезвычайно довольна собой, приезжала обедать ко мне, посещала театр, все утро ездила с визитами и не чувствовала усталости.

Гарб, уже лет двадцать самый постоянный гость моей матери, пришел однажды сказать, что просит нас непременно быть в Опере в день 3 нивоза. Он собирался исполнять с госпожою Барбье-Вальбонн превосходную ораторию Гайдна «Сотворение мира», которую вместе с [композитором и дирижером] Штейбельтом аранжировал для огромного оркестра Оперы; хоры Оперы и театра Фейдо также участвовали в исполнении этого великого произведения.

Третьего нивоза я села в карету со своим деверем, и мы приехали к моей матери, которую нашли веселой, прекрасной, очаровательной; в тот вечер верно никто не подумал бы, что ей пятьдесят два года.

Обедали мы рано. Маменька велела подать карету, когда принесли кофе, мы тотчас отправились и прибыли в Оперу в семь часов. Театр был наполнен так, что не оставалось ни одного свободного места. Женщины были чрезвычайно нарядны, зал — превосходно освещен: перед нами в самом деле предстала услада для глаз.

Мы заметили, что Гарб, с двойным лорнетом, подошел к краю подмостков и искал глазами знакомых. Он был в черном и одет еще смешнее обыкновенного, что казалось невозможным. Воротник его торчал выше головы, и лицо, немножко обезьянье, едва виднелось из черных волн кисеи, употребленных на галстук, и из леса буклей, составлявших его прическу. Госпожа Барбье-Вальбонн, всегда милая и добрая, ожидала подле него, скоро ли ей начинать петь. Скрипки настраивались, и необозримый оркестр, какого не видывал прежде никто, готовился разыграть перед нами образцовое произведение Гайдна с таким совершенством, каким так никогда и не утешился сам великий художник[83].

Мы с маменькой разглядывали это блестящее собрание и отвечали на множество поклонов, сопровождаемых улыбками такими доброжелательными, такими нежными, что иностранец подумал бы о нас в такую минуту, будто все мужчины тут братья, а женщины — сестры. И забавно, что эта доброжелательность действительно существует в ту минуту, когда изъявляют ее. Мне кажется, я нашла причину этого в том счастливом, беззаботном состоянии, в том, можно сказать, наслаждении, какое испытывают молодые женщины, когда они наряжены и окружены зрителями в театре или на балу, где радостный вихрь кружит и очаровывает их. Тогда улыбка и взгляд составляют одно естественное движение, оказывающее магнетическое воздействие на всякую женщину, тем более что в этих собраниях бывают только женщины молодые, или по крайней мере тех лет, когда они еще могут нравиться.

К нам присоединился Жюно. Он был в расположении духа совершенно особенном: в одно время радостен и растроган. Бертье, который только что стал министром и у которого он обедал, пересказал ему разговор о нем с Первым консулом: слова Бонапарта звучали так благосклонно, показывали такое дружеское расположение и готовность сделать столь многое, что Жюно был глубоко тронут и счастлив тем счастьем, когда на глаза наворачиваются слезы и улыбка летает на устах. Он и не подозревал, что смерть бродит рядом.

Только сыграли первые такты, как раздался взрыв, похожий на выстрел из пушки.

— Что это значит?! — воскликнул Жюно встревожено. Он отпер дверь ложи и выглянул в коридор, ища какого-нибудь из своих адъютантов. — Странно! — продолжал он затем. — Почему стреляют из пушки в этот час? И я не знаю об этом! Дай мне шляпу, — обратился он к своему брату, — надо узнать, что это такое.

Мне тотчас пришла на ум машина Шевалье, и я ухватилась за полу мундира Жюно; он поглядел на меня сердито и вырвался с некоторым нетерпением. В это мгновение дверь ложи Первого консула отворилась и он сам вошел в нее с генералами Ланном, Лористоном, Дюроком и Бертье. Улыбаясь, поклонился он бесчисленной толпе зрителей, которые смешивали восклицания радости с рукоплесканиями. Через несколько секунд появилась госпожа Бонапарт с полковником Раппом, госпожою Мюрат, которая была на девятом месяце беременности, и девицей Богарне. Жюно хотел вернуться в ложу, но тут к нам зашел Дюрок, чрезвычайно встревоженный, с полубезумным видом. Слова его могут показать, в каком он был состоянии.

— Первый консул только что избежал смерти, — быстро проговорил Дюрок. — Поди к нему, Жюно, он хочет говорить с тобой; но ты умерь себя. Понятно, что все станет известно через четверть часа, но ему не хочется самому выставлять этого. Пойдем же со мной, но дай мне опереться на твою руку: я дрожу. Первое сражение так не тревожило меня.

Все это было сказано тихо, так что мы ничего не слышали. Уже вечером Жюно повторил мне этот разговор, и прибавил:

— Я люблю Дюрока. Он почти так же, как я и Мармон, привязан к Первому консулу.

Жюно простился со мной наскоро и ушел с Дюроком.

Оратория началась, но прелестные голоса певцов не привлекали к себе никакого внимания. Глаза всех были обращены к Первому консулу, и он один занимал в ту минуту две тысячи человек. Я не говорила матери об адской машине Шевалье, но деверь мой знал обо этом деле, и я шепнула ему на ухо, чтобы он шел узнать, что происходит. Я предчувствовала какое-то несчастье. Когда Дюрок говорил, Жюно побледнел как привидение, и я видела, что он приложил руку ко лбу с изумлением и отчаянием, однако не хотела тревожить мать и соседние ложи[84].

Деверь мой еще не воротился, когда мы уже все знали. Глухой шум начал распространяться от партера к оркестру, к амфитеатру и наконец в ложи. «На Первого консула сейчас напали в улице Сен-Никез», — шептали везде.

Огромное волнение предшествовало в эти первые минуты взрыву народного гнева: негодование толпы в отношении вероломного покушения нельзя передать словами! Женщины рыдали, мужчины вздрагивали от гнева, несмотря на личные свои мнения, и в этом случае чувства соединялись и доказывали, что различие мнений не мешает людям одинаково воспринимать понятие чести. Я глядела в это время на Первого консула — он оставался спокоен и, казалось, чувствовал волнение только тогда, когда до него доходили какие-нибудь особо выразительные слова о случившемся. Госпожа Бонапарт меньше владела собою. Лицо ее было искажено; осанка, всегда столь приятная, сделалась совсем иною; Жозефина, по-видимому, дрожала и хотела спрятаться в свою шаль, будто под какую-нибудь защиту. Она плакала, и как не силилась сдержать слезы, они текли по ее бледным щекам; взглядывая на Первого консула, она снова содрогалась. Дочь ее тоже была в большом смущении. В госпоже Мюрат, напротив, явился фамильный характер, и хоть положение ее и дозволяло выразить смущение и беспокойство, естественные для сестры Первого консула, но она совершенно владела собою во весь этот ужасный вечер.

Жюно принял от Первого консула приказания и зашел сказать нам, чтобы мы его не ждали; он тотчас отправился по делам. Префект полиции, ложа которого находилась подле моей, также давно оставил ее и уехал в префектуру. Когда Жюно вышел, мать моя, уже зная все, сказала, что в соседней ложе молодой человек, по-видимому военный, говорил сидевшим рядом дамам, что заговорщики сначала хотели подложить бочку с горючими веществами к дверям Оперы. «Это подорвало бы весь зал!» — прибавил молодой человек. Мать моя велела мне поглядеть на него, чтобы увериться, стоят ли внимания его слова. Молодой человек оказался господином Дитрихом, адъютантом генерала Вандама, а бывшие с ним в ложе дамы — его матерью и сестрой. Я видела его несколько раз у себя в те дни, когда Жюно принимал, а накануне он обедал у генерала Мортье, где я также была в гостях. Я просила его объяснить, можно ли опасаться какого-нибудь несчастья.

— Теперь трудно сказать, что делать в этом случае, — отвечал он. — Замечу только, что эти разбойники хотели, чтобы преуспеть в своем намерении, поставить тележку против дверей Оперы. Часовой, однако, не позволял экипажам останавливаться подле театра, как всегда в дни премьер, и тем избавил от смерти всех, кто присутствует в этом зале. Но, — прибавил Дитрих, понизив голос, — ни один из преступников еще не пойман: кто же может гарантировать, что когда Первый консул будет выходить, он не встретит другого удара, приготовленного на случай неуспеха первого? Я сейчас иду проводить мать и сестру; когда они окажутся в безопасности, дома, я ворочусь, потому что рука мужчины никогда не бывает лишней среди смятений.

Он спросил, не может ли быть чем-нибудь полезен мне. Но со мною оставался деверь, и я только поблагодарила его. Через несколько минут мы в самом деле увидели, как он вышел со своей матерью и сестрой, очень хорошенькой и приятной особой. Замечу здесь, что у нее имелась черта, какой не видела я больше ни в ком: разные глаза один голубой, другой черный. Это не портило ее взгляда и только придавало ему странное выражение, в котором было что-то манящее[85].

— Я хочу тоже уехать, — сказала мать моя. — Этот господин говорит правду. Дай мне мою шаль, надень свою и поедем.

Я не решалась.

— Ну? О чем же тут думать? Я не говорю тебе: я еду, а ты можешь делать что хочешь; нет, я еду, и ты поедешь со мной. Скорее, Лоретта, скорее, возьми шаль и едем. Может случиться какое-нибудь несчастье, что более чем вероятно; для чего же нам становиться лишними жертвами? Твоя нерешительность похожа на глупость.

Со времени моего брака, и даже во многих случаях прежде, мать моя всегда упрекала меня за пристрастие к Бонапарту и особенно за любовь к его словам: я так живо чувствовала его торжество, будто он был мне братом. Все, что я чувствовала и видела, представлялось моей матери не таковым, у нас часто случались с нею споры, какие только могли случиться между нами. В тот вечер маменька видела, что я плачу и точно страдаю; но сначала не могла понять, что приводит меня в беспокойство. Я была в тревожном состоянии от мысли, что Жюно подвергается неизвестным опасностям, тем более страшным, что злодеи, так отчаянно нападавшие на Первого консула, могут принести в жертву вернейших его служителей. Эта мысль терзала меня, и я не говорила о ней потому, что боялась показаться слишком слабой. Я поняла, что матери моей надо ехать, но сама хотела узнать, где Жюно, и не терять его из виду. Мне казалось вероятным, что он не отойдет от Первого консула в такую минуту, хоть ему по должности и полагалось отправляться в разные секции Парижа и разыскивать заговорщиков в их убежищах, а потому я думала, что он все еще где-нибудь поблизости. Эти размышления быстро пролетали в моей голове, а маменька между тем надевала свой палантин, шаль и закутывала меня в мои меха. Вдруг дверь ложи отворилась. Жюно заглянул к нам и сказал мне скороговоркой:

— Поезжай с маменькой. Когда отвезете ее к ней, попроси, чтобы она дала тебе свою карету доехать к госпоже Бонапарт. Карету отошлешь назад, а я буду там и потом привезу тебя домой.

И он исчез. Я заметила, что он был весь в поту, несмотря на жестокий холод.

Мы отправились, и мой деверь поехал с нами. Высадив мать мою на улице Сен-Круа, мы поехали в Тюильри. Первый консул уже возвратился из Оперы, и внешне все выглядело так спокойно, будто не случилось ничего; но в гостиной обнаружили мы совсем иное. Тут находились все высшие чиновники: министры, консулы, комендант Парижа, генерал Мортье, начальник дивизии, и проч. До тех пор Первый консул показывал какое-то равнодушие ко всем покушениям на его жизнь, но в этот раз он был неумолим, и более чем справедливо. Госпожа Бонапарт казалась убитой: она беспрестанно плакала. Кроме того что Первый консул едва избежал опасности, она сама чуть не стала жертвой.

Вот как Жозефина спаслась от взрыва.

Она хотела садиться в карету, когда Рапп, обычно не замечавший гармонии цветов в нарядах женщин, сказал, что шаль госпожи Бонапарт не идет к ее платью и к драгоценностям, которые его украшали. Известно, как она дорожила нарядом и особенно согласием всех частей его. Госпожа Бонапарт вышла из кареты, поднялась на восемь или десять ступенек по лестнице павильона Флоры и исправила свою ошибку. Все это заняло минуты три; но карета ее уже отстала от кареты Первого консула, за которой она должна была ехать. Эта задержка спасла ее: взрыв произошел, когда карета госпожи Бонапарт въезжала на площадь Карусель. Стекла кареты разлетелись вдребезги, и осколки засыпали шею и плечи Гортензии, сидевшей впереди; шаль не могла защитить ее от мелких порезов.

Я не в состоянии сполна выразить, какое впечатление произвело на всю Францию это злодейство. Бонапарт обязан ему: оно показало, что он может всего требовать от народа, который любит его до такой степени. Я видела, и они все еще у меня перед глазами, рапорты военной полиции, которые всякий день приносили к Жюно. Их составляли не для показа, я читала их, и Жюно сам часто вырывал их у меня из рук. Я видела доказательства привязанности и любви народа к Наполеону, и он виновен, употребив такие чувства во зло.

Вот одна из неизвестных подробностей об адской машине. Известно, что бочку с картечью и порохом положили на дрянную тележку, в которую была запряжена кобыла: приметы последней много способствовали обнаружению убийц. Ее поставили так, чтобы она мешала проезду, и пока конные стражники ее отгоняли бы, произошел бы взрыв. Говорили, что Первого консула спасла скорость, с какой ехала карета, но вот истинная причина, и она еще больше случайна. Конные егеря, сопровождавшие Бонапарта, ехали впереди и позади его кареты; один из передних заметил, что какая-то тележка заслонила дорогу, и закричал кучеру, чтобы тот посторонился. Не обнаружив никакого кучера, егерь сам изо всех сил ударил саблей плашмя по спине бедного животного, которое тогда сдвинулось на три или четыре шага: узел на шпагате ослабел, клапан стал пропускать воздух, что и вызвало взрыв. Это мгновение почти неопределимое; однако в продолжение его Первый консул успел свернуть на улицу Мальты и оттуда на улицу Ришелье. Лошадь убило, но нисколько не обезобразило, так что приметы ее описали и саму выставили в префектуре полиции, чтобы ее могли признать и, может быть, выяснить, кому она принадлежала. Судьба всего, что замешано в этих событиях, любопытна, и потому я опишу, какова была знаменитая кобыла. Если захотят вспомнить этот случай из жизни Наполеона, то небесполезны будут приметы лошади, которая несла на себе его смерть. Это была упряжная кобыла, гнедая, с редкой гривой, широким хвостом и лисьим носом, поджарая, с белыми пятнами на лбу и на боках, старая, четырех футов и шести дюймов росту, вообще хорошо сохранившаяся.

Взрыв оказался настолько мощным, что обломок колеса и один из железных обручей с бочки были отброшены за особняк д’Эльбеф: они перелетели через всю улицу Мальты и не были остановлены высотою дома. Можно судить о силе удара! Многих из жителей улиц Сен-Никез и Мальты погубило любопытство. Госпожа Леже, хозяйка кафе «Аполло» на углу улицы, услышав топот лошадей, поспешила выйти из-за прилавка к дверям взглянуть на Первого консула, что делала всякий раз, когда он ехал в театр или в оперу. Несчастная встала в дверях, и куском котла ей оторвало обе груди: он летел наискось и изуродовал ее. Она умерла не тотчас, но не прожила и трех дней. В том же кафе один служитель был убит, другой ранен.

Впрочем, число жертв несколько преувеличивали. Мне кажется, я обладаю самыми верными сведениями и могу доказать, что в тот день погибло не больше девяти человек. После число умерших возросло до тридцати. Конечно, это очень много, но все же менее ужасно, нежели когда мы должны были бы оплакивать гибель двух тысяч человек; а это непременно случилось бы, разреши часовой поставить тележку у дверей Оперы.

Может быть, никогда не было так любопытно наблюдать Наполеона, как после этого случая. Я глядела на него со вниманием, которое удваивалось от того, что слышала я с другой стороны. Пусть говорили, что я пристрастна к нему: нет, напротив, я умела отдавать должное каждому. Моя ли вина, что в такие минуты он увлекал всякого на свою сторону?

Все власти, все сословия явились с поздравлениями к Первому консулу и просили у него, как милости, большей заботы о собственной его безопасности.

Самый замечательный адрес был поднесен парижанами. Этот несчастный город имел особые причины убеждать Первого консула оставаться деятельным: он видел, что может стать жертвой немногих низких злодеев, которых не заботило, что для исполнения своего преступления нужно погубить тысячи невинных граждан.

На другой день, 4 нивоза, Париж проснулся в страшной тревоге. Уже вчера узнали всю гнусность заговора, но только утром подробности стали известны всем, и негодование сделалось общим.

Возвратившись домой вечером третьего дня, я узнала, какой опасности подвергался Жюно. Выйдя от военного министра, он велел везти себя в Оперу; тогда военное министерство располагалось на Лилльской улице, в особняке д’Авре. Проезжая под аркой на площади Карусель, Жюно думал, что еще только семь часов, что Первый консул еще не отправлялся в Оперу и можно заехать в Тюильри поблагодарить его хоть одним словом за благосклонность, в которой Первый консул уверил его через Бертье. Жюно дернул за шнурок. У нас тогда были прекраснейшие, лучшие лошади в Париже: Жюно купил их перед свадьбой, и четверка стоила ему десять тысяч франков. И в самом деле, они были удивительны: молодые, огненные, они летали как ветер и, пустившись с легкой двухместной каретой, не вдруг останавливались.

Две из этих лошадей были запряжены вечером 3 нивоза. Они скакали с такой быстротой, что кучер не мог совладать с ними и остановил их уже близ улицы Сен-Никез. Пришлось бы возвращаться и разворачиваться посреди садов и дощатых стен, а Жюно любил своих лошадей и, сверх того, хотел поскорее приехать в Оперу. В это мгновение дверцы кареты растворились и слуга спросил, что ему угодно.

— Поди к черту! — сказал Жюно с нетерпением. — Зачем не остановились тотчас?.. В Оперу!

Если бы кучер вовремя остановил лошадей, Жюно застал бы Первого консула в самую минуту выезда, поехал бы за его каретой в своей (потому что карета Наполеона была полна) и, таким образом, не смог бы избежать смерти. Опасность, которой подвергался Жюно в этот вечер, поразила только меня и его кучера, который больше года не мог потом проезжать без страха по площади Карусель. Что же касается Жюно, то, не знаю почему, он запретил мне говорить об этом обстоятельстве.

Разумеется, все гражданские и военные власти развили такую бурную деятельность, что ее не нужно было поощрять. Но как производить следствие? Об этом думали различно. Жюно и Фуше, обычно не согласные ни в чем, полностью соглашались друг с другом в этом случае. Они думали, что главные причины беспрестанных покушений на жизнь Первого консула находятся далеко от Парижа. Первый консул утверждал противное.

— Это, — говорил он, — те же исступленные, в числе которых множество сентябристов.

И ничем нельзя было заставить его отказаться от своего мнения.

Два дня Жюно не имел ни минуты покоя. Он никак не хотел предоставить низшим чиновникам такое важное дела, как обнаружение исполнителей ужасного покушения. Едва начинался день, как он уже вставал, уходил в свой штаб и там лично распоряжался всем, что относилось к следствию.

В продолжение ноября месяца я страдала от крапивной лихорадки, но уже выздоравливала. На время этой непродолжительной болезни маленькую походную постель Жюно поставили подле моей. Измученный усталостью, он ложился и спал крепко; но сон его, нередко беспокойный, сделался особенно тревожным в это время. Страшные сны снились ему: кинжалы окружали Первого консула, убийца поражал его, новая адская машина была готова взорваться, словом, все, что только есть ужасного в снах, вместе с предчувствием еще больше ужасным, окружало его.

Вечером 5 нивоза он вновь вернулся домой измученный усталостью и сразу лег. Приехав от матери моей, я нашла свою горничную в комнате перед спальней; она сказала мне, что муж лег и просил меня не ложиться, не простившись с ним. Я вошла в спальню, приблизилась к походной постели, на которой спал Жюно, и, наклонившись к нему, сказала:

— Как? Уже заснул?

В это мгновение снилось ему, что он в кабинете Первого консула, что туда прокралось множество убийц и один из них хочет поджечь машину, поставленную на письменный стол Наполеона. Тогда-то я и заговорила с ним; он пробудился, но не вдруг узнал меня; огонь, еще мелькавший в камине, показался ему фитилем, который держит убийца, а меня принял он за самого убийцу.

— У меня нет оружия, но я все-таки уничтожу тебя! — вскричал Жюно.

И прежде чем я успела повторить свой вопрос, он ударил ногой мне в грудь: удар заставил меня отлететь на другой конец комнаты. Все это произошло так быстро, что горничная, которую оставила я в первой комнате, только тут вошла со свечой.

Я закричала пронзительно, и голос мой совершенно разбудил Жюно, бледного, похолодевшего от ужаса на своей постели. Он подумал, что убил меня, и не смел тронуться с места, не смел подойти ко мне. В самом деле, я была в жалком состоянии: удар не только разбил мне грудь, но и вызвал довольно сильный кашель с кровью. Думали, что я беременна, и тогда этот несчастный случай мог иметь самые горестные последствия. Жюно стал как безумный, и я, несмотря на боль, вынуждена была скрыть от него все, потому что иначе он впал бы в отчаяние, которое лишило бы его нравственных сил, слишком нужных для него в то время. Послали за господином Беккером, хотя было уже одиннадцать часов вечера. Он приехал, и когда мы объяснили ему, как все произошло, он сказал, что если бы Жюно был на два дюйма дальше от меня и, следовательно, мог придать больше силы удару ногой, я умерла бы.

Глава XXXV. Спор Бонапарта и Фуше

В дни после взрыва адской машины мы еще усерднее посещали Тюильри. Даже мать моя заставляла меня ездить туда, и часто; как ни хотелось ей, чтоб я побыла с нею, она гнала меня во дворец.

— Постарайся, пожалуйста, — сказала она, — выразить хорошенько генералу Бонапарту, как прискорбно мне это ужасное происшествие. Не сделай из этого чего-нибудь вроде адреса Государственного совета, но опиши со всей истиной, что я чувствовала вечером и ночью 3 нивоза.

Мать моя много плакала, возвратившись домой, куда, как я уже сказала, не могла я следовать за ней; ночью у нее случился жестокий припадок лихорадки. Мать моя могла говорить, что не нравилось ей в Первом консуле, но он был дитя, ею воспитанное, и природа оказывалась сильнее всех мелких раздоров, которые превосходный ум и прекрасная душа моей матери допускали только для защиты достоинства обиженной дружбы. Она была привязана к Наполеону и, я уверена, много раз раскаивалась в своей строгости к тому, кого любила как друга, а в малолетстве — и как сына одной из самых лучших своих подруг. Покушение в день 3 нивоза заставило ее содрогнуться. Она не показала мне этого в Опере, потому что боялась только за меня, и это поглощало всякий другой страх. Но когда она возвратилась домой, и ужас злодеяния, со всеми его страшными последствиями, представился ей во всей истине, она много плакала и два дня была очень нездорова.

Когда я исполняла поручение ее к Первому консулу, он отвечал мне так, что это удивило бы всякого, кто не знал его так, как я. Он остановил на мне свой взгляд, исполненный внимания и в то же время огня, и заставил повторить, что говорила я от имени моей матери.

— Я имела честь, генерал, изъявить вам от имени моей матери то сердечное участие, которое приняла она в недавнем случае; она надеется, что вы не сомневаетесь в этом, и я добавлю, что она может быть уверена в вас. Не правда ли?

— Однако она, да и вы с нею, уехали, не дождавшись конца оратории.

Я не отвечала, но взглянула на Бонапарта столь выразительно, что он перестал смотреть на меня и пошел к окну, хотя уже была ночь и ничего во дворе нельзя было разглядеть.

— Впрочем, для меня не прибавилось бы безопасности, если бы еще одна лишняя жертва подвергла жизнь свою риску.

— Прибавлю, генерал, что мать моя видела свою дочь, а я — свою мать в опасности; мы были связаны взаимным участием. Что касается меня, я могу утверждать без всякого преувеличения, что уехала из Оперы с величайшей неохотой. Я знала, что в ту самую минуту, когда я удаляюсь, Жюно тоже подвергается опасности, которая могла угрожать его генералу, и эта мысль убивала меня. Но я стала бы преступницей, если б заставила подвергнуться тому же свою мать.

— О, конечно, конечно! — отвечал Первый консул с таким выражением, которого я не умею передать. — Я, именно я совершенно смешон, сказав это требовательное слово: потому что так назовете вы его. Я знаю, что в обществе вашей матери собирают всё, что может показать меня в неблагоприятном виде.

— Генерал, — отвечала я, огорченная этим упорством во мнении, что гостиная моей матери является сборным пунктом всей ненависти к нему. — Чем могу я разуверить вас? Только Бог поможет мне донести до вашего сердца голос истины. Да, я очень надеюсь на истину. Смею удостоверить вас, что никогда в гостиной моей матери не произносили ни одной оскорбительной фразы без того, чтобы мать моя или брат тотчас не употребили власть хозяев дома и не заставили умолкнуть людей, которые говорят о вас в смысле, какого не может перенести дружба моей матери к вам и ко всему вашему семейству. Да, это истинная привязанность, потому что дружба моей матери, — продолжала я с волнением, — не из числа тех обыкновенных привязанностей, которыми жертвуют первому приличию в гостиной.

— А! Так вы соглашаетесь, что в гостиной вашей матери бывают люди, которые не любят меня?!

— Я говорила откровенно, генерал, и так же буду продолжать. Между знакомыми моей матери есть люди, которые не любят нынешнего правительства: я не могу ни порицать их, ни оправдывать. Я знаю, что многие из них страдают после продолжительного изгнания, что имущество их конфисковано, что большей частью они бедны и находятся еще под гнетом проклятия; но все это сделали не вы. Следовательно, они были бы глупо несправедливы, обвиняя вас в своих несчастьях. Но, с другой стороны, я думаю также… — Тут я остановилась и с полуулыбкой глянула на Первого консула.

Он продолжил мою фразу:

— Что я был бы несправедлив в свою очередь, заставляя их кричать: «Да здравствует республика!»? Ведь это хотите сказать вы, госпожа Жюно? Но если они не любят республику, так зачем же возвращаются во Францию? Кто зовет их? Они не нужны ни в одной отрасли администрации. Фуше и Шапталь будут такими же хорошими министрами, как граф д’Антраг, а Жюно и Ланн также хорошо будут командовать моими солдатами, как Роже Дама́, несмотря на всю его храбрость[86].

— Но, генерал, — возразила я, — разве земля отечества не принадлежит всем его сынам? Разве француз может возвратиться на свою землю только для того, чтобы иметь место службы? Разве нет влечений более могущественных? Я знаю это по опыту своего собственного семейства. Дядя мой Комнен вернулся во Францию, чтобы жить мирно в надежде на лучшее будущее. И конечно, в нем не было недоверчивости к вашему великодушию: он возвратился во Францию без паспорта, без всякого подтверждающего слова; он не мог ожидать, что найдет свою племянницу невестой одного из ваших генералов; следовательно, был просто уверен в благородстве и великодушии правительства.

— Дядя ваш не любит меня; могу сказать, он не любит и республику. Сверх того, он эмигрант, а я почитаю всякого эмигранта преступником. Однако я сделал для господина Комнена все, о чем просил меня Жюно, потому что, — прибавил он, — сама госпожа Пермон не подумает обратиться ко мне с просьбой даже о своем брате.

Это было справедливо. Мать моя сказала, что если он захочет, так сделает это и для Жюно, а не захочет, «так чем я могу помочь?». Мать моя ошибалась. Бонапарт никогда не отказал бы госпоже Пермон в том, в чем, возможно, отказал бы Жюно.

Помню, что в этот самый день Первый консул много говорил со мной обо всем моем семействе. Он осведомлялся, жива ли еще моя бабушка, спрашивал, что сделалось с моим дядей аббатом Комненом, говорил о моем брате и о своем расположении сделать для него многое. Речь не шла о родственниках Жюно; он говорил только о моих.

Я часто, как уже упоминала выше, ездила к госпоже Бонапарт; госпожа Мюрат вскоре должна была родить, но также бывала там, и я встречалась с ней всегда с удовольствием. Она была простое, доброе дитя, страстно любила своего мужа и всячески привлекала к себе внимание. Однажды я приехала к ней в особняк Брионн, где она занимала нижний этаж, а господин Бенезет и все его семейство жили на втором. Я нашла госпожу Мюрат готовой садиться в карету и ехать в поместье Вилье, которое только что подарил ей Первый консул. Она была близка к родам и необычайно располнела. Ей советовали ходить, и, чтобы исполнить предписание врача, она ездила в карете до Вилье, объезжала там два раза аллеи и возвращалась в Париж. Она предложила мне ехать вместе; я согласилась, и мы поехали, но взяли с собой госпожу Франжо, потому что Каролина могла родить дорогой.

Как смешна была эта госпожа Франжо в своем платье, выкроенном по моде Регентства, в своем маленьком чепчике, со взбитыми волосами, и при всем этом с чем-нибудь, сделанным явно по моде 1800 года! Она была любимицей доктора Боделока, который посылал ее только в уважаемые дома. Кто из нас не помнит госпожи Франжо? Все тогдашние молодые женщины, пациентки Боделока, забирали ее на время родов и находились под ее присмотром шесть недель. Воспоминание о ней живо в моей памяти; я уверена, что королева Неаполитанская, королева Голландская, герцогиня Фриульская и множество молодых матерей того времени так же хорошо помнят госпожу Франжо, как и я.

Это маленькое путешествие в Вилье осталось у меня в памяти потому, что рассказы госпожи Франжо заставляли нас хохотать всю дорогу, и я боялась даже, чтобы Каролина не родила. Но она и не думала. Несмотря на свой смех, она с упоением занималась любимым делом и съела десять или двенадцать кистей винограда с двумя небольшими хлебцами, которые положили в карету по приказанию госпожи Франжо. Я никогда не видывала такого аппетита!

— Не хочешь ли ты есть? — сказала она мне, вспомнив наконец, что уже с самой заставы грызет маленькие хлебцы.

Но я отказалась. Для меня лишь начиналось то, что для нее уже оканчивалось, я не могла, напротив, ничего есть и беспрестанно чувствовала тошноту.

Когда мы приехали в Вилье, в корзине не оставалось ни хлеба, ни винограда. Взяли у смотрителя простого хлеба, груш и с новым запасом возвратились в Париж, объехав парк, который был прелестен, несмотря на позднее время года: зеленых деревьев встречалось еще множество.

— Первый консул подарил нам это поместье и притом показал самую великодушную доброту, — сказала Каролина. — Мы не богаты, и если бы брат не помог нам меблировать и не дал средств содержать Вилье, мы были бы вынуждены продать его.

Когда Мюрат, возвратившись из Италии, стал после отъезда Жюно в Аррас парижским губернатором, они уже не говорили о недостатке денег для меблировки дома Телюссон.

Вечером, даже после спектакля, когда не было очень поздно, мы приезжали к госпоже Бонапарт. Там-то удавалось встретить Первого консула. Речь его, всегда привлекающая глубиной мысли и оригинальными оборотами, какие давало ему блестящее воображение, была еще занимательнее в это время, когда он высказывал только идеи, которые могли находить непосредственное воплощение. Признаюсь, что по этой самой причине я редко пропускала обеды в Тюильри. Там бывало много шуму, много людей и, следовательно, много движения; однако всегда было легко услышать и разговоры Первого консула. Самые глубокомысленные юристы, самые великие знатоки финансов, самые тонкие дипломаты сходились вокруг него, слушали его, точно на лекции, и вовсе не походили на людей, пришедших поделиться своими знаниями с неопытным молодым человеком.

Во время истории с адской машиной Первый консул, как известно, был убежден, что удар готовили якобинцы, или, лучше сказать, ничтожная кучка людей, завладевшая именем республиканцев, но достойная лишь прозвания исступленных, данного ей полицией! Он с большой уверенностью говорил в Государственном совете: «Все зло от революционеров, от сентябристов».

Долго нельзя было переубедить Первого консула. Помню, однажды в Мальмезоне он защищал свое мнение против Фуше, Камбасереса, Жюно и многих других. Уже тогда полиция имела в руках нить этого бесчестного дела, и Фуше гордился этим. Жюно не любил его, но соглашался с ним во всем, что говорил он об адской машине. Первый консул спорил, причем упрямо и спокойно, будто дело шло не о жизни его. Только одна минута рассердила его.

Фуше справедливо утверждал, что Вандея, мало усмиренная, все еще в огне, что шайки мятежников контролируют там все дороги и что в Бретани нельзя жить.

— Прекрасно! Очень хорошо! — сказал Первый консул с гневом. — Что вы поете нам о Вандее, о Бретани? Как?! Вы, министр полиции, зная состояние севера и юга Франции, говорите о Вандее словно о средоточии, к которому должны обращаться все внимание и вся забота правительства!.. Какие известия с правого берега Рейна? Разве вандеец тот главарь шайки, которая в прошлом месяце украла 60 000 франков в департаменте Урт? Разве вандейцев захватили нынче в Шатодёне? Из Авейрона, из департамента Нижних Альп, вам всякий день приходят известия о новых арестах. А что случилось третьего дня на Руанской дороге, на дороге в Париж? Это же не какая-нибудь пустыня! Однако дилижанс там остановили восемь разбойников, несмотря на охрану, четырех солдат и сержанта, сидевших на империале. Разве и это вандейцы?

Первый консул, казалось, не на шутку разгневался; но нелегко было сбить Фуше, который глядел на него, конечно, почтительно, однако с таким выражением, что я на месте Первого консула рассердилась бы.

— Позвольте мне заметить вам, генерал, — сказал он Первому консулу, — что разбойники, которые остановили руанский дилижанс, суть не что иное, как шуаны; а это близкая родня вандейцам. Остановив дилижанс, они, прежде чем стали стрелять, потребовали денег, принадлежащих республике; а известно, что вандейцы начинают с того же. Их гонит и преследует генерал Бернадотт, и вот они появляются у нас. Но я не перестану утверждать, что это шуаны.

При этом новом повторении Первый консул подошел к Фуше с поспешностью, которая показывала сильный гнев. Он стал перед ним, сложив руки накрест, и проговорил:

— А я повторяю вам, гражданин министр общей полиции, что вы ошибаетесь, или, лучше сказать, хотите показать, что ошибаетесь.

Тут госпожа Бонапарт, которая чрезвычайно любила Фуше и всегда демонстрировала особенное к нему участие, подошла к Бонапарту сзади и просунула свою руку под его руку. Первый консул тихо вывернулся и сказал ей без гнева, но довольно решительно:

— Сделай милость, Жозефина, оставь меня в покое, когда я говорю о важных делах.

Никогда я не забуду смущенного лица госпожи Бонапарт. Она тихонько вернулась на свое место, не имея и мысли отвечать ему.

— Да, гражданин министр, — продолжал Первый консул, — я повторяю вам очень ясно; вы ошибаетесь, когда хотите доказать, что этот яд, который по несчастью распространился в стране, имеет какую-то другую причину, а не обширный заговор разбоя и преступления, где все решают ничтожные люди, не принадлежащие ни к какой партии; да они и обесчестили бы всякую. Но вот уже пятнадцать лет они готовы продать себя любому и внимательно наблюдают малейшее смущение, чтобы усилить его и воспользоваться им. Неужели вы думаете, что эти люди, которые резали 2 и 3 сентября, устраивали республиканские свадьбы в Нанте, привязывали пятнадцатилетнюю девушку спиною к двадцатилетнему юноше, изрыгая при том отвратительные призывы, наполняли авиньонские ледники трупами; что эти убийцы версальских пленников, мерзавцы, которые два года жили по локоть в крови, подписывая смертные приговоры старикам и девяностолетним старухам, подобным аббатисе Монмартрской[87], или молодым жертвам, каковыми были девушки Вердена; так неужели думаете вы, милостивый государь, — тут Первый консул еще на два шага ближе подошел к Фуше, — что эти люди любили республику и свободу? Можете ли вы отвечать мне да? Если вы сделаете это, то я скажу вам нет! Эти люди хотят своеволия: накануне убийств им не на что было купить хлеба, а через полгода они жили в роскоши, потому что без угрызений совести носили рубашки зарезанного ими и спали на его постели. Вы скажете мне, что иные из них остались все же бедны? Может быть, это и возможно; только бо́льшая часть их долго ела хлеб, смоченный в крови. Я знаю то, что знаю! — прибавил он, покачав головой.

Фуше сделался бледен больше обыкновенного. Когда Наполеон подошел к камину и, по своему обыкновению, начал мешать в нем угли, Фуше сказал голосом, изменившимся от гнева, хотя и соблюдая умеренность в словах:

— Вы, однако, позволите сказать вам, генерал, что не все злодейства, которые обагряли кровью революцию, были устроены якобинцами, как вы называете этих людей. Понятно, что вы не видели, какие трагедии происходили в Тарасконе, Бокере, Марселе и во многих других южных городах, где действовали иезуиты и их сообщники; словом, вы не видали роялистских убийств.

Первый консул стоял наклонившись и поворачивал головешки в камине; при последних словах Фуше он быстро поднялся и тотчас опять подошел к нему.

— То, что вы рассказываете мне, прелестно! Вы подтверждаете слова мои: я целый час говорю вам то же. Эти чудовища с лицом человеческим, которые засучивают рукава, если только на них есть рубашка, и кидают людей в воду или рубят им головы, бросили бы их на костер инквизиции, если бы только великий инквизитор больше заплатил им. Как будто я не знаю, что были роялистские убийства! Я мог бы сказать, что они стали возмездием и что авиньонские ледники и убийство многих людей, которых я сам знал лично и (хотя был тогда еще очень молод) мог бы поручиться за них, извиняют некоторым образом последние злодейства; но я не скажу этого; ничто не дает права на жестокость, ничто не может сделать законным преступления. Не революция устроила эти бесчестные дела. Кровожадные убийцы!.. Будь они прокляты! Надо положить конец разбою, который смущает внутреннее спокойствие; это отрыжка гибельных времен. Общественная безопасность под угрозой, и на многие драгоценные ее приобретения уже нападают. Каждый член общества ежеминутно видит подрыв порядка. Безопасность остается пустым словом, и самое невинное существо не знает, ложась спать, будет ли оно на другой день завтракать в своем доме. И все это делается при таком правлении, которое хочет спокойствия и возвращения порядка. Надо, чтобы это прекратилось. Знаю, Директория оставила нам печальное наследство, но зла нельзя изгладить, обвинив в нем других. И вот теперь этим мерзавцам уже не достаточно того, что они нападают на меня: они хотят подорвать целый квартал в Париже! Если бы часовой в Опере не отослал бочки подальше, две тысячи человек было бы изранено и убито из-за того, что эти чудовища хотят моей жизни. Повторяю, надобно это прекратить. В то время как республика, везде победоносная, предписывает законы своим неприятелям даже среди их собственных земель, она не допустит разрушений со стороны нескольких мелких извергов, которые как будто на смех принимают на себя политическую волю. Не им изъявлять такие возвышенные чувства, как любовь к отечеству! Эти разбойники грабят дилижансы и сборщиков податей, а говорят, что ведут войну с правительством! Это низко!

— Гражданин консул, — отвечал Фуше, — я могу только повторить вам то, о чем уже имел честь говорить много раз после 3 нивоза. Это неистовое злодеяние могло быть совершено не врагами республики и не вашими лично, а врагами всего человеческого. Они нападали 13 вандемьера на Конвент; они состояли в заговоре против Директории не потому, что она была для них хуже Конвента или Комитетов, но потому, что они враги всякого правительства. Истина эта известна мне, гражданин консул, и место, которое я занимаю, дает мне возможность лучше любого другого знать все эти беззакония. Но, соглашаясь с вами в том, что несколько сотен бандитов рассеяно по нашей прекрасной Франции и что они производят зло, которое мы видим, я говорю, что этих демонов изрыгает иной ад, а не 93-й год.

Первый консул пожал плечами:

— Полноте, вы опять со своим Английским комитетом! Конечно, я не люблю Англии, то есть ее кабинета; но думаю, что вы уж слишком несправедливы к нему.

— Гражданин консул, я уже не так молод, чтоб увлекаться огнем предубеждений: я рассуждаю, наблюдая за событиями. Я давно знаю пасквилянта Метжа и могу представить вам свои подозрения и сомнения. У Метжа нет ничего, а между тем он позволяет себе каждый день расходы довольно значительные и платит за все наличными. Откуда он берет эти деньги? Разумеется, он на жалованье врагов республики!

— Но разве на свете одна Англия может давать деньги, чтобы смущать наше спокойствие? Вы видели, какие сильные подозрения возникли против Лепеллетье и Антонеля; Метж часто посещал этих людей. И разве не ясно теперь, что действия Черакки, Демервиля и Арена́ были известны этому Метжу? Кажется, короткий кинжал, который носил он, был припасен для меня на случай, если б я встретился ему. Впрочем, славный тип этот Метж — он защищался как лев. Где его взяли?

— На переходе к театру Фейдо. Уже было очень поздно. Полицейские, которым приказали идти за ним, остановили его сначала именем закона, но не тотчас схватили за руки. Он получил возможность вынуть короткий кинжал, который всегда носил с собой, и ударил им полицейского офицера: нанес ему несколько жестоких ударов, но, к счастью, только в руку и в ладонь. Он четыре месяца не спал в одном месте двух ночей кряду. В небольшой комнатке на Монмартре он работал над своими мерзкими памфлетами, за которые платили ему слишком щедро, то есть дороже, нежели они того стоили.

В это время в зал вошли двое трибунов. Первый консул принял их с отличной вежливостью, и разговор продолжался в том же тоне. Один из трибунов был Дюверье. Первый консул говорил с ним о донесении, которое тот готовился через несколько дней представить Трибунату: проект об учреждении особых уголовных судов, предназначенных для непосредственного наказания воров и разбойников, которые грабили на дорогах и уже стали смущать спокойствие городов. Первый консул снова говорил об этом предмете, и говорил превосходно. В такие-то минуты надо было видеть и слышать его. Огонь его речей оживлял всех слушавших. Я тем более изумилась, что никогда не слышала его в такой блестящий момент. Он произвел действие поразительное и привел меня в сильное волнение своим красноречием, в котором присутствовала самая убедительная и верная последовательность мыслей.

Подобную речь Первого консула я слышала впервые после замужества. Он потряс меня тем сильнее, что эта свобода ума в рассуждениях о жизни и смерти, когда речь шла о нем самом, показалась мне удивительною. Но как ни была я поражена всем, что говорилось в тот вечер, я не могла бы припомнить всех слов Первого консула и Фуше, если бы не нашла разговора их, записанного моим мужем, в бумагах, которые сохранила после него. Там есть и другие разговоры, столь же любопытные, как этот, и еще лучше показывающие характеры собеседников.

Глава XXXVI. Наполеон и звери

Я рассказывала о таких важных событиях, что они заставили меня пропустить много анекдотов и происшествий, случившихся не только в месяце брюмере, но даже в самый день 18 брюмера. Одним из них стало разрешение львицы в Ботаническом саду, которая принесла трех львят, живых и родившихся в срок. Это было чрезвычайно любопытно, особенно для натуралистов, которые до тех пор не могли наблюдать родов и вообще всего, что касается беременности таких животных, как львица и тигрица.

Госпожа Бонапарт пригласила меня на завтрак в Тюильри. Мне кажется прекрасным этот обычай приглашать таким образом молодых женщин, еще робких и не научившихся быть любезными в гостиных, где смущают их люди, известные своим превосходством. Разговаривая с госпожою Бонапарт за завтраком совершенно без чинов, рассуждая о модах, театрах и небольших происшествиях в обществе, молодые женщины делались смелее и меньше походили на интерьер в гостиной Первого консула, когда он приходил туда искать развлечений. Госпожа Бонапарт чрезвычайно мило справлялась с должностью хозяйки этих завтраков. Нас бывало обыкновенно пятеро или шестеро, и все одних лет (кроме хозяйки). В Мальмезоне устраивались иначе: там иногда собиралось двенадцать или пятнадцать женщин, и завтраки подавались в небольшой круглой гостиной, которая окнами выходит во двор. Я не заглядывала в эту комнату уже шестнадцать лет, однако ясно вижу ее перед собой.

Однажды, приехав в Тюильри на завтрак, я нашла там госпожу Вен, любимицу Первого консула и госпожи Бонапарт, и другую особу, имени которой не помню. На этих завтраках никогда не бывало мужчин, потому что Первый консул решительно запретил им являться туда. Госпожа Бонапарт сказала нам, что хочет нанести визит некоей молодой матери, и спрашивала, не хотим ли мы ехать вместе с ней. Мы согласились, но спросили, к кому поедем. Она сказала, что эта особа может нас съесть, но что теперь она пребывает в добром расположении духа. Словом, мы поехали смотреть львицу в Ботаническом саду. Госпожа Бонапарт послала сказать Первому консулу, куда едет, и он обещал тоже присоединиться к нам, если успеет; раньше он уже бывал там.

Львица была здорова и находилась в томительном расположении духа, как сообщила нам госпожа Бонапарт. Феликс Кассаль, сторож, вошел к ней в клетку, взял детенышей, когда они сосали молоко, а мамаша даже не пошевелилась. Она, по-видимому, любила этого человека и доказывала это, нежно глядя на него. В клетке лежала она на хорошей подстилке из ковров, грубых, но густых, так что ее детенышам было тепло, как в самой прекрасной из африканских пустынь: говоря самой прекрасной, я разумею самой жаркой.

Госпожа Бонапарт взяла одного из львят, и тогда львица заворчала. Феликс начал говорить с ней; она тотчас замолчала, взглянула на него, но во взгляде ее уже было немного огня. Затем она опять взглянула на госпожу Бонапарт и снова начала ворчать. Жозефина испугалась.

— О, не бойтесь! — сказал Феликс. — Она за крепкой решеткой, и сверх того так слаба теперь, что не сделает большого вреда.

— Ну уж увольте испытывать ее силы, — ответила Жозефина. — У нее еще хватит их, чтоб заставить меня раскаиваться в ласке, подаренной ее сыну.

Кассаль был человек необыкновенный. Он рассказывал такие удивительные вещи, будто бы виденные им во время путешествий, что ему никак нельзя было верить. Однако он в самом деле много путешествовал, много узнал о виденных землях, и, следовательно, чрезвычайно любопытно было слушать его. Не всегда же он лгал, хоть и не всегда говорил истину: можно было и посмеяться, и поучиться, слушая его.

Он сам купил эту львицу у арабов, которые поймали ее в окрестностях Константинополя. Ко времени родов ей исполнилось шесть с половиной лет. Беременность ее продолжалась сто дней. Перед тем какой-то мальчик кинул ей камень в глаз; львица пришла в такое бешенство, что выкинула, а поскольку сразу же забеременела вновь и родила через сто дней, следовательно, в сроке сомневаться нельзя. Вот еще одна маленькая поправка к Плинию и Бюффону. Последний утверждает, кажется, что львица носит от шести до восьми месяцев.

Первые схватки начались вечером 18 брюмера. Сначала она родила одного, а потом, с небольшими промежутками, остальных детенышей. Феликс Кассаль назвал первенца Маренго.

Он взял одного из львят и дал мне тоже потрогать его: львица повернулась и как будто не замечала этого; но вдруг поднялась во весь свой рост и завыла так, что задрожали стены. Феликс начал говорить с ней и, продолжая держать щенка, уговаривал меня не бояться. Тогда я стала внимательнее разглядывать львенка. Он больше походил на маленького тигра: шерсть была рыжеватая, с большими черными пятнами; хвост, как и у братьев его, длинный, рыжий с черным, походил на змейку из-за черных колец на рыжей шерсти.

Феликс сказал нам, что Первый консул навещал львицу, ласкал ее, и она приняла его очень хорошо.

— Он осведомлялся, когда она родила, чем питается и особенно что пьет. А адъютант, который был с ним, дал мне целую золотую монету, чтоб львица выпила за здоровье республики. Я исполнил его приказание. О! Первый консул думает обо всем!

Пока Феликс говорил, я думала о судьбе этого удивительного человека, который окружал себя самыми необычными предметами своего времени. Он, верно, не без удовольствия заметил, что львица родила именно в день 18 брюмера.

Надо сказать, что мамаша была очень добра к своим детям. Она брала их к себе, беспрестанно вылизывала языком шириной в полфута, что-то говорила им, как будто уговаривала, точно кормилица, и, когда солнце или ветер беспокоили ее и детенышей, переносила их на другое место в своей пасти, как кошка своих котят.

Первый консул приехал, когда мы еще были там: он был верхом. Как только Феликс увидел его, он поспешил подать ему бюллетень о львице, точно как о родильнице-женщине. Госпожа Франжо и то не сделала бы лучше. Он также уверял, что львица пила за его здоровье и что она чувствует себя очень хорошо. Наполеон ласкал львицу и разговаривал с Феликсом обо всех его животных с такой необыкновенной легкостью и с таким знанием всего относящегося к их гигиене и содержанию, что, право, можно было подумать, будто он специально занимался изучением этого предмета.

Феликс, видя, что его одобряют, начал рассказывать одну из своих занимательных историй; но когда он дошел до самого удивительного места, как заявил он сам, Наполеон сказал ему, стукнув легонько по голове:

— Феликс, ты лжешь, приятель: крокодилов там нет и никогда не было. Но все равно продолжай свою историю.

Легче было сказать это, нежели исполнить. Бедного Феликса так смутило это обращение Первого консула, что он никак не мог вновь ухватить нить своего рассказа.

— Ну, в другой раз! — сказал ему Наполеон добродушно. — Только помни, что крокодилы не едят тех, кто купается в Босфоре; иначе было бы легче избавиться от Леандра таким образом, нежели топить его, потому что у бедняги не было лодки.

Мы прогуливались в этом прелестном саду и в прекрасных его теплицах, которые тогда еще не были такими, как теперь, но Ботанический сад уже стал одним из самых богатых заведений этого рода в Европе. Мадридский сад был богаче минералами; лиссабонский — некоторыми предметами, каких нет нигде в другом месте; но только наш представлял общую коллекцию, ставшую после нашим Музеем естественной истории — местом, наиболее подходящим для изучения науки. Наполеон сказал нам в тот день:

— Я хочу, чтобы это место было самым привлекательным для ученых-иностранцев, которые приезжают в Париж. Я хочу, чтобы они приходили сюда наблюдать любовь нашего народа к наукам и искусствам и удивлялись ей. Музей естественной истории должен быть тем же, чем будет Музей картин и скульптур или Музей древних памятников. Париж должен быть первым городом в мире. Если Бог продлит мне жизнь, я хочу, чтобы этот город сделался мировой столицей науки и культуры. Наши живописцы уже первые, одни в Европе, и, кроме Кановы и Аппиани, Италия не может похвалиться, как мы, множеством великих живописцев и скульпторов. Поэты их также не стоят наших: Чезаротти и Альфиери не могут сравниться с нашими молодыми писателями[88]. Словом, я горжусь своим отечеством и хочу, чтобы само оно никогда не забывало, что оно значит и что может значить.

Мы пошли в кабинет естественной истории. Первый консул, отметив длину змеи с острова Явы, которая была разложена, как лента, на одном из карнизов, рассказал нам о египетских змеях, а потом о псиллах (заклинателях змей). Он много подшучивал над Деноном, который непременно хотел узнать, каковы на вкус эти животные. Жюно уверял, что змея, которую ел Денон, прицепилась к его подбородку и не хотела отстать: хвост ее свернулся пять или шесть раз кольцом ниже подбородка, а подбородок этот был в самом деле необыкновенно длинен.

Говоря о змеях, Первый консул рассказал нам в тот самый день, прогуливаясь по аллеям Ботанического сада, небольшую историю, довольно смешную, которая случилась в его доме в Каире. Жюно после повторил мне ее с новыми подробностями.

Однажды утром, за завтраком, разговорились о змеях и псиллах. Главнокомандующий сказал, что верит только змеям.

— Я думаю, — прибавил он, — что в Египте, как и везде, есть шарлатаны. Псиллам даже легче показывать свои фокусы здесь, нежели нашим искусникам во Франции, где они своей ореховой палочкой находят источники. И я уверен, когда псилл говорит, что он съест змею, вокруг него собирается зевак больше, чем наш соберет их на Новом мосту.

— Уверяю вас, генерал, — сказал ему Жюно, — что я видел, как эти люди делают вещи совершенно непостижимые. Вы знаете, что я не легковернее других. Но я видел, между прочим, как начальник этих существ совершал невообразимые чудеса.

— Кто? Начальник змей?

— Нет, — отвечал Жюно, — начальник псиллов. Вы можете смеяться надо мной, но я повторяю, вы удивились бы, увидев его проделки.

— А я уверяю тебя, что это шарлатаны и больше ничего. Постой, мы сейчас устроим опыт. — Он повернулся к слуге-переводчику и сказал: — Ступай к начальнику псиллов и приведи его сюда с двумя из его помощников.

Начальник псиллов явился в ту же минуту, и главнокомандующий сказал ему через толмача:

— Здесь в доме есть змея; сыщи ее, и ты получишь два цехина (12 франков) для себя и столько же для своих товарищей.

Псилл поклонился и потребовал две кадки с водой. Когда их принесли, он разделся донага, набрал в рот воды, лег на живот, и начал ползать, как пресмыкающееся, которое он искал. При этом он прыскал водой, сжав зубы, что было похоже на шипение змеи. Так прополз он по всему нижнему этажу дома и возвратился нагой, весь испачканный, грязный. Встав перед главнокомандующим, он сказал ему, улыбаясь, как настоящий дикарь:

— Мафиш… Мафиш[89] (то есть змеи нет).

Бонапарт тоже засмеялся:

— Как, черт возьми! Неужели этот дурак в самом деле представляет из себя ученого?

Он велел толмачу хорошенько объяснить псиллу, что змею видели.

— О, я знаю это, знаю! — отвечал псилл. — Я чувствовал ее, входя в дом.

— Ну, вот вам, комедия начинается! — сказал главнокомандующий. — Так ищи же ее, свою змею, и если найдешь, я тебе дам два цехина.

Псилл опять лег на брюхо и начал прыскать водой по дому. Он вполз на лестницу, которая вела в верхний этаж, где жил Бурьен. Тут был длинный темный коридор, в который выходило много комнат. Его освещало только одно окошко, обращенное в поле. Под окном был рукомойник, который слуги поместили тут, как в самом прохладном месте. Окошко было столь велико, что даже с другого конца коридора можно было видеть чистую лазурь египетского неба, всегда совершенно голубого.

На площадке коридора псилл остановился и явно пришел в волнение. За ним шла вся толпа любопытных, окружавших главнокомандующего. Сам Бонапарт не терял псилла из виду и твердо решил поймать его, если он вздумает выкинуть какой-нибудь фокус. Видя, что псилл стонет и закрывает глаза, Наполеон сказал Жюно:

— Вот, твой молодец начинает представление.

В самом деле, псилл пребывал в каком-то особенном состоянии. Изначально бледный, он бледнел больше и больше каждую минуту. Наконец он опять потребовал воды, умылся и начал опять прыскать ею с шипением, да еще пуще прежнего. Он посмотрел в обе стороны площадки, потому что коридор разделялся ею надвое; наконец сделал рукою знак и пополз налево, где было темнее. Сделав несколько не шагов, а ползков, он сказал тихонько:

— Она тут.

— Я буду очень рад оказать ей гостеприимство! — засмеялся главнокомандующий. — Но, друг мой, думаю, что ты смеешься над нами. По-моему, этот дурак со своим шипением уже час мистифицирует нас, заставляя бегать за своей воображаемой змеей!

Но псилл продолжал свое дело: ползал и шипел. Вдруг на чистой лазури слухового окна возник узкий и продолговатый силуэт, похожий на ветвь дерева. Увидев это, псилл удвоил свое шипение, на которое змея (а это была настоящая змея длиной почти два метра) отвечала как истинный собрат: она расправила свои кольца и двинулась к псиллу, шипя в свою очередь, но только гораздо пронзительнее. Жюно говорил мне, что глаза змеи мерцали в глубине темного коридора почти кровавым огнем. Она спустилась вдоль рукомойника и остановилась, потом послышался легкий шорох: это значило, что пресмыкающееся подымалось. Псилл тоже привстал, как и двое помощников его. Как только он сделал движение, змея кинулась на него, а он, кажется, этого и ожидал, потому что тотчас схватил ее с особой ловкостью и сжал пониже глотки с такой силой, что она принуждена была распахнуть свою пасть; тогда псилл плюнул ей в глотку, и это произвело волшебное действие: животное, казалось, разбил паралич. После этого псилл, уж не знаю, каким способом, вынул у нее из зубов, или, лучше сказать, из десен, яд и начал играть с нею: обернул вокруг своей шеи, заставил плясать; потом неожиданно откусил и съел кусок ее, еще живой.

— Ну, генерал! Что скажете вы обо всем этом? — спросил Жюно у Бонапарта.

— Что тут ответишь? Это дело случая. Казус! Твой псилл — удачливый шарлатан, вот и все.

Глава XXXVII. Камбасерес

Современные мемуары есть не что иное, как обширные галереи, где с одной стороны много портретов, а с другой — окна, открытые в прошлое. Кто строит эти галереи, кто украшает их, тот обязан следить за тем, чтобы лица были похожи, чтобы портретов было как можно больше и чтобы как можно больше окон было открыто в сторону сцены, где происходили описываемые события. Таким образом мы возвращаемся к прежней жизни: иногда, и даже часто, без удовольствия и тем более без счастья, но всегда с любопытством.

Три месяца после моей свадьбы не проходило ни одного дня, чтобы Жюно не представил мне кого-нибудь из своих друзей и множества знакомых. Я привыкла видеть гостей у моей матери, потому что общество ее было многочисленно; но здесь — совсем другое дело! Когда, например, давала я обеды, приглашенных никогда не бывало меньше двадцати пяти — тридцати человек; а вечерами, на протяжении трех часов, больше ста лиц, почти незнакомых, проходило мимо моих кресел, и я почитала непременной обязанностью, которую наложила на себя сама, принять от каждого несколько учтивых слов. Мать моя учила меня быть хозяйкой дома, и ей казалось, что я недурно исполняю свои обязанности; «до такой степени, — говорила она, — что я даже просто как зрительница устаю на твоих вечерах. Я сделалась бы больна на неделю, если б мне надо было выдерживать такую пытку».

Некоторое время я соглашалась с моей матерью: мне так же не нравилось видеть такое множество неизвестных лиц. Но уже через месяц я, признаюсь, стала не только довольна, но даже счастлива своей решимостью. Хотя характер у меня очень живой, но в натуре моей есть наблюдательность, и для меня наслаждение изучать людей со всех сторон — не с каким-нибудь злым намерением, а просто из живого любопытства.

Я объяснила это Жюно, и он искренне поздравил меня, обещая помогать, если что-нибудь остановит меня в моих изысканиях. Я приняла его предложение и уже со второго месяца после свадьбы составила свое окружение в этом свете, где внешне было мне так скучно, а на самом деле так весело. Тогда в Париже было немного открытых домов: только министры и высшие чиновники пользовались этим преимуществом, и принимали они только в известные дни, вроде того самого квинтиди в Тюильри. Я же собиралась начать реформу, если можно употребить здесь это слово, которое я назвала Первому консулу, когда он говорил мне, что ему хотелось бы видеть в парижском обществе большее сближение с высшими лицами правительства.

— Очень хорошо, сделайте это, и вы будете душка, — сказал мне Бонапарт. — Успех непременно наградит вашу попытку: вы знаете, как поддерживать гостиную. Покажите Камбасересу, что для этого недостаточно только дать вкусно поесть.

Консул Камбасерес избрал для приема два дня: вторник и субботу. У третьего консула тоже имелись два дня, не помню какие. Открытый дом Камбасересов сделал много шуму и долго пользовался славой, честно заслуженной в первые шесть месяцев IX года. В то время не было ничего похожего на этот дом; вскоре, однако, Камбасересу не только стали подражать, но и превзошли его.

Приглашение к обеду получали обыкновенно через день после того, как делали ему визит. Но до́лжно сказать несколько слов о том, как устроен был его дом.

У него жили двое секретарей, Лаволле и Монвель. Шатонёф и д’Эгрфей не имели никогда никаких должностей, но по собственной воле исполняли обязанности его камергеров, и как только слуга докладывал о приезде дамы, один из этих господ бежал к дверям подать ей руку.

Я была очень дружна с консулом Камбасересом и сохранила эту дружбу, когда он сделался архиканцлером Империи; дружбу эту не уничтожили отсутствие и удаление: он обнаружил ее во мне и по возвращении своем из Голландии. Но я не могу не сказать, что в доме его присутствовала какая-то могущественная усыпительная сила, вызванная атмосферой скуки, потому что едва вы всходили на крыльцо дома, как скука уже охватывала вас. Между тем нельзя было и представить больше вежливости, больше предупредительности ко всем, кто приезжал к нему. Предупредительность эта, как всегда случается, заметна была даже в швейцаре, который улыбался лошадиным мордам, потому что господин его был вежлив и мил с гостями. Больше всех именно мне следует говорить об этой общей в доме второго консула приветливости, потому что никому не оказывали ее так настойчиво, как мне. Лишь только я приезжала, д’Эгрфей брал меня за руку и вел к консулу, который выступал шага на три вперед. После первых учтивостей он находил для меня самое теплое место зимой, самое прохладное летом и самое почетное во все времена года.

Толпы судей, советников, секретарей и всевозможных чиновников почли бы себя достойными виселицы гораздо более своих подсудимых, если бы пропустили в субботу или вторник визит ко второму консулу: они как будто предвидели уже, что он станет архиканцлером. Надо сказать, что Камбасерес, искуснейший юрист Франции, еще с незапамятных пор общался с законниками, судьями, Сенатом и Законодательным корпусом. К нему как к консулу приезжали и министры, но таковых было мало.

Третий консул имел в своем ведении финансовую область и — отчасти — административную.

Сколько оригинальных лиц прошло передо мною в обоих этих домах! Сколько случалось со мной неожиданностей и ошибок! Иногда я слышала имя, знаменитое в летописях революции, рассматривала человека и обнаруживала, к своему разочарованию, лишь отталкивающую наружность. Часто я в продолжение всего обеда сидела подле одного и того же человека, разговаривала со своим соседом, слушала его и немела от удивления, находя совершенную пустоту, решительное ничтожество в представлениях о самых обыкновенных предметах. Это изумляло меня.

— Верно, я ошибаюсь, — сказала я однажды Камбасересу, выслушав за полчаса больше глупостей, нежели может их сказать человек.

— Нимало, — отвечал он, — этот человек приобрел себе известность случайно. Он просто находился в нужном месте и по какому-то инстинкту ухватил удачу за волосы. Но теперь он не годится больше ни на что, кроме как служить писарем в каком-нибудь суде. Между тем требования у него изрядные: он хочет стать префектом!

— Но, — сказала я, внимательно поглядев на этого человека, — ведь он враг консульского правительства! Он глуп, и у него злой вид; это характер поистине нестерпимый.

Камбасерес взял свой лорнет (он не видел ничего в четырех шагах) и, посмотрев на моего нового знакомого, засмеялся.

— Вы правы, — сказал он.

Через два года фамилию этого человека обнаружили в заговоре Жоржа.

У Камбасереса за столом бывало не больше двадцати пяти человек, и в их числе мало женщин, никогда не больше двух. Тогда у него работал очень хороший повар и обеды получались прекрасные. Кушанья разносили слуги и метрдотель. Такой способ угощения казался великим нововведением, признаюсь, он нравился мне. Перед Камбасересом обыкновенно ставили огромный паштет с трюфелями из жирных печенок или молок карпа, и тогда он проявлял по отношению к гостям особую вежливость, сам раздавая всем это блюдо.

Иногда он также угощал блюдом из редкой дичи. Помню, однажды он указал мне на куропаток и рябчиков, присланных ему Жозефом Бонапартом вместе с корсиканскими дроздами. Этих следовало есть тотчас вслед за первыми. Когда метрдотель поставил перед Камбасересом блюдо, он положил дроздов мне и соседке своей с левой стороны; потом взял одну птичку и, услаждая чувства свои нежным ароматом, сказал:

— Д’Эгрфей! Посылаю вам дрозда. Слышите, дрозда.

— Благодарю, гражданин консул; сейчас.

Д’Эгрфей работал в это время над огромным индюком с трюфелями и убирал спинку его, эту любимую часть всех обжор.

При слове сейчас Камбасерес чуть не уронил вилку с дроздом и поглядел на д’Эгрфея сердито.

— Вот прекрасно! Сейчас… сейчас…

Сначала все, и я вместе с другими, подумали, что Камбасерес, строго следящий за этикетом, рассердился за слишком приятельские слова своего старого друга. Но он и не думал об этом.

— Сейчас! — повторил он еще раз и, положив дрозда на тарелку, которую подставил ему слуга, прибавил: — Как можно думать об индюке и трюфелях? Надобно есть вот это, и в ту же секунду, а не сейчас!

Никогда и ничто, ни одна карикатура Калло и Хогарта, не сравнится с выражением лица д’Эгрфея, когда он ел дрозда. Большие глаза его, круглые и зеленые, излучали такое удовольствие, что трудно было не засмеяться. Но Камбасерес наблюдал на эту картину с чрезвычайной серьезностью: он разглядывал д’Эгрфея, уставив свой лорнет на красное, упитанное лицо старого гурмана, точно рассматривая новое издание Пандектов[90], прежде никому не известное.

— Ну? — сказал он наконец, когда тот положил на тарелку последнюю косточку.

— Сочно, усладительно, превосходно!

— Так принесите и мне еще с вертела! — сказал Камбасерес с истинно комическим смирением. — Попытаюсь съесть крылышко или два; но, право, госпожа Жюно, я так болен, что не знаю, смогу ли проглотить хоть кусок.

Это была всегдашняя его привычка: садясь за стол, он начинал жаловаться и рассказывал обо всем, чем страдал с самого утра. Дело почти всегда доходило до колик, и он не пропускал ни одной подробности, рассказывая о том, что именно помогло ему. Заканчивалось тем, что он превосходно обедал.

Камбасерес был замечательным юристом, это знают все; но меньше известно, что он был удивительно любезен. Он рассказывал обо всем с большой приятностью и придавал своему рассказу обороты новые и очень милые, каких совсем нельзя было ожидать от его пряничного рта. Судачили о многих его поступках во время революции; не хочу оправдывать их. Я не люблю кровавых годов, к которым привязано его имя, и даже ненавижу все, что может напоминать о них; но я желала бы оправдать Камбасереса, по возможности защитить его от упреков, заслуженных людьми одной с ним эпохи. Наполеон тоже не любил 93-го года, и я слышала мнение его о Камбасересе и знаменитом голосе, поданном им [за казнь короля]. Он сильно восставал против приговора, и это гораздо прежде, нежели мог подозревать, что некогда собственная судьба его тоже будет судьбою государя. Никогда не слышала я, чтобы он произносил имя Людовика XVI, не прибавив к нему: несчастный король. Бонапарт был против приговора, несправедливо предъявленного, как он говорил, человеку, виновному только в преступлениях других. Передаю здесь мнение его, потому что, мне кажется, оно относится к важному предмету, который близок к его судьбе и все еще, через тридцать восемь лет, имеет влияние на судьбу Франции.

Я уже говорила, как любил Камбасерес помогать. Особенно все приезжавшие в Париж из Лангедока встречали у него прием ласковый и тем более драгоценный, что в хозяине не ощущалось того лака светской вежливости, который часто становится обманчивым маяком и приводит вас на мель, когда вы в открытом море. Я знала лангедокцев, приходивших в дом Камбасереса прямо сойдя с дилижанса. Он принимал их как нельзя лучше, прочитывал их просьбы и иногда говорил им: «Я не могу исполнить вашей просьбы, потому что уже обещал это другому; но вот что надо сделать, и вы поправите свои дела». Тут он объяснял им, как надо просить в другом министерстве о другом месте, заступался за них, рекомендовал, и просители возвращались довольными, даже если не получали ничего, потому что их хотя бы не обманывали. Это прямодушие — редкость в человеке власти. Я долго жила в высших сферах и, кажется, имею право сказать, что Камбасерес, без сомнения, являлся человеком прямодушным и честным.

Черты его были безобразны. Но неспешная походка, модуляции тихого голоса, даже взгляд, который, казалось, в три раза дольше, чем у других, шел к своей цели, — все это удивительно подходило его продолговатому лицу, длинному носу, твердому подбородку и коже, до такой степени желтой, что нельзя было даже подозревать под нею чего-нибудь красного. Покрой и цвет его платья, парик и манжеты, которых никто больше не носил, так же как и жабо, поражали. То же можно сказать и о его доме, о его гостиных, наполненных людьми, и о нем самом, одинаково свободно расхаживающем по галереям Пале-Рояля, тогда дворца Равенства, и Тюильри.

А д’Эгрфей, в своем небесно-голубом бархатном камзоле с пуговицами в стразах, с широким круглым лицом, всегда блестящим, будто он сейчас из воды, и со своими большими глазами, яркими, как кошачьи? А Монвель, в черном с головы до ног, так что ему недоставало только плерезов (траурных нашивок) к рукавам, и тогда можно было бы спрашивать, кто у него умер, тем более что этот мрачный костюм служил дополнением к лицу, как известно, не очень веселому? А Лаволле, со своим моложавым лицом и вечно в парадном платье? Словом, все они вместе с Камбасересом составляли одно нераздельное целое, и вот почему рассказала я об окружавших его, изображая его самого. Как удивительно отличалась от всех окружавших эта небольшая группа из пяти или шести человек, с важностью расхаживающая по Пале-Роялю со своим предводителем и беседующая неспешно и осторожно, как ученики Платона, идущие за ним к мысу Суниум.

Первый консул иногда сердился, когда ему приходилось оправдываться за Камбасереса. Однажды я видела его даже в гневе, когда он услышал перевод какой-то статьи из английской газеты. Там насмехались над вторым консулом, а от второго к Первому переход не так уж велик, и неприязненно настроенный журналист не считал это проблемой. Бонапарт топнул и сказал Жозефине:

— Нужно, чтобы ты вмешалась в это! Слышишь ли? Только женщина может сказать человеку, что он смешон. Если я возьмусь за это дело, то скажу ему просто, что он дурак.

Не знаю, решилась ли госпожа Бонапарт сообщить консулу Камбасересу, что он смешон, но знаю, что он так и остался навсегда тем, кем был.

У Камбасереса была прелестная внучатая племянница, госпожа Бастареш. Я всегда удивлялась, что он не поручал ей принимать своих гостей. Не страшился ли он наружности ее провожатого, которого трудно было устранить, потому что это был ее муж и (отчего не сказать?) обезьяна самая ревнивая, какую только можно себе представить. На свете есть много непонятного, и одно бывает темнее другого. К этому последнему разряду принадлежит и брак девицы Розы Монферье с господином Бастарешем, байоннским банкиром, поселившимся в Париже.

Невозможно написать портрета девицы Розы Монферье в восемнадцать лет, потому что прелесть ее заключалась в талии нимфы и свежести, какую не может выразить ни одно сравнение. Цвет лица ее нравился мне больше, чем цвет лица госпожи Мюрат. Кожа госпожи Бастареш светилась какой-то живостью, теплым светом, без метафоры напоминавшим цветок, давший ей имя, и бархат персика. Сверх того, она была так умна, что при этом свежем личике глаза и выражение их делали ее истинно очаровательной девушкой.

Камбасерес находился на высшей ступени почестей, и все полагали, что девица Монферье заключит блестящий союз, когда вдруг услышали, что ее отец по дороге в Монпелье остановился в каком-то замке, обнаружил там прекрасный ужин и не мог противиться соблазну. Но в то время, как он управлялся с великолепным индюком, облитым трюфелями, явилось страшное чудовище и сказало ему, что он должен отдать ему свою дочь, а иначе он съест его живого, и это ему даже подходит больше, потому что отец истинно толст и жирен. Господин Дювидаль де Монферье с трепетом возразил, что он, конечно, не будет так вкусен, так нежен и так щедро облит трюфелями, как то существо, у которого отрезал он только что крылышко, и что если угодно хозяину замка, то он отдаст ему другое крылышко. Но чудовище не хотело индейского петуха: оно требовало хорошенькой, умной девушки, и отец, боясь, чтоб его не загрызли, поспешил сказать да. Дочь его вышла замуж.

Может быть, вы думаете, что я сочинила этот маленький аполог? Совсем нет: его сочинил сам Первый консул. Не знаю, почему брак девицы Монферье вызвал у Бонапарта прилив желчи, только долго еще, даже после смерти господина Бастареша, он не мог простить Камбасересу, что тот допустил этот брак. «Это же Красавица и Чудовище!» — говорил он. Но прелестно выразился он, когда услышал — с изумлением, как весь Париж, — что мадемуазель Роза выходит за господина Бастареша без отвращения. Вместе с этой новостью рассказывали о подарках и приданом, о бриллиантах, жемчуге и множестве драгоценностей, подаренных женихом своей невесте. «А! — сказал Первый консул. — Le présent fait oublier le futur![91]»

Бастареш испугал меня, когда я увидела его в первый раз. Безобразием своим он не только мутил душу: выражение лица его в самом деле наводило ужас. Он сидел подле меня за обедом у консула Камбасереса. Помню эту четверть часа страдания: я была беременна, и вид этого человека устрашал меня так, что я бледнела.

В детстве из него хотели сварить бульон; по крайней мере, я слышала, что однажды посадили его в ванну, которая нагревалась снизу, и он чуть не сварился. Няня его, по общей похвальной привычке всех нянек, имела любовника и пошла развлекаться с ним, пока ребенок сидел в ванне. Ему было только семь лет, и няня сообразила по высоте воды в ванне, что он не утонет. Но нельзя предугадать всего, и потому ей не пришло в голову, что он может свариться: в самом деле, как можно вообразить, что в ванне готовят суп? Однако это и случилось с бедным Бастарешем. В печке под ванною забыли погасить огонь, а нянька ушла и замкнула дверь. Ребенок сначала не замечал, что вода становится очень горяча; но вскоре она стала его жечь. Он звал к себе, его не слышали; хотел вылезти из ванны, но был слишком мал для этого. Наконец вода стала закипать, и бедный малютка не мог больше переносить мучения: он закричал так, что к нему пришли на помощь. Но было уже поздно, господин Бастареш сварился; оставалось только сказать: подавать горячим. Он, однако, не умер от этого и, видно, был даже довольно здоров. Но внешность его стала ужасна. Его жестоко изуродовало, скривило рот, загнув нос на сторону, а из этого вытекало два неудобства: прелестный запах, от которого страдали все, и речь полишинеля в полном смысле этого слова, которая забавляла слушавших. Нежный и приятный голос его беспрестанно произносил ругательства, потому что ко всем совершенствам безобразия надобно прибавить, что жареный человек был зол, как паршивый осел. Но, верно, он обладал каким-то талисманом, потому что Роза Дювидаль вышла за него замуж и не очень много плакала! Однако плакала я сама, когда, выходя из Оперы, видела, как она, молоденькая, свежая, прелестная, опирается на горб своего мужа, так что они представляют собой две крайности — безобразия и красоты.

Глава XXXVIII. Делоне, Делатюд и господин Шарль

Однажды в квинтиди, когда Первый консул шел делать смотр в Тюильри, случилось странное происшествие, которое было достойно внимания и участия. В толпе на пути его стоял юноша лет пятнадцати, одетый в черное изношенное, но опрятное платье, которое показывало, что это не какой-нибудь слуга. Бледное лицо его казалось привлекательным; он сильно дрожал, как заметили его соседи, часто подносил руку к груди и, по-видимому, нетерпеливо ожидал появления Первого консула.

Когда загремели барабаны, волнение молодого человека так усилилось, что грудь его стала вздыматься от жестокого биения сердца. Первый консул спешился, и тут юноша этот кинулся к нему, подавая бумагу. В то время происходило такое множество заговоров и покушений на жизнь Бонапарта, что двадцать человек, совсем не принадлежавших к его свите, схватили юношу, который, подымая руку и глядя умоляющим взором на Первого консула, подавал ему свою бумагу.

— Оставьте его, — сказал Первый консул. — Я хочу говорить с ним. — Он сам подошел к молодому человеку и спросил: — Чего ты хочешь от меня, друг мой?

Тот не мог отвечать: он упал на колени и подал свое прошение. Первый консул прочитал бумагу, и лицо его приняло выражение, поразившее всех окружающих. Глаза его остановились на молодом человеке с чувством глубокой жалости, и, видя, что он все еще стоит на коленях, Бонапарт сказал:

— Встань, друг мой: на колени опускаются только перед Богом. Мать твоя еще в Париже?

Едва слышное глухое да вылетело из уст молодого человека.

— Объяви ей, что она получает теперь тысячу двести франков пенсии: шестьсот выдадут ей за прошедшие шесть месяцев.

При этих словах бедный сын опять упал на колени. Он поднял на Первого консула глаза, наполненные слезами, и трепещущими руками старался схватить его руку, но волнение его было слишком сильно. Несмотря на чрезвычайную бледность свою, он побледнел еще больше, а потом вдруг побагровел: жилы во лбу его надулись, как будто готовы были лопнуть, глаза закрылись, и он упал без чувств под ноги Первого консула. Тут природа помогла сама себе: у него открылось сильное кровотечение, и Наполеон был забрызган кровью бедного юноши.

— Хирурга! — вскричал он тотчас. — Хирурга!..

Говорят, что радость никогда не бывает пагубна, однако я часто видала иное; как бы то ни было, молодой человек опамятовался, залился слезами, взял почти насильно руку Первого консула и поцеловал ее с восторгом.

— Вы спаситель моего семейства! Я всякий день буду молить за вас Бога! — вскричал он.

Первый консул улыбнулся, пожал ему руку и пошел на смотр. Но прежде он поручил молодого человека Жюно и военному министру; потом дружески поклонился ему и сказал:

— Если ты хочешь служить, обратись к парижскому коменданту, он переговорит об этом с военным министром, и мы увидим, что можно сделать для тебя.

Молодой человек ответил только глубоким поклоном и шел за Первым консулом до самых ступенек крыльца. Он видел, как подвели прелестную Дезире, как генерал с легкостью вспрыгнул в седло и вскоре уже галопировал посреди тесных рядов своих солдат, провожаемый многочисленною толпою штаба. Заметив потом гренадеров, еще черных от порохового дыма Маренго, в высоких мохнатых шапках, оттенявших лица их, и полк гвардии, бывший тогда под командованием Евгения Богарне, эти блистающие золотом мундиры, этих коней, слыша военную музыку, и посреди всего этого видя волшебника, который своим огненным взглядом очаровывал всех приближавшихся к нему, молодой человек вскричал:

— Да! Я хочу служить! Я также хочу быть солдатом, чтобы хоть один луч этой славы осветил и меня.

Этот молодой человек, столь несчастливый, а теперь столь признательный, был сын Делоне, губернатора Бастилии, убитого 14 июля 1789 года!

Жюно сказал мне однажды:

— Надо доставить тебе случай поговорить с человеком, о котором ты, верно, слышала, а может, даже читала его Записки: это Делатюд. Знаешь ли ты его?

— Боже мой! Делатюд! — воскликнула я. — И ты спрашиваешь, знаю ли я его? Я не знаю его лично, но знаю его несчастья и сочувствую им так сильно, что не могу тебе выразить, как буду рада увидеть его самого.

Через два дня Жюно предупредил меня:

— Сегодня утром господин Делатюд приедет к нам завтракать. Он привезет с собою госпожу Лемуан. Без нее он никуда, так же как без своей лестницы.

Известно, что господин Делатюд в самой первой своей молодости исполнил дурную шутку: написал госпоже Помпадур письмо, где объявил ей, что случай открыл ему, будто она будет отравлена конфетами, которые пришлют к ней в особом ящичке в тот же день. Ящичек получили; конфеты оказались абрикосами в сахаре, как и было упомянуто в письме. Призвали господина Сартина, кричали на него, как допустил он, чтобы человек неизвестный, чужой раскрыл такой заговор. И вот начальник полиции обвинен и оказался почти в немилости. Возвратившись домой, разгневанный, взбешенный, он раскричался на своего помощника, тот — на своего, и так, рикошетом, передалось от одного к другому, от другого к третьему. Обнаружилось, что всю эту суматоху в Версале и волнение при дворе куртизанки произвел мелкий интриган, который хотел добиться милости и — глупец! — вообразил, что услуга доставит ему если не признательность, то по крайней мере что-нибудь похожее на нее. Но до признательности ли было, когда удостоверились, что весь этот прекрасный план изобрел господин Делатюд? Он, желая уверить в истинности своего доноса, сам подложил в пару абрикосов рвотного камня и так отправил свой ящичек. Мщение господина Сартина оказалось сообразно преступлению: без всяких судебных разбирательств несчастного бросили в Венсенскую башню. Через три года он убежал из тюрьмы с помощью лестницы, связанной из ниток одеяла, старых чулок и всякого старого белья. Он свил ее и прикрепил к ней палочки, которые выбирал из хвороста, приносимого для топки печи. У Делатюда, естественно, не было пилы, чтобы перепилить железные прутья в окне: он соорудил ее из железного светца лучины и этой маленькой пилкой распилил один прут и спустился с башни в ров. Он бежал, но опять был схвачен и посажен в Бастилию. Там оставался он десять лет, но сбежал и оттуда. Полиция, деятельная и ужасная, опять отыскала несчастного Делатюда и снова бросила его в тюрьму. На этот раз он был отведен в госпиталь Бисетр и с величайшей строгостью отдан тамошним надзирателям. Заключения несчастного продолжались тридцать семь лет. Тридцать семь лет за дурную шутку!..

Я знала всю историю Делатюда, потому что Брюнетьер общался с ним, когда тот вышел из тюрьмы. Но после он потерял его из виду, к большому моему сожалению, потому что ничего я так не желала в мире, как увидеть Делатюда.

Когда он появился, я пошла навстречу, с почтением и умилением. Я взяла его за руку, подвела к креслам, подложила ему под ноги подушку, словом, если б это был мой дядюшка, я не приняла бы его лучше. Внимательность моя относилась и к его спутнице, госпоже Лемуан[92].

За завтраком я только ими и занималась, но очарование мое скоро развеялось от скуки, самой тяжелой, какую я когда-нибудь испытывала. Я увидела лишь старого болтуна, который беспрестанно повторял одно и то же, да так многословно, что от этого можно было умереть. Жюно знал, что это случится, и смеялся, как обыкновенно смеются над обманутыми в ожиданиях. Господин Делатюд точно содержался под стражей, годы провел в тюрьме, но рассказывал об этом так нелепо, так усыпительно, что я с отчаяния обратилась к госпоже Лемуан. Тут было совсем другое дело: Лемуан, торговка, белошвейка, что-то в этом роде, покинула свои занятия и совершенно предалась жребию Делатюда с тем, чтобы уже никогда не оставлять его. Она рассказала нам, что однажды на улице Сен-Дени нашла у ног своих большой сверток. Это были дощечки из хлебного мякиша, на которых бедный заключенный писал своею кровью. Пером служила ему толстая рыбья кость. Он узнал, что Сартин умер, и потому молил о своем освобождении. Госпожа Лемуан пришла к начальнику полиции и сообщила ему, что Помпадур умерла уже через несколько лет после ареста бедного Делатюда. Таким образом мщение пережило эту женщину. Начальник полиции принял к сведению продолжительность заключения, и Делатюда освободили, даже с небольшою пенсией. Он соединил все, что у него было, с тем, что имела Лемуан, и они, по-видимому, жили как отец с дочерью — это достойная уважения часть истории Делатюда.

Я узнала от Жюно, что это он оформил освобожденному заключенному пенсию в двести франков из сумм, бывших в его распоряжении. Признательный Делатюд хотел подарить мне свой саквояж; но с моей стороны было бы слишком бессовестно принять даже часть его содержимого. Правду сказать, великодушие мое было не слишком обширно, потому что я не дорожила ни одною из вещей, бывших в саквояже, кроме веревочной лестницы.

Эта лестница была образчиком человеческого терпения. Когда подумаешь, сколько времени надобно было сначала раздергивать лоскутья чулок, платков, сукна, салфеток, всякого платья… потом ссучить из них нитки и сделать веревку, толщиной по крайней мере в палец!.. Но для меня еще удивительнее была работа над ступеньками. Вырезать из хвороста дурным перочинным ножиком (потому что другого ножа не было) больше ста палочек — таких, чтобы они могли удержать тело человека!.. Господин Делатюд рассказывал мне, что во время первого бегства из Венсена не мог измерить высоты башни и потому лестница его оказалась коротка. Он спрыгнул и вывихнул кисть руки.

Мне было довольно странно — а он очень дурно объяснил мне это, — почему не поместил он в свой мемуар всего, что случилось с ним; например, многого, что рассказывал мне. Я удивлялась, а он отвечал, что правительство было, конечно, снисходительнее при Людовике XVI, нежели при Людовике XV, однако оно не дало бы ему пенсии, если б он выразил слишком много неудовольствия. Признаюсь, услышав эти слова Делатюда, я окончательно утвердилась в своем суждении о нем. Как человек, который провел столько лет в тюрьмах, может видеть опасность в том, что будет громко жаловаться? Вообще господин Делатюд оказал на меня впечатление прискорбное, потому что разрушил одну из моих иллюзий. Я представляла себе его человеком почтенным, жертвой, которая внушает своим обхождением только жалость и уважение.

Лемуан сказала нам, что Первый консул также хотел видеть Делатюда. Я тотчас подумала, как он надоест ему, потому что Наполеон не мог терпеть, даже в самых близких себе людях, не только длинных фраз, но и просто многих фраз.

Среди друзей, которых Жюно представлял мне, имена иных обращали на себя мое особенное внимание. В их числе, разумеется, был господин Шарль.

Известный только под именем Шарля (это его фамилия), этот господин был в то время, о котором говорю, молодым человеком лет двадцати семи или восьми. Небольшой ростом, очень хорошо сложенный, с приятными чертами лица, он, однако, имел несчастье быть человеком не светским. Я совсем не думаю сказать о господине Шарле и о тех, кто похож на него, что-нибудь неприятное. Право, нет; но я говорю, что думаю, и женщины прямодушные согласятся со мною.

Господин Шарль есть лицо почти историческое: он останется навсегда подле великого имени. На таких людей падает луч великого светила и, освещая их, делает их самих светильниками, также освещающими в свою очередь. Вот где можно изучить в совершенстве систему рикошетов!

Господин Шарль родился в Романе в семье простого буржуа. Брат его был плац-адъютантом в Марселе во время Итальянской войны. Сам он вступил в роту конных стражей, которая составилась в Безансоне в самом начале революции. Эта рота, после отправленная в Италию, стала основанием гвардии Бонапарта. В Милане господин Шарль, уже поручик, служил в должности адъютанта у Леклерка, и когда тот, женившись на Полине Бонапарт, получил звание бригадного генерала, Шарля произвели в капитаны и назначили адъютантом к генералу Леклерку.

Жозефина Бонапарт как раз тогда приехала в Милан. Она жила во дворце Сербеллони и уже представляла собой владетельную особу. Шарль, вместе со всеми другими офицерами, был представлен ей, но как адъютант зятя Бонапарта требовал и добился особого внимания. Главнокомандующий, беспрестанно отсутствуя, не видел и не слышал ничего, кроме того, что происходило непосредственно вокруг него; но сестра его, госпожа Леклерк, совсем иное дело: во-первых, она не была ничем занята и, видимо, как существо очень трудолюбивое, хотела найти себе какое-нибудь занятие. Почему бы не понаблюдать за поведением госпожи Бонапарт, которую она ненавидела? А еще она могла надеяться на вознаграждение, хотя, думаю, в этом она ошиблась. Вскоре Полина заметила, что Шарль и госпожа Бонапарт очень близки друг к другу и что эта связь, нежная дружба, занимала их чрезвычайно. Господин Шарль, как я уже сказала, был тогда очарователен: он носил великолепный гусарский мундир, обшитый золотом, и вообще одевался щегольски. Лишь только Наполеон уезжал куда-нибудь, господин Шарль являлся во дворец Сербеллони завтракать. Госпожа Бонапарт казалась привязанною к нему с живейшим участием, об этом знали все в армии и в Милане.

Главнокомандующий узнал все. Через кого? Вероятно, увидел своими глазами: это вполне можно предположить, потому что испытывающий взгляд его выполнял функцию полицейского надзора в тронном зале в Тюильри с такой верностью и точностью, что надобно было прятаться в самый темный угол, если хотели уклониться от него. Как бы то ни было, по главной квартире Итальянской армии вдруг разнесся слух, что главнокомандующий велел посадить господина Шарля под арест и даже расстрелять. Это не вздорный рассказ, мое известие достоверно. Я не объясняю, за что гневался Бонапарт на Шарля, я только повествую, и если бы, как Вертер, я повествовала об этом в десятый раз, то сказала бы все то же, что говорю сейчас. Господин Шарль был взят под стражу, несмотря на дружбу с супругой главнокомандующего, а может быть, даже за нее. Это было горько им обоим; по крайней мере, так я предполагаю. Госпожа Леклерк говорила (а известно, что она была сама доброта):

— Вообрази, Лоретта, невестка моя чуть не умерла с печали! Известно, что не умирают с тоски, когда расстаются с друзьями! А тут, верно, было больше, чем дружба. Я утешала брата: он был очень несчастлив. Он знал все (я сама видела это), когда возвратился в Париж, еще до отъезда в Египет. Бедный брат!

И добрая смиренница жалела о неприятностях своего брата, хотя, может быть, причинила их ему сама. Странное, достойное изучения существо была эта госпожа Леклерк! Она уже довольно описана, довольно обрисована, но о таком характере нельзя никогда дать полного представления.

Поневоле оставив Итальянскую армию и возвратившись в Париж, господин Шарль начал сотрудничать с компанией Бодена в поставке провианта; способствовала ему госпожа Бонапарт. Таково начало его богатства, которое долго оставалось велико, но в конце концов расстроилось.

Он держал прекрасный дом и появлялся в кругу людей, занимавшихся финансовыми делами (только в этом кругу принимали гостей постоянно). Тогда-то госпожа Бонапарт возвратилась из Италии, а муж ее отправился в Египет. Она купила Мальмезон и поселилась в нем, как в Средние века дамы после отъезда мужей в поход за освобождение Палестины. И тогда, как теперь, был необходим паж, оруженосец, кузен, племянник, словом, юноша, и, прибавим потихоньку, иногда даже аббат. Вспомните о Жане из Сантре, который так заботливо утешал вдову, пока муж ее печалился под пальмою в Земле Обетованной, что мог сказать о себе и бедный господин Фурес. Следствием всех этих печалей и утешений оказывалось то, что никто не плакал, пока они продолжались, и только после уже наставало время слез и вздохов. Кажется, в мужчинах и женщинах есть в этих делах сходство с детьми, когда те ударятся об стол или об дверь, не чувствуют этого и продолжают играть; но нежные матери смотрят за ними, прибегают, берут ребенка на руки, суетятся и доводят до того, что бедняжка начинает вопить изо всех сил.

Что бы ни думали обо всем этом, но госпожа Бонапарт поселилась в Мальмезоне и проводила там бо́льшую часть своего времени. Одна из подруг моей матери отдала свою дочь учиться у сестры Розалии, и жила тогда с ними в Рюэле. Она рассказывала нам, что генеральша, как называли Жозефину в деревне, прогуливается в саду очень поздно.

— С дороги ее всегда видно, — рассказывала нам сестра Розалия. — А вечером, при луне, когда в белом платье и вуали она опирается на руку своего сына, который весь в черном или синем, это удивительно прекрасно… Точно видите две тени. Бедная женщина! Может быть, она думает тогда о первом своем муже, которого убили революционные палачи, или о другом, которого дал ей Бог, а пушечное ядро может унести в одну минуту. Скажите мне, Лоретта, как же он там, посреди турков, и не слушает обедни?

— Я думаю, у него есть духовник, — отвечала я.

Тогда я в самом деле так думала.

Таким образом госпожа Бонапарт проводила бо́льшую часть своего времени в Мальмезоне; иногда приезжала в Париж к Баррасу, к госпоже Тальен и к Гойе, потому что очень любила его жену. Иногда она видалась с братьями мужа и с матерью его, но редко, потому что, как известно, не любила их. Впрочем, войну с нею затеяли не они. Во время отправления в Египет госпожа Бонапарт находилась в неприязненных отношениях с Жозефом, самым кротким, лучшим из людей. Она также открыла неприятельские действия в отношении госпожи Летиции и жены Люсьена, совершенным ангелом доброты. Не знаю, из-за чего поссорились они так сильно, но я столько знала госпожу Летицию и госпожу Кристину, что могу отвечать за них.

Мальмезон в это время был прекрасным загородным домом с приятными окрестностями, но совершенно неприспособленным для житья и, сверх того, с нездоровым климатом. Брюнетьер занимался покупкой его и рассказывал мне, что Жозефина вела себя в этом случае точно дитя, которое покупает игрушку, не зная, долго ли будет забавляться ею. Парк в Мальмезоне был невелик и больше походил на английский сад, а дом разваливался со всех сторон. Парк ограничивала стена, которая выходила на Сен-Жерменскую дорогу. Вокруг шел ров и над ним возвышалась невысокая железная решетка: опершись на нее, можно было смотреть на дорогу; но так же легко можно было глядеть и с дороги в парк. Тогда еще не существовало множества красивейших деревьев, как и зданий вокруг. Одинокий Мальмезон оставался симпатичной, веселой дачей, вот и все.

Господин Шарль жил там совершенным хозяином: у друзей всегда остается привилегия. Я знаю, что Гойе — пустомеля, когда рассказывает о 18 брюмера, но вообще это человек честный и рассудительный. И он настойчиво уговаривал Жозефину решиться на что-нибудь.

— Разведитесь! — говорил он ей, когда со слезами на глазах она отказывалась от его совета разорвать связь, столь вредную для нее. — Разведитесь! Вы говорите, что связь ваша с господином Шарлем — это только дружба; но если эта дружба так исключительна, что заставляет вас нарушать приличия, то я скажу вам, как если бы это была любовь: разведитесь! Дружба, столь независимая от других чувств, заменит вам все!

Гойе говорил правду: он смотрел на вещи как человек благоразумный, а Жозефина не обращала внимания ни на что.

По возвращении Бонапарта из Египта, когда он сам захотел исполнить то, что за несколько месяцев до того Гойе советовал ей сделать тихо и без шума, Жозефина кричала, плакала, приходила в отчаяние. Она не хотела развестись, пока Бонапарт был далеко, и еще меньше хотела этого, когда блистательная слава его осветила Европу. Но он предложил непременные условия: удаление господина Шарля и обещание, что она никогда больше не увидит его.

Наполеон ненавидел Шарля, никогда не говорил о нем, и никто не смел упоминать при нем этого имени. Но я знаю об этой части его жизни некоторые подробности, изумляющие меня, потому что никак не предполагала бы я в нем такой самолюбивой страсти.

Однажды утром он пошел с Дюроком осматривать работы на Аустерлицком мосту, который тогда только строился. Они шли взявшись под руки. Вдруг по бульвару с необыкновенной скоростью промчался кабриолет. Дюрок почувствовал, что Наполеон сжал его руку и оперся на него всей тяжестью своего тела; лицо его побледнело. Дюрок вскрикнул, но император велел ему молчать.

— Молчи! Молчи! Это ничего! — сказал он.

В кабриолете проехал господин Шарль. Наполеон не видел его так близко со времени Итальянского похода и, увидев, пришел в такое волнение, что едва не упал в обморок. Какое чувство волновало его? Неужели все еще любовь к Жозефине? Это не могло быть самолюбие, терзающее и без любви к женщине. Тут перед ним был личный враг. Я поставила это слово и не вычеркну его. Да, Наполеон почитал этого человека своим врагом. Он ненавидел его.

Жюно состоял с Шарлем в дружеской связи. Сильное взаимное чувство покровительствовало этой дружбе. Я думаю, что для дружбы еще больше, нежели для любви, необходимо это чувство взаимопомощи. Жюно любил Шарля как брата, и тот отвечал его чувству с искренностью. Представляя мне его, Жюно сказал:

— Это такой же друг, как Ван Берхем: люби их. Есть большое различие между этими людьми и толпою других, которых я также называю друзьями. Колло — вот еще истинный друг мой! Говорю для того, чтобы ты знала, как с ними обходиться.

Жюно не имел нужды в таком предуведомлении. Взор мой рано умел различать истинную привязанность или равнодушие, с каким отвечали ему. Я не ошибалась в этом никогда и после, во время злосчастных обманов ложных друзей, и не повторяла ему бесполезных слов: «Я говорила тебе это!»

Та же способность управляла моим умом с его военными друзьями. Я провидела вернее, нежели он: он часто заблуждался и награждал дружбой тех, кто изменял ему, отвергая в то же время своих истинных друзей. Сколько неприятностей он доставил мне в отношении Дюрока! Но наконец рассудок убедил его: Дюрок был лучший из друзей.

Вернемся к господину Шарлю. Я, кажется, уже сказала, что он был невелик ростом, но очень хорошо сложен. Волосы его были черны, как вороново крыло, цвет лица смуглый, зубы и глаза красивы, а руки и ноги малы и изящны. В нем чувствовался ум, но такого рода, который, может быть, годился бы не всякому, если б ум можно было выбирать. Например, он говорил всегда каламбурами и гаерствовал словами. Он бывал поистине уморителен и заставлял смеяться. Я не осуждаю этого рода ума; говорю только, что не желала бы иметь такого.

В 1803 или 1804 году господин Шарль купил землю в Кассане, там проводил он часть года. В 1822 году он хотел выдать замуж свою незаконнорожденную дочь, но дела его были уже в таком расстройстве, что он не мог исполнить, чего хотел. Это чрезвычайно опечалило его, потому что он добрый отец, добрый друг и сердце его превосходно. Кассан продали, и теперь господин Шарль, удалившись на свою родину, в город Роман, живет там скромно и уединенно.

Глава XXXIX. Рассуждения о «бегстве из Египта»

Я уже сказала в начале этих Записок, что я не обвинительница и не восхвалительница. Я описываю все события и случаи, которые наблюдала в продолжение тридцати лет своей жизни. Некоторые из них, я знаю это, окажутся против мнений, или, лучше сказать, против дерзкой болтовни некоторых людей. Сожалею об этом; но, разумеется, путь, который предначертала я себе с самого начала, не оставлю. Может быть, только в некоторых случаях — впрочем, скорее смешных, нежели оскорбительных, — я изъявлю больше негодования; да и можно ли сохранить умеренность, слыша и читая нелепости? Да и возможно ли это, прислушиваясь к лаю, кваканью и карканью над памятью великого человека, великого настолько, что если бы эти пигмеи вздумали измерить его высоту взглядом, у них сделалась бы болезнь шеи? И вот почему стараются они уменьшить, умалить это величие. Наполеон может быть не любим, и я понимаю, что есть много причин для такого мнения, а говоря вернее, для такого чувства, потому что не следует смешивать одного с другим. Так, например, когда его называют Аттилою своего века, опустошителем мира или даже Антихристом, как говорила добрая моя сестра Розалия, все это еще можно объяснить разными периодами его жизни. Но нестерпимо, когда люди совершенно безвестные, чьи имена остаются во тьме для отечества, выглядывают из низеньких окошек своих и кричат: «Бонапарт? Да что он сделал?! Принес бедствия Франции, вот и все! Да и что в нем такого необыкновенного?»

Бедные! Другой аршин надобен для измерения такого человека. Вы не понимаете его; оставьте же его славе и сидите в своем ничтожестве. Его слава тяготит вас? Так не приближайтесь к ней. Но она окружает вас, она теснит вас со всех сторон; она блещет тысячью искр из громады наших развалин, которые попираете вы каждый день и берете из них материал для постройки нового здания. Вы встречаете эту славу везде, и Наполеон все еще неотделим от Франции. В Лионе это шелковые ткани; в Руане — бумажные изделия и прядильни; в Дуэ — литье пушек; в Брюсселе — кружева и шитье; в Сент-Этьенне — оружейные заводы; в Лилле — промышленность, умершая пятнадцатью годами ранее; в Валансьене — полотно и батист; в Ангулеме — еще один пушечный завод; в Сен-Кантене — батист и органди; в Гренобле — перчаточные и шелковые фабрики, а в Париже — беспрерывная торговля, которая охватывает такое множество областей.

Прошу заметить, что превосходные современные умы не только не думают, но и не говорят дурно о Наполеоне. Они увидели, как смешно положение человека, который не понимает его. Шатобриан, Ламартин, Виктор Гюго, Казимир Делавинь, аббат Ламенне — эти люди видели в нем колосс; они видели и порицали его ошибки, но признавали и великие его качества. Широко раскрытое око их глядело прямо на блестящую звезду, и слово их, ученое, но правдивое, не удалялось от критики, потому что было справедливо в одобрении. Только посредственность не поняла его.

Клебер, которого почитали врагом Наполеона, защищал его от посредственности со всей силой и благородством своего дарования. У меня есть больше восьмидесяти писем Клебера, и я представлю некоторые из них. Эти письма замечательны своей определенностью, ясностью, удивительным дарованием, которое показывал этот человек, между тем как в Англии считали его погибшим безвозвратно. Жюно чувствовал к нему неприязнь очень естественную: он знал, что Клебер не любит Наполеона. Но в то же время он умел ценить его таланты. Во время экспедиции в Сирию Жюно все время находился под началом Клебера и мог наблюдать мужественный и прекрасный характер его. Тогда-то большей частью и состоялась у них переписка, которая находится теперь в моих руках. Эти письма драгоценны, даже для истории Египта. Такие документы гораздо важнее тех, которые можно всегда найти в военных архивах и которые иной генерал берет, комбинирует из них книгу и ставит на ней свое имя.

Мы помним еще то время, когда было в моде критиковать Наполеона не только за его ошибки, но и за славные годы жизни. Говорили, что бегство его из Египта было поступком недостойным. Хорошо было бы отвечать на такие глупости, потому что это досадно до смешного; но гораздо лучше отказаться от маленького мщения, чтобы отомстить вполне. Надо с доказательствами в руках представить то, что само собою должно было бы прийти на ум людям, нападающим на его славу потому только, что она высока и блестяща. Но мыши не могут изгрызть ни мрамора, ни бронзы.

С тех пор как я повзрослела и могла понимать Бонапарта, с того дня, как мой юный слух начали поражать его планы и предприятия, я всегда видела, что самым пламенным желанием его было устроить переворот и великое движение на Востоке. Египетский поход был замышлен и произведен именно им. Неужели в самом деле думают, что блистательная мысль водрузить знамя Франции на пирамидах принадлежала Директории? Совсем нет[93]. Идеи о Востоке беспрерывно теснились в его уме: иногда он по три часа говорил об этом предмете и часто говорил даже безрассудства, да еще с таким важным видом, которого нельзя себе представить без улыбки; но чаще из этого вулкана вылетали потоки искр, предшественники лавы, которую некогда он должен был разлить. Бонапарт часто говорил о Востоке с нашим другом, контр-адмиралом Магоном, он расспрашивал его об Индии; а тот, Шахерезада в мужском платье, был радехонек отвечать на бесконечные вопросы. Наполеон слушал его с жадностью, страстно глядел на адмирала и, казалось, пожирал каждое его слово. Иногда он восклицал: «Так, точно так! На могущество Англии надобно напасть в Индии! Там до́лжно поразить его. Россия не хочет пропустить нас в Персию? Ну так мы пойдем другой дорогой! Я знаю эту дорогу и пойду по ней!»

Сначала он хотел идти в Турцию; потом мысль его остановилась на предприятии более существенном. Когда решено было идти в Египет, Наполеон говорил Жюно и некоторым другим из своих приближенных офицеров: «Я иду вознаградить бедствия наших колоний, разоренных или потерянных. Египет — вознаграждение великолепное. Целью экспедиции должно быть освоение Францией этой богатой страны».

Такова была главная мысль его во время прибытия в Египет и во все время, пока он оставался там. Каково же было видеть ему, что флот сожжен и все средства внутренней безопасности отняты этой потерей!

Надобно самому быть существом мелким в понятиях и даже, скажу больше, глупым, надобно быть слугой самых мелких страстей, чтобы приписывать кому-нибудь такие намерения, какими награждают Наполеона при отъезде его из Египта. Решая такой важный предмет, судили только по предположениям. И вообще, чего нельзя доказать, о том надобно судить по предположениям; иначе запутаешься.

Но что говорят предположения? Первое: Бонапарт возвратился во Францию за пособиями, в которых Директория так долго отказывала ему. Второе: Бонапарт, узнав, в каком ужасном состоянии находится Франция, и, слушаясь честолюбия, зажженного в нем четырьмя годами беспрерывных успехов, отправился в Европу захватить власть, вырвав ее у тех, кто угнетал отечество его своим железным скипетром.

Вот два объяснения: одно явное, другое скрытное; я полагаю, что на последнем до́лжно основать суждение. Читатели видят, что я говорю не без оснований.

Бонапарт узнал об истинном состоянии дел в Европе от Сиднея Смита; он узнал, что русские покрыли трупами французов поля Италии, театр его побед, на котором солдаты его взрастили столько лавров; он узнал, что безначалие открыло иностранцам границы Франции, а наши деревни, опустошаемые разбойниками, оказались на краю гибели от бедствия еще ужаснейшего — от насильственного займа. И вот когда, оглядываясь вокруг себя, он увидел, что спасение армии зависит от пособий, тщетно ожидаемых им из Европы, он принял решительные меры. Он решился пройти сквозь тысячу опасностей и потребовать от Директории отчета в бедствиях отечества и в том забвении, на какое осудила она Восточную армию. Таковы были тогда помышления Наполеона, и если в ту минуту, когда он ступил на корабль, уносивший его во Францию, к этим соображениям присоединялась еще мысль стать некогда главою ее, то слава поставила его уже так высоко, что он мог глядеть на эту власть и не быть обвиняемым в тщеславии.

Опасности, какие должен был преодолеть он для возвращения во Францию, были бесчисленны: англичане, турки, русские, но всего больше корсары, наводнившие западную часть Средиземного моря, представляли столько опасностей, сколько было волн, ударявшихся в его корабль. Он презрел все. А какой жребий ожидал его? Плен всюду, рабство в одном случае и смерть в другом. И от какой ужасной участи бежал он, когда оставлял Египет? Он только что одержал важную победу и после выигранной под Абукиром битвы, появившись перед жителями Египта в грозном положении, мог собрать большую часть контрибуционных денег, не заплаченных прежде. Говорили, что 20 марта 1799 года Бонапарт получил официальное известие из Европы о континентальной войне. Это можно прочесть в книге, которую я уважаю, потому что большей частью она говорит правду (сочинение господина Монгальяра). Но здесь я вынуждена поправить его. Генерал Бонапарт не получал никаких известий в означенное время — последние, какие дошли до него, были посланы из Генуи французским консулом при Лигурийской республике за десять месяцев до получения их в Египте. Следовательно, он решился в ту самую минуту, когда получил известие через англичан.

Можно упрекать его только за то, что он взял с собой трех человек, которые были важнее тысяч солдат: Ланна, Мюрата и Мармона. К ним можно прибавить еще и Бертье: его имя имело большое влияние на настроения солдат. Но Клебер, Дезе, Ренье, Рампон, Фриан, Даву, Ланюсс, Дама́, Дюгуа, Мену, множество отличных генералов оставались там, знали в совершенстве страну и, следовательно, могли искусно предводительствовать оставшейся армией.

Пламенное желание Бонапарта сохранить Египет настолько известно всем, кто был близок к нему, что я просто не постигаю, как мог найтись ум, который не видел, что возвращение в Европу было порывом сохранить эту колонию, которую в мечтах своих делал он средоточием силы, откуда вскоре полетели бы молнии против англичан! Разве ничего не значит его намерение соединиться с армией друзов у горы Ливан и его виды на присоединение тамошних племен, способных к управлению? С ними и с тридцатью тысячами друзов планировал он проникнуть в Персию[94].

Однажды, говоря о Египте и своих друзах, он использовал выражение, очень простое, но которое после показалось необыкновенным; я, смеясь, напомнила ему о нем за три дня до коронации:

— Как жаль, — сказал он, — что я не мог присоединить к своей армии друзов. Это расстроило все мое счастье.

Я представлю один случай, по которому можно судить, насколько дорожил он сохранением Египта. Когда генерал Виаль, посланный Мену, приехал из Египта, Первый консул, занимаясь в кабинете с Бертье, Жюно и Бурьеном, которые распечатывали множество пакетов, привезенных генералом и пропитанных уксусом, говорил о своем намерении сменить главнокомандующего Восточной армии. Он хвалил любезность Мену и приятные его рассказы[95].

— Но, — прибавил он, — это не служит к пользе главнокомандующего. Клебер со своими циничными разговорами и грубыми манерами был бы гораздо полезнее для Египетской армии в теперешнем ее положении.

Наконец, после долгого молчания, он стал как будто говорить сам с собою:

— Ренье?.. Дама́?.. Фриан?.. Нет, его не надо… Бельяр?.. Это дитя, но храброе дитя… Старый Леклерк?.. Нет… Ну, видишь, Бертье, опять-таки всех лучше Абдалла-Жак Мену! Только надобно дать ему хорошего начальника штаба или, лучше сказать, второго главнокомандующего. Надо выбрать…

Эти слова Первого консула как будто поразили Жюно внезапной мыслью.

— Генерал! Вы, конечно, знаете, что делать, — сказал он, — но я со своей стороны знаю, кого назначить на это место.

Первый консул посмотрел на него с вопросом.

— Я назначил бы генерала Ланюсса.

— О, о! Ты не злопамятен.

— И для чего же быть мне злопамятным, генерал? Я дрался с Ланюссом из-за глупой ссоры в игре, которая, впрочем, была только предлогом. Я полагал, что он не любит вас и разделяет чувства Дама́…

— О, этот точно не любит меня!.. А его-то я и хочу назначить.

— Генерала Дама́?

— Да. Ланюсс — человек с дарованиями и храбрый; Дама́ таков же, но как генерал он гораздо выше Ланюсса; сверх того, у него имеются дьявольские демагогические идеи. Он, так же как и брат его, состоит в связи с таким безнравственным человеком, который вредит даже тем, с кем видится как знакомый. Посуди, какова рекомендация такого друга, как Тальен! Я не люблю Тальена, этого злобного развратника… Оба Ланюсса — игроки, и это он воспитал их. Но Дама́… О, это Аристид!..

Глава XL. Мальмезон

Я еще не говорила о Мальмезоне, а между тем туда ездили — может быть, еще чаще, чем в Тюильри, — все принадлежавшие к ближнему кругу семейства Первого консула. Теперь это место лишилось всех своих украшений, всех убранств, и потому я хочу описать его, каким оно было, когда госпожа Лекутё только продала его Жозефине Бонапарт, и каким оно стало при Наполеоне.

Мальмезон — имение богатой семьи, которая любила пышность и гордилась подражанием англичанам с их замками, — был уже прелестным жилищем, когда госпожа Бонапарт решила купить его. Сам дом был не так велик, как, например, Меревиль: он был размером с Морфонтен или Эрменонвиль; к нему тогда еще не пристроили двух флигелей, которые ныне выходят во двор.

Парк, несмотря на близость его к горе, довольно бесплодной, казался очаровательным. Нельзя представить себе ничего свежее, зеленее и тенистее той части его, которая граничит с дорогой и полем, отделяющимися от парка только рвом. Соседство реки, несмотря на то что парк располагался выше дороги и крутого берега, всегда придавало благодетельную свежесть кустам и деревьям, и в этой части деревни Рюэль все росло гораздо лучше, нежели в верхней.

Первый консул хотел по возвращении из Египта увеличить Мальмезон и его парк и потому просил соседку свою мадемуазель Жюльен, чрезвычайно богатую старую деву, жившую в Рюэле, уступить ему за любую цену парк, или, лучше сказать сад, отделенный от основного только проселочной дорогой. Это дало бы ему парк, размеры которого по крайней мере не заставляли бы его краснеть, глядя на великолепное поместье Жозефа.

У Бонапарта был свой отдельный садик, к которому вел мост с тиковым навесом в виде шатра и который заканчивался подле самого его кабинета. Там-то дышал он чистым воздухом, когда, утомившись от работы, чувствовал необходимость в небольшой прогулке, потому что в это время и в два следующие года он отдыхал не больше, чем требовала сама природа. Я упомянула о мосте: он был устроен как небольшой шатер и служил ему комнатой. Иногда он приказывал вынести туда стол и работал совершенно один. Бонапарт говаривал: «Я чувствую, что на воздухе мысли мои летают выше: там лучше им и просторнее. Не понимаю, как иные могут с успехом работать подле печки и без всякого сообщения с небом».

Однако он не мог переносить ни малейшего холода, не чувствуя тотчас неприятного ощущения. А потому заставлял разводить огонь в июле месяце и не мог постичь, как это малейший холодный ветер не беспокоит других так же, как его.

Во время моего брака в Мальмезоне вели жизнь, какую обыкновенно ведут во всех замках, если собирается там много гостей. Покои наши состояли из спальни, кабинета и еще комнаты для нашей служанки, как принято во всех загородных домах богатых людей. Мебель в них была самая простая, и комнаты Гортензии, подле моих, отличались только створчатой дверью; но и эти занимала она, кажется, уже после своего замужества. Паркета не было нигде, и это изумляет меня, потому что я знаю, как госпожа Лекутё сама любила изысканность. Двери из всех комнат вели в коридор, оставляя направо половину госпожи Бонапарт и небольшую гостиную, где завтракали. Этот коридор, очень тесный и выстланный каменными плитами, вел во двор.

Поутру вставали в какой угодно час и до одиннадцати часов, обыкновенного времени завтрака, могли делать, что хотели. В одиннадцать часов собирались на первом этаже правого флигеля, в небольшой, очень низкой гостиной, которая выходила окнами во двор. Мужчины не приходили туда (так же как и на завтраки в Париже), исключая разве Жозефа, Луи или Феша. После завтрака разговаривали, читали газеты, приезжал кто-нибудь из Парижа на аудиенцию, потому что, несмотря на строгий запрет Первого консула госпоже Бонапарт как-либо влиять на общественное мнение, она давала аудиенции и исполняла просьбы. Хотя гнев мужа заставил, помню, ее плакать, и очень горько, за то, что она сделала надпись на прошении о покупке лошадей. Впрочем, она думала, что сделала хорошо: человек предлагал две или три тысячи лошадей за цену, которая была гораздо ниже поставочной в министерстве, и дело казалось чрезвычайно соблазнительно. Но Наполеон ясно видел, что значит эта внешняя выгода для государства. Он понял, что существенная польза останется только для округа Мальмезон и особенно для Рюэля… Он знал все эти ухищрения, и строгое прямодушие заставляло его ненавидеть и преследовать их так, что к концу его царствования уже редко встречались жадные взяточники, истинная язва для государства. Госпожа Бонапарт не была столь дальновидна и даже никогда не анализировала, что может выйти из покровительства тому или другому. И если этот человек со всей возможной вежливостью подносил еще жемчужное ожерелье или рубиновый браслет, особенно через Бурьена или какого-нибудь иного друга, то прелестная вещь эта казалась ей слишком далекой от конюшни или связки сена, и Жозефина никогда не думала, с какого прииска шла она.

Первый консул никогда не являлся раньше обеда. В пять или шесть часов утра он шел в свой кабинет, работал с Бурьеном, министрами, генералами, государственными советниками, и эта работа продолжалась до обеда, который бывал всегда в шесть часов. Редко случалось, чтобы не приехал кто-нибудь приглашенный. Тогда все окружавшие Первого консула женились и составили его новое семейство, уже и без того многочисленное. Полковник Савари женился на девице Фодоас, родственнице госпожи Бонапарт. Этот брак стал неожиданным счастьем для человека, у которого не было в жизни никакого иного желания, кроме желания почестей. Жена его могла бы считаться очень хорошенькой, если б между ртом и носом ее не было большого расстояния, всегда неприятного, и если бы зубы ее, несмотря на ее молодость, не были уже совершенно испорчены.

Истинно прелестной женщиной была госпожа Ланн. Ее очень любили в Мальмезоне и в Тюильри, и она стоила этого, не только за своего мужа, но и за самое себя. Она была кротка, нисколько не завистлива и никогда не жертвовала дурному острому слову чьим-нибудь спокойствием или именем, как это часто видела и слышала я, когда десять или двенадцать из наших новобрачных, к которым, впрочем, принадлежала и я, собирались в Мальмезоне. Но в оправдание свое и на случай, если б смешали меня с некоторыми из этих милых дам, скажу, что я чаще защищала, нежели нападала.

Госпожа Ланн была копией одной из прекраснейших дев Рафаэля или Корреджио: та же чистота в чертах лица, то же спокойствие во взгляде, та же ясность улыбки. В первый раз я увидела ее на балу. Она танцевала мало или даже совсем не танцевала, хотя стан ее был прелестен и легок. Бал давала одна из наших общих знакомых, госпожа Итье. Девица Геэнек поразила меня как одна из прекраснейших женщин, каких я встречала. Увидев ее после уже госпожою Ланн, я нашла, что она сделалась еще приятнее и ее обращение стало свободнее. Я очень любила Луизу Ланн. После мы часто встречались, но никогда не сталкивались. На той высокой ступени, на какую поставила ее судьба, герцогиня Монтебелло не совершила ни одного поступка, достойного хоть малейшего упрека. Она была, напротив, благосклонна и услужлива, сколько могла согласовать это со строгостью императора, который стал бы тотчас смотреть дурно на дело, где заступницей выступает женщина. Чуть раньше я упомянула об аудиенциях, которые давала госпожа Бонапарт после своего завтрака. Это была единственная минута, когда надзор Первого консула оставлял ее в покое; тут он полагался на Бурьена, а тот «счел бы постыдным надзирать над женою своего друга».

Таким образом, приближенный секретарь Первого консула отказался от всякого надзора за политическим и финансовым поведением Жозефины; он только скрывал от Первого консула приобретения, иногда слишком большие, например жемчужного ожерелья и других драгоценных вещиц, которые были не куплены, а подарены. Надо сказать, что госпожа Бонапарт большей частью не знала об этих махинациях. Она только писала Бертье, который был расположен к ней за то, что она просила, чтобы госпожу Висконти допускали в Мальмезон; но Первый консул постоянно отказывал ей в этом и даже довольно строго. Бертье сделал для госпожи Бонапарт гораздо больше, нежели все другие министры, на которых она не имела ни малейшего влияния, и если добивалась чего-нибудь, то единственно настойчивостью. Девица Богарне могла бы достичь гораздо большего, когда б только хотела этого.

Но если госпожа Бонапарт не имела никакой силы у министров, то и репутация ее получала иногда жестокие удары по собственной ее вине. Вот один случай, который произошел в описываемое мною время.

С тех пор как счастье ей улыбнулось, она нашла множество прежних друзей, которые и не узнали бы ее, оставайся она вдовою храброго и несчастного генерала Богарне. Но когда она сделалась почти государыней, многие аристократические дамы пришли к ней с раскрытыми объятиями, восклицая: «Вы из наших!» Между тем в Фонтенбло во время первого изгнания дворянства многие из этих дам удалялись от нее, говоря: «Она не была представлена ко двору!..»

Среди них, однако, встречались и истинно привязанные к ней; по крайней мере хочу верить этому. У одной из них, госпожи Гудето, был брат, господин Сере, которого ей очень хотелось двинуть вперед. Она говорила об этом госпоже Бонапарт, а та, по известной своей привычке, не хотела отказывать. Она согласилась на просьбу госпожи Гудето и обещала ей заняться ее протеже. На этот раз исполнение последовало за обещанием. Не знаю, а если и знала, так забыла, каким образом в это дело вмешался полковник Савари, но так или иначе господин Сере, умный, приятный обращением и привлекательный внешне (что не мешает никогда), сделался почти другом семьи у Первого консула. Ему дали поручение, и он тотчас отправился с миссией.

Тем не менее верные сведения, которые имею я о господине Сере, говорят также, что юная голова его не поняла всей важности своего положения. Первый консул не был обыкновенным покровителем: он требовал отличного поведения от всех людей, окружавших его; и если даже немногие шалости Жюно, которым мог служить извинением двадцатисемилетний возраст его, не прощались Бонапартом, то можно вообразить, как строг был он к незнакомцу, человеку чужому и рекомендованному женой его, которой он не очень верил в делах такого рода. Удивительно ли, что поступки господина Сере, легкомысленные и столь громкие, что дошли до Первого консула, вдруг лишили его всей значительности, какую приобрел он у него своим привлекательным видом и сообразительностью? Ему следовало ехать в Бордо и возвратиться оттуда в назначенное время. Не отвечаю за число дней, знаю только, что он промедлил двумя неделями. Один из друзей моих встретил его в Бордо, когда у Сере сломался кабриолет, и оказал ему услугу, привезя с собой. Сверх того, он дал ему добрые советы, как поступить в этом затруднительном положении. Он говорил, что если Савари знает его и покровительствует ему, так же как госпожа Бонапарт, то он должен увидеться с ним немедленно по своем приезде. Сере последовал совету. Но Савари был не очень силен тогда и не мог возвратить господину Сере благосклонности, приобретенной им таким способом. Даже госпожа Бонапарт сказала с досадой: «Ну почему он оставался втрое больше, нежели следовало? Теперь друзья ничего не смогут сделать для этого глупого креола». (Сере был креол.)

Молодого человека хотели назначить адъютантом Первого консула, если бы он исполнил свое поручение, но этого не случилось. Наполеон рассердился из-за промедления и запретил Сере являться к себе. Сестра его делала все возможное, чтобы поднять его опять в глазах госпожи Бонапарт: тщетно.

Но воспоминание о том, что потерял он, тяжело лежало у Сере на сердце. Он не мог видеть, как проезжает мимо него блестящая толпа, окружавшая Первого консула, и не сказать: «Я мог бы быть там!..» Наконец, через много месяцев он решился сделать новую попытку и, возвратившись в Париж из какого-то путешествия, просил через свою сестру и Савари аудиенции у госпожи Бонапарт. Тогда жили в Мальмезоне. К величайшей радости своей, он услышал, что его примут на другой день, что он должен привезти просьбу о своем деле, ясную и вразумительную, и что Жозефина обещает подать ее.

В восторге от такого поворота дела Сере приказывает, чтобы лошади его были готовы в десять часов на другой день и заботится о своем наряде: как симпатичный молодой человек, он не хотел терять ни одного из своих преимуществ, а хороший наряд — дело совсем не лишнее. Чрезвычайно довольный собой Сере спускался с лестницы, когда вдруг, к величайшему своему неудовольствию, был остановлен портным. Тот узнал о его возвращении и пришел требовать денег по старому счету. Сере рассказывает ему, что едет в Мальмезон, и велит прийти через несколько дней, обещая заплатить тогда. Портной подал ему свой счет, и Сере сел в кабриолет, досадуя, что этот человек задержал его, и боясь опоздать к назначенному часу. Вскоре после он уже думал только о своей будущности и забыл о портном и его счете, как будто никогда и не слыхивал о них.

Приехав в Мальмезон, он нашел госпожу Бонапарт прелестной и ласковой, как всегда. Она сказала ему, что Первый консул уже предупрежден и, конечно, легко забудет ветреность, которую Сере обещал загладить своими стараниями и хорошим поведением. Наконец она взяла его прошение и велела приехать через несколько дней за ответом. Сере отдал ей бумагу и возвратился, довольный своей поездкой, в мечтах обо всем, что только может выдумать честолюбивая, молодая и горячая голова. Он побывал у своей сестры и у своих друзей, рассказывал им о своем счастье и провел день в совершенном упоении. Возвратившись домой очень поздно и раздеваясь, он был неприятно пробужден из своего сладкого забвения запискою портного, которую утром положил в карман своего фрака.

«Черт возьми! Надобно поскорее заплатить этому мошеннику. Кажется, Первый консул не любит долгов… Так же, как и я. Если б только были деньги!.. Но, проклятые, они тают в моих руках… Буду теперь умнее. Ну, посмотрим, сколько я должен этому разбойнику. Какой длинный счет! Точно прошение к министру… Ах, боже мой!»

И точно, бумага не просто была похожа на прошение, это и было его собственное прошение. Он подал Жозефине счет портного.

Несчастный был поражен как громом. В самом деле, удар оказался жестоким. Прошение, теперь уже не превосходное, а проклятое, будет вручено госпожою Бонапарт самому Первому консулу, без всякого посредничества. Ничто не могло спасти его! И это в то время, когда он только что обещал себе быть благоразумным и рассудительным!

Хотя уже пробил час ночи, Сере тотчас пошел к господину Бори де Сен-Венсану, который жил в одной с ним гостинице. Он рассказал ему о своем несчастном случае и просил у друга мнения и совета.

— Теперь делать нечего, — ответил полковник, — потому что уже ночь. Но, мой милый, следуйте прямой дорогой: она всегда самая лучшая, особенно в затруднительных обстоятельствах. Завтра же поезжайте в Мальмезон, поскорее добейтесь свидания с госпожою Бонапарт и расскажите ей свою историю. Да тут же и нет ничего ужасного для вас. Госпожа Бонапарт знает, что вы не сами шьете себе платье. До отъезда повидайтесь с полковником Савари и тоже расскажите ему все: может быть, он даст вам добрый совет.

Бедный Сере не смыкал глаз всю ночь. Он поднялся до свету и побежал к Савари. Тот тоже думал, что нечего делать, кроме как рассказать все госпоже Бонапарт, не теряя времени. Сере поправил свой щегольской наряд и полетел в Мальмезон. Госпожа Бонапарт только что вышла из-за стола после завтрака и входила в гостиную нижнего этажа. Едва завидев господина Сере между колоннами комнаты, она поспешила к нему и сказала, подавая руку:

— Я счастлива, Сере! Я отдала прошение ваше Первому консулу; мы вместе читали его: оно превосходно и произвело на него сильное впечатление. Он сказал мне, что велит Бертье подать рапорт, и через две недели все будет кончено… Уверяю вас, мой милый, это успех, потому что дело можно почитать оконченным, и я счастлива.

Сере онемел, и если бы настоящее прошение не лежало у него в кармане, он подумал бы, что ночью в бреду сделал неправильный вывод и прошение его точно оказалось у Первого консула. Он хотел вынуть его из кармана и вручить госпоже Бонапарт, но можно ли сказать женщине, которая произнесла речь с тремя риторическими разделами и заключила тем, что читала бумагу, поданную вами вчера: «Сударыня, да вот же она!» Для такой дерзости надобно иметь больше наглости, нежели имел господин Сере. Он чувствовал, что госпожа Бонапарт никогда не простит его за такое положительное обличение. К тому же он понял, что она не хочет вмешиваться в его дело и что, вероятно, счет просто кинули в огонь вместо его прошения.

Не знаю, как пережил Сере этот несчастный случай, но вы видите, что госпожа Бонапарт, при всей своей доброте, при всем радушии и желании помогать, часто оказывалась ненадежным покровителем. Она была приветлива и в самом деле любила одолжить; но это желание уступало легчайшему страху рассердить Первого консула, и, сверх того, она всегда соглашалась с тем, кто последний приходил к ней. Я видела неприятные последствия этой слабости, которая приводила в отчаяние Наполеона.

Он очень любил Мальмезон. Я уже рассказывала, как проводили там начало утра. Наполеон чуть ли не приказывал, чтобы все держались там совершенно свободно, и всегда препятствовал госпоже Бонапарт вводить сложные обряды, налагаемые этикетом: она хоть и тяготилась ими, но любила их. Я смеялась, читая у одного современного автора, будто Жозефина сказала однажды: «Ах, как все это скучно мне! Я создана быть женою земледельца!»

Вероятно, особа, которая написала это, никогда не слышала разговоров госпожи Бонапарт — ни Жозефины, ни императрицы — и не следовала за нею на всех этапах ее жизни. Особенно туалет был одною из важнейших частей жизни госпожи Бонапарт. И она заботилась о нем гораздо больше, нежели о самой своей жизни. День не удался, если она не переоделась утром три раза. Впрочем, нельзя осуждать этой склонности в женщине, которая близка к высшему могуществу. Кто не пожелал бы, чтобы вкус французских королев никогда не оказывался для народа тяжелее, чем страсть Жозефины к туалетам! Для оплаты ее счетов не были нужны огромные налоги, даже если Первый консул находил, что жена его издерживала на несколько тысяч франков больше, нежели он определял ей на расходы.

По средам в Мальмезоне устраивали обеды, почти церемониальные. Тогда съезжались: второй консул (третий жил чрезвычайно уединенно и почти не оставлял своего семейства[96]), государственные советники, министры, некоторые генералы, особенно уважаемые, и добродетельные женщины, потому что в это время Наполеон был строг в выборе общества для госпожи Бонапарт.

Девица Богарне и Жозефина сказали мне, что мы будем играть комедии и мне отводится амплуа субретки. Жену полковника Савари тоже включили в нашу труппу вместе с Жюно, Бурьеном и Евгением Богарне. Лористон тоже был хороший актер.

— Гражданин Камбасерес! — сказал однажды вечером Первый консул. — Вы должны играть комедии с нашими молодыми людьми. Ваша роль — благородный отец.

— Не шутите, гражданин консул, — возразил Камбасерес. — Я играл, и, могу сказать, с некоторым успехом, Монтосьеля в «Дезертире».

— Правда?.. Ну так это доказывает, что нет ничего невозможного на свете.

Не безделица была играть перед тремястами зрителями, включая Первого консула. Даже довольно странно, что я, самая смелая в обращении с ним из всех живших в Мальмезоне и после обращавшаяся с ним как с ребенком (он сам сказал это на острове Святой Елены), не переносила ни малейшего суждения его, справедливого или несправедливого, о моей роли. Я была убеждена, что он ошибается и я сама знаю, что делаю, особенно с помощью Дюгазона, моего репетитора.

Обедали, как я уже сказала, в шесть часов. В хорошую погоду Первый консул приказывал накрывать стол в парке. Место для этого назначалось слева от небольшой лужайки перед домом, в начале правой аллеи. Теперь нет уже и следов этой аллеи: осталось лишь несколько каштанов.

Первый консул не любил долго оставаться за столом, и если обед продолжался полчаса, ему казалось, что это уже долго. Когда он бывал в хорошем настроении и мог уделить отдыху несколько минут, то в хорошую погоду играл с нами в бары. Он и тут обманывал, так же как в реверси, и прибегал на место, не крича barre! Жульничество его возбуждало самый искренний смех. Во время игры Наполеон скидывал свой мундир и бегал, как заяц или, лучше сказать, как газель, которую он тоже приучил бегать за нами, и проклятое животное раздирало наши платья и часто царапало нам ноги.

Однажды после обеда Первый консул сказал нам:

— Давайте играть!

Завоеватель мира сбросил на землю свой мундир и начал бегать, как школьник.

Тогда Мальмезонский парк был не таков как теперь, после самый постыдный вандализм сделал все, чтобы истребить даже воспоминание о прежней роскоши кустов и деревьев. Как будто это дурачье может отнять у Мальмезона могущественное его волшебство!.. Вдоль дороги шел небольшой ров, со стороны поля, которое позже купили для насаждения явора и тюльпановых деревьев. Таким образом, любопытные могли легко видеть с этого поля и даже издалека, что делается в парке. Со стороны замка тут располагалась железная балюстрада. Госпожа Бонапарт не играла, и они с госпожой Лавалетт опирались на эту балюстраду. Вдруг Жозефина увидела двух мужчин и ужаснулась: в самом деле, их лица и общий вид могли испугать кого угодно в то время, когда Франция еще трепетала от покушений. Оба они были дурно одеты и говорили тихо, глядя на Первого консула. Я тоже перестала играть и подошла к госпоже Бонапарт. Она взяла меня под руку и сказала госпоже Лавалетт, чтоб та позвала своего мужа или Евгения, стараясь не попадаться на глаза Первому консулу, который терпеть не мог страхов и предосторожностей такого рода.

— Вам надобно что-нибудь, граждане? — спросила она дрожащим голосом.

— О, нет, ей-богу нет, гражданка!.. Мы так, глядим… Разве нельзя оставаться на этом поле?

— О, нет, нет! — поспешила ответить госпожа Бонапарт. — Но…

— А, так это потому, что мы глядим на Первого консула?.. Да как же не удивляться?! Я сейчас говорил моему брату, что вижу первого человека республики, который забавляется, как самый простой француз. Посмотри! — сказал незнакомец, схватив за руку товарища и указывая ему пальцем на Первого консула, который держал моего мужа за ухо. — Посмотри, как он его схватил! Со мною он не справился бы так легко!

Когда этот человек оканчивал свою фразу, то невольно сделал пируэт и очутился лицом к лицу с Раппом, которого встретила госпожа Лавалетт и, разумеется, не имела нужды подстрекать: он бросился туда, где была малейшая тень опасности для его генерала.

— Что вам здесь надобно? — спросил он громовым голосом у этого человека. — Чего вы хотите?.. Милостыни?.. Ступайте на задний двор. Что вам тут глазеть в сад и пугать дам своими разбойничьими ухватками!.. Я велю вас взять под стражу, если вы не будете отвечать мне…

— Ну уж это, мне кажется, лишнее, гражданин полковник, — отвечал тот, который до сих пор молчал. — Давно ли стало нельзя глядеть на нашего генерала? Разве он сам велел прятать себя от своих старых солдат? Не может такого быть! Я уверен в этом.

— Разве вы военные? — спросил Рапп, который начал смягчаться, видя, что перед ним люди его покроя.

— Вот еще! Военные ли мы? Хорош вопрос!.. А! Вот идет, кто нас не вытолкает!

Это был Евгений. Он ускользнул от игры и спешил узнать, что делают там Рапп и дамы.

— А, это ты! — сказал он одному из пришельцев, у которого не было руки; мы сначала не заметили этого, потому что он весь был закутан в огромный сюртук.

— Да, шеф. А то вот этот полковник хочет засадить нас в тюрьму. Я думаю, вы не допустите этого, правда?

— Тебя в тюрьму?.. Но что ты делаешь тут?

— Да я пришел поговорить с вами, хотел сказать, что, с тех пор как австрийское ядро оторвало мне руку, я стал негодным к службе. Теперь я в отставке, но не за милостыней сюда пришел, как сказал вот этот гражданин… У меня хорошая пенсия, и я очень благодарен за это. Так я привел брата; вот видите, сильный, здоровый и добрый малый, и хотел просить вас, шеф: дайте ему лошадь и карабин. Вы увидите, на что он способен.

Первый консул имел дар видеть не глядя и слышать не слушая: он с первого слова мужчины понял все и узнал в нем квартирмейстера гвардейцев, которому под Маренго или Монтебелло оторвало руку ядром, когда он защищал старшего офицера своего, опасно раненного и окруженного неприятельскими уланами. Первый консул сам позаботился тогда, чтобы его унесли с поля сражения, а после встречал его на параде, и лицо это осталось у него в памяти.

— А! Это мой инвалид… Здравствуй, приятель! Ну? Ты пришел повидаться со мной? Хорошо! Ступай, обойди здесь. Исполни еще раз приказание своего генерала. Проведи его, Евгений.

Обхватив рукой стан Жозефины, Наполеон пошел ко входу в дом, где и встретили мы обоих братьев, вместе с Евгением и Раппом, который поцеловал квартирмейстера с такою искренностью, точно это маршал Франции, и шумно просил у него извинения.

Старый кавалерист представил Первому консулу своего брата и заметил, что тот не в очереди и не по принуждению идет на службу.

— Это доброволец; он по своей воле записывается в армию, и вы, генерал, примите его.

Как счастлив был этот добрый человек! Он даже подпрыгивал на месте, в глазах его блистали крупные слезы; обрубок руки его двигался так, как будто он хотел потереть одну руку о другую.

— Ежели я в роли рекрутера, — сказал Первый консул, — так пусть конскрипт выпьет за здоровье республики и мое. Евгений! Возьми нового солдата и сделай все, что требуется, моим именем.

Старый кавалерист глядел, как уходит Первый консул, и, пока надеялся, что тот обернется, сдерживался; но когда Бонапарт скрылся из виду, не вытерпел и залился слезами.

— Полно, полно, старый товарищ! — сказал Евгений. — Черт возьми, что ты плачешь, как женщина?!

— Да! Вовремя вы заговорили о женщинах! — сказал безрукий. — Хорош же был я!

— Что такое?

— Да как же! Я говорил с генеральшей, будто я дикарь какой-нибудь. А по виду она также предобрая, эта гражданка…

— Это моя мать, — сказал Евгений.

— Ваша мать? Быть не может! Каких же лет она родила вас? Да и генерал ненамного старше вас… Вы, верно, смеетесь надо мной.

Евгений объяснил, в каком он состоит родстве с генералом Бонапартом. После этого отставной солдат захотел выпить за здоровье госпожи Бонапарт, матери его командира, и, поставив стакан на стол, сказал своему брату:

— Смотри, брат, эта гражданка в желтой шляпке — мать моего командира. Ну и дела!..

В этот вечер Первый консул удалился в свой кабинет, а мы остались в небольшой галерее рядом с гостиной. Госпожа Бонапарт была все еще так испугана появлением тех двоих, что ее ничем не могли успокоить. Евгений с Бессьером уехали опять в Париж; с нами оставался только Рапп. Жюно также возвратился в Париж, потому что со времени заговоров Черакки и 3 нивоза местные начальники имели особенное приказание Первого консула не оставаться на ночь вне Парижа. Таким образом, некому стало успокоить Жозефину, потому что полковник Рапп, храбрый и мужественный, когда опасность грозила ему самому, терял рассудок, если надобно было защищать от опасности генерала.

Первый консул не выходил в гостиную весь вечер, и до одиннадцати часов, когда обыкновенно все расходились по своим комнатам, мы только и делали, что вспоминали о всех покушениях на жизнь Первого консула, совершенных в продолжение года. Меня заставили рассказать все подробности вечера в Опере и заговора Черакки. К несчастью, я проговорилась, что встречала иногда этого Черакки в знакомом доме, и на меня посыпались вопросы, почти о том, не с рогами ли он и не с копытами ли?

— Вот — сказала госпожа Бонапарт, — вот что тревожит меня еще больше! Жюно, комендант Парижа, верно, знает все, чего может страшиться Бонапарт. Так он и во сне пугается этого до такой степени, что, просыпаясь, не узнает собственной жены[97].

Я старалась успокоить Жозефину, видя трепет и бледность ее, потому что она любила Первого консула всей силой признательной души. Она заплакала и сказала, целуя меня:

— Лоретта! Лицо этого человека произвело на меня такое ужасное впечатление, что я, верно, не засну всю ночь… А Наполеон только сердится, когда слышит, что я плачу… Он уверяет, что ему нечего бояться.

Я пошла в свою комнату и, всходя на лестницу, которая вела ко мне, разговорилась с Лавалеттами об истории этого вечера. Я тоже все еще беспокоилась, а госпожа Лавалетт даже еще больше меня. Муж ее, напротив, только смеялся и на все вопросы наши отвечал:

— Это просто отставной солдат, егерь в полку Евгения!

— Но может ли Евгений отвечать за каждого из своих солдат? — сказала госпожа Лавалетт. — Негодяя берут в солдаты так же, как и честного человека. А что у него нет одной руки, так от этого не прибудет добродетели.

— К тому же, — прибавила я со своей стороны, — если и предположим, что ваш безрукий — человек верный, то брат его может быть разбойник; а сегодня его приняли в гвардию!.. О, сохрани нас, Боже!

— Ах! — сказал Лавалетт смеясь и зевая. — Пора ложиться спать. Первый консул уже целый час спит и, верно, стал бы смеяться над нами, если б знал, что мы пустились в рассуждения, а не отдыхаем.

Мы разошлись по своим комнатам, и еще не настала полночь, как уже весь дом погрузился в сон и походил бы на замок Спящей Красавицы, если бы по временам лунный свет не отражался на блестящем оружии верных стражей, славных гвардейцев, которые молча расхаживали по аллеям парка, охраняя безопасность того, кто был тогда безопасностью для всех.

Вдруг раздался выстрел, казалось, в самом рву замка. В одно мгновение, скорее, чем могли мы перевести дух, все были уже на ногах. Женщины выскочили в нижних юбках, мужчины — в панталонах. Первый консул был уже в коридоре, в халате, со свечою в руке, и закричал сильным, звучным голосом:

— Не бояться! Не бояться! Это ничего не значит!

Он выглядел таким спокойным, будто сна его и не прерывали, и я уверена, что он был в самом деле спокоен. По странности, которой не могла объяснить себе, я обратила в те минуты все свое внимание на него, и особенно на его лицо. Оно было совершенно спокойно, хоть и не бесстрастно; было видно, что этот человек неизмеримо выше обыкновенной опасности. Судьба его еще не свершилась, и он чувствовал это.

Вскоре Рапп и Лакюэ вернулись из парка и сказали, что лошадь одного из стражников оступилась в кротовую нору на лужайке перед домом, и, когда всадник упал вместе с лошадью, карабин его выстрелил, создав всю эту суматоху. Первый консул выслушал рапорт своего адъютанта и засмеялся. Потом он взошел на площадку парадной лестницы и крикнул:

— Не плачь, Жозефина! Все это наделал крот. Неудивительно, потому что это гадкое животное. А егеря посадить на два дня под арест: пусть научится прилично ездить. Я думаю, он и сам перепугался, так что долго держать его под арестом не нужно. Прощайте, милостивые государыни! Спите спокойно. — И уже почти входя в свою комнату, прибавил: — Боже мой, госпожа Жюно! Как вы бледны! Разве вы испугались?

— Очень, генерал.

— Право?.. Кто бы подумал!.. А я еще почитал вас такой храброй! Впрочем, это не женское дело. Только пусть не плачут. Прощайте! — И добавил по-итальянски: — Спокойной ночи, синьора Лулу. Приятных вам сновидений.

— И вам спокойной ночи, синьор генерал, — ответила я ему на том же языке и ушла спать.

Природа Наполеона требовала движения и чистого воздуха. Лишенный этих двух благ, он приходил в раздражительное состояние, и по его поведению за столом можно было ясно видеть, какая нынче погода. Если дождь или что-нибудь другое мешало ему совершить свою обычную прогулку, он не только становился угрюм, но страдал. Я вполне понимаю, что погиб он от действия палящего солнца в заключении на острове Святой Елены.

Скоро ему наскучило просто прогуливаться в Мальмезонском парке: пространства было еще маленьким, и ему не удавалось ездить тут верхом, как в Морфонтене. Он часто говорил об этом и очень жалел, что у него нет такого прекрасного поместья. Любопытней всего, что Первый консул жалел особенно в земледельческом отношении и хотел быть настоящим владельцем замка.

Но мадемуазель Жюльен решительно не желала расставаться со своей землей, и Бонапарт начал думать, как бы расширить парк влево или вперед, если уж нельзя иначе. Некоторое время обдумывал он странную мысль: купить остров Шанорье. Этот остров, весь усаженный деревьями, с хорошей тенью и высокой зеленой травой, довольно обширен. Он расположен посреди Сены; правда, против Мальмезона, но на таком расстоянии, что это никак не способствовало бы увеличению парка.

— Но в Морфонтене озера также на другой стороне дороги, — возразил однажды Первый консул Жозефине, когда она заметила ему это. — Вполне можно устроить подземную дорогу, мне кажется, это не так затруднительно; только надобно купить всю землю между дорогой и рекой и разбить тут английский сад.

Помнится, господин Шанорье не хотел продавать свой остров; тогда Первый консул начал искать с другой стороны и тогда-то купил и лес Бютара.

Это было прелестное прибавление к Мальмезону, потому что леса всегда имеют прелесть, несравнимую ни с чем; а для Наполеона они составляли еще большее очарование, нежели для нас. В первые дни после покупки он был в таком восхищении от нее, что хотел непременно везти нас туда и показать госпоже Бонапарт павильон, где думал устроить сборное место на время охоты. Но у Жозефины случился тогда жестокий приступ мигрени, которой, бедная, она страдала так часто. От этого мучения не было никакого иного лекарства, кроме сна: следовало уложить ее и дать заснуть.

— Полно, полно! Поедем с нами, — говорил ей Первый консул. — Воздух поможет тебе: это лучшее лекарство от всех болезней.

Госпожа Бонапарт не смела долее отказываться. Она спросила себе шаль, шляпу, и мы сели, то есть она, госпожа Лавалетт и я, в одну из тех колясок, похожих на корзины, в которые запрягают двух лошадей.

Наполеон скакал впереди нас с Бурьеном. Для этой поездки не взяли даже дежурного адъютанта. Первый консул восхищался всем вокруг, как школьник во время каникул. Он галопировал перед нами, возвращался, брал за руку жену — точно дитя, которое бежит впереди своей матери, возвращается, опять бежит вперед, потом назад, чтобы поцеловать ее, и снова убегает.

Зато трудно описать муку, которую чувствовала госпожа Бонапарт от езды в экипаже. Наполеон обходился с женой своей безжалостно, не хотел уступить ей ни в чем.

Мы первый раз ехали в Бютар, и наш молодой кучер не знал дороги. Он подъехал к ручью с крутыми берегами, и казалось, что в коляске тут не проехать. Когда госпожа Бонапарт заметила обрыв, как она назвала его, то закричала, чтобы не ехали дальше, и спросила у кучера, не опасно ли? Он знал ее пугливость и отвечал, что переезд точно может быть опасен.

— Вот видите! — воскликнула она. — Так я не хочу ехать в Бютар по этой дороге. Скажите Первому консулу, что я возвращаюсь домой, если он не знает другой дороги.

Она велела поворачивать лошадей, и мы поехали назад. Но не отъехали мы и на двадцать метров, как Первый консул подъехал в коляске.

— Что это значит? — сказал он с тем характерным выражением, какое появлялось у него, когда что-нибудь мешало исполнению его желаний. — Что значит этот новый каприз?.. Воротись! — прибавил он, дотронувшись легонько хлыстиком до плеча кучера, дал шпоры своей лошади и ускакал вперед. Мы воротились: он стоял подле проклятого ручейка и рассматривал берега его, довольно крутые; но он уже переехал через него верхом, и все должны были переехать. Эта сцена — образчик многого, что видела я после.

— Ну, — сказал Наполеон нашему кучеру, — пусти хорошенько, потом отдай, и переедешь.

Госпожа Бонапарт закричала так пронзительно, что голос ее наполнил весь лес.

— Я ни за что не останусь в коляске. Пустите меня!.. Наполеон!.. Умоляю тебя!.. Позволь мне выйти!..

Она сжала руки и плакала: жаль было смотреть на нее. Наполеон взглянул на свою жену и не только не смягчился, но пожал плечами и довольно сурово приказал ей молчать.

— Это ребячество. Вы переедете в коляске. Что ж, разве ты не слышал меня?.. — крикнул он с бранью молодому проводнику.

Я увидела, что пора мне вступиться за себя, и надеялась также, что мое заступничество покажет ему вину его, потому что он точно был виноват. Я была беременна и не хотела подвергать жизнь дитяти случайностям переезда коляски через ручей. Могли опрокинуть, и самым малым последствием упрямства Наполеона стала бы разбитая коляска.

— Генерал, — сказал я Первому консулу и сделала кучеру знак откинуть подножку. — Я отвечаю не за одну свою жизнь и не могу остаться здесь. Удар будет жесток и может не только нанести много вреда мне, но и погубить ребенка. А вы, верно, не захотите этого, генерал! — прибавила я смеясь.

— Я! — вскричал он. — Боже мой, вы совершенно правы. Выйдите. Удар мог бы нанести вам большой вред.

Он подошел к коляске и помог мне выйти, потому что с самого начала сцены уже спрыгнул с лошади. Доброе и даже благосклонное выражение лица его ободрило меня, и я осмелилась сказать ему, когда он поддерживал меня:

— Но удар может так же сильно повредить госпоже Бонапарт, потому что, если она, так же, как и я…

Предоставляю охотникам отгадывать загадки объяснить и эту. Первый консул поглядел на меня с таким забавно-изумленным видом, что я остановилась на подножке и захохотала. Он отвечал мне взрывом смеха, шумным и громким. Наконец я соскочила на землю, и Наполеон, приняв опять важный вид, заметил мне, что я очень неосторожно прыгаю таким образом. Потом, как будто боясь, что недостаточно жестоко выразил свое неудовольствие жене, он сказал тоном, после которого невозможны были возражения:

— Поднимите подножку, и пусть коляска едет!

В эту минуту госпожа Бонапарт была так бледна, так страдала, что я не могла удержаться и сказала Наполеону:

— Генерал, вы кажетесь злым, а совсем не таковы. Госпожа Бонапарт больна, у нее жар. Заклинаю вас, позвольте ей выйти.

Не отвечая еще ни слова, он взглянул на меня так, что мне стало холодно, если можно так выразиться.

— Госпожа Жюно! Я с детства не любил возражений. Спросите у своей матери и у моей. Неужели вы думаете, что с тех пор я стал мягче?.. — Он заметил, что слова его и особенно тон голоса и взгляд почти пугают меня. — Ну, пойдемте! Я переведу вас через эту страшную реку, через этот страшный обрыв!

Бурьен также сошел с лошади. Оба они помогли мне перейти через ручей по камням, набросанным для этого. Когда мы оказались на другой стороне, Наполеон увидел, что коляска не двигается. В самом деле, Жозефина плакала, будто готовясь к смерти, и умоляла кучера подождать еще минуту, точно как приговоренный просит отсрочки.

— Ах ты, мошенник! — закричал ему Наполеон. — Разве ты не хочешь исполнять моих приказаний?

И на этот раз уже не легонько, а со всей силой ударил он хлыстом по спине проводника, а потом по спинам лошадей и заставил их кинуться вперед. Коляска перелетела через ручей, но, правду сказать, с таким трудом и получила такой жестокий удар, что одна из рессор лопнула, ось выскочила из паза, а маленький кузов коляски сильно повредился. Что касается Жозефины, она еще больше претерпела от этого несчастного переезда: лицо ее исказилось, а известно, что слишком живые чувства делают занимательными только молоденькие лица. Она плакала; правда, не оттягивая нижней губы (большое преимущество для женщин), но глаза ее с синими кругами и опавшие щеки сделали ее безобразной. Жозефина, похоже, знала это, потому что завернулась в большую кисейную вуаль, и мы слышали только ее рыдания. Так продолжалось до приезда в Бютар. Там, выходя из коляски, Жозефина явилась мужу с заплаканным лицом, и он изъявил больше чем неудовольствие — гнев. Он довольно грубо схватил ее за руку, отвел немного в лес, и мы могли слышать, что он бранит ее: тем сильнее, чем больше надеялся, отправляясь поутру, совершить приятную поездку. Он был виноват, заставив жену свою переехать через ручей; но все остальное была уже ее вина.

Видно, что Жозефина упрекала его не за один этот переезд, потому что я слышала, как Наполеон отвечал ей:

— Ты сумасшедшая, и если повторишь еще раз такие слова, я прибавлю: злая сумасшедшая. Да, потому что ты не веришь тому, что говоришь. Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу твою безумную ревность. Ты наконец заставишь меня точно дать повод к ней. Полно, поцелуй меня и молчи. Ты безобразна, когда плачешь; я уже говорил это тебе.

Возвращение было печально, даже несмотря на то, что они помирились. Госпожа Бонапарт бросила мне несколько слащавых слов о той особой благосклонности, с которою мне позволили выйти из коляски. Но если бы я осталась в ней, то выкинула бы, и поэтому даже не думала извиняться, что не осталась с Жозефиной. Признаюсь, ее поведение показалось мне гораздо более глупым, нежели упрямство Бонапарта.

Естественным образом мне вспоминается небольшая история, которая случилась примерно через год в том же самом Мальмезоне. Воспоминание о ней — ключ, объясняющий многие тайны, которые иначе трудно было бы перевести на понятный язык, как иероглифы Шампольона — на французский.

Госпожа Бонапарт отдыхала в Пломбьере. Она поехала туда одна, без дочери: та осталась в Мальмезоне за хозяйку дома, чтобы мы могли продолжать гостить там. Всякую среду играли комедию; ездили на охоту, дышали чистым воздухом и скакали по полям; вечерами смеялись и разговаривали. Жена Луи Бонапарта, только что вышедшая за него замуж, была самой любезной из молодых дам, как прежде была самой милой из девиц. Госпожа Бессьер, недавно привезенная к нам своим мужем, приятно умножила наше общество — она была кротка и проницательна, умна и добра. Она очень нравилась мне, чего нельзя сказать о многих приезжавших.

И что же получилось? Эта тихая, приятная даже для Первого консула жизнь сделалась маленьким адом в хорошем, но скучном обществе. Впрочем, тогда скука не произнесла еще своего проклятия, и в Мальмезоне веселились искренне. Надобно прибавить по справедливости и то, что я не видела никогда Первого консула столь милым, каким был он в те две недели. Он был любезен, постоянно в веселом настроении, много смеялся, забавлялся, читая мне итальянские стихи и, наконец, постоянно играл в реверси. Тут-то бывало смеху!.. Всегда случалось так, что в картах Первого консула оказывались все черви, и когда хотели взять червового валета, ни у одного из игравших не находилось ни одной карты этой масти. Тогда он, торжествуя, поднимал свою корзинку и говорил:

— У меня все фишки! Все!.. Кто хочет купить все фишки?

Еще он играл в шахматы и, не будучи силен в игре, использовал то же средство, что и в реверси. Партия никогда не оканчивалась, потому что у него всегда находилась лишняя фигура на неположенном месте. Он не любил, чтобы это замечали слишком серьезно; смеялся первый, но всякий мог заметить, что он сердится, если шутке придавали много важности. Да и надобно было больше шутить, нежели сердиться, потому что он никогда не играл на деньги.

Таким образом, мы вели жизнь веселую, и лето проходило очень приятно. Некоторые из нас, однако же, просили позволения уехать на несколько дней домой. Я также приготовила просьбу и приняла все меры, чтобы она была удовлетворена. Незадолго до того я получила, в честь беременности, подарок от мужа, и мне страх как хотелось взглянуть на этот подарок, — прелестный загородный дом в Бьевре[98]. Я желала иметь загородный дом, и Жюно потратил на покупку его большую часть приданого, подаренного ему на свадьбу Первым консулом. Я собиралась побывать у себя и посмотреть, какое воздействие произведет семнадцатилетняя дама в своем замке; сверх того, мне хотелось повидаться с матерью и друзьями, которых я не видела уже несколько месяцев. Но пришлось отказаться от всех этих планов, мы не имели возможность съездить даже в Рюэль: кареты наши и лошади оставались в Париже. Правда, мужья приезжали к нам почти каждый день, и мы легко могли бы ездить с ними, так что из слов моих не надобно заключать, будто мы были в тюрьме; но консульский двор уже сделался клеткой, прутья которой, правда, были увиты цветами, однако все-таки это была клетка. После цветы стали реже, зато прутья позолотили.

Однажды утром я глубоко спала. Вдруг сильный удар раздался подле меня: я проснулась и тотчас увидела Первого консула подле моей постели! Я думала, что вижу это во сне, и протирала себе глаза. Он засмеялся:

— Да, это я! — сказал он. — Зачем этот удивленный вид?

Одной секунды оказалось довольно, чтобы пробудить меня. Вместо ответа я, улыбаясь, протянула руку к окошку, которого не затворяла во время сильной жары. Небо еще было покрыто той живой синевой, какая остается на нем после зари, а мрачная тень деревьев показывала, что солнце только всходит. Я взяла свои часы: только пять.

— В самом деле? — сказал он, когда я показала ему часы. — Еще только пять часов? Тем лучше: мы поговорим с вами.

Он взял кресло, поставил его к ногам моей постели и устроился, как и пять лет назад возле конторки моей матери. Бонапарт держал в руках огромный пакет писем, на которых видны были надписи крупными буквами: Первому консулу, лично, в собственные руки; словом, та надежная формула, которую с успехом использовали просители, потому что Первый консул лично читал все письма с такой надписью. Когда я заметила ему, что такое занятие должно быть для него очень скучно и он мог бы доверить его кому-нибудь из надежных людей, он отвечал:

— После, может быть, а теперь это невозможно. В начале возвращения порядка я должен знать всякую надежду, всякое требование.

— Но, — сказала я, указывая пальцем на огромное письмо, адрес которого, дурно написанный, показывал, что сочинитель его не очень привык писать послания, — это письмо, может быть, содержит в себе просьбу, которая могла бы быть представлена вам и через секретаря?

Наполеон распечатал письмо и внимательно прочел до конца все три большие страницы, исписанные довольно дурным почерком. Дочитав, он сказал мне:

— Вот это самое письмо доказывает, что я хорошо делаю, читая все сам. Посмотрите.

Он отдал мне письмо: его писала женщина, сын которой был убит в Египте в сражении. Несчастная не имела средств к существованию. По ее словам, она, уже вдова военного, умершего в походах, написала больше десяти писем военному министру и секретарю Первого консула, но ни разу не получила ответа.

— Видите, как мне необходимо самому читать все, что пишут лично мне.

Бонапарт встал и пошел к столу за пером, сделал на письме знак, вероятно уже известный Бурьену, и сел опять, как будто в своем кабинете. Мне, право, кажется, что он и воображал себя там.

— А! Вот еще ловушка! — воскликнул он, раздирая один, другой, третий и четвертый пакеты; и каждый помечен лично, в собственные руки. Наконец он дошел до последней обертки. Все эти конверты пахли розой так, что это было даже нестерпимо. Я схватила один из них и изучала почерк, довольно красивый, когда Первый консул засмеялся. Это случалось с ним довольно редко, и потому все мы, знавшие его, довольно верно измеряли его веселость, обыкновенно ожидая объяснения внезапного смеха.

— Это объявление! — сказал он, рассмеявшись еще раз. — Но объявление не войны, а любви. Одна прекрасная дама любит меня, как говорит она, с того дня, когда я представлял Кампо-Формийский трактат Директории. А если я хочу видеть ее, мне стоит только приказать часовому, который дежурит подле решетки со стороны Буживаля, чтобы он пропустил женщину в белом платье, когда она скажет: Наполеон! Это… — он посмотрел на число, — точно, сегодня вечером.

— Боже мой! — вскричала я. — Неужели вы совершите такую неосторожность?

Он не отвечал и поглядел на меня внимательно.

— А вам что за дело, пойду ли я к воротам Буживаль? Что может там случиться со мной?

— Что мне за дело?! Что может случиться с вами?! Странные вопросы, генерал! Неужели вы не понимаете, вдруг эта женщина подкуплена вашими врагами? Тут может быть опасность…

Наполеон еще поглядел на меня и засмеялся.

— Разумеется, я спрашивал это шутя. Как можете вы думать, будто я настолько прост и настолько глуп, что кинусь на эту приманку? Учтите, что я каждый день получаю письма в этом роде, с назначением свиданий здесь, в Тюильри, в Люксембургском дворце. Но единственный ответ на эти милые послания, единственный, которого они стоят, — вот что… Он снова подошел к столу и написал несколько слов на письме: это была отсылка его к министру полиции.

— Черт возьми! Уже шесть!.. — сказал Бонапарт, услышав бой часов. — Прощайте, госпожа Жюно!

Он подошел к моей постели, собрал все свои бумаги, ущипнул меня за ногу сквозь одеяло и, улыбнувшись той улыбкой, которая просветляла его лицо, вышел, запев фальшивым и тонким голосом (совсем не тем, каким он только что разговаривал) свою любимую арию Камиллы, единственную песню, которую он повторял.

Я встала, забыв и о посещении Бонапарта, и о множестве конвертов, оставленных им на полу моей комнаты; горничная моя думала о них столько же. День прошел как обычно, кроме того, что я усердно учила роль в комедии «Соперники». Около девяти часов Первый консул подошел ко мне и сказал очень тихо:

— Я иду к воротам Буживаль.

— Я не верю этому нисколько, — отвечала я так же. — Вы прекрасно знаете, сколько бедствий падет на Францию, если вы найдете там смерть. Еще одно слово, и я расскажу все Гортензии или Жюно.

— Вы, наверное, с ума сошли! — ответил он и ущипнул меня за ухо; потом погрозил пальцем и прибавил: — Если вы вздумаете сказать хоть одно слово о том, что я вам показывал, то это будет не только неприятно, но даже прискорбно для меня.

— Последнего соображения довольно, генерал.

Он поглядел на меня:

— Маменькина голова!.. Точно маменькина голова!..

Я не отвечала. Он подождал несколько секунд, но, видя, что я молчу, встал и ушел в бильярдную.

На следующее утро меня разбудил стук в дверь комнаты моей горничной, и Первый консул вошел так же, как вчера, со связкой писем и газет в руке. Он уже не просил извинения, что будит меня тремя часами раньше, и сказал лишь:

— Для чего спите вы с открытым окном? Это смертельно для женщин, у которых, как у вас, зубы точно жемчуг. Не надобно подвергать опасности ваши зубы: они такие же, как у вашей матери, настоящие маленькие жемчужины.

Бонапарт начал читать газеты и, читая, делать под многими отметки ногтем. Иногда он пожимал плечами и бормотал слово или два, которых я не слышала. В этот день он сказал несколько слов об одном человеке, и я должна передать их во всех подробностях.

Он держал в руке газету, не помню какую, но, кажется, это была иностранная газета на французском языке; не знаю, выходили ли они в то время, но я почти уверена в этом. Речь шла, насколько я могла судить по его вопросу, об одном иностранном принце, которого нашли в Париже под чужим именем, а с ним девушку из хорошей семьи, не похищенную, но обольщенную им. Кажется, принц был характера нелегкого, и девица Абель не могла добиться от него единственного вознаграждения, какое только может быть для молодой, легковерной девушки. Жюно также вмешался в это дело и разыскивал молодых людей. Все это я знала мимоходом, не считая важным, да и само дело не занимало меня.

— Видели вы эту молодую девушку? — спросил меня Первый консул.

Я отвечала отрицательно.

— Ах, да! Помню, что когда я говорил Жюно, чтобы он взял ее к вам и позаботился о ней, он подпрыгнул на десять футов… А молодого принца?

Я сказала, что не встречала его, а если и видела за обедами в квинтиди, что очень вероятно, то не обратила на него внимания. Я не знала его лица.

— Это один из молодых безумцев, которые почитают все для себя дозволенным, потому что называются принцами. Сверх того, он дурно поступил в этом случае, и отец молодой девушки, человек с известным в дипломатическом кругу именем, должен был бы настойчивее говорить о вознаграждении… — Первый консул ударил рукой по газете и воскликнул: — Вот человек, который никогда не навлечет на себя порицания: это эрцгерцог Карл! У него душа героических времен и сердце золотого века. Он человек добродетельный; а это слово, сказанное о принце, много значит.

Пробежав еще несколько газет и писем, Первый консул опять ущипнул мою ногу сквозь одеяло, пожелал доброго дня и ушел в кабинет, бормоча свою песенку.

Я позвала горничную. Эта женщина была у меня еще недавно. Я сказала ей без всяких объяснений, что запрещаю отворять дверь, если станут стучать ко мне так рано.

— Но если это сам Первый консул, сударыня?

— Я не хочу, чтобы меня будили так рано: ни Первый консул, ни кто-то другой. Исполняй, что я тебе приказываю.

День опять прошел так же, как все другие; только вечером во время прогулки в коляске поехали к Бютару. Проезжая подле того места, которое столь устрашило госпожу Бонапарт, Первый консул похвалил мою смелость.

— А мне кажется, я показала большую трусость, когда сошла, — сказала я откровенно.

— Но это была необходимая предосторожность в вашем положении, и она еще больше делает вам честь. Я видел, однако ж, что вы не боялись.

Может быть, никогда в жизни еще не случалось Наполеону сказать мне такой длинный комплимент, и я была так изумлена, что даже не отвечала.

— Через день я хочу дать здесь завтрак, — сказал Первый консул, когда мы оказались в павильоне Бютара. — Прежде и после мы поохотимся. Это хорошо для меня и будет приятно для всех. После завтрака, во вторник, в десять часов, я назначаю здесь сборный пункт[99].

Мы гуляли еще некоторое время, а потом возвратились в Мальмезон. Первый консул прошелся раза два или три по гостиной и ушел работать. Мы не видели его больше в этот вечер.

Возвратившись в свои комнаты, я снова приказала горничной не отпирать завтра утром дверей и легла в плохом настроении, сама не зная отчего. Я грустила: мне хотелось видеть своих друзей. В Мальмезоне я не знала домашней жизни, тогда столь счастливой. Со мною обходились очень хорошо, но все же я жила среди чужих. Какое испытание для молодой женщины, привыкшей каждый день, с малолетства, видеть постоянную любовь всех окружающих ее! Сверх того, я почти не видела мужа в это время. Супружеская жизнь, которая после холодеет и наконец заменяется искреннею дружбой вместо прекрасных дней любви и уверенности, что так будет всегда, эта жизнь между мною и Жюно пребывала тогда во всей свежести счастья. Мы были счастливы настолько, насколько это возможно для человека. Я чувствовала это живо и грустила, что вынуждена жить вдали от своего семейства, от своего мужа, и для чего? Этого никто не требовал: это была жертва со стороны Жюно Первому консулу, и жертва тяжелая, потому что он любил меня в то время всей силой чувства. Я знала, что необходима ему, но была еще слишком молода и не могла осознать, что необходимость эта не будет вечной. Молодость слишком доверчива в этом отношении: она сама творит себе мир и сама помогает завязать себе глаза.

Все эти размышления пришли ко мне ночью, с воскресенья на понедельник, вместе с чувствами, гораздо больше живыми, которых я не могу даже означить теперь, хотя года еще не оледенили моего сердца. Следствием всех этих размышлений стало то, что я в самом деле страдала и ежеминутно видела какое-то несчастье, ужасное своими последствиями. Я провела ночь в слезах и не знала, на что решиться. Хотела ехать, но боялась, что Жюно не согласится, чтобы я возвратилась в Бьевр прежде возвращения госпожи Бонапарт в Мальмезон.

Наконец я заснула, как засыпают дети, когда глаза их утомлены слезами, но сон мой был беспокоен, и при первом блеске утра, пробившемся сквозь занавеси, я уже проснулась: мне показалось, что я слышу стук в дверь. Я прислушалась: нет, ничего. Вдруг мне пришло в голову, что надо взять ключ себе, потому что горничная, верно, не осмелится не пустить Первого консула, а я решительно хотела, чтобы утренние визиты его не возобновлялись. Я не видела в них ничего худого, но свет уже был мне известен настолько, что я могла судить, какое действие произведут они на окружающих.

Я тихо встала, прошла через комнату моей горничной, которая громко храпела, и подошла к двери, чтобы вынуть из нее ключ. Но что это? Дверь не заперта и засов не задвинут. Я рассердилась, но тотчас удержала себя. Заперла замок на два оборота, ключ унесла к себе в комнату и легла, но уже не могла заснуть. Часы были подле меня: я следила за движением стрелки. Когда она указала шесть часов, в коридоре послышались шаги Первого консула. Он остановился у двери и стукнул, но гораздо легче, чем в два предшествующие дня. С минуту подождал и потом стукнул еще раз. Горничная моя, наконец, пробудилась, и я слышала, как она говорит ему, что ключ я взяла себе. Он не ответил ничего и ушел.

Когда звук шагов затих на лестнице, ведущей к его кабинету, я перевела дыхание, как будто страшная тяжесть спала с моей груди, и потом начала опять плакать. Я почитала Первого консула своим братом; чувство мое к нему, всегда подкрепляемое глубоким удивлением, заставляло меня смотреть на него даже как на отца. Он был покровитель, опора моего мужа, и сам Жюно относился к нему с нежнейшей любовью. Чем же покажется ему грубая недоверчивость, какую показала я, лишив его минуты развлечения, если он приходил ко мне поболтать как с ребенком, которого видел почти с рождения? Да, но другие не будут глядеть на это такими невинными глазами, сказала я сама себе. Передо мной уже мелькали взгляды неблагосклонные и другие, слишком благосклонные (потому что разврат всегда приближает к власти), а я твердо решилась не заслужить их.

Сказав горничной, чтобы она заперла мою дверь, я составила план действий, стала спокойнее и опять заснула. Вдруг дверь в мою комнату довольно резко отворилась, и я увидела Первого консула.

— Разве вы боитесь, что вас зарежут? — сказал он мне с таким выражением досады, что это как рукой сняло весь мой страх, и он мог судить по выражению моего лица, что я больше сержусь, чем раскаиваюсь.

Напрасно я не сказала ему тотчас же, на что решилась. Но меня удержала глупая застенчивость, и после я очень раскаивалась в ней. Наполеон устремил на меня свой орлиный взгляд; он молчал.

— На завтра назначена охота наша в Бютаре, — наконец сказал он. — Надеюсь, вы не забыли этого со вчерашнего вечера? Мы отправимся рано, и, чтобы вы могли приготовиться, я сам приду разбудить вас. Вы здесь не посреди татарской орды и потому не запирайтесь, как сегодня. Впрочем, вы видите, что предосторожность ваша не мешает старому другу приходить к вам. Прощайте.

Он ушел, но на этот раз уже не пел.

Я взглянула на свои часы: они показывали девять. Я пришла в отчаяние. В этот час уже все горничные ходили взад и вперед по дому, прислуживая своим госпожам. Неужели хоть одна из них не видела, как он входил и выходил? Этого было бы достаточно, чтобы и все узнали о том. «Но как вошел он?» — спросила я сама себя.

Позвав горничную, я спросила, почему не исполнила она моих приказаний. Девушка отвечала, что Первый консул отпер дверь общим или запасным ключом, а она не смела препятствовать ему войти в мою комнату.

Я ничего не сказала ей, потому что она не поняла бы меня, и начала размышлять, что же делать. Попросить карету у Гортензии была моя первая мысль, но какую назвать ей причину? Пойти на конюшенный двор и велеть Жардену, старшему конюшему, заложить коляску; он, конечно, исполнил бы это, но как сказать ему? Десятью годами позже я, конечно, поступила бы только так, но в семнадцать лет я робела (хоть и была характера не робкого) и не смела еще говорить всего, что приходило мне на ум. Одевшись, я пошла к завтраку, так и не решив, как исполнить план, который к тому времени созрел вполне.

Дюрока в Мальмезоне тогда не было. Будь он тут, я получила бы друга, советника и, главное, средство действовать. Но он надолго уехал в Лотарингию, а помощь его мне была нужна немедленно. Никогда дружба его не изменяла мне так некстати! Из всех гостивших во дворце я не находила никого, кто мог бы выслушать и понять меня. Гортензия — добрая, остроумная и так знавшая свет, что могла бы согласовать с приличиями все, что можно было исполнить, — Гортензия оставалась единственной, с кем могла бы я посоветоваться; но в ту самую минуту, когда я встала и хотела идти к ней, меня задержало одно соображение.

Я упала на стул почти в отчаянии и не знала, на что решиться. Я непременно хотела ехать в Париж, и на другой день это не затруднило бы меня: я написала бы Жюно два слова о том, что нездорова и хочу ехать к нему, и была уверена, что за мной быстро приехала бы карета. Но я хотела ехать в понедельник, а не во вторник и тем более не в среду. Я не желала также причинить неприятности Гортензии, которую любила искренне, и еще меньше оскорбить своим поступком Первого консула. Однако…

— Боже мой! — сказала я себе, положив голову на обе руки. — Боже мой! Что же мне делать?

В это самое мгновение я почувствовала, что кто-то сжал меня в своих объятиях, и знакомый голос сказал:

— Что с тобой, Лаура?

Боже всемогущий! Это был мой муж!.. Я обняла его, прижала к себе, целовала его лицо, волосы, руки и в пылу ласк даже оцарапала себе щеку об один из его эполетов, так что на лице моем показалась кровь.

— Да что с тобой? — повторял Жюно, останавливая кровь на моей царапине и в то же время отирая мне слезы, потому что я плакала. — Что с тобой, мое бедное дитя?.. Да погляди на меня… Знаешь ли, что вот уже четыре дня, как мы не виделись!

И он тоже брал мои руки, целовал их, целовал меня… Потом отдалил от себя, желая видеть, какие успехи сделал наш малютка.

— Но ты все так же тонка! — сказал он с сердцем. — Ты не толстеешь!..

…Ах, пусть не упрекают меня, что я останавливаюсь на таких воспоминаниях: они чисты и сладостны, как само счастье. Оба мы, путешественники на трудном пути жизни, не всегда, конечно, видели над собою ясное чистое небо; но тогда, да, тогда мы были очень счастливы!..

— Друг мой! Я хочу уехать отсюда, — сказала я Жюно. — Я хочу возвратиться в Париж.

— Хорошо. Конечно, я увезу тебя тотчас по возвращении госпожи Бонапарт.

— А почему не теперь?

— Теперь, когда она еще не возвратилась?.. Можно ли думать об этом, моя милая?

Я не настаивала больше. План мой бы готов.

Как я уже говорила, после истории с адской машиной и заговора Черакки всем парижским начальникам запретили оставлять город на ночь. Жюно и префект полиции особенно подчинялись этому строгому приказанию. С тех пор как я жила в Мальмезоне, Жюно приезжал туда часто и не только по службе; приезжал вечером после обеда и оставался до одиннадцати часов или поутру садился в коляску и через три четверти часа был в Мальмезоне. Тогда Первый консул оставлял его обедать, и он отправлялся назад уже вечером, когда мы расходились по своим комнатам.

В этот самый день, о котором я рассказываю, в понедельник, накануне охоты в Бютаре, он приехал таким же образом. Первый консул сказал ему через дежурного адъютанта, чтобы он остался обедать. Когда собрались в столовой, Бонапарт был чрезвычайно весел и во время обеда много шутил с Монжем. Послеобеденное время прошло обыкновенно: играли в бильярд, я сыграла одну партию в шахматы с Первым консулом. В известный час все начали расходиться: одни шли спать, другие возвращались в Париж. Я помешала Жюно уехать с Бессьером, сказав, что у меня есть для него поручение к маменьке и так как надобно писать для этого, то он должен зайти в мою комнату. Там я снова начала умолять его взять меня с собой[100].

— Лаура, друг мой! — сказал он. — Я уже заметил тебе, что это смешной каприз: почему не остаться на десять или двенадцать дней? Ты знаешь, как я люблю тебя, однако не соглашусь на твою просьбу. И для чего это? Тебя осыпают ласками, к тебе внимательны: еще сегодня я видел это сам. Не оскорбил ли тебя кто-нибудь здесь?.. — воскликнул он, как будто пораженный внезапной мыслью. — Не скрывай от меня этого. Если какая-нибудь женщина, завидуя вниманию, которое ты находишь здесь, могла обидеть тебя, мою добрую, беззащитную Лауру, скажи мне это: я не буду говорить ей, но у нее есть муж… Да, я вижу теперь, что упорство твое в желании ехать отсюда не может иметь другой причины.

— Нет! Нет! — воскликнула я, испуганная оборотом, какой принимало дело, потому что лицо Жюно становилось ужасно, как скоро его тревожило сильное душевное волнение. — Нет, никто не обидел меня, но я страстно желала бы уехать отсюда. Знаю, что мать моя теперь не так здорова, что она хочет видеть меня. Брат далеко от нее, и мое место подле кресла, где она страдает.

Какие причины ни прибавляла я к сильному моему желанию уехать с Жюно, он не хотел ничего слышать. Впрочем, когда теперь я размышляю обо всех подробностях этой странной недели, мне вполне понятно, что муж не мог позволить мне совершить этот смешной поступок. Тогда я была очень молода.

Спор наш продолжался много времени, и уже было полпервого, когда Жюно решительно заявил, что не повезет меня с собой посреди ночи, как героиню романа. Тогда я попробовала уговорить его остаться у меня. При первом слове об этом он заупрямился, как будто я заговорила опять о возвращении. Но в этом случае доводы мои были убедительнее, и, посопротивлявшись, он сказал мне наконец, улыбнувшись:

— Счастье, что я не боюсь теперь арестов, но ты заставишь меня вытерпеть гонку.

И он остался.

Я заперла дверь в комнату своей служанки на два замка, задвинула засов и взяла ключ к себе. Потом велела запереть дверь в мою комнату просто ключом снаружи и, устроив все это, легла с самой глупой уверенностью, что, не имея возможности уехать, применила лучшее средство показать Первому консулу следующее: если ему угодно делать мне честь своими визитами, то мне приятнее, чтобы он приходил не в тот час, какой избрал для этого сам.

Пять часов пробило на часах церкви в Рюэле, и я пробудилась. Во дворце все было спокойно, как среди ночи. Погода была удивительная, и сквозь полуоткрытые шторы я видела, что деревья парка колеблются от свежего утреннего ветерка, а первые лучи солнца золотят их вершины. Во всем этом молчании и спокойствии нашла я разительную противоположность с тем тревожным чувством, которое овладело мною при взгляде на Жюно, спящего подле меня. Сон его был тих, и между тем оставалось что-то грозное в этом лице, прекрасном и мужественном, загоревшем под солнцем Африки, и на челе, столь молодом и уже украшенном следами глубоких ран. Живописное зрелище представляла его голова с выразительными чертами лица, обвитая турецкой кисейной шалью, которая попалась ему под руку вечером и исполняла теперь роль ночного колпака. Жюно не был особо красив, но все в нем заставляло сказать: он хорош. Особенно, когда ему исполнилось только двадцать восемь лет.

Пробило полшестого, и я услышала шаги Первого консула в конце нашего длинного коридора. Сердце мое сильно забилось: я отдала бы жизнь свою, чтобы Жюно оказался в Париже; я желала сделать его невидимым, но было уже поздно. Секунда, и Наполеон был подле двери! Глаза мои в тревоге пробегали по чертам лица мужа, и в эту минуту мне казалось, что еще никогда не любила я его так сильно!.. Наряду с любовью во мне говорил и гнев, но не против него. Я боялась, и эта боязнь раздражала меня против Первого консула, хоть я должна была сердиться только на самое себя…

В этот момент спящий Жюно сделал движение, и рубашка на груди его полураскрылась: я увидела следы двух ран, полученных им в битве при Кастильоне, и, несколько ниже, под сердцем, след раны, полученной в Египте от Ланюсса, когда, защищая честь своего генерала, он дрался со своим ратным братом. «Ну, так я не боюсь ничего! — сказала я сама себе. — Вот мой надежный щит». Я положила голову на подушку и ждала, что будет.

Дверь с шумом отворилась.

— Как?! Вы еще спите, госпожа Жюно! В такой день, когда надобно ехать на охоту! Я же предупреждал вас, что…

Говоря это, Первый консул подошел к моей постели, поднял занавес и онемел, когда увидел знакомое лицо своего самого преданного друга!.. Я почти уверена, что сначала он счел это видением. Жюно со своей стороны, только что пробудившись, оперся на локоть и глядел на Первого консула с таким изумленным видом, что это позабавило бы постороннего зрителя. Лицо его, оживленное сильным румянцем, красная с черным повязка на голове и воодушевленное выражение лица — все придавало этой странной сцене какой-то восточный характер. Но во взгляде Жюно не было гнева.

— Ах, Боже мой, генерал! Зачем вы приходите к нашим женам в такой час? — эти слова были сказаны им с самою добродушной веселостью.

— Я пришел разбудить госпожу Жюно, потому что пора ехать на охоту, — отвечал Первый консул тем же тоном, но бросил на меня такой многозначительный взгляд, что он и теперь еще стоит перед моими глазами, несмотря на тридцать прошедших лет. — Я вижу, однако, что у нее есть будильник, который заставляет проснуться еще раньше меня. Но я мог бы рассердиться, потому что вы, господин Жюно, здесь контрабандой.

— Генерал! — отвечал Жюно. — Если какой-нибудь проступок стоит прощения, так это, конечно, мой. Если б вчера вечером вы видели, как эта маленькая сирена употребляла все свои чары и больше часа обольщала меня, думаю, вы простили бы меня.

Первый консул улыбнулся, но было явно видно, что вынужденно.

— Я и прощаю, совершенно прощаю тебя, наказана будет госпожа Жюно. — Он засмеялся тем смехом, который бывал совсем не смешон. — В доказательство того, что я не сержусь, позволяю тебе ехать с нами на охоту. Ты верхом?

— Нет, генерал, я приехал в карете.

— Ну, так Жарден даст тебе лошадь. Прощайте, госпожа Жюно. Вставайте же и не мешкайте.

И он ушел.

— Вот истинно превосходный, добрый человек! — сказал Жюно, вскочив на своей постели. — Какая доброта! Вместо того чтобы побранить меня и отослать в Париж исполнять свои обязанности!.. Согласись, Лаура, что это человек удивительный и необыкновенный!

Когда все были готовы и собрались в саду, к каменному мосту подъехало несколько колясок и подвели нескольких верховых лошадей. Первый консул сел в небольшую коляску и сказал, делая мне знак рукой:

— Госпожа Жюно, не угодно ли вам избрать меня своим спутником?

В улыбке, с какой были сказаны эти простые слова, я заметила выражение, которое мне не понравилось. Я молча села в коляску, дверцы заперли, и легкий экипаж, взяв направо, скользнул в аллею, которая вела к решетке парка. Я знала, что Первый консул останется со мною только во время переезда к сборному месту, где он должен был пересесть на лошадь; но и это время казалось мне очень продолжительным, я по многим причинам не хотела оставаться с ним наедине.

Мы отъехали немного от дворца; Бонапарт сначала глядел на тех, кто верхом обгонял нас, стремясь присоединиться к передовой группе, но вдруг повернулся ко мне, сложил руки накрест и сказал:

— Вы думаете, что очень умны?

Я не отвечала ничего.

Он повторил:

— Вы думаете, что вы очень умны? Не правда ли?

Я отвечала, потому что он действительно спрашивал, но отвечала с твердостью, хотя и сдержанно. С таким человеком я погибла бы, позволив испугать себя, когда была права.

— Я не почитаю себя чрезвычайно умной, но думаю, что я не дура.

— Не дура, конечно, но безрассудна.

Я молчала.

— Можете вы объяснить, для чего оставили вы у себя мужа?

— Объяснение будет кратко и ясно, генерал. Я люблю Жюно, он муж мне, и я думала, что нет ничего странного, если муж остается у своей жены.

— Вы знали, что я запретил ночевать вне Парижа, и знаете, что приказания мои должны исполняться.

— Они не относятся ко мне. Когда консулы объявят свою волю насчет того, до какой степени должна простираться нежность между мужем и женой и сколько часов в день должны они посвящать свиданиям своим, тогда я увижу, надобно ли повиноваться. А до тех пор, генерал, признаюсь, моя собственная воля будет единственным моим законом.

Я стала неучтива, но я была рассержена. Вероятно, это его раздосадовало, потому что он начал опять резко и с некоторою иронией:

— И только одна любовь к мужу заставила вас оставить его у себя?

— Да, генерал.

— Вы солгали.

— Генерал…

— Да, вы солгали! — повторил он изменившимся голосом. — Я знаю причину вашего поступка. Вы не доверяли мне, чего совсем не нужно было… А… вы не отвечаете мне! — сказал он с торжествующим видом.

— А если и была другая причина, кроме недоверчивости, о которой говорите вы, генерал? Если я думаю, что визиты ваши в такой час в комнату молодой женщины моих лет могут поставить меня в странное положение в глазах всех, кто живет в этом доме, и если я избрала это средство, чтобы прекратить посещения…

Никогда не забуду выражения лица Наполеона в ту минуту: в нем отражалась быстрая череда чувств, из которых ни одного не было дурного.

— Если это правда, — сказал он наконец, — для чего же не сказать мне самому о том, что вас беспокоило? Разве в последнюю неделю не довольно я показал дружбы к вам, злое дитя? Разве не могли вы иметь ко мне доверия?

— В этом, может быть, я виновата. Я должна была подумать, что вы, генерал, знали меня ребенком; родители мои любили вас; вы сами были нежно привязаны к моей матери (он глядел на другую сторону дороги) и что, особенно и прежде всего, имеется причина, которая сильнее всех других и должна была дать мне смелость сказать вам, что я думаю об этих утренних посещениях. Причина эта в том, что муж мой — Жюно, человек, который любит вас больше всех на свете… Позвольте договорить!.. В то самое время, когда я слышала ваши шаги, когда вы входили в мою комнату, я, признаюсь, боялась вашего гнева; но, глядя на следы ран, полученных им отчасти и ради вашей славы, я сказала себе, что никогда не заставите вы страдать благородное и прекрасное сердце, которое бьется для вас, может быть, больше, нежели для меня, в изуродованной груди Жюно.

— Вы точно читаете мне проповедь! И кто думал печалить Жюно? Я спрашиваю только, почему не сказали вы мне?

— Но могла ли я это сделать, когда вчера утром вы вошли ко мне таким способом, который может быть назван недостойным? Моя реакция должна была показать вам, генерал, что утренние визиты, которые вам угодно было делать мне, почитала я неприличными. Я должна была после этого искать поддержки лишь у самой себя и, может быть, избрала средство необдуманно.

— Нет ли во всем этом совета вашей матери?

— Моей матери, генерал? Как может она управлять мною? Да я уж месяц не видела ее.

— Вы можете писать друг к другу. — Взгляд Наполеона проницал меня насквозь.

— Генерал, я не писала матери, что моя репутация может пострадать под вашей кровлей. Помимо всего прочего это было бы тяжело для нее.

— Госпожа Жюно! Вы знаете меня давно, и потому нечего говорить, что нашей дружбе конец, если вы будете продолжать такие речи. Вы бы еще Жюно пересказали все, что выдумали. — Он не переставал преследовать меня своим вопрошающим взглядом.

— Я не буду отвечать на это обвинение, генерал! — сказала я с досадой, которой уже не скрывала. — Если вы не находите во мне ни ума, ни рассудка, то верьте по крайней мере, что у меня есть немного сердца, и оно не допустит меня опорочить того, кого мы оба любим.

— Опять! — Он ударил кулаком по краю коляски. — Опять!.. Молчите!..

— Нет, генерал, я не буду молчать: я буду говорить то, что хочу сказать вам. Умоляю вас верить, что ни мать моя, ни муж, и вообще никто не знает ничего о последней неделе моей жизни. Я должна прибавить, что вовсе не предполагала с вашей стороны никакого дурного намерения, и потому мне было бы глупо жаловаться на знак вашей дружбы только потому, что он мог повредить мне. Но я считала, что надо любой ценой прекратить это. И вот куда завела меня неопытная юность: я огорчила вас! Это прискорбно мне. Но это все, что могу сказать вам.

Мы подъезжали к сборному пункту: уже слышен был лай собак, звук рогов и весь шум охоты. Лицо Первого консула стало менее мрачным, чем во время моей длинной речи.

— И вы даете мне честное слово, что Жюно не знает ничего обо всей этой глупой истории?

— Боже мой, генерал, как может такая мысль прийти вам в голову, когда вы знаете Жюно так хорошо! Это Отелло по силе страстей, это африканец по жару крови; его слабый французский рассудок не имел бы силы здраво судить обо всем этом, и… — я остановилась.

— Ну, что же?.. Пожалуйста, не останавливайтесь. В разговоре нет ничего глупее.

— Генерал! Если б я рассказала Жюно все, что происходило в последнюю неделю… ни он, ни я не были бы здесь сегодня утром. Ведь вы достаточно знаете Жюно, не правда ли?

Наполеон ничего не отвечал и барабанил пальцами по краю коляски. Наконец, оборотившись ко мне, он сказал:

— Итак, вы хотите верить, что я не думал сделать вам никакого зла?

— Я, генерал? Напротив, я убеждена в чистоте ваших намерений и уверяю, что моя привязанность к вам, которая продолжается с самого детства, и восхищение, которое внушаете вы мне, не изменятся от этого нисколько. В подтверждение вот вам рука моя.

Не могу передать его взгляда и полуулыбки, когда он покачал головой в знак отрицания и отказался взять мою руку. Я оскорбилась этим.

— Значит, мы в ссоре! — воскликнула я. — В ссоре от того, что вам нравится поступать именно таким образом и никаким другим…

С минуту глаза его были обращены на дорогу; потом вдруг он повернулся ко мне и протянул свою маленькую руку, сняв с нее перчатку.

— Поверьте моей дружбе к вам, госпожа Жюно! От вас зависело утвердить ее еще больше, но, видно, трудно переиначить первое воспитание! А оно внушило вам самые злые чувства ко мне: вы не любите меня, и я уверен…

— Осмеливаюсь перебить вас, генерал, и умоляю не говорить со мной так. Вы печалите меня, и тем больше, что это ложно и в основании, и в следствиях, во всем! Скажите, что вы не думаете этого: мне было бы тяжело расстаться с вами таким образом…

Первый консул глядел в это время на свору собак, которых вели псари, и вдруг повернулся так быстро, что коляска качнулась в сторону.

— Вы уедете?.. — воскликнул он.

— Тотчас по возвращении с охоты, генерал. Я уговорила Жюно взять меня с собой, и вот доказательство, что это никак не связано с событиями последних дней…

Я сказала это, улыбаясь, и показала письмо моей матери, которая, думая, что Жюно хочет оставить меня в Мальмезоне, писала прямо мне, требуя моего приезда: «Если Первый консул и госпожа Гортензия не будут отпускать тебя, то покажи им мое письмо и попроси отпустить дочь к больной матери».

Это письмо отдали мне утром, когда я одевалась. Первый консул взглянул на него и огорчил меня, пожав плечами с улыбкой какого-то презрения. Надо было закончить эту сцену: она уже слишком затянулась.

— А когда вы возвратитесь? — спросил он с видом довольно насмешливым, так что это могло рассердить и кого-нибудь другого, в тот момент лучше меня расположенного к нему.

И я отвечала резко:

— Когда буду нужна для нашей театральной постановки. Вы можете располагать моими комнатами; я уже не буду занимать их, уверяю вас в этом.

— Как хотите. Впрочем, вы хорошо делаете, что уезжаете сегодня утром: после этого глупого случая нам с вами было бы не очень приятно видеть друг друга. Вы правы… Жарден! Мою лошадь!.. — Он сам отворил дверцы коляски, соскочил на землю, сел на лошадь и умчался галопом.

Возвратившись во дворец, я сказала Гортензии, что здоровье матери требует меня в Париж и я отправляюсь с Жюно. Она хотела оставить нас обедать, но Жюно, второй день отсутствуя в Париже, желал скорее вернуться. Так что мы отказались и сразу уехали, а обедали уже у моей матери.

Я возвратилась в Мальмезон ради приезда госпожи Бонапарт, которая прошла в Пломбьере полный курс лечения водами, то есть шесть недель. Первый консул был очень ласков по отношению ко мне, но я легко могла заметить, что в нем поселилась обидная и даже оскорбительная для меня мысль, будто я нечестно действовала во всем, что случилось между нами в продолжение недели до моего отъезда. Это заставляло меня грустить; но, не зная никакого средства истребить его предубеждение, я махнула на все это рукой и нисколько не меняла своего поведения.

Через год я обедала однажды в Мальмезоне. Я жила тогда в Бьевре, пребывала в восторге от своего дома, истинно прелестного, и оставляла его как можно реже, всегда возвращаясь вечером. В день обеда в Мальмезоне, в десять вечера, я попросила седлать лошадей; но тут случилась такая ужасная буря, что деревья в парке ломались от порывов ветра. Госпожа Бонапарт сказала, что не позволит мне ехать в такую бурю и мне приготовят мою комнату. Я благодарила ее и уверяла, что меня ждут дома.

— Но я не пущу вас, Лоретта! — сказала она и пошла отдать распоряжения.

Я остановила ее и сказала, что у меня нет ни белья, ни горничной.

— Вам дадут мой ночной чепчик, ночную рубашку, все, что вам нужно. Одна из моих горничных к вашим услугам. Полноте, вы останетесь, не правда ли? Да и как поедете вы в такой час?.. Одна, через лес!.. Знаете ли вы, что в лесах Буживаля не совсем безопасно?

— Я не боюсь ничего. Со мной четверо человек, и, кроме того, уверяю, в здешних лесах нет никаких свирепых зверей. Позвольте мне проститься с вами и ехать.

Все это время Первый консул переворачивал в камине какую-то несчастную головешку и не вмешивался в наш разговор. Но я увидела, что он улыбнулся, причем без всякого злого выражения. Мне было ясно, что он вспоминает прошлогоднюю историю. Наконец, когда госпожа Бонапарт еще раз предприняла попытку оставить меня, он сказал ей со своего места, не выпуская из рук щипцов и не поворачивая головы от камина:

— Не мучь ее, Жозефина! Я знаю ее: она не останется.

Думаю, нигде не соединяются два столь противоположных чувства, как в домашнем театре; все, кто когда-нибудь участвовал в нем, согласятся со мной, что ничто не дает такого воспоминания о радости, веселье и откровенном смехе, как эти репетиции и вообще все, что предшествует самому представлению. Но следует также согласиться, что истинное мучение, истинная пытка есть минута появления на сцене. Я испытала его, это мучение, и могу судить о нем с некоторым практическим знанием.

Девица Богарне делала такие большие успехи у госпожи Кампан во время представления «Эсфири», что не могла не хотеть воспользоваться театром в Мальмезоне. Евгений Богарне играл превосходно; Жюно, скажу без всякого предубеждения, имел высокое дарование; господин Дидло был удивителен в роли Криспена, я тоже недурно исполняла свои роли, а генерал Лористон благородно представлял Альмавиву и всех других влюбленных в придворном платье.

Но самым искусным актером в нашей труппе оставался Бурьен. Он играл роли опекунов с истинным совершенством, и это казалось тем приятнее, что дарование его не было следствием изучения: он играл хорошо, потому что понимал и чувствовал свою роль. Гранмениль и Комон, исполнявшие те же самые роли в Комеди Франсез, не могли бы критиковать Бурьена, когда он играл в «Шалостях влюбленных» и в «Флорентийце». Может быть, им следовало бы даже перенять у него некоторые тонкие и нежные оттенки игры.

Первый консул сам составил наш репертуар, который сначала был очень ограничен: еще не смели подступиться к большим пьесам и брать роли выше своих сил. Потом стали смелее: Бонапарт требовал пьес более продолжительных и сложных.

Первая большая пьеса, представленная в Мальмезоне с некоторой торжественностью, была «Севильский цирюльник». Сказав, что это представление было совершенно, я употребляю слово не наобум и не увлекаясь волшебством воспоминания. Еще многие из нас, свидетелей этого прекрасного времени, живы, и я не страшусь опровержения, повторяя, что «Севильский цирюльник» так был сыгран в Мальмезоне, как не сыграли бы его тогда ни в одном из парижских театров.

Гортензия Богарне играла роль Розины; Бурьен — Бартоло; Дидло — Фигаро; Лористон играл Альмавиву; Евгений — Базиля, а генерал Савари в совершенстве чихал, пребывая в образе слуги Бартоло.

Бурьен хорошо играл свои роли, потому что понимал и чувствовал их, и то же нужно сказать о Гортензии. Конечно, ее учили; но достаточно ли этого? Вы будете верно повторять слова, говорить всегда с умом, и не за что будет упрекнуть вас; но вы наскучите, и это случится непременно, если вы только хорошо научились. Надобно уметь самому прочувствовать порученную роль. А именно это и умела Гортензия. Она поняла всю нежность, шутливость, ум, все, что хотел Бомарше вложить прелестного в роль Розины. Она угадала молодую андалузскую девушку, со всем простодушием ее природной прелести. С талантом игры она соединяла очаровательное лицо и самую пленительную манеру держаться. Лицо ее было так свежо, приемы так благородны и ловки! Много лет прошло после этих веселых вечеров, а я все еще помню милое и приятное лицо Гортензии, ее белокурые локоны под черной бархатной шляпкой с длинными розовыми перьями, черный корсет, который обнимал ее тонкую, нежную талию!.. Я еще вижу и, кажется, слышу ее… Это видение так пленительно, так радостно!..

Повторяю, я никогда не видела «Севильского цирюльника», представленного так, как в этот вечер.

Госпожа Мюрат иногда играла в театре Мальмезона. Она была очень красива. Руки ее приводили в восхищение, грудь блистала белизной, но неудачное произношение портило все, особенно в тех ролях, какие выбирала она. Впрочем, к сестре Первого консула были снисходительны. Зато жена Луи Бонапарта получала бы рукоплескания за совершенство своей игры, если б даже была женою денщика одного из адъютантов Первого консула.

Это напоминает мне происшествие, случившееся со мной и госпожой Мюрат.

Существовало что-то вроде соперничества между Мальмезоном и Нейли. Люсьен часто играл трагедии и комедии со старшей сестрой своей, госпожою Бачиокки, исполняя роли очень хорошо и декламируя с большим совершенством. Одно, в чем можно было упрекнуть его и что не от него зависело, — это само свойство его голоса, который был слишком резок и высок для трагедий. Но этот маленький недостаток не значит почти ничего, и Люсьен доставлял истинное удовольствие в роли Замора.

Нельзя сказать того же о госпоже Бачиокки: она могла уморить зрителей со смеху. Первый консул не отставал от других и не только не гневался, как пишет об этом Бурьен, но от души смеялся всякий раз, когда сестра его выходила на сцену. После, когда собирались в гостиной, он обыкновенно говаривал: «Ты здорово пародировала свою Альзиру». И та совсем не бывала довольна его комплиментом.

У них играли пьесы всех жанров: котурны не страшили их, а высокая комедия пугала еще меньше. Все это заставило нас подумать о соперничестве. Взяли «Шалости влюбленных» Реньяра, Гортензия должна была играть Агату, я — Лизетту; Бурьен взял себе роль Альберта, Евгений — Эраста, а Дидло — Криспена, и все, кажется, устроилось хорошо; но тут какой-то злой дух расстроил дело: Гортензия, всегда кроткая и добрая, перевернула распределение ролей. Госпожа Мюрат получила роль Лизетты, а мне дали роль Агаты, хоть я не любила ее и она совсем не шла ко мне. К довершению всего, Евгений не смог играть Эраста, уже не помню по какой причине. Об этом узнали только накануне представления, и Жюно был вынужден выучить всю роль, а потом и играть ее после одной репетиции. Но все это были еще цветочки…

Несчастная роль Агаты удивительно как трудна, хотя ее почти всегда берут охотно. Она требует большой тонкости игры: в ней присутствует оттенок ума, который должен быть ясен для любовника, между тем как опекун, человек сметливый и проницательный, должен верить, что молодая девушка совершенно сумасшедшая; кроме того, необходима большая ловкость во всем этом хаосе пения, танцев и интриг… Дюгазон, который был моим репетитором, едва не лишил меня всей смелости, сказав однажды:

— Вам не стоит играть этой роли: это будет как в Нейли.

— Ах, Боже мой! — вскричала я, испугавшись такого воспоминания.

— Конечно, — продолжал он, — и это тем вернее, что некоторые ваши партнеры ужасны; генерал играет роль, которая нейдет к нему… Это представление не будет удачно.

И Дюгазон начал передразнивать всех, кто должен был мне отвечать, причем передразнивать так смешно, что я не могла не смеяться до слез, слушая его. Но мое самолюбие совсем не смеялось, когда он предвещал неудачный спектакль. Я сделала все, чтобы его отменили, но это оказалось невозможно, и день трагикомедии наступил.

Чтобы иметь верное понятие об ужасе, именно ужасе, какой владел актерами в Мальмезоне в день представлений, которые назначались обыкновенно на среду, надобно знать, что Первый консул почти всегда приглашал на этот день сорок человек к обеду и полтораста — на вечер. Следовательно, все эти люди приезжали слушать нас, терзать и судить без пощады. Консулы, министры, дипломатический корпус, государственные советники, сенаторы и все, составлявшие тогда военную свиту Первого консула, были нашими зрителями. Это могло внушить робость, кажется. Но самым большим страхом оставался сам Бонапарт. Он сидел в своей ближней ложе, и глаза его следовали за нами, а на губах появлялась улыбка, которая пугала и смущала.

В день представления Дюгазон сказал мне утром, после нашей репетиции с Бурьеном, который превосходно играл Альберта:

— Ничего, милая ученица! Смелее, и вы спасете все. Вы двое можете все…

Известно, что в роли Агаты надобно переменять костюм пять или шесть раз. За кулисами нужно действовать с чрезвычайной скоростью. И потому я просила госпожу Мюрат (и Дюгазон просил ее тоже), чтобы она не выходила на сцену в начале третьего акта, не узнав наперед, одета ли я в офицерское платье под черным домино старой бабушки.

Не знаю, дурно ли расслышала Лизетта, или забыла, только она вышла на сцену, не позаботившись, готова ли я. Между тем это важно, потому что между той сценой, где я беру деньги у Альберта, и другою, когда возвращаюсь в офицерском платье, остается очень немного времени; следовательно, я непременно должна была сначала одеться и потом накинуть свой большой черный плащ. Таким образом, я еще надевала сапоги, когда услышала первый стих третьего действия. Я вскрикнула; но это был еще не конец моих мучений. В этот день стояла чрезвычайная жара. Волнение и страх привели меня в ужасное состояние, я была точно в огне. Но дело не двигалось от этого вперед, и сапоги не налезали мне на ноги.

— Боже мой! — сказала я, сложив в мольбе руки, пока горничная суетилась вокруг. — Боже! Пощади меня!

Но, видно, нога моя немного распухла, и несчастный сапог не надевался. Наконец я услышала стих, предшествующий моей речи. Отбросив сапог на десять шагов прочь, я накинула черное домино и вышла на сцену.

Бедная голова моя не знала, что делает. Машинально говорила я свои слова, между тем как все внимание мое было обращено в эту минуту на собственные ноги.

— Что делать? Я не могу надеть сапоги, — сказала я тихонько Жюно между куплетами.

— А!.. Что? — спросил он, потому что не слышал меня.

— Я не могу надеть сапоги! — повторила я Бурьену. Но говорила я очень тихо и скоро, так что ни один из них не услышал меня и не понял, что значит это ворчание, с которым я обращалась к ним. Наконец я сошла со сцены, бросилась к своим сапогам, хотела надеть их… Напрасно!

В эту минуту Дюгазон, который толкался у нас за кулисами и за которым я уже посылала, подошел и поцеловал меня, говоря:

— Все идет хорошо, но что же вы беспрестанно смотрите вниз?..

Я точно глядела на свои ноги с отчаянным видом.

— Не могу надеть сапог своих! — уже закричала я Дюгазону.

— У вас нет сапог? — воскликнул он, бранясь как извозчик. — У вас нет сапог?!

Тут камердинер моего мужа постучал в дверь. Он должен был принести маленькую саблю, которую заказала я для сцены; но тут я увидела огромную, точно меч Магомета, саблищу, а камердинер на ломаном французском объяснил мне, что заказанная сабля не готова и он принес мне самую маленькую из сабель его хозяина; что надобно только остеречься, потому что она остра как бритва.

— Ах, Боже мой! Вот еще новость! — вскричала я.

— О, не беспокойтесь, — сказал Дюгазон. — На вас сюртук; не надевайте черных башмаков, останьтесь в белых. Ведь это не настоящее переодевание, потому что Агата сумасшедшая. Все окружающие знают, что с ней случился припадок безумия и только поэтому она переоделась в военный мундир. Ну, и белые башмаки остались на ней. Право, это совсем недурно.

Он подтолкнул меня на сцену и хорошо сделал, потому что мне следовало выходить, а я никогда не осмелилась бы показаться драгунским офицером в белых башмаках. Я боялась взглянуть на ложу Первого консула: заметь я там смех или нетерпеливое выражение на лицах, онемела бы. Следствием этой прелестной истории стало то, что я играла свою сцену точно как сумасшедшая, а Первый консул более полугода бесчеловечно смеялся над несчастными белыми башмаками.

Припоминаю теперь, что в тот день, говоря за столом об удовольствии играть в деревне комедию, Первый консул сказал Камбасересу:

— Вероятно, это удовольствие знакомо вам только понаслышке? Верно, сами вы никогда не играли на сцене?

Камбасерес принял оскорбленный вид и отвечал шутливым тоном, который был смешон при его печальном и строгом лице:

— Ну почему же, гражданин Первый консул, вы почитаете меня недостаточно забавным для комедии?

— Потому, гражданин Камбасерес, — отвечал Наполеон, — что вид ваш совсем не забавен.

— А я очень часто играл в комедиях, и это случалось не только в Монпелье, но и в Безье, у друзей нашего семейства. Одна из ролей, в которой я особенно отличался, была роль Рено д’Аста.

— Как? Вы еще и поете? — воскликнул Бонапарт.

Все захохотали. Но Камбасерес не смутился и продолжал:

— Да, и так как все роли равно мне подходили, я играл и Монтосьеля в «Дезертире».

Тут уже никто не мог сдержаться и смех сделался общим. Но Камбасерес не для того начал шутку, чтобы сразу прекратить ее. Обыкновенно, пустившись описывать закулисные приключения, интриги, ревность и сплетни своей труппы, он останавливался не раньше чем через полчаса, тем более что Наполеон, облокотившись на стол, слушал его со вниманием, которое не удивляло меня. Надобно было видеть Первого консула, когда он исправлял должность импресарио: тут он становился совершенно не похож на обычные свои портреты. «Первый консул в Мальмезоне, Первый консул в Сен-Клу и Первый консул в Тюильри, — сказал мне Фокс, — это три разных человека. Хотя они всегда образуют одно удивительное целое».

Умный англичанин говорил правду: я заметила это прежде него и была счастлива, что подобное обстоятельство не ускользнуло от внимания человека, которого я уважала тогда больше всех англичан. Действительно, Бонапарт в Мальмезоне был удивительно хорош и невообразимо прост в обращении.

Я уже сказала выше, что сначала труппу нашу составили очень удачно. Одним из лучших исполнителей и, может статься, даже самым лучшим, исключая королеву Гортензию, был Изабе. Но он уже редко играл с нами, и причина этого оставалась неясной.

Однажды Первый консул сошел с лошади и, проходя через небольшую галерею за средней гостиной, остановился взглянуть на тетрадь эстампов, положенную на стол в конце галереи. Говорят, что в эту минуту Изабе вошел в противоположную дверь, со стороны двора, из театра. Тогда Первый консул был еще очень строен и носил мундир гвардейских конных егерей, при взгляде на который и теперь еще я чувствую биение сердца. Евгений Богарне был тогда полковником егерей. Изабе, не зная, что Первый консул возвратился, и видя в конце галереи человека невысокого, стройного и в мундире егерей с двумя эполетами, подумал, что это Евгений, с которым он был очень дружен, и решил сделать ему сюрприз. Легкий, ловкий и неслышный в движениях, как дикая кошка, он приблизился тихо, так что даже пол не скрипнул под ним, и потом вдруг вскочил на спину Первого консула и обхватил руками его шею. Наполеон вообразил, что на него обрушилась крыша или что сатана вздумал удавить его. Он с силой высвободился из рук захватчика и, сбросив его на пол, явил изумленному Изабе лицо, которого тот никак не ожидал увидеть.

— Что значит эта шутка? — строго спросил Бонапарт.

— Я думал, что это Евгений… — пробормотал художник.

— А если бы это и был Евгений, неужели надобно прыгать на него? — возразил Первый консул и вышел из галереи.

Как ни старались скрыть это происшествие, но слух о нем скоро разнесся в свете. Первый консул чутко реагировал на приличия и потому легко понял, что смешным в этой сцене был он сам. Изабе чувствовал это не меньше, и оба они хотели сохранить молчание. Но или один из них в первую минуту страха описал приключение самому Евгению, или Первый консул в негодовании произнес несколько слов при госпоже Бонапарт, только дело огласилось.

Если именно описанный мною анекдот стал причиной удаления Изабе из нашей труппы и даже причиной отъезда его, то скажу, что это несправедливо, потому что трудно не смеяться, представляя себе Изабе, оседлавшего Первого консула.

Глава XLI. Бонапарт и тайная полиция

Мы приблизились к эпохе событий удивительных — может быть, еще более удивительных, чем победы, за нами следовавшие. Франция, еще недавно находившаяся в состоянии войны со всею Европой, отвергаемая державами — сестрами ее в европейском семействе, где прежде играла роль одной из старших, Франция в несколько месяцев возвратила себе могущество и силу. Она вновь заняла ту ступень, которой хотели лишить ее, заняла могуществом славы и усердием сынов своих. Франция — этот неисчерпаемый источник дарований и мужества, где ложные учения не иссушили добрых семян, — снова процветала заботами правительства искусного и уважаемого. Прошло время, когда неприятель, неверно судя о ее могуществе, в манифестах своих грозил смертью каждому французу, который осмелится защищать себя[101]. Мы, конечно, погибли бы, если б судьба не вернула с берегов Африки человека для нашего спасения, или если б во время опасного переезда своего он нашел смерть или рабство. Но Бонапарт явился и тотчас могучей рукой взялся за руль разбитого корабля, своим гением заставил повиноваться себе, дал всему новый ход и спас Францию.

Нельзя постигнуть, что сделал он в два года. Заключили мир с двумя великими державами севера, Вандея была усмирена, финансы, еще недавно гибнувшие, приобрели устойчивость. Сила рождалась от самой славы, и в это время можно было судить о величии правительства, избранного нами за два года до того. Вскоре заключит с нами мир и горделивая наша соперница! Английский король уже отказался от титула короля Французского и Корсиканского!.. Отовсюду требовали мира, и Наполеон заключал его с таким же величием, с каким побеждал оружием.

В жизни Франции наступала та знаменитая эпоха, перед которой преклонятся века прошедшие. Да, Франция видела тогда перед собою поприще славы и бросилась на него со всею пылкостью своего благородства… Дни славы нашей были кратки, скажут люди. Я готова согласиться. Точно, малочисленны были прекрасные дни наших торжеств; но как в любви вся жизнь — в одной минуте, так и в истории Франции высоко исполнены жизнью дни этих побед!

Беспрерывные победы наши заставили, наконец, Австрию заключить мир; он был подписан в Люневиле графом Людовиком Кобенцелем от имени императора, с одной стороны, и Жозефом Бонапартом от имени Французской республики, с другой. Все участвовавшие в конгрессе возвратились в Париж принять участие в великолепных празднествах, которые давались по приказанию Первого консула, чтобы народ мог свободно изъявить свою радость и чтобы началось движение денег и оживились торговля и промышленность. В Париже проживает более ста тысяч человек, обслуживающих высший класс, для которого предметы роскоши важнее, чем хлеб насущный для бедняков. Праздники, устраиваемые правительством не только для Парижа, но и для всей Франции, стали знаком к балам, обедам и собраниям всякого рода. Тогда в Париже начались жизнь и движение, которые остановились лишь в 1814 году.

Каждый день десять приглашений были готовы занять ваш вечер. Тогда еще не знали восточной роскоши, которой требовал после император при своем дворе. Госпожа Бонапарт, обладая в совершенстве искусством одеваться, подавала пример самого высокого щегольства. Нельзя вообразить ничего прелестнее бала в Мальмезоне, когда его составляла группа молодых женщин, которые принадлежали к военному кругу Первого консула и, умножив собою светское общество, образовывали двор госпожи Бонапарт, хотя ему еще не давали этого имени. Все они были молоды, многие прекрасны, и только одну из них можно было назвать дурнушкой. Видя такое собрание прекрасных женщин в белых, украшенных цветами платьях, с гирляндами в прическах, улыбающихся, приятных, очаровательных своим весельем и счастьем, трудно было не восхититься. Они представляли собой пленительное зрелище, когда в оживленном, радостном танце летали по залам, а в это время Первый консул проходил среди них с людьми, которые под его началом управляли делами Европы.

Моды постоянно сменяли друг друга, и потому первый год Консульства еще не прошел, как уже мануфактурные города Франции снова процветали. Конечно, государственные службы не могли пока собирать много денег; но торговля начинала развиваться, а слуги находили себе работу. Когда за одну зиму случалось в Париже восемь или десять тысяч балов и пять или шесть тысяч обедов, то естественно, такой образ жизни давал возможность продать миллион аршин атласу и бархату и в соразмерности тюля и крепа. Но и другие отрасли промышленности преуспевали, потому что для туалета щеголихи надобны и цветочница со своими цветами, и парикмахер, и швея, и парфюмер со своими перчатками, веерами и экстрактами. Деньги, отданные им, перейдут большей частью в руки их работников. То же надобно сказать о торговцах классом повыше: ювелиры, мастера золотых дел, торговцы фарфором, хрустальными вещами, обойщики, мебельщики. Вся эта неисчислимая рать в огромном городе бывает счастливее, когда высший класс принимает гостей и достойным образом издерживает свои доходы.

Я видела радость жителей предместий, когда они заняты и когда для мирной жизни своей только требуют работы; а тогда им давали ее много. Может быть, самая богатая добродетелями и самая благородная часть Парижа — промышленный класс его. Никогда во время революции не восставал он иначе как принужденный к тому бедствиями и голодом. Голод! Ужаснейшая из всех человеческих потребностей! Он делает тебя глухим и слепым для всех соображений и производит плоды, получаемые недальновидным правительством, — отчаяние и возмущение.

В описываемую мною эпоху этого не происходило: Франция процветала. Люневильский мир, как уже я сказала, был подписан, и славу, которою Первый консул озарил Францию, утвердив границей ее Рейн до самой Голландии, живо чувствовал признательный народ. Уступки Кампо-Формийского договора, заключенного генералом Бонапартом и тем же графом Кобенцелем, снова подтвердили, и вся слава осталась за нами.

Здесь надобно упомянуть еще об одном обстоятельстве, которое непременно должно стать предметом особенного параграфа в моих Записках. Я уже показывала некоторые ошибки мемуаристов, чтобы восстановить истину в событиях, относящихся к герцогу Абрантесу. Справедливость должна торжествовать всегда, и, конечно, никто не станет отрицать моего благородного права отдать ее памяти отца моих детей, если заблуждение или злость современников стараются помрачить эту память.

Бурьен в третьем томе своих Записок говорит о тайной полиции, учрежденной Первым консулом, и прибавляет: «Госпожа Бонапарт называла это ремесло гнусным шпионством».

Не знаю, как называла или как не называла госпожа Бонапарт разные отрасли администрации, учрежденные мужем ее, но знаю очень хорошо: никогда не позволяла она себе говорить об этом предмете иначе как разве в самом интимном кругу, где никто не мог слышать и после повторить то или другое слово ее Первому консулу. Полиция в таком смысле слова, низкая и пагубная по своим опасным последствиям и образу действий, не имела никакого отношения к надзору, необходимому тогда префекту и министру полиции, коменданту Парижа и начальнику жандармов. Один следил за внутренним состоянием Парижа, тогда, может быть, самого опасного в Европе места — из-за множества бездомных шуанов (этих преследуемых разбойников, которых, можно сказать, травили в провинциях, и они стекались в столицу искать убежища). Никогда безопасность города не была под такой угрозой, как в первые два года после 18 брюмера. Тогда-то Дюбуа и показал свое искусство как администратор и государственный человек. Первый консул увидел, до какой степени может положиться на него, и все знают, что доверие его было полным до той самой минуты, когда низкая интрига похитила его у Дюбуа[102]. Это о нем сказал Первый консул замечательные слова: «Надобно брать не того, кому прилично место, а того, кто сам приличен месту». Что бы ни говорил Бурьен, а тогда деятельный надзор оставался одним из самых сильных средств восстановления порядка. Десять заговоров раздирали Францию, и чтобы победить их, надобно было воспрепятствовать их реализации, уничтожить все планы.

Франция, увенчанная лаврами и оливами, тем не менее была окружена врагами, искавшими гибели ее; они старались поколебать и ниспровергнуть колосса, придававшего ей силу. Не затрудняясь путями, враги хотели погубить Бонапарта. Неужели ж преступлением являлась уверенность его, что Франция есть предмет вожделения всех хищных птиц, летавших над нею, и что один он может спасти ее? Неужели преступление — употребить все средства своего могущества для уничтожения злых намерений? Надобно было предупредить раздел Франции, который был бы неизбежен, если б коалиция вступила во Францию в 1799 году. Мы были истощены в эту ужасную эпоху, мы привыкли к унижению, к кровавому стыду, и потому легко было тогда завоевать нашу страну тем, кто желал этого. В 1814 году мы были уже не те: сто знаменитых побед внушали к нам уважение.

Таким образом, самый тщательный надзор был совершенно необходим в ту бурную эпоху, и Бурьен, по своему месту при Первом консуле, больше всякого другого мог бы смотреть беспристрастно, если б хотел. Конечно, я нисколько не думаю хвалить или защищать инквизиторскую систему, учрежденную после, во время Империи, министром Фуше. Вечный стыд да падет на него! Образ действий Фуше породил преступления, прежде неведомые, и вызвал чувства и страсти, бесконечно отвратительные. Ничто не может извинить подлостей, сделанных во время деспотической системы Наполеона, когда самовольные рабы почитали обязанностью отличаться друг перед другом в низости и жестокости. И многое было сделано именем императора, о чем он даже не знал. Но нужно ли употреблять во зло сведения наши о некоторых бесчинствах, чтобы искажать действительность, обвиняя там, где нет вины?.. Бурьену следовало бы возвыситься до Наполеона, а не низводить его — часто, слишком часто — до самого себя.

Я еще не закончила с Бурьеном. Видно, время заставило его забыть многое, что, кажется, ему следовало бы помнить. То же произошло, когда он рассказывал о тайной полиции Жюно. У Жюно не было никакой полиции. Он знал о множестве происшествий, множестве случаев, потому что военный начальник большого города должен каждое утро получать рапорты о внутреннем состоянии его, о порядке и беспорядках. В таком же положении находятся коменданты Берлина, Нью-Йорка или Филадельфии. Парижская полиция не имела никакого отношения к Жюно: ею заведовал Дюбуа, который выполнял свою работу так, что не имелось ни малейшей надобности в дополнительном надзоре. Повторю только, что военная полиция, принадлежащая главному штабу города, открывала Жюно множество дверей, в которые он часто и не заглядывал. Сколько раз видела я, как, когда старый плац-майор Лаборд приносил свои рапорты, Жюно приказывал переписывать их, чтобы исключить некоторые имена и некоторые слова, могущие стать обвинением для тех, к кому относились они, но нисколько не важные для безопасности Первого консула. Расскажу анекдот об этом.

Некая женщина, принятая в хорошем обществе, была замешана в заговоре во времена Консульства: не помню, был ли то заговор адской машины или заговор Шевалье, только женщина эта, совершенно невинная, казалась виновною из-за безрассудства одного ветреника, который пришел к ней просить убежища. Молодой человек служил поручиком в полку Фурнье; его во многом обвиняли, но он не только не сказал этого той, у которой просил убежища, но и вообще скрыл политическую причину своего обвинения. Жандармы шли по следам его и вскоре забрали его из-под крыла госпожи Монтессон (это она была его покровительницей). Узнав настоящий смысл дела, она попросила Жюно приехать к ней. Первый консул уважал ее, госпожа Бонапарт любила; сама она хотела заслужить благосклонность, какую оказывали ей, и мысль, что ее имя появится в уголовном деле, казалась ей чрезвычайно тяжелою. Жюно тотчас увидел, что она не виновата нисколько, и рапорт переписали, совсем исключив из него имя госпожи Монтессон, потому что оно было не нужно.

Через некоторое время Первый консул спросил у Жюно:

— В чьем доме взяли того поручика Двенадцатого полка?

Жюно сначала растерялся, но вспомнил, что написал в рапорте, будто поручика взяли, когда он прогуливался на Елисейских Полях, и сказал это Первому консулу. Тот усмехнулся, потянул его за ухо и заметил:

— У тебя плохая память, Жюно. Он взят у госпожи Монтессон. — Тут он перестал улыбаться и прибавил: — Ты хорошо сделал, что согласился на просьбу госпожи Монтессон: я уважаю эту женщину. Ты правильно исключил имя ее в своем рапорте, но ты не должен был забывать его и сказать мне на словах.

Тут виден характер Наполеона, который хотел все знать и оскорблялся малейшей тайной.

Я рассказала этот небольшой случай в доказательство того, что Жюно всегда избегал оглашения, если дело не касалось непосредственно императора.

Занявшись Бурьеном, отвечу здесь и на другое обвинение против герцога Абрантес. Я хочу говорить о деле господина Коло.

Раз уж произнесла я имя его, надобно рассказать о нем подробно и со всем участием истинной дружбы. Господин Коло достоин особенного внимания и государственных людей, и хозяйки дома, которая всегда рада видеть в своей гостиной человека остроумного и образованного. Таков же он и для друзей своих, потому что его дружба не пустое слово. Может быть, несправедливость Наполеона к нему сделала его слишком строгим к великому человеку. Однако и в отношении императора был он таков, каким должен быть человек с его сердцем: несчастья этого колосса славы смягчили Коло, хотя раньше могущество и сила Наполеона делали его непреклонным.

Коло из числа тех людей, дружбой которых гордишься, потому что их можно и уважать, и любить. Он был очень привязан к Жюно, а тот — к нему. Представляя мне его, Жюно сказал: «Люблю его, как третьего брата!»[103] Он, Ван Берхем и Шарль были после Мармона первые друзья Жюно.

Известно, как полезен оказался Коло генералу Бонапарту во время итальянских походов и в день 18 брюмера. В тот день не только советы, забота и активность Коло, но и деньги, и огромный кредит его стали таким пособием для Бонапарта, какого не нашел бы он ни в ком другом. Не знаю причин, разлучивших после этих двух людей, созданных понимать и ценить друг друга. Я часто слышала, что Жюно сожалел об этом. «Каким министром был бы Коло!» — говаривал он мне не раз.

Но, что бы ни было причиной, только все, даже малейшие контакты Первого консула с господином Коло были облиты ядом. Часто имела я случай слышать суждения Бонапарта о нем, и всегда чувствовалась в них неприязненность, производимая глубоким оскорбленным чувством. Господин Бурьен должен знать об этом хоть что-нибудь: дальше несколько слов подтвердят мою догадку.

Бурьен упоминает аудиенцию, испрошенную господином Коло у Первого консула благодаря стараниям Жюно и пишет, что «это было не без больших пожертвований со стороны Коло». Слова неприличные и ложные.

Я уже вновь жила в Париже, когда вышли в свет Записки Бурьена. Нелюбопытная от природы, я всего меньше любопытствовала читать известия о событиях, которые происходили перед моими глазами. Поэтому я не читала его Записок, когда друзья мои сказали мне, что они заключают в себе много оскорбительного и подсказанного чувством мщения и ненависти к человеку, которого должны были сделать неприкосновенным могила и прискорбие последних минут жизни его. Но если даже скала Святой Елены и благодарное воспоминание не могли остановить пера Бурьена, то могла ли я жаловаться? Я хотела только опровергнуть несправедливость и потому написала господину Коло. Вот его ответ:

«Париж, 30 июня 1829 года.

Герцогиня!

Уже больше четырех лет я не видел г-на Бурьена и больше двадцати вижу его очень редко. Он не советовался со мною ни в чем о своих Записках, и я не говорил ему ни одного слова, которое могло бы дать повод к означенному вами рассказу его. Рассказ этот ложен. То же повторяю о словах Бонапарта, будто бы сказанных в разговоре со мной в присутствии Бурьена; он утверждает, что Первый консул сказал мне: „Дайте 300 000 франков одному министру, 200 000 — другому и т. д.“. Бонапарт, повелитель Франции, имел такое понятие о приличиях, что не мог говорить таких подлых нелепостей. Мне, конечно, не заплатят за панегирик Бонапарту, но я обязан ради самой истины очистить память его от подобных оскорблений. Я опровергнул бы их в какой-нибудь газете, если б не чувствовал решительной неохоты говорить о себе…

Я буду иметь честь явиться к вам и если уверение, какое даю в этом письме, не покажется вам достаточным, прибавлю к нему все, что почтете вы нужным для опровержения несправедливого нарекания в адрес вашего супруга.

Примите, герцогиня, дань моего глубокого уважения и проч.

Коло».

Тогда я не имела ни малейшего намерения издавать свои Записки, но на нелепость ответить мне захотелось. Для этого-то я и спрашивала у господина Коло, не будет ли ему неприятно увидеть свое имя в печати, потому что если для меня самой и для друзей Жюно опровержение было не нужно, его надобно было обнародовать для публики.

На это господин Коло отвечал запиской: «Мне страх как неприятно видеть свое имя напечатанным, когда все дело есть только нарекание и пустословие. То же и Записки, на которые вы жалуетесь. Вы должны были бы презреть места их, оскорбляющие вас. Но если вы почитаете обязанностью опровергнуть г-на Бурьена и для этого необходимо свидетельство с моей стороны, я объявлю, что никогда не просил Жюно ходатайствовать об аудиенции для меня, и докажу, что не имел никакой нужды в его заступничестве…»

Вот ответ на нападки Бурьена. На другие отвечать я не буду…

Глава XLII. Граф Кобенцель

Граф Людовик Кобенцель, подписавший в Люневиле мирный договор с Австрией, был величайший любитель спектаклей, празднеств и всех увеселений, какого только я встречала за жизнь свою. Австрийский император поступил дальновидно, назначив его для подписания мирного договора. Я часто видалась с Кобенцелем, и так как он страстно любил спектакли, а я имела в каждом театре ложу, то он гораздо охотнее приезжал туда со мною и Жюно, ветреным мальчишкой, как говорил он, нежели ехал скучать в ложе министра иностранных дел. Он был человек пожилой, лет пятидесяти, весьма безобразный и похожий, как справедливо говорили, на Мирабо — такое же бледное лицо, такие же маленькие глаза и такая же огромная голова. Граф был чрезвычайно умен и даже больше, но вместе с тем обладал и множеством смешных черт; уверяют, будто эти смешные стороны возникли в нем в результате желания походить на князя Кауница.

Граф Кобенцель долго служил при дворе Екатерины II. Первый консул рассказывал нам однажды, что граф устроил в доме австрийского посольства в Петербурге небольшой театр, чтобы самому играть в нем. Это было в 1796 году, в самый разгар беспрерывных побед Бонапарта в Италии, которые через несколько месяцев граф Кобенцель упрочил Кампо-Формийским миром. Однажды австрийский посланник вздумал играть роль графини Эскарбаньяс. Императрица должна была приехать на это представление, и граф-графиня оделся заранее, чтобы выйти на сцену, как только высокая гостья войдет в зал. Она приехала; посланника стали искать и не нашли ни его, ни графини. Наконец после длительных поисков граф находится в своем кабинете; но он в штанах, в башмаках с каблуками и от бешенства едва может выговорить только: «Повесьте этого мошенника!» Он указывает на какого-то человека, а тот молится всем святым, думая, что рядом с ним сумасшедший. Дело в том, что этот человек только что приехал из Вены с важными депешами к австрийскому посланнику с приказанием вручить их лично ему. Это был молодой человек, недавно назначенный в министерство иностранных дел: он не знал и даже никогда не видывал Кобенцеля. В Петербург приехал он в семь часов вечера, когда граф только что нарядился графинею Эскарбаньяс и, ожидая приезда императрицы, с удовольствием смотрелся в большое зеркало. Он улыбался своему странному лицу, прибавлял ему мушек, играл веером, раздувал свои фижмы и твердил лучшие места роли. В это время ему сказали о приезде курьера из Вены. Он ответил, что увидится с ним завтра, потому что теперь занят совсем иным, и посоветовал курьеру идти спать. Но молодой человек был, как говорится, новичок и выполнял свое дело по совести. Ему приказано было спешить и во что бы то ни стало приехать в Петербург в назначенный день до полуночи. Потому он непременно хотел видеть посланника. Он заявил об этом громко и поднял шум. Один из секретарей посланника пришел к господину Кобенцелю с докладом.

— Боже мой! Чего хочешь этот упрямец? Что он, с ума сошел?.. Введите его.

Секретарь уже привык к странностям графа и не подумал, что надо бы предупредить молодого человека, вводя его в кабинет, и сказать: «Вот господин посланник». Курьер вошел и увидел перед собой женщину, весьма пожилую, которая кладет еще одну мушку на толстую щеку, покрытую румянами, а потом приближается к нему с жеманным видом и говорит, протягивая руку:

— Ну, подайте свои депеши.

Курьер обернулся к секретарю, чтобы тот объяснил ему это странное зрелище, но секретарь вышел, как только ввел его и оставил наедине с непостижимым существом.

— Я хочу говорить с посланником! — закричал молодой человек, теряя голову, и без того разгоряченную после многих дней скорой езды, когда увидел, как эта дикая старуха кидается на его портфель и хочет вырвать, крича:

— Да вот он, вот посланник!.. Я посланник!..

Граф изо всех сил старался вырвать у курьера документы, но молодой человек был силен. Он храбро защищал вверенные ему бумаги и показал твердость духа, зовя на помощь и требуя посланника, упорно отказываясь узнать его под этим маскарадным костюмом. Тщетно граф Кобенцель бегал за ним по кабинету и объяснял ему, для чего надел он в тот день свое прелестное парчовое платье с градетуровой [шелковой] юбкой: тот скорее понял бы, если б с ним заговорили по-гречески!

Наконец граф воскликнул в отчаянии:

— Хорошо же, упрямец! Ты увидишь сейчас посланника.

Он ушел в свою спальню, снял с себя платье и возвратился к неуступчивому курьеру в белых шелковых чулках, в башмаках с каблуками, в черных штанах и с париком на голове. Но молодой курьер еще больше прежнего уверился, что перед ним сумасшедший, и еще крепче держал в руках портфель. Посланник рассердился не на шутку. К довершению всего в этот момент доложили о приезде императрицы.

Секретарь посольства наконец разъяснил курьеру всю сцену и заставил его отдать графу Кобенцелю депеши. Граф прочитал их, и они послужили странным предлогом для комедии, которую готовился он сыграть. Его извещали, что генерал Бонапарт, тогда двадцатишестилетний, овладел Италией, имея под своим командованием тридцать шесть тысяч французов, и разбил генерала Болье, несмотря на то (или, может быть, именно потому), что ему было семьдесят шесть лет и в его распоряжении имелось пятьдесят тысяч войска. Посланника предупреждали, что чрезвычайно важно теперь убедить императрицу исполнить свои обещания и отдать воюющим с Францией державам русские сухопутные и морские силы, которые обещала она так давно. Ему приказывали не терять ни минуты и как можно скорее сообщить императрице эти важные известия и просить о помощи.

Уклониться от такого приказания было невозможно, и граф Кобенцель с прискорбием чувствовал это. Но любопытнее всего способ, каким он выпутался из всех этих затруднений. Он велел немедленно просить к себе английского посланника, а это, сколько могу припомнить, был лорд Витворт. Англия готовилась тогда подписать с Екатериной II договор о денежном вспомоществовании и союзе. Интересы Австрии требовали не делать ничего, что могло бы показаться неприятным Великобритании, и потому граф Кобенцель был очень рад изъявить доверенность благородному собрату. Но, чтобы получить ясное представление об их свидании, надобно знать обоих. Лорд Витворт, высокий элегантный мужчина с благородным лицом отличался и самыми благородными манерами; никогда не видала я лучшего представителя государства великого, цветущего и… несносного. Он был всегда великолепно и роскошно одет, даже при республиканском консульском дворе. Можно вообразить, какую странную пару составляли они с графом Кобенцелем, которого, конечно, помнят многие из нас; но его лицо и манеры, умышленно шутовские, были еще украшены в тот раз всею прелестью наряда графини Эскарбаньяс.

Витворт выслушал известия Кобенцеля с обыкновенной своею холодной вежливостью и просил его не заставлять императрицу ждать, а сам пошел объяснить ей причину промедления, которого нельзя было объяснить иначе, как сказав правду. Кажется, императрица в нетерпении велела позвать к себе графа Кобенцеля, и он явился к ней прямо в своем наряде, в парике и фижмах. Впрочем, я не уверена в этих данных вполне.

Граф Кобенцель был очень любезен, но это была любезность современника Людовика XV да еще со всеми неудобствами иностранца. Это была такая же церемонность в разговорах и в обхождении, какой была литература в романах и в театре, а живопись — в картинах Ванлоо и Буше. Во всем у графа проявлялось явное желание походить на Кауница, его учителя — та же ветреность, та же редкая привязанность к свету. Но светом для графа Кобенцеля оставался двор, вне этого блестящего круга потомственной аристократии все становилось для него хаосом. Однако, одаренный замечательным умом, он понимал, что современной Францией управляют блестящие знаменитости, стоящие многих предков. Он знал и понимал это, но привычка, вторая натура, заставляла его страдать из-за того, что он не мог приветствовать госпожу Ланн, именуя ее титулом княгини. И для аристократических ушей его казалось диким нарушением общественной гармонии, когда главу правительства называли гражданином.

В Париж приезжал он на время. Граф Филипп Кобенцель, служивший там посланником до расторжения мира в 1804 году, был его кузеном. В свое время я буду говорить и о нем. Никогда не встречала я двух человек, столь отличных друг от друга.

Глава XLIII. Дипломатические контакты с Россией

Первым следствием благоприятной перемены к нам самого могущественного из европейских монархов было возобновление связей между Парижем и Петербургом. Император Павел прислал во Францию генерала Спренгпортена с письмом, в котором благодарил Бонапарта за хорошее обхождение с его подданными. Но визит Спренгпортена не имел дипломатического характера. Он отдал письмо Первому консулу во время частной аудиенции и прибавил изустно все, что могло возобновить дружественные сношения между Россией и Францией.

Генерал Спренгпортен был человек самый подходящий для своего поручения. Император Российский знал ум многих окружавших его, но в тогдашних обстоятельствах между Францией и Россией весьма важно было не поставить человека в положение, которое от одного слова могло сделаться ложным. Бонапарт, при всем своем великодушии, мог сказать что-нибудь неприятное для России, и Павел учитывал, что иностранцу, да еще в качестве частного лица, в Париже будет легче, чем коренному русскому. Впрочем, размышления эти не мои: я слышала их от Первого консула, когда он хвалил императора Павла, объясняя госпоже Бонапарт, почему Спренгпортен не облечен званием посланника.

Спренгпортен происходил из старинной финляндской семьи. Он служил полковником во время знаменитой революции 1776 года и был вполне предан королю Густаву III. Густав настолько был уверен в привязанности его к себе, что это был единственный военный, которому молодой претендент на королевский престол сообщил свой смелый план. Спренгпортен должен был привезти королю Свеаборгский гарнизон, но западные ветры задержали его корабли в Финляндии, и, когда он прибыл в Стокгольм, все уже было кончено. Шляпы одержали победу над колпаками, и король торжествовал[104]. Генерал Спренгпортен появился слишком поздно и оставался в тени, несмотря на свою преданность. Оскорбленный, он покинул свое отечество и перешел сначала на службу Голландии, а потом — России.

Первый консул любил разговаривать со Спренгпортеном, и часто разговоры их бывали продолжительны; но он не мог любить этого человека, потому что я часто слыхала строгие суждения его о людях, оставивших свое отечество. Помню, что однажды Спренгпортен дал прекрасный бал, и Первый консул спрашивал у многих из нас, весело ли было там и кто из дам уехал последней. Несколько минут продолжался разговор в легком тоне, когда Бонапарт заметил:

— У господина Спренгпортена такая строгая физиономия, что странно видеть его организатором праздника. Думаю, в душе его много тяжелых воспоминаний — он был очень несчастлив… Но он чрезвычайно храбр и, сверх того, очень сметлив. Один русский генерал, меньше его знающий, думал, что неприлично храброму человеку обходить неприятеля, как советовал Спренгпортен, и хотел атаковать с фронта. Наш швед оставался при своем мнении. Русский спросил, не боится ли он? На эти слова у генерала Спренгпортена был один ответ: «Вперед!»

Тут Первый консул начал объяснять, как шведы были атакованы русскими и защищались от них. Он подробно разъяснял маневры сражения, но это выше моего понятия. Помню только, что русский генерал наконец последовал совету Спренгпортена, но было уже слишком поздно: его опасно ранили.

Описывая все эти войны, Наполеон, казалось, знал их так, будто сам участвовал в них.

Через некоторое время я описала Первому консулу некоторые благородные черты сына генерала Спренгпортена. Неопределимое выражение явилось во взгляде, в улыбке и во всех чертах Наполеона, но вскоре я увидела больше: в его лице, уникальном по своей выразительности, особенно во время борьбы сильных ощущений, я увидела даже какое-то умиление. Но, к несчастью, он недостаточно любил самого себя и не поддавался ощущениям, ласкающим душу. Вдруг, отвернувшись от меня, он сказал с таким выражением, которого нельзя ни понять, ни объяснить:

— Да, это благородный человек.

В памяти моей есть уголок, где живет воспоминание, связанное с одним из балов Спренгпортена: оно тотчас окружает это имя свежим, прелестным, благоухающим облаком; мне кажется, что на этом празднике были женщины только хорошенькие, молодые и свежие, как цветы. Подобные госпоже Рекамье.

Я никогда не видела госпожу Рекамье, и в первый раз встретила ее у Спренгпортена. Но я много слыхала о ней и, признаюсь, верила матери в том, что госпожа Рекамье — большая щеголиха, то есть женщина, которая доводит до излишества всякую моду. Я почти боялась госпожи Рекамье, представляя ее себе женщиной, правда, прелестной, но уничтожающей вокруг себя не только все посредственное, но даже и тех, кто обыкновенно пользуются успехом в свете и почитаются хорошенькими. Как же была я изумлена, увидев ее очаровательное лицо, свежее, детское и вместе с тем прелестное! Но еще больше удивилась я, наблюдая ее робкое смущение при виде своего торжества. Конечно, заметно было, что она счастлива, видя себя прекраснейшей из женщин на балу, но заметно было и то, что она страдает от гневных взглядов многих женщин, которые для собственной своей пользы должны были б, так же как я, глядеть спокойно и с наслаждением на ее очаровательное лицо и говорить лишь: «Боже, как она прелестна!»

В самом деле, госпожа Рекамье истинно заслуживала название прелестной, слишком часто раздаваемое, но редко заслуженное. Так хвалят всех обыкновенных женщин и обычно думают, что исполнили свою роль, когда при появлении в свете женщины сносной, которую надобно хвалить, потому что она богата и будет жить открытым домом, говорят: это прелестная женщина! Так унижают слово, принадлежащее только самым восхитительным созданиям природы. Госпожа Рекамье — среди них. Ее взгляд нежен и проницателен; ее улыбка пленительна; ее слова приятны, а голос неизменно мелодичен. Когда я увидела ее в первый раз, она поразила меня, и я удивлялась ей еще не раз. После старалась я дать себе отчет в этом впечатлении. Вот мои мысли: в ней соединены простодушная прелесть, нежность, доброта, и все это находится в таком согласии, которое одно уже составляет очарование самое привлекательное. Часто я находила в ней сходство с мадоннами первых живописцев Италии; но это сходство было умственное, происходящее не от правильности черт ее лица. В улыбке, так часто раскрывавшей розовые губы ее, видна простодушная радость юного, пленительного создания, счастливого тем, что его любят. Она видела вокруг себя только радость и отвечала на приветствия любви, с какою везде принимали ее, молчаливым выражением благодарности. Она благодарила жизнь за то, что жизнь столь прекрасна и радостна.

Когда я встретила госпожу Рекамье у Спренгпортена, она была в апогее своей пленительной красоты и блестящего, огромного состояния. Муж ее управлял одним из первых банкирских домов Парижа, и тогда нельзя было еще предвидеть случившихся с ним позже несчастий. Он имел средства доставлять своей очаровательной подруге все наслаждения роскоши и богатства, чтобы хоть чем-нибудь доказать признательность свою за счастье, каким она украшала его жизнь.

Госпожа Рекамье включена в настоящие Записки не потому, что на ней отразилась эпоха или она сама отразилась в ней, но потому только, что она сама — эта эпоха. Вряд ли встретят в будущем такую женщину, как она. Ее красота приводила к ногам ее всех мужчин, останавливавших на ней взгляд свой; ее дружбы искали превосходнейшие дарования века, а любовь ее была тайным желанием всех. Но слава госпожи Рекамье справедливо осталась неприкосновенной для нападок низкой зависти и глупой ревности. Она не лишилась ничьей любви, потому что в счастливые дни своей жизни благородно жертвовала собственными радостями чужому страданию, а горе несчастливого друга всегда находило ее готовой сказать утешительное слово даже ценой спокойствия собственной жизни.

«Простите! — говорит ей госпожа де Сталь в одном из своих писем (истинных образцах этого удивительного гения, потому что в них видна вся преданность сердца и доверчивость дружбы). — Простите; с почтением целую ваше лицо».

Я оставила балы Спренгпортена, чтоб заговорить о госпоже Рекамье, и, конечно, меня не будут упрекать за этот перерыв. Возвращаюсь к ним, чтоб упомянуть об обстоятельстве, принадлежащем эпохе, в которой двенадцать первых лет представили больше событий, чем иные века.

После 18 брюмера общество объединилось вокруг правительства, которое, наконец, обещало нам в будущем не только безопасность, но и благоденствие. Мир с Германией и Россией, предварительные и успешные переговоры о том же с Англией, светлый горизонт надежды, сменивший тяжелые, грозные тучи, мешающие свободно дышать и заставляющие тревожиться не только о благосостоянии, но о жизни, счастье всех близких — вся эта перемена неизбежно произвела изменения в нравах и во всем общественном устройстве. Надобно сказать, для поколения нынешнего и особенно для следующего за ним, что в обществе в то время существовали свои законы, обычаи, привычки и даже свой язык, и в этом царстве властвовали женщины. Их иго было не тяжело, и они щедро вознаграждали своих подданных очарованием, которое разливалось во всех местах, подвластных управлению их. Все это пострадало во время революции от продолжительного ниспровержения порядка. Хорошенькие женщины надели тогда красные колпаки и в дни прекрасной свободы не имели свободы использовать порядочное белье. Но если в мире все имеет свой конец, то должна была окончиться и эта жуткая эпоха. Опять начинали в торжественные дни года съезжаться поцеловать руку старой бабушки; не боялись поздравить мать семейства в день ее именин букетом роз. Потом осмелились на большее и возобновили балы в частных домах. Наконец, во время Консульства нам уже приказывали веселиться. О! Таким приказаниям мы всегда послушны! И когда перестали бояться осуждения за то, что любят танцевать, Париж снова сделался волшебным местом удовольствий и радостей.

Вскоре эти празднества получили новый блеск от присутствия множества знатных людей, приехавших во Францию тотчас, как только вернулась свобода путешествовать. Из Италии, Англии, Швейцарии спешили они в прелестную Францию, гордость ее граждан и место наслаждений иностранца, который в обмен на свое золото щедро получает тут радости и удовольствия.

Русские тотчас после немцев стали приезжать к нам. Но окончательное сближение наше с петербургским двором замедлилось. Вместо Спренгпортена приехал господин Колычев, но тоже без всякого дипломатического статуса. Молодой царь Александр отозвал Колычева, и его место занял граф Морков, на этот раз уже в качестве полномочного посланника. Однако только через месяц после приезда предъявил он правительству свои верительные грамоты, а до этого как частный человек присутствовал на официальных праздниках.

Многие факты свидетельствуют о том, до какой степени иностранные державы страшились всякого союза с нами, как медленно приближались к нам, как часто даже возвращались вспять после нескольких шагов. Это Директория сделала их недоверчивыми. Понадобилось вся искусность и прямодушие консульского правительства для обращения в нашу сторону предубежденных умов. Соединение искусности и прямодушия может показаться странным; однако, я думаю, нет надобности объяснять мою мысль. Говоря об искусности, я не разумею ухищрений. В ту сложную эпоху мало было идти прямым путем, надобно было извлекать пользу из каждого шага, и тут-то дарование Первого консула являлось во всем своем блеске: он показал перед целым светом свое искусство и употреблял его только для славы и счастья отечества.

Глава XLIV. Потеря Египта

В одно прелестное утро летом 1801 года к нам явился Рапп. Он приехал завтракать и привез Жюно приказание ехать в Мальмезон, а мне — приглашение провести там день. Едва выйдя из-за стола, мы отправились. Рапп возвращался в Мальмезон и поехал с нами в одной карете.

Я говорила, что Рапп был прежде всего солдатом и был бесконечно привязан к Первому консулу — так же как Жюно, Дюрок, Ланн, Бессьер, Лемарруа и еще два-три человека из Египетской и Итальянской армий. Бонапарт стал для них тем же, чем для других молодых людей была милая любовница.

По дороге в Мальмезон мы заметили, что Рапп печален, что какая-то одна мысль целиком занимает его. Вглядевшись в лицо друга, Жюно взял его за руку и сказал:

— Рапп! Тут есть что-то… Говори!

Рапп сначала наклонил голову, не отвечая ни слова, и наконец сказал, крепко пожав руку Жюно:

— Не знаю точно, но чувствую, что генерал получил какие-то прискорбные для него известия. Я хорошо его знаю, и если лоб его морщится и взгляд туманится… — Он нахмурил брови, как Наполеон, чем-нибудь встревоженный. — И сверх того, когда с этим печальным видом он отказывается от завтрака, опрокидывает стул, кидает салфетку, прохаживается, спрашивает кофе три раза в час, тогда я уверен, что тут есть какая-то печаль… А таков он был весь вчерашний день, и сегодня утром началось то же самое… Потому-то я и возвращаюсь в Мальмезон, хотя мое дежурство кончилось в полдень… Но я измучился б в Париже.

Жюно взял руку его и пожал ее: у Раппа на глазах были слезы, и он отворачивался, стыдясь своей чувствительности.

— Послушайте!.. — обратилась я ним обоим. — Можно мне сказать? Вы оба точно дети. В самом деле: Первый консул может быть не в духе, и вы думаете, что у него какая-то печаль, и сами печалитесь так, что стыдитесь этого. Мужчины!.. Повторяю вам, вы оба столько же рассудительны, как двое детей! — И я расхохоталась.

Рапп рассердился:

— Может быть, я смешон, потому что выражаю слишком живо свое беспокойство, — сказал этот трогательный человек. — Но я видел, как изменилось лицо нашего генерала. Вот так… — И он опять начал делать гримасы в подражание Первому консулу. — Я знаю, что это не просто дурное расположение: у него какая-то печаль… горе… Вчера утром, после завтрака, до которого он не дотронулся, он спросил верховых лошадей, и мы выехали из парка через ворота Буживаль. С ним были только я да Жарден, и пока оставались мы в виду дворца, генерал ехал шагом. Но за решеткой он так ударил шпорами и пустил свою лошадь, что бедная кинулась вскачь по каменистой дороге, на которой он мог десять раз убить себя. Около леса он остановился. Лошадь его дышала так, что, кажется, не могла идти дальше. Я подъехал к генералу; он был один: Жарден остался далеко позади. По своему обыкновению я беспокоился за него и в этом мрачном, пустынном лесу видел только убийц, которые стерегут и всюду поджидают его. Вообрази, он минуты две оставался один, совсем один!.. Несчастье, которое могло произойти в эти мгновения, так живо представились мне, что сначала я, может быть, немного забылся и прямо сказал Первому консулу, что он ехал как сумасшедший и сам не знал, что делал. «Черт возьми, генерал! — сказал я. — Можно ли так волновать людей, которые вас любят?»

— Как? Ты обратился к нему с такими словами? — улыбаясь, спросил изумленный Жюно.

— Конечно! — отвечал Рапп. — Как не сказать ему этого?.. Меня уже упрекали, что я говорю с Первым консулом слишком откровенно, но я не верю, что его это обижает, он знает, что тут говорит сердце… Когда я говорил ему об этом, он улыбнулся вот так… — Рапп улыбнулся презрительно и скорбно и повел головой совершенно, как Наполеон. Это могут представить себе только те, кто знал его. — После этого он сказал мне: «Полковник Рапп! Я не боюсь опасности. Бывают минуты, когда я даже призываю ее, потому что в иные дни тяжело переносить жизнь». И после этого он опять пустился сумасшедшим галопом. По крайней мере, — прибавил Рапп с довольным видом, — на этот раз мы были если не на ровной земле, то хоть на такой дороге, по которой можно было ехать прямо за генералом. И мы с Жарденом уже не отставали от него. Когда, сделав по крайней мере шесть лье, мы возвратились, лицо Первого консула было гораздо спокойнее.

Жюно оставался в задумчивости. В самом деле, все, что говорил Рапп, ясно показывало огорчение Первого консула. Жюно расспрашивал своего товарища, но тот говорил только о том, что явно выражалось на лице Наполеона; не от Раппа следовало требовать тонкости взгляда, различающего или угадывающего истину по этим простым признакам. Он видел, что Первый консул печален, потому что привязанность давала верность его взгляду, шедшему прямо от сердца. Но о чем печалился он? Угадать это для него было уже слишком трудно.

Когда мы приехали в Мальмезон, Первый консул был в своем кабинете. Он тотчас позвал к себе Жюно, и они оставались там взаперти больше часа. Незадолго до обеда мы увидели, что они прохаживаются по аллее, которая вела к решетке со стороны Жоншера и Буживаля. Жюно был серьезен и, по-видимому, слушал Первого консула с большим вниманием. Иногда видно было, как лицо Наполеона оживлялось и будто блистало каким-то светом. Дойдя до конца аллеи со стороны дворца, он остановился и, как бы желая рисунком пояснить Жюно слова свои, начертил ногой несколько фигур на песке. Помню даже, что, видно, это показалось ему трудно, и он попросил у Жюно шпагу: ею-то, не вынимая из ножен, продолжал он чертить свои стратегические фигуры.

Когда мы пришли в столовую, Первый консул уже сидел за столом, посадил меня подле себя и тотчас начал говорить со мной о настолько посторонних предметах, что стало ясно: единственное его желание было избежать молчания. Я рассматривала его и в самом деле увидела, что он тяготится какой-то глубокой мыслью.

Увы! Предмет ее был слишком важен: мы потеряли Египет! Тщетно Первый консул старался скрывать первые известия, которые дошли до него. Он надеялся еще, что счастливая судьба его восторжествует в судьбе Египта над несчастьем, перенесенным туда генералом Мену… Англичане одержали победу… Экспедиция Аберкромби причинила бы много зла Египту и при начальнике искусном; а с тем, который командовал армией и туземным правительством, она приносила на прибрежье Абукира смерть и погибель.

Возвращаясь в Париж, Жюно был глубоко печален. Он рассказал мне все, что узнал от Первого консула и что вскоре должно было сделаться известно публике, а может быть, уже и известно, потому что торгующее сословие могло получить известия из Англии, всегда стремившейся первой сообщить нам о наших несчастьях. Первый консул показался Жюно столь опечаленным, что он сам страдал, видя горе души, в которой ни одно ощущение не могло быть слабо или умеренно.

— Я уже так давно знаю смелые планы его о Египте! — говорил мне Жюно. — Когда мы, бывало, прохаживались по новым бульварам прекрасными летними вечерами и когда жили в Париже, несчастные и без всякой должности, еще тогда Первый консул говаривал мне о Востоке, о Египте, о горе Ливан и друзах. После эти блестящие сны превратились в реальность, и генерал Бонапарт увидел в себе наконец силы произвести великие дела. Я знаю, — продолжал Жюно, — что это была одна из важнейших идей его жизни. Неизвестно, что ожидает его в будущем; но могу удостоверить, что планом, близким к реализации, было сделать Египет местом, откуда вознеслись бы громы на благосостояние Англии. И когда он сказал мне сегодня: «Жюно!.. Мы потеряли Египет!» — я понял, что генерал жестоко страдает.

Первый консул старался не показывать, до какой степени болезненна рана, нанесенная ему Англией. Только перед человеком, которому он так часто отдавал доверие дружбы, с которым так часто делился своими мечтами, готов он был раскрыть свое уязвленное сердце. Жюно явно страдал, передавая мне все, что было сказано в продолжение двух часов, проведенных им с Первым консулом. В том разговоре Наполеон явил себя не только патриотом, оплакивая незаменимую для благосостояния торговли Франции потерю, но и главнокомандующим армии, другом своих солдат и офицеров. Он грустил, что мы оставляем землю, орошенную кровью стольких тысяч французов, и палящие пески, в которых белеют кости их!..

— Он хотел, — сказал мне Жюно, — воздвигнуть памятник Жулковскому… Жюльену… Он хотел поставить у подошвы горы Табор колонну с именами трехсот храбрецов, которыми командовал я под Назаретом. Мы не страшились бы веков, и потомство отыскало бы и нашу славу в пустынях Сирии. Но все погубила Англия!

Упомяну еще здесь, что правительство поручило живописцу Гро написать картину, которая, к сожалению, никогда не была окончена и осталась в виде эскиза. Великолепный портрет герцога Абрантеса работы Гро, находящийся у меня, предназначался как раз для большой картины сражения под Назаретом. Этот портрет, в котором окончена только одна голова, есть образцовое произведение живописи. Сколько раз в сердце моем благодарила я господина Гро! Рука, произведшая это чудо, достойна всегдашнего благословения.

Глава XLV. Улыбка Бонапарта

У всех, кто часто общался с Наполеоном, есть одно общее воспоминание: это светлое лицо его, когда он улыбался и когда знали, что выражает его улыбка. Тогда прекрасные глаза его и несравненный взгляд делались нежны, и если улыбка была пробуждена чувством благородным, то лицо принимало выражение поистине неземное. В такие минуты можно было сказать, что в нем проявляется нечто высшее, недоступное обыкновенным людям.

Помню, раз я видела его в одно из этих быстрых мгновений. Рассказывая о событии, которое привело его в это настроение, он как будто чувствовал удовольствие при каждом слове, и лицо его было тогда достойно изучения. Я говорила об этом моей матери в тот же вечер и не знаю, передала ли в своем рассказе все, что чувствовала часом раньше, только она пришла в волнение. Нелегко было растрогать ее упоминанием имени Первого консула, и потому я считала это чем-то вроде победы.

Теперь я не могла бы передать этого вполне, не прибавив тут чего-нибудь своего. Событие живо передо мной, как и перед каждым французским сердцем. Оно соединяется с другим событием, также близким к славе нашего флота. Но я затрудняюсь их перенести из моего воспоминания на бумагу: таких предметов много, и я думаю, что это случается каждый раз, когда вспоминает душа, а не просто память.

Альхесирасское сражение — первое из этих событий; другое дошло до Первого консула в то же время. Сражение при Альхесирасе не могло не взволновать великую душу его. Удивительный подвиг адмирала Линуа должен был найти отзвук в душе Наполеона: мужество, соединенное с искусством, доставило торжество нашему трехцветному флагу над флагом леопарда.

Адмиральский флот находился в Гибралтарском заливе, перед Альхесирасом. В эскадре имелось два корабля 80-пушечных, один 74-пушечный, и один 40-пушечный фрегат. С ними адмирал разбил англичан, у которых было два корабля с восьмьюдесятью пушками, четыре 74-пушечных, один фрегат с 36 пушками и один [двухмачтовый] люгер. Этот потрясающий подвиг, где вся честь принадлежит Линуа (потому что испанцы пособили ему только несколькими выстрелами из пушек с береговых батарей) доставил истинную радость сердцу Первого консула. За ним последовала другая победа, не менее блестящая, капитана Труда, который командовал одним из французских кораблей этой небольшой эскадры. Он был отделен от своего начальника через несколько дней после Альхесирасского дела и неожиданно встретил сэра Джеймса Сомареса, еще расстроенного сражением и пристыженного своею потерею. С ним было только три семидесятипушечных корабля, но у капитана Труда на корабле Le Formidable оставалось всего восемьдесят пушек. Однако он и не думал уклоняться от битвы: он вступил в сражение и через полтора часа сбил мачты на одном из кораблей Сомареса и принудил оставить корабль победителям.

Знаю об этих событиях не только из верного источника, но еще и из другого, в котором нельзя сомневаться. Одного не могу передать я: выражения лица Наполеона, когда он рассказывал о них, и, если могу так выразиться, благословлял, со слезами на глазах, адмирала Линуа за то, что тот осветил славою наш флаг. Морские победы случались тогда редко, и Первый консул живо чувствовал свое счастье. Я видела это, ведь я видела его, когда он был еще сановником правительства и даже не пожизненным консулом, еще меньше императором…

Адмирал получил единственную награду, от которой тогда билось сердце француза: почетную саблю. Но признательное отечество бесконечно увеличило эту награду похвалами, которое отдает оно еще и теперь тому, кто доставил торжество нашему флагу.

Со времени Люневильского договора Наполеон обратил все свое внимание и все свои мысли на высадку в Англии. Он оставил этот план на время, когда шли переговоры о важных статьях; но с тех пор как почти всеобщее примирение Европы стало неизбежно и Англия казалась единственным препятствием для общего мира, Первый консул гордо сказал, что готов решиться на все и заставить ее начать договариваться с Французской республикой. Именно к этому времени следует отнести начало ненависти между Первым консулом и британским правительством. Говорю правительством, потому что не смешиваю народа с Сент-Джеймским кабинетом. В Англии, может быть, еще больше, нежели где-нибудь, есть благородные сердца, огромные и прекрасные таланты, сильные и смелые умы и пламенные души, которые постигли и чтят гения. Они поняли великого человека, и признание их стоит тысячи похвал. Одно слово лорда Байрона поражает политической смертью того, кого я называть не хочу, и одно слово того же Байрона увеличивает блеск славы Наполеона.

Глава XLVI. Памфлеты

Вот что случилось со мной вскоре после описанных выше событий.

Мода возвращала себе права свои, но медлила во всем, что относилось к домашней жизни. Например, далеко не всякий мог иметь у себя ванную, так что совсем не удивительно было видеть женщин, самых модных, ездивших в бани Тиволи или Вижье. Несмотря на отдаленность, я всегда ездила в бани Тиволи. Они были тогда, как и теперь, лучшим заведением в этом роде. Но к концу первой моей беременности я стала лениться, и так как ближе ко мне находились бани Альберта, то я чаще ездила именно туда.

Однажды я была в своей ванне, когда прислужница позвала мою горничную и вручила ей пакет бумаг. Этот пакет был необыкновенно огромен, и на нем было написано только г-же Жюно-младшей. Не открывая пакета, я позвала прислужницу и спросила, кто отдал ей это? Человек пожилой, в черном костюме, сказала она мне, почтенный и порядочный. Но эти приметы были также неизвестны мне, как приметы какого-нибудь китайца с белой тростью, приехавшего из далекого кантона. Сидя в ванне, я не могла сама раскрыть пакет и потому велела своей горничной распечатать его. Из него тотчас высыпалось множество небольших бумаг величиной с билетный листок, исписанных с обеих сторон мелким, но четким почерком. Это были три различных памфлета, рукописных, и несколько экземпляров роялистской газеты, которая тогда печаталась тайно и не помню под каким заглавием. Особенно отвратителен был один из памфлетов, называвшийся: «Две недели Великого Александра», который в частности, обвинял Первого консула в безумных издержках для своих любовниц и описывал бедную Беллилот с незаслуженной строгостью. Но в то же время тут содержались такие пошлые дурачества, такие нелепости, что можно было прийти в негодование и испытывать лишь отвращение от таких мерзостей.

Первый консул познакомился с памфлетом по возвращении из путешествия в северные области страны. Возгласы любви и признательности, которые еще отзывались в ушах его, составляли совершенную противоположность этому бессильному визгу ненависти. Он, однако, не обратил на него большого внимания и только хотел знать, кто такой Великий Александр? Когда ему сказали, что это Людовик XIV, он рассердился, и очень серьезно.

— Людовик XIV? — воскликнул он. — Боже мой! Неужели эти люди не знают меня, когда сравнивают с ним? С Людовиком XIV?!

Но возвращаюсь к моему изумлению при виде дождя бумаг, вылетевших из огромного пакета, в то время как я сидела в своей ванне. Я не могла сразу прочесть их, а между тем немедленно хотелось узнать, от кого все это пришло, и я выбралась из ванны, не пробыв в ней и четверти часа. Я тотчас начала искать среди этих листков какое-нибудь письмо или извещение, но не находила ничего похожего.

Не выходя из ванной комнаты, я призвала Марию, прислужницу, которая отдавала мне пакет. Я была в смущении от этой посылки. Как могли избрать меня, молодую ветреную женщину, и вручить мне бумаги, столь обвиняющие для того, кто посылал их, потому что я и муж мой имели прямо противоположное мнение о Первом консуле? Я спросила у Марии, не знает ли она чего-нибудь еще о подателе бумаг.

— Отвечай, только хорошенько подумав, — сказала я, — потому что это дело может быть важно для нас.

Я взялась за дело серьезно и, несмотря на свои восемнадцать лет, вела себя как строгий следователь. Бедная девица побледнела: ясно было, что она не знает больше ничего. Она умоляла меня верить, что не виновата нисколько.

— Я узнаю эту старую обезьяну! — вскричала она. — Узнаю между ста тысяч таких же рож!

Это уже был не почтенный старик и не порядочный человек. Еще узнала я, что он дал ей шесть франков за услуги, и теперь она готова их отдать мне.

Видя, что Мария мучается и страшится, не совершила ли дурного поступка, я убедилась, что она не только не состоит в заговоре с виновниками, но даже и не знает, в чем дело. Я ободрила ее и сказала, что она может идти и оставить себе свои шесть франков, а сама начала одеваться.

Уже уходя, я увидела, что Мария плачет, да так горько, точно потеряла разом отца, мать, брата и любовника. Я велела ей молчать, не сплетничать и никому ничего не рассказывать и села в карету, не забыв увезти с собой все эти гнусные бумажки и даже разодранные клочья обертки.

Кто же так мало знал мои отношения с близкими, мою домашнюю жизнь, что избрал меня, жену генерала Жюно, преданного друга и самого верного слуги Первого консула, для вручения оскорбительных сочинений не только против Наполеона, но и против его сестер? Ведь одна из них была тогда моим искренним, нежно любимым другом[105]. Я приходила в смущение перед этой громадой грубых нелепостей. Сначала даже хотела просить совета у матери, но добрый ангел мой послал меня к Жюно, и я послушалась.

Я нашла мужа готовым ехать в Тюильри для получения распоряжений, что случалось каждый день, когда Наполеон был в Париже. Я немедленно рассказала ему о своем приключении. Он, казалось, удивился еще больше меня, потому что имел в свете опыт: у него немедленно возникли подозрения.

— Но для чего этот пакет отнесли в ванную? — спросила я. — Тут, верно, ошибка!

— Наоборот! Именно это обстоятельство доказывает, что тут нет ошибки. Человек, который взялся доставить эти бумаги, явно не хотел встречаться с тобой лицом к лицу. Там он не оставил никакого следа; здесь совсем иное дело: он мог встретить меня самого выходящим из дома. По той же причине он не был у твоей матери.

Я была готова заплакать.

— Но для чего избрали меня?.. Для чего такое предпочтение?.. Как все это досадно!.. Первый консул уверяет, что наши гостиные, моя и моей матери, наполнены его врагами… Какой поднялся бы шум, если б он узнал, что передо мной теперь лежат полсотни пасквилей!.. Мне кажется, я уже слышу, как он говорит, что знали, кому отослать их, или что они, верно, идут от моей матери!

Жюно поцеловал меня и отправился в Тюильри, взяв с собой все бумаги из пакета. Получив все распоряжения, он прямо попросил у Первого консула несколько минут внимания и рассказал о происшедшем. Первое слово Бонапарта, как я и предвидела, было обвинение против меня и моей матери.

— Не может быть, — сказал он Жюно, — чтобы эти бумаги послали твоей жене, не зная наверняка, что она примет их хорошо, хотя бы для того чтобы позабавить свою мать.

Жюно не отвечал ничего: он знал, как был предубежден, или, лучше сказать, как заблуждался Наполеон во мнении о моей матери. Он хотел доказать ему, что ни она, ни я тут не виноваты, но сначала надо было выяснить все обстоятельства.

Мой муж имел ум быстрый и проницательный. Взгляд его всегда с пользой обращался к какому-нибудь делу и прояснял его тотчас. Суждение его всегда оказывалось верно, хотя голова у него была горячая. Он тоже призвал Марию, но допрос ее вновь не пояснил ничего, кроме того обстоятельства, что пакет был адресован лично мне. Тут не могло быть ни ошибки, ни недоразумения.

— Старый господин точно сказал: «Госпоже Жюно», — повторяла Мария.

— Не жене ли твоего брата? — заметила я.

Жюно пожал плечами. Видя, как я страдаю, он решил рассказать все моей матери, чтобы она не бранила меня. Но каково было его удивление, когда она возразила ему:

— Я получила то же самое, что Лоретта.

— Посмотрим… — пробормотал Жюно. — Покажите мне пакет: я сравню обертки.

— Пакет? — сказала моя мать. — Неужели вы думаете, что я сберегла эти грязные мерзости? Конечно, нет!

— А что вы сделали с ними? — спросил Жюно, восхищенный ее словами.

— Я сожгла их. Когда господин Буа-Кресси распечатал пакет и прочел мне некоторые из этих пасквилей, я не хотела больше пачкать ими ни стола, ни дивана моего. Я сказала ему, чтобы он кинул их в огонь; он не решался сначала, потому что ему хотелось прочесть все. Вы знаете: ста газет в день мало для его политической жадности. Но в этих гадких листках не было ничего журналистского, и они полетели в огонь.

Жюно расцеловал руки моей матери со словами:

— Как я люблю вас, милая маменька, за то, что вы так добры.

Мать моя поглядела на него с тихой улыбкой.

— Вы благодарите не за себя, милый друг! — сказала она. — Это за Бонапарта… Но зачем же удивляться, что я истребила оскорбительные для его славы пошлые клеветнические заметки, по крайней мере судя по тому, что я прочитала?.. Неужели вы предполагаете во мне несправедливую ненависть к Бонапарту? Конечно, во мне нет такого восторга к нему, как у вас, но я почитаю его великим и даже добрым. Только собственная польза заставляет его забывать о пользе других или пренебрегать ею… Но для чего не прощу я и этого? Разве это не история человеческого рода?.. Словом, в этом отношении он таков же, как все… Не говорите только мне, что он выше.

Жюно возвратился еще озабоченный, но совершенно счастливый, что может рассказать Первому консулу, как мать моя поступила с этим памфлетом. Он, однако, хотел видеть меня прежде поездки в Тюильри, где надеялся застать Первого консула на половине госпожи Бонапарт, что случалось по вечерам всегда, если ни он, ни она не уезжали в театр. Жюно рассказал мне о втором пакете, и мы согласились, что дело становится все более странным: оно должно было запутаться еще сильнее.

Разговаривая и оспаривая разные предположения, мы не заметили, как прошел вечер, и мужу уже поздно было ехать в Тюильри.

На другой день, кажется, был парад, — это были праздничные дни. Вечером к нам приехал курьер из Марселя, где брат мой служил главным комиссаром полиции. Курьер привез нам письмо и такой же пакет с памфлетами, посланный будто бы мною по поручению нашей матери. Брат мой сразу подумал, что это мистификация, не веря ни одной минуты, чтобы посылка шла от меня. Альберт любил Первого консула искренне и никогда не разделял неприязненных чувств нашей матери, потому что находил их несправедливыми. Но он знал и ее благородное сердце, знал всю возвышенность ее души и был уверен, что не она прислала эти памфлеты.

Едва Жюно прочитал письмо Альберта, как подпрыгнул от радости, думая о своем торжестве.

— Я не засну, если не повидаюсь с Первым консулом, — сказал он мне. — Да теперь и не очень поздно: еще можно просить у него одну минуту на разговор. Все это дело так запутанно! Первый консул должен сам прочитать письмо Альберта.

Я одобрила его намерение, и он тотчас поехал в Тюильри. Было уже одиннадцать часов. Первый консул, утомленный утренним парадом, хотел ложиться спать, но Жюно тотчас провели к нему. Лишь только он вошел, Наполеон заметил, какая у него веселая физиономия. Жюно, не отвечая ему, подал письмо моего брата. Наполеон прочел его быстро, и, видно, оно поразило его, потому что он перечитал его еще раз, потом положил на стол, прошелся несколько раз по комнате, опять взял письмо, пробежал его еще и потер лоб… Вдруг, остановившись перед Жюно, он сказал ему:

— Даешь ли ты мне честное слово, что теща твоя не участвовала в этом нисколько?..

— Моя теща? — вскричал Жюно. — Моя теща!.. — И он рассказал Первому консулу, как она сожгла присланные бумаги… Наполеон выслушал его внимательно и вдруг начал быстро ходить по кабинету; лицо его приняло грозное выражение. Жюно не понимал, что это значит.

— Если бы взгляды госпожи Пермон не были известны, — сказал Бонапарт, — ей не прислали бы таких бумаг… Присылают ли их госпоже Геэнек или теще какого-нибудь другого моего генерала?.. Разве только госпоже Гюло… О, у этой, верно, будет пятьсот таких памфлетов… Госпожа Пермон не любит меня… Это знают, и вот причина… Люди, которые за свои мнения сидели в Тампле до возвращения моего из Египта, это ее друзья!.. Она ездила видеться с ними… И ты, дурачина, также дружишь с ними, с моими врагами.

Жюно глядел на Первого консула с изумленным видом. Он видится и дружит с врагами своего генерала?! Он думал, что ослышался.

— О ком, однако, говорите вы, генерал? — спросил он наконец.

— О ком? Да хоть бы о господине д’Орсе…которого все называют прелестным д’Орсе… Фуше говорил мне как-то, что это человек опасный.

Жюно горько усмехнулся:

— Генерал! Вы произнесли сейчас имя, которое показывает мне, по чьей милости слышу я от вас такие слова. Я знаю, как отблагодарить этого человека. Прежде всего скажу вам, что Фуше солгал, назвав Альберта д’Орсе человеком опасным и заговорщиком. Это самое честное и самое доброе, самое благородное создание, и если, возвращаясь во Францию, он дал слово быть верным правительству, то он сдержит его. Я думаю также, генерал, — прибавил Жюно изменившимся голосом, — что раз Фуше назвал его моим другом, то вы должны были бы почитать его достойным вашего уважения во всем, что относится к чести, потому что никогда не был я другом людей иного рода. Но особенно, генерал, вы никогда не должны были верить, чтобы ваш враг стал моим другом!

Жюно положил руку на лоб, который был покрыт холодным потом. Наполеон знал Жюно очень хорошо и понял, как тот страдает. Он подошел к нему, взял его руку и пожал ее дружески. Жюно задыхался.

— Полно!.. Ты ребенок… Посмотрим… Молчи же… Что за черт!.. Я говорю не о тебе, самом верном друге моем… Разве ты не доказал мне этого, когда я был в цепях? Разве не хотел ты идти со мной в тюрьму?..

— Я пошел бы за вами на эшафот! — вскричал Жюно, ударив кулаком по столу так, что с него чуть не слетело все. Наполеон засмеялся.

— Ну же, ты видишь, что я не могу сказать тебе ни слова. — Он потянул друга за ухо, за волосы и за нос. Жюно поморщился. — Ах, тебе больно! — сказал Наполеон, придвинувшись к нему еще ближе и положив свою маленькую белую руку на русые волосы Жюно. Он ласкал его, как будто хотел утешить ребенка, который ушибся. — Жюно, — сказал он наконец, глядя на него с невыразимой улыбкой, — помнишь ли ты, как однажды в Милане, во дворце Сербеллони, ты был ранен вот сюда? — Он погладил глубокий след. — Я схватил тебя за волосы, и рука моя вся оказалась в крови. — Первый консул побледнел при воспоминании об этом[106]. — Да! — продолжал он, делая движение, чтоб унять трепет. — Да, признаюсь, в ту минуту я почувствовал, что в нас есть слабость, нераздельная с человеческой природой, и в женщинах является она, только больше развитая, более нежная… Я понял в тот день, что можно упасть в обморок… Я не забыл этого времени, мой друг… С тех пор имя Жюно никогда не соединяется в мыслях моих с чем-либо похожим на предательство… У тебя горячая голова… Слишком горячая… Но ты добрый, благородный малый… Ты… Ланн… Мармон… Дюрок… Бертье… Бессьер…

Произнося эти имена, Наполеон нюхал табак и ходил по комнате, иногда делая паузу и улыбаясь при имени, которое напоминало ему верного слугу.

— Мой сын Евгений… Да, вот сердца, любящие меня… Я могу полагаться на них… Лемарруа тоже один из вас. А бедный Рапп! Он хоть недавно при мне, однако так любит меня, что готов драться… Знаешь ли ты, что он иногда бранит меня?

Говоря это, Первый консул взял Жюно под руку и теперь прохаживался, опираясь на него. Подойдя к окну, он положил руку на плечо моего мужа.

— Из всех этих мужчин и даже женщин, которые ходят там, внизу, под окном, — сказал Жюно, улыбаясь, — многие отдали бы годы своей жизни за то, чтоб быть здесь, на моем месте, подле вас, генерал, и чувствовать на плече руку, от которой колеблется мир!.. Но в целом Париже нет сердца, которое было бы так счастливо, как мое в эту минуту.

Наполеон снял свою руку с плеча Жюно и снова поглядел на него с улыбкой.

— Ну, ладно, мой старый друг! — сказал он. — Полно об этом глупом деле, об этих памфлетах… Но послушай, что же я могу думать, когда знаю, что ты видишься с моими врагами?.. Что твоя жена и твоя теща состоят в тесной дружбе со многими людьми, которые ненавидят меня и хотят больше, нежели моего падения — моей смерти… Они вполне доказали это…

— Генерал! Могу ответить вам, что из этих людей, о которых вы говорите, ни один, даже прежде моей женитьбы, никогда не осмеливался сказать при моей жене ни одного слова против вас… Да, моя теща говорит о вас часто, но я не слыхал от нее ни одного оскорбительного для вас слова. Госпожа Пермон так нежно любит вашу мать, всех ваших братьев…

— Да, Люсьена особенно! — прервал его Первый консул с улыбкой, причем довольно грустной. — Люсьен — любимец ее, он для нее чудо! Но ведь госпожа Пермон не республиканка… Как же они ладят друг с другом?

— Мне кажется, теща моя не более двух раз говорила при мне о политике с тех пор, как я стал ее зятем, — отвечал Жюно. — У нее говорят о литературе, занимаются музыкой, рассуждают о тысяче важных пустяков, и, признаюсь, прежнее общество умеет лучше заниматься ими, нежели мы. И сверх того, генерал, если бы вы знали, в каком состоянии госпожа Пермон! Женщина, которая близка к могиле, не может думать о таких ничтожных делах.

Я должна отдать здесь справедливость Наполеону. Когда Жюно заговорил о моей матери, Первый консул был в нескольких шагах от него; но тут он с живостью подошел к нему и схватил за руку:

— Как? Что ты говоришь? Разве госпожа Пермон вновь больна?

— Она умирает, генерал! Все врачи, которых мы призвали к ней, одинаково говорят об этом.

— Надобно послать к ней Корвизара. — Он позвонил. — Сей же час послать к гражданину Корвизару и сказать, что я хочу говорить с ним… — Теперь он прохаживался с встревоженным видом. — Как? Эта женщина, такая свежая и прекрасная… Бедная госпожа Пермон!.. Бедная госпожа Пермон!..

Он кинулся в кресла, закрыл лицо обеими руками и долго не говорил ничего. Потом встал и снова начал очень быстро ходить, что обыкновенно показывало в нем сильное беспокойство.

— Надобно также послать к ней Деженетта… Ивэна… Быть не может, чтобы врачи не нашли средства вылечить женщину, прекрасную и свежую, как роза.

— Генерал! — отвечал Жюно. — Болезнь госпожи Пермон ужасна, против нее нет никаких средств.

Тут он пересказал Первому консулу слова Боделока. Когда Жюно, беспокоясь о жизни своей тещи, просил совета у этого искусного эскулапа, тот отвечал ему: «Кто похвалится, что сумел излечить от такой болезни, тот может сказать, что приставил назад отрубленную голову»[107].

Узнав этот приговор, Наполеон снова казался пораженным; но самые сильные эмоции появлялись у него на лице только проблесками. Он тотчас овладел собой и, когда Жюно прощался с ним, он уже был внешне спокоен. Те, кто ищут обвинение во всем, скажут, что Наполеон и в самом деле был спокоен; я так не думаю. Я видела, как он был привязан к моей матери, как он доказывал это ей, и не могу в этом отношении сомневаться нисколько.

Упомянув сейчас о ране мужа, которая едва не лишила его одного глаза, я вспомнила другое происшествие, относящееся к этому событию.

Жюно выздоравливал по крайней мере шесть недель и, несмотря на все искусство и попечение доктора Ивэна, долго не мог оправиться от последствий ударов, нанесенных ему австрийской саблей. В продолжительные часы, которые проводил он на своем канапе, одетый в большой редингот из белого пике, Жюно казался интересным молодым человеком, потому что и в самом деле был хорош. Единственным недостатком его всегда была излишняя краска, то и дело приливающая к лицу, а потому он сделался еще лучше, когда потерял много крови, так что лицо его стало бледно.

Часто по утрам госпожа Бонапарт с госпожой Леклерк приходили навестить бедного раненого адъютанта. Однажды он отдыхал, когда они сделали ему очередной визит. Жюно, ослабленный не только раной, но и сильным кровопусканием, которое сделали ему в то утро, все же нашел в себе силы принять двух прелестных женщин, потому что если госпожу Бонапарт и нельзя было сравнивать с Полиной Леклерк, она, тем не менее, в то время оставалась очаровательной; и могу сказать даже, что необыкновенная светскость ее обращения, ее пленительная вежливость прекрасно заменяли ей красоту. Будь у нее хорошие зубы, я предпочла бы ее самой красивой даме ее двора. Так что Жюно был счастлив, что подле постели страдальца сидят и развлекают его две прелестнейшие в Милане женщины. Они его буквально оживляли. Они говорили о Бертье, о госпоже Висконти и госпоже Руга, красота которой была свежее красоты госпожи Висконти и справедливо гремела тогда в Милане. Полина только заметила с лукавой полуулыбкою, что у госпожи Руга такие же усы, как у тамбур-мажора[108]. В этой болтовне время проходило приятно, и Жюно сначала был счастливейшим из людей. Но постепенно сердце его ослабевало, зрение помутилось, наконец он побледнел и закрыл глаза. Госпожа Леклерк первая заметила это, подошла к нему и закричала:

— Боже мой, Жюно! Что это с вами?

Жюно еще имел силы протянуть к ней руку, и в ту же секунду белое платье Полетты залила кровь. Бинт на его ране развязался, и кровь брызнула во все стороны. Жюно, уже очень слабый, отключился. Когда он пришел в себя, то еще больше растрогался при виде заботливости двух прекраснейших женщин. Эльзасец Гельд, камердинер, вновь перевязал рану; дамы пробыли у него еще немного и потом уехали.

— Но, — заметила я, когда он рассказал мне об этом, — как же ты не почувствовал, что повязка ослабевает?

— Я очень даже чувствовал, что бинт развязался, — отвечал Жюно, — но мог ли я просить этих дам уйти?

— Нет, но ты мог велеть поправить перевязку.

— Это можно было сделать при них, только когда я был без сознания, а иначе получилось бы неприлично!

Я глядела на Жюно с изумленным видом, потому что только Тристан или Ланселот могли так думать; но вдруг мне пришло на ум одно воспоминание…

— Ах! Да, да! Ну конечно! — сказала я, припомнив весь круг событий, в который входила, между прочим, прогулка по бульварам в 1795 году от Рождества Христова, которую предприняли Бонапарт и капитан Жюно, тогда сумасшедшим образом влюбленный в девицу Полетту Бонапарт. Это объяснило мне все.

Глава XLVII. Предрассудки о Наполеоне

Я рассказывала так долго обо этом происшествии с памфлетами, потому что подробности тут дают представление о том, как мало знали иностранцы внутреннее устройство Франции, и еще меньше — истинное отношение Бонапарта ко всему, что окружало его. Между тем это одна из важнейших тем, по которой судили о нем во многих странах, не давая себе труда узнавать должным образом все, что имело непосредственное отношение, доброе или худое, к такому человеку.

Думаю, недоверчивое предубеждение бывало иногда преувеличенно как в добром, так и в худом. Существенное в жизни Наполеона, саму жизнь его, событие великое и прекрасное до́лжно судить так, как происходило оно в действительности. Это алмаз, не имеющий себе подобного, найденный в рудниках Творца. В нем имелись и свои недостатки. Не надобно закрывать глаза на них, и горе тому, кто хотел бы стереть их, потому что они находятся подле красот несравненных.

Из иностранцев, которых множество жило тогда в Париже и во всей Франции, многие разделяли самые пошлые предрассудки и против Наполеона, и в его пользу. Один верил, что он пьет каждый час по чашке кофе; другой — что он проводит целый день в ванне; третий — что обедает стоя; словом, везде пересказывали сотни таких глупостей, одна другой нелепее. Примечательно, что все вздорные известия шли из Англии. Возвращавшиеся оттуда эмигранты имели о Наполеоне мнение, настолько не похожее на истину, что один из них, знакомый мне, не мог опомниться от удивления, когда наконец увидел его вживую.

Один из таких памфлетов — рукописный и дурно сочиненный — заключал в себе описание сцен, которые якобы непрерывно происходят между Ланном и Первым консулом из-за госпожи Бонапарт. Памфлет был ложный, но любопытно то, что спустя какое-то время одна такая сцена действительно произошла. Это случилось во время происшествия с гвардейской кассой, когда генерал Ланн, не виновный в обвинениях, на него возводимых, и знавший, что госпожа Бонапарт хочет за его счет оправдать истинных виновников, вышел из себя, говоря при ней в кабинете Первого консула. Он увлекся более, нежели прилично было для друга в подобном случае, и сказал Наполеону, что он не должен слушать сплетен женщин, тем более старых, и что гораздо лучше было бы ему взять другую жену, помоложе. Колкие и даже бранные слова произносились тут без пощады. Сцена вышла горячая. Генерал Ланн позволил себе сказать много оскорбительного для госпожи Бонапарт и в самом деле вышел из границ приличия. Но несправедливо утверждать, будто такие сцены происходили и прежде.

То же можно сказать о слове ты. Его, конечно, могли произносить: не спорю об этом, хоть и убеждена в противном; но если это и происходило, то прекратилось тотчас по возвращении из Египта. Я никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь сказал Первому консулу ты. Сам он — другое дело. Ко многим из своих верных товарищей он обращался, употребляя фамильярное ты; с Жюно это продолжалось до последнего года его жизни. Лишь во время Империи перестал Наполеон использовать этот способ выражения дружбы, и то только на публике. В личном кругу он всегда обращался на ты к генералам Ланну, Жюно, Бертье, Дюроку и двум-трем другим. Но повторяю: не верю, чтобы генерал Ланн когда-нибудь сказал ему ты. Могу сказать, что долго, очень долго слышала и видела генерала Ланна и Первого консула в беседах друг с другом, и никогда не происходило ничего, что могло бы дать малейший намек на фамильярность.

Генерал Ланн был очень привязан к Наполеону, но дружба его не простиралась на все, что окружало Первого консула, и в продолжение почти пяти или шести недель перед отъездом Ланна в Лиссабон между ними случались довольно жаркие объяснения о предмете, который после занимал всю Европу, но о котором тогда не думали даже в Париже. Однако я опережаю события, потому что Ланн отправился в Лиссабон в конце 1802 или в начале 1803 года.

Враги всегда изображали Наполеона в ложном свете, так что друзьям и приверженцам (или даже просто любителям истины) приходилось очищать его имя от всякого вздора. Он сам, смеясь, говорил на острове Святой Елены о коже тирана, которая каждый день рвалась в клочья в глазах людей, никогда не знавших его и полагавших найти в нем одного из злых римских цезарей.

Наполеон был странно устроен. Если бы этот удивительный человек остался в частной жизни, он сделался бы прекрасным отцом, самым достойным главою семейства и добрым человеком в истинном значении этого слова. Но к нему явились честолюбие со своею свитой, огромные помыслы, высокие замыслы, и все, что было в нем доброго, нежного, любящего, все это задушила невыносимая тяжесть великого предназначения его. Добрые чувства его были сдержаны, но не истреблены и тем более не заменены злыми. Он с дурной стороны глядел на человеческую природу, но виноват ли он в этом? На этот вопрос всегда отвечают по-разному. Однако, что несомненно, он был справедлив. Может быть, из лиц, окружавших его, теперь не осталось ни одного человека, чьи тяжкие воспоминания могли бы обвинять его так, как мои; но я сказала и повторяю, что невеликодушно было бы не отделять добра от зла и не видеть этого добра без всякого предубеждения. В наше время пристрастие господствует над всеми суждениями; но я, вызывая в памяти минувшие дни, беру из них все, что представляется мне живым и для других. В любом случае, буду говорить лишь то, что знаю и что показывает человека самого удивительного.

В описываемое мной время в Париже жил некто аббат Боссю (кажется, так звали его). Он экзаменовал молодых людей, желавших поступить в Политехническую школу, и хотя был не один, но его мнение много значило. Это был человек чрезвычайно ученый и строгий.

Политехническая школа, учрежденная декретом Конвента 21 марта 1795 года сначала как Центральная школа государственных работ, была вскоре закрыта чудовищным правительством, угнетавшим нас несколько страшных лет, и восстановлена в 1799 году Первым консулом в самом начале его власти. Такой ум не мог не осознавать великой пользы этого великолепного заведения. Во второй год республики все ученые Франции объединились и дали нашим храбрым солдатам железо в штыках и саблях, селитру в порохе и медь в пушках. Все это было произведено в столь короткое время, что и воображение не постигло бы этого. Теперь науки опять соединились, чтобы обучить людей для всех родов военной службы и для всех мирных поприщ. Математические науки, включая механику, геометрию и проч., химия и общая физика — вот что в первую очередь преподавали в Политехнической школе. В ту прекрасную эпоху самые знаменитые имена в области знания предводительствовали целым батальоном молодых людей, которые стремились достичь степени познаний своих учителей. Слава знаменитым основателям этой прекрасной школы, этого удивительного заведения, которому теперь подражают наши соседи! Слава Монжу, Бертолле, Вокелену, Фуркруа, Шапталю, Лагранжу — этим почтенным ученым, работавшим в Политехнической школе, откуда столько отличных людей попало в морскую и сухопутную артиллерию, столько вышло гражданских и военных инженеров, сухопутных и морских строителей, инженеров-географов, горных чиновников и множество других специалистов. Теперь наука сбросила с себя таинственный покров, который прежде накидывала на себя и оставалась под ним уделом немногих избранных. Ныне наука сделалась достоянием всякого, кто хочет учиться, и единственным препятствием для просвещения остаются только сами люди, недостойные его.

Так вот однажды Первый консул собрался ехать на охоту. Дежурный адъютант, проходя через двор Мальмезона, встретил молодого человека приятной наружности, благородного видом, хорошо одетого и выдающего во всем человека из хорошей семьи. Он стоял, прислонившись к одной из двух огромных караулен, находившихся при входе, и глядел на дворец с печальным, беспокойным видом, как будто ища, к кому можно обратиться. Дежурный адъютант — если не ошибаюсь, господин Лакюэ — подошел к нему и с обыкновенной своей вежливостью спросил, не нужно ли ему что-нибудь. Молодой человек тотчас вышел из глубокой своей мечтательности и, не глядя на того, кто обратился к нему, сказал:

— Ах, милостивый государь! Меня все уверяют, что я желаю невозможного. А я умру, если не добьюсь этого: я хочу видеть Первого консула. Я думал было войти внутрь, но у ворот дворца меня грубо оттолкнули и стали спрашивать, назначено ли мне свидание… Свидание!.. Если б так!.. Мне кажется, свидание с самой милой любовницей не заставило бы мое сердце биться так сильно, как мысль, что я могу увидеться с генералом Бонапартом… Я должен говорить с ним.

По-прежнему не глядя на господина Лакюэ, молодой человек смотрел на дворец, и в больших черных глазах его блестели слезы. Всем, кто знал Лакюэ, известно, как привлекало его все необыкновенное. Этот молодой человек с оживленным лицом, огненным взглядом, и голосом, трепещущим от душевного волнения, тотчас внушил ему участие. Он нашел что-то романтическое в этой встрече и спросил его:

— Но что же угодно вам от Первого консула? Я мог бы передать ему вашу просьбу, если она благоразумна. Я его дежурный адъютант.

— Вы! — воскликнул молодой человек. Он кинулся к Лакюэ, схватил протянутую к нему руку и пылко сжал ее. — Вы дежурный адъютант Первого консула?.. О, если б вы знали, какое одолжение вы можете сделать мне… Проведите меня к нему.

— Но что хотите вы от него?

— Я должен говорить с ним… — И он прибавил уже тише: — Это тайна.

Лакюэ молча глядел на молодого просителя. «Этот юноша не опасен», — подумал он, взял его под руку и ввел во внутренний двор. Пока они переходили двор, туда въехал Дюрок, который только что вернулся из Парижа; Жюно был с ним. Оба они ехали верхом, но остановились и спрыгнули с лошадей, чтобы поздороваться со своим товарищем. Лакюэ рассказал им о своей встрече.

— Как! — тотчас сказали ему Жюно и Дюрок. — Ты хочешь ввести этого молодого человека, не зная даже его имени?

Жюно подошел к посетителю и сказал ему, что Первый консул, конечно, вполне доступен, но надобно знать, для чего его хотят видеть, и что, наконец, невозможно докладывать о просителе, не зная его имени.

Молодой человек покраснел.

— Это правда, генерал, — отвечал он, кланяясь почтительно, но с непринужденностью человека из хорошего общества. И называя себя[109], прибавил: — Отец мой живет в деревне. Он имеет довольно обширные познания, так что не почитал нужным отдавать меня в училище слушать курсы, в которых сам мог быть моим наставником. Он дал такое направление моему учению, чтобы я мог поступить в Политехническую школу: это единственное его и мое желание. Посудите же о его и особенно о моем горе: когда мы явились к господину аббату Боссю, который должен был решить, достоин ли я поступления, он отказался экзаменовать меня, узнав, что только отец был моим учителем и я не слушал лекций ни одного профессора. «Но какая вам надобность, если я знаю то, что до́лжно знать?» — спрашивал я. Однако он остался неумолим и не захотел задать мне ни одного вопроса.

— Но, — возразил Дюрок с обыкновенной своей учтивостью, — что же может сделать для вас тут Первый консул? Это правило для всех, кто желает поступить в школу. Чего хотите вы от него?

— Чтобы он проэкзаменовал меня, — ответил молодой человек с выражением самого милого простодушия. — Я уверен, что когда он станет спрашивать меня, то увидит, что я достоин поступления в Политехническую школу, чтоб стать потом офицером, способным выполнить все великие его намерения.

Трое товарищей с улыбкой поглядели друг на друга и решили, что этот молодой человек, с таким пылким настроением и огненным взглядом, будет приятен Первому консулу; и Дюрок пошел к нему.

Наполеон, выслушав его, начал улыбаться тихой, светлой улыбкой, какая появлялась на лице его в приятные минуты.

— Так этот молодой безумец хочет, чтобы я экзаменовал его? Но как эта мысль пришла к нему в голову?.. — Он потер подбородок, все еще улыбаясь. — Каких лет он?

— Не знаю, генерал, но, кажется, лет семнадцать или восемнадцать.

— Введи его.

Дюрок ввел молодого просителя, лицо которого выражало полный восторг, а взгляд был устремлен на Первого консула, буквально пожирая его. Казалось, жизнь его зависела от первого же слова великого человека. Я уже не раз замечала здесь, что лицо императора становилось непостижимо прекрасно, когда он хотел нравиться. В такие минуты он был бесконечно пленителен.

— Ну, молодой человек! — сказал он, подходя с благосклонной улыбкой к молодому энтузиасту. — Вы хотите, чтобы я сам экзаменовал вас?

Бедный юноша трепетал от радости и не мог отвечать. Он глядел на Первого консула, не говоря ни слова. Наполеон не любил ни бесстыдной смелости, ни боязливой робости; но он видел перед собой юношу, который молчал потому только, что душа его говорила слишком громко. Первый консул понял это.

— Ободритесь, друг мой: вы так встревожены, что не можете отвечать мне теперь. Я займусь другими делами, а потом обратимся и к вашему.

— Видишь этого молодого человека? — обратился Первый консул к Жюно, которого отвел перед тем в углубление окна. — Если б у меня была тысяча таких, как он, завоевание мира сделалось бы только легкой прогулкой…

Говоря это, он вновь повернулся и теперь вглядывался в молодого человека, который был погружен в свои мысли и, вероятно, перебирал в голове все, о чем могли спросить его.

Через полчаса Наполеон начал экзамен, и юноша отвечал как нельзя лучше.

— И у вас не было никакого другого наставника, кроме отца? — спросил Первый консул с удивлением.

— Нет, генерал! Он был хорошим учителем для меня: он воспитывал гражданина, который будет полезен своему отечеству и сможет соответствовать великой судьбе, которую вы обещаете Франции.

Жюно говорил мне, что все трое они были изумлены почти пророческим выражением, с каким молодой человек произнес последние слова. Первый консул, по-видимому, был особенно поражен.

— Я напишу несколько слов, которые откроют перед вами двери школы, — сказал он и уже сделал Жюно знак, чтобы тот приготовился писать, но вдруг передумал: — Нет, я напишу сам.

Наполеон взял перо, начертал несколько слов и отдал бумагу молодому человеку, который в восторге унес это обещание счастья. Вернувшись в Париж, он побежал к аббату Боссю, но, едва завидев его, тот закричал:

— Что вам угодно еще? Вам нечего здесь делать!..

Юноша вручил аббату Боссю записку, и тот прочитал:

«Поручаю г-ну Боссю принять г-на Y… Я сам экзаменовал его и признаю достойным вступления в школу.

Бонапарт».

Этот молодой человек стал отличным воспитанником Политехнической школы. Он быстро шел вперед, и брат мой знавал его уже в Тулоне, где тот служил инженером. Приверженность его Наполеону походила на идолопоклонничество.

Глава XLVIII. Ананас из Мальмезона

Я была тогда беременна первым ребенком и страдала чрезвычайно. Окруженная заботой, избалованная родными и родственниками мужа, нося под грудью дитя, которым после могла гордиться[110], я, казалось бы, не должна была страдать. Но страдания молодых матерей во время первой беременности таковы, что их не могут облегчить никакие попечения, никакая забота. Скажу даже, что эта суета лишь усиливает болезненное состояние, тошноту, нервное истощение и тысячу других страданий, почти неизбежных при первой беременности. Я испытала это: моя мать и свекровь заставили меня излишеством своей заботливости узнать мученье, которого я вовсе не чувствовала, хотя была беременна уже несколько месяцев.

Это начала мать моя, однажды за обедом у нее дома.

— Ах, Боже мой, — сказала она, вдруг положив вилку и глядя на меня с испуганным видом. — Я все забываю спросить: какая у тебя прихоть?

— У меня нет никакой, — отвечала я честно, потому что в самом деле не имела времени даже думать об этом: я проводила дни в страданиях и даже по ночам чувствовала сильные спазмы, которые заставляли меня беспрестанно держать лицо над тазиком.

— У тебя нет прихотей?! — воскликнула мать моя с таким изумлением, будто я объявила ей, что ношу ребенка иначе, нежели все другие женщины. — Как это можно? Да это неслыханно! Так нельзя. Это значит, что ты не обращаешь на них внимания. Я поговорю с твоей свекровью.

И вот обе маменьки мои начали совещаться и угадывать, что могло бы мне нравиться.

— Сверх того, — заявила мать моя, — то неприятно, что моя Лоретта по незнанию не думает, как дурно не удовлетворять свои прихоти, из-за этого она родит нам какого-нибудь уродца с совиным лицом. Госпожа де ла Реньер ведь родила же своего с раковыми лапами.

После этого и Жюно, страшась, чтобы я не наградила его сыном с кабаньим рылом или с померанцем на носу, принялся спрашивать у меня каждое утро:

— Лаура! Какая же у тебя прихоть?

Жена его брата, которая обыкновенно жила в Версале, приехала в это время в Париж и тоже присоединилась к моим мучителям. Числа не было тем людям, которых видела она обезображенными от неудовлетворенной прихоти: кровавые пятна на лбу, свиная кожа на груди, латук на спине, мерка гороху на боку (этого не забыла я как самого необыкновенного)… Чудеса невиданные и неслыханные!..

Слабая голова молодой женщины, христианки, которая носит свое дитя по воле Божьей, не могла не сдаться от этого заговора самой истинной и самой нежной заботливости. Я наконец стала сама бояться всего, о чем говорили вокруг меня, и ночью, без сна, все искала мысленно, что же нравится мне особенно; но не находила ничего.

Однажды ела я ананасную пастилу, и мне пришла в голову мысль, что ананас должен быть удивительно прекрасной вещью. Я много съела пастилок и мороженого из ананасов, но самого плода не видывала никогда, думаю, даже за столом. Тогда выращивание ананасов было гораздо сложнее, нежели теперь. Они почитались редкостью, и вокруг Парижа можно было сосчитать на пальцах одной руки парники, где выводили их[111]. Таким образом, я не имела о них почти никакого понятия. Но, вообразив, что моя прихоть называется ананас, я сначала почувствовала сильное желание, оно только увеличилось, когда мне объявили, что, хоть ананасы и растут в теплицах, созревают они не круглогодично и совсем не тогда, когда мне хотелось. О, после этого я стала страдать как безумная и была готова или умереть, или удовлетворить свое желание

Жюно, озабоченный этой несчастной прихотью, ездил всюду и предлагал двадцать луидоров за ананас, но не мог найти ни одного. Он не смел возвращаться с пустыми руками и почти с трепетом глядел на меня; моя свекровь и мать тоже следили за каждым моим движением с тех пор, как у меня появились тоска по прихоти. Я по-прежнему страдала от тошноты, но с той минуты, как дурачество овладело мною, вообразила, что ничего не могу есть, пока не съем ананас.

Жюно как раз приехал в Мальмезон без меня. Теплицы там еще не выстроили, однако уже была оранжерея, где госпожа Бонапарт велела посадить ананасы. Жюно в печали, что я отказываюсь от всего, сказал ей, что у меня теперь один припев: «Хочу ананас!»… Госпожа Бонапарт тотчас послала справиться, не созрел ли хоть один.

— Если есть хоть один, — сказала она Жюно, — вы отвезете его госпоже Жюно.

Один волшебный плод нашелся. Приняв его из рук госпожи Бонапарт, Жюно благодарил за него от всей души и, возвращаясь в Париж, не жалел лошадей, чтобы скорее приехать.

Я только что легла в постель, печальная и почти готовая плакать, всё не видя вожделенного ананаса; эта идея сделалась у меня главной — до такой степени, что я беспрестанно говорила о ней.

— Бедная Лулу, — причитала маменька. — Я ведь говорила, что у тебя будет прихоть: без этого не родится ни один ребенок. Помнишь, что случилось с твоей сестрой потому, что мне захотелось вишни в январе месяце?

Это была правда: на теле сестры моей точно была вишня, ее потом срезали.

Когда Жюно, торжествуя и в восторге, будто принес мне корону, положил на постель мою ананас, признаюсь, я была совершенно счастлива. Я целовала мужа с признательностью и радостью. Я пожирала глазами этот давно желанный ананас и тысячу раз в сердце своем благодарила госпожу Бонапарт за подарок, который казался мне в ту минуту дороже самого лучшего жемчужного ожерелья.

Я позвонила, чтобы спросить себе сахару. Жюно остановил меня и сказал, что у госпожи Бонапарт был Корвизар в то время, когда она отдавала ананас, и, узнав, что я беременна и очень страдаю, он не велел мне давать ни одного ломтика ананаса вечером.

— Это чрезвычайно тяжелый и холодный фрукт, — сказал он Жюно. — Понимаю, что у вашей жены теперь прихоть, но ей не следует и прикасаться к нему сегодня вечером, потому что за одним куском уйдет и весь ананас. Я видывал ужасные примеры несварения желудка во время беременности. За этим тотчас следовала смерть. Генерал! Не показывайте этого плода до завтра!

Жюно так и хотел сделать, но, представив себе, как я буду счастлива, не имел сил отложить все до следующего дня и только положил непременным условием, чтобы я съела ананас утром, не раньше.

Я обещала. Ананас лежал на столике подле меня, и я всю ночь брала его в руки, нюхала, трогала и наперед наслаждалась минутой, когда наконец смогу съесть этот волшебный плод.

Наутро, едва начался день, я разбудила Жюно, чтобы в комнату могли войти и удовлетворить мою прихоть. Он сам взялся за дело: разрезал плод на тоненькие ломтики, положил их на прелестное фарфоровое блюдечко, обсыпал лучшим мелким сахаром и поставил передо мной. Потом сел в ногах моей постели, желая насладиться радостью своей жены, потому что это была точно радость.

— Ну, что ж ты не ешь? — наконец спросил он меня.

Я глядела на него с выражением, вероятно, довольно смешным, потому что мне хотелось одновременно смеяться и плакать.

— Не знаю, — ответила я и оттолкнула блюдечко. — Я не могу съесть ни кусочка…

Жюно глядел на меня с изумлением и, конечно, удивлялся еще больше, нежели мать моя, когда я сказала ей, что у меня нет никакой прихоти. Потом он повторил, добавив еще ораторского красноречия, которое я тут пропускаю:

— Как?.. Ты не можешь есть ананас?.. Но посмотри на него, Лора!.. Это же прелесть!

Он поднес к самому носу моему несносную тарелку, и это оказалось ясным доказательством того, что я не могу съесть ни кусочка. Потребовалось не только унести его, но открыть окна и проветрить комнату, чтобы истребить даже малейший остаток запаха, который в одну секунду сделался мне противен. Всего страннее, что с тех пор я никогда не могла есть ананаса без некоторого принуждения. С удовольствием ем мороженое и пастилу из ананаса, но сам плод…

Из тысячи приключений такого рода мое кажется мне одним из самых странных. Я говорила о нем с врачами, но они нашли его вполне естественным, потому что каждый день встречали гораздо больше удивительного. Непонятно, как в одну минуту, в одну секунду, предмет, которого желали вы и добивались с такой страстью, не только перестает нравиться и возбуждать желание, но становится противен и почти отвратителен. Об этом можно было бы написать прекрасную книгу, страниц в триста. Увы, такова история многого в нашей жизни! Тысячу раз говорили, что за пресыщением следует отвращение; но чтобы отвращение предшествовало пресыщению, это мы видим не часто.

Я была уже на последних месяцах своей беременности. Госпожа Бонапарт показывала себя превосходною наперсницей для всех молодых женщин, бывших в моем состоянии, и осведомлялась с чрезвычайною заботливостью обо всем, что нас беспокоило или волновало. Такими-то поступками завоевывала она привязанность, потому что в этом случае доброта ее была безотчетной: это видели все. Узнав о приключении с ананасом, она сказала мне:

— У вас будет дочь.

В подтверждение слов своих она вызвалась гадать мне на картах. Я знала о глупости этих несчастных гаданий, но не смела отказать и, несмотря на все свое неверие, вынуждена была сесть к карточному столу, снимать карты правой и левой рукой, называть дни, часы, месяцы. Словом, случилось настоящее гадание. Известно, что императрица Жозефина была в этом отношении крайне суеверна; после я была свидетельницею происшествий и опишу их в главах о 1808 и 1809 годах: они в самом деле необыкновенны. В этот день она заставила меня просидеть подле стола целый час и наконец опять объявила, что у меня будет дочь.

— Или сын! — сказал Первый консул, который вошел в эту минуту и всегда смеялся над картами Жозефины. — Разумеется, у госпожи Жюно будет или сын, или дочь. Я на твоем месте, Жозефина, не стал бы такими решительными заявлениями рисковать славой гадальщицы.

— У нее будет дочь! — повторила госпожа Бонапарт. — Хочешь биться со мной об заклад?

— Я никогда не бьюсь об заклад, — заметил Первый консул. — Кто уверен в своем мнении, тот бьется как бесчестный человек; а если дело сомнительно, то это так же глупо, как проигрывать деньги в карты.

— Бейся об заклад на конфеты.

— А ты что отдашь мне?

— Я вышью тебе ковер под ноги, к письменному столу.

— Прекрасно! По крайней мере это годится хоть на что-нибудь. Хорошо. Я держу заклад, что госпожа Жюно родит мальчика. Так что прошу, — сказал он, обернувшись ко мне, — не заставляйте меня проиграть! — И он засмеялся, весело глядя на меня. — Но если у вас родятся и сын и дочь, что будет тогда с нашим закладом?

В самом деле, это казалось вероятным, потому что живот у меня был огромный.

— Знаете, генерал, что надобно сделать тогда? Отдать мне оба заклада.

Эта мысль — родить мальчика и девочку — показалась всем так смешна, что все и даже сама я расхохотались. Впрочем, мне совсем не казалось забавным вдруг иметь вокруг себя целое семейство. Да еще в моем юном возрасте.

Тогда был Новый год. Моя гостиная наполнилась множеством драгоценных безделиц, которые, повинуясь обычаю, непременно дарят женщине все, кто часто бывает у нее. Я сидела, окруженная ими, точно в магазине Дюнкирхена, и по-детски удивлялась (потому что в самом деле была еще дитя) всем этим блестящим и бесполезным вещицам. Число их увеличили подарки двух друзей, которые изъявляли желания искренние, а не подсказанные только обычаем. Этими друзьями были генерал Сюше и брат его.

Помню, я говорила тогда с ними о праздничных церемониях, и мы согласились, что для всех равно выгодны были эти празднества в том виде, как устраивали их наши отцы. Дни Святок, Нового года, Рождества, день рождения или именины главы семейства превосходно поддерживали согласие, потому что все члены семейства собирались вместе в такие дни. Если семейство было сколько-нибудь многочисленно и в год случалось давать десять или двенадцать обедов, то вот двенадцать случаев встретиться с теми, кого оскорбили вы или кто оскорбил вас. Если между вами существовала только холодность, она исчезала и заменялась искренним приемом. Часто даже многие легкие раздоры, которые со временем превратились бы в решительную ссору, останавливались ради того, чтобы не омрачать именин бабушки или деда.

Оба брата понимали мысль мою тем живее, что жили в совершенном согласии. Генерал был самым нежным другом своего брата Габриэля, а тот платил ему самой глубокой привязанностью и гордился им.

— Да, — сказал генерал, — надобно сыграть в короля и королеву[112]. Нынче третье января…

— В короля! В короля! — прибавила моя свекровь, которая никогда не молчала, если надобно было поддержать веселое намерение.

— Хорошо! Станем играть в короля! — сказал Жюно. — Послушайте, друзья мои: послезавтра приглашаю вас к себе на ужин, есть индейку с трюфелями.

— Согласен! — воскликнул генерал Сюше.

— Итак, послезавтра индейка с трюфелями, пирог, боб и много смеху.

Я с часу на час ожидала минуты разрешения. Уже несколько дней движения ребенка сделались не так часты, но зато сильнее и показывали, что вскоре он выйдет из своей темницы. Эта минута ужасала меня, и никакие разуверения матери и свекрови не помогали. Я была молода, готовилась к первым родам, и потому совсем не удивительно, что я боялась. Четвертого января ночью у нас случилась тревога, и свекровь моя, которая не раздевалась перед сном уже несколько дней, прибежала ко мне. Но минута еще не наступила. Послали за доктором Марше, он явился и сказал, что надобно ожидать и дальше, но не более суток или двух. Предписав мне спокойствие и сон, он ушел.

Я заснула. Большую часть следующего дня я была задумчива, исполнила все обязанности религии, написала письмо матери, потому что она запретила мне ездить в карете, а я не могла и думать, чтобы в гололедицу, в дурную погоду, совершить дальнее путешествие к ней пешком, не подвергая себя опасности[113]. Затем я начала устраивать колыбель и все необходимое для ребенка; это занятие еще не было окончено, как моя печаль, опасения и страх прошли совершенно. В этом маленьком чепчике с голубыми лентами и в этой рубашке я явственно представляла себе небольшую розово-белую головку и пухленькие ручки. Жюно пришел ко мне, когда я, облокотившись на колыбель, пребывала в каком-то восторженном состоянии. Он всегда понимал меня сразу; когда я сказала ему, от чего пришла в такое умиление, он поцеловал меня с нежностью, и я очень гордилась этим: ведь я готовилась быть матерью его ребенка!..

Мысли мои вдруг сделались светлы. Я не только не чувствовала страха, но даже нетерпеливо ждала первой боли, и когда наши друзья собрались в гостиной, то увидели меня веселой и радостной.

В тот вечер за ужином у нас была госпожа Гамелен, одаренная оригинальным, живым умом. Тогда еще молодая, веселая, пылкая, она любила посмеяться и склоняла друзей своих к искренней радости. У нее был редкий дар: необыкновенная естественность в обращении и в словах. Многие подражали ей в этом, потому что она была тогда знаменита в свете, но все подражания оказывались слабы и бледны. В уме ее было много злости, и часто у этой злости, как у кошки, имелись острые длинные когти. Но я думаю, что, как и все кошки, она выставляла их только в тех случаях, когда ей наступали на лапу или на хвост.

Мы веселились весь вечер. Свекровь моя с радостью видела, что я забыла о критической минуте; по своей опытности она знала, что эта минута недалека, и восхищалась тем, что я смеюсь с такою искренностью. Мы сели за стол, и веселость удвоилась за индейкой с трюфелями, пирогом, мадерой и шампанским.

Наконец, настало время вынимать боб. Генерал Сюше сидел подле меня; не помню теперь, кому из нас с ним выпало королевство: с тех пор произошло столько перемен в настоящих королевствах, что простительно забыть об этом. То ли генерал сделался королем и избрал меня королевой, то ли я избрала его королем, но он начал произносить в честь меня приветствие, да так смешно, что я долго хохотала. Потом я встала, чтобы отвечать, со стаканом воды в руке[114], и вдруг вскрикнула и упала на стул, а стакан выпал из моих рук. Боль, какой не знала я прежде, вдруг схватила меня так страшно, так неожиданно и жестоко, что я побледнела, закрыла глаза и готова была умереть. Но нет, румянец тотчас возвратился на мои щеки, я подняла ресницы и увидела Жюно, бледного много больше меня: он еще держал в руке бокал с шампанским, как и все другие, и глядел на меня со страхом. При взгляде на эти лица, еще веселые, но уже встревоженные, я снова почувствовала приступ веселости и опять начала хохотать.

Свекровь моя, которая внимательно следила за мною с самого утра, подошла к моему стулу сзади и сказала потихоньку:

— Дайте мне руку, Лоретта, и пойдемте в вашу комнату.

— Нет, нет! — возражал Габриэль Сюше. — Королева не должна уходить от нас.

И он начал рассказывать такую смешную сказку, что мною опять овладел безумный смех, как прежде от слов брата его. Это продлило мое веселое состояние на несколько секунд, но та же боль, как в первый раз, снова пронзила меня и на этот раз уже с такою силою, что я с судорожным движением схватила генерала за руку и готова была сломать ее.

Свекровь велела сыну увести меня и послать карету за Марше.

— Схватки такие частые, что жена твоя верно родит через час или через два, — прибавила она.

Любопытно было видеть такого человека, как Жюно, в одну из подобных минут. Он вел себя как самый смиренный мещанин с улицы Сен-Жак — велел заложить лошадей, побежал сам в мою комнату, узнал, натоплена ли она, звал слуг, отдавал им пятьдесят приказаний, которых сам не понимал, и возвратился ко мне, уже думая услышать крик своего сына. Но в этом отношении я не очень спешила. Прошло не менее десяти минут, прежде чем я закричала в третий раз. Жюно побледнел, подбежал ко мне, схватил меня и почти стащил со стула.

— Нет, нет! — не переставал говорить Сюше. — Не уходите. Мы должны достойно встретить твоего сына. Вот шампанское, которое умнее всех беарнских бабушек.

— А если это дочь? — возразила я, потому что боль прошла, и я опять могла говорить.

— Это мальчик! — кричал генерал.

— Это мальчик, мальчик! — кричали все вокруг.

— Это дочь! — сказала я нетерпеливо, в нервическом раздражении своем топнула и повторила, рассердившись окончательно: — Это дочь!..

— Хорошо! Об заклад! — сказал генерал.

— И каков же наш заклад? — спросила я Сюше.

— Назначьте сами, — сказали оба брата. — Мы отвечаем пополам.

— Хорошо, вы подарите мне букет роз, если я выиграю. — Не помню сейчас, что я должна была отдать, если б проиграла.

— Прекрасно! — Генерал поцеловал мне руку, и Жюно увлек меня в мою комнату, куда пошли со мною только женщины.

Там произошла новая суматоха. Вокруг меня было одиннадцать женщин, которые все давали советы, как сделать, чтобы я меньше страдала.

— Обнимите вот это, — сказала одна, подводя меня к колоннам моего алькова.

— Нет, нет! — кричала другая. — Ей не нужно двигаться: это может причинить боль и ребенку, и ей.

— Я тоже так думаю, — сказала моя невестка. — Я часто видела ужасные происшествия в этих обстоятельствах. Вообразите, что однажды…

— Молчать! — резко прервала ее моя свекровь. — Вы с ума сведете ее вашими рассказами!

— Нет, когда я родила, — возвысила голос еще одна дама, — я…

— Сударыни! — снова заговорила свекровь. — Когда приедет Марше, думаю, он захочет, чтобы его оставили здесь одного.

Когда добрый доктор Марше вошел в мою комнату и увидел, что она набита людьми и загромождена колыбелью, постелью и всеми принадлежностями минуты, он серьезно рассердился. Обратившись к моей свекрови, он потребовал от нее, чтобы через две минуты комната моя была очищена.

— Здесь только вы и вот эта госпожа к месту, — прибавил он, указав на молодую женщину, довольно толстую, со сверкающими глазами, смуглым лицом, детскими руками и ногами и двумя рядами красивых зубов, как из слоновой кости. Она сидела в беретке и хоть не утомляла меня тысячью предписаний, как родить первое дитя без боли, однако ж черные глаза ее следили за мной с явным участием.

— В самом деле, господин Марше, вы хорошо сделаете, если вышлете всех нас, — сказала она. — Я думаю, что мы только собьем с толку бедную Лоретту. Она должна была бы сделать, как одна моя знакомая молодая дама, которая недавно, во время первых родов своих, завернулась спокойно в шаль и пошла к дверям, говоря: «Нет, это уж слишком больно: пусть рожает, кто хочет».

Она дружески поцеловала меня и ушла, советуя мне быть смелой.

Ночь прошла ужасно: роды, хоть и естественные, оказались чрезвычайно трудны. К утру я затихла на полчаса, и это привело всех в страшное беспокойство. Говорили даже, что надобно пожертвовать ребенком, чтобы спасти мою жизнь.

Жюно впал в отчаяние. Мои крики раздирали душу его во всю эту продолжительную ночь страдания. Генерал Лаллеман, тогда бывший его адъютантом, всю ночь провел с ним. Жюно кидался иногда на матрас, положенный на его походную постель в гостиной; но как скоро мои пронзительные крики доходили до него, он вставал и шел к дверям спальни, отделенной от гостиной тремя большими комнатами. Я сказала решительно, что не хочу видеть его прежде, нежели все будет кончено. В эти часы Лаллеман стал его другом и утешителем, всячески успокаивая, потому что совершенно владел собой, между тем как Жюно вовсе потерял голову.

В десять часов утра Марше, сам утомленный, велел позвать Жюно в ближнюю комнату и стал говорить с ним откровенно. Он не скрыл от него, в какой я опасности, но прибавил, что уверен: со мною ничего страшного уже не случится.

Жюно схватил его, и почти оторвал от земли со словами:

— Делайте все, что только может спасти жизнь моей жены; все, слышите ли, друг мой? Вы можете действовать, не боясь от меня никакого упрека.

— Я вас и не спрашиваю об этом, генерал! — отвечал строго Марше. — Вы, наверное, не поняли меня. Жизнь госпожи Жюно в руках моих — как в руках отца.

— Ах, спасите, спасите ее! — лишь повторял Жюно, сжимая руку почтенного акушера.

Когда Марше возвратился в мою комнату, я, как ни была угнетена страданием, тотчас поняла, что он видел моего мужа и говорил с ним. Я подозвала его и просила, чтобы он позволил Жюно прийти ко мне. Меня удивила снисходительность доктора. Но после я узнала, что в ту минуту онемения во мне всячески старались возбудить активность и на протяжении нескольких часов для спасения жизни моей отваживались на все. Но большой перевес все еще оставался на стороне смерти.

Муж подошел и увидел меня, бледную, на постели, справедливо названной ложем страданий. Несчастный залился слезами. Я притянула его к себе обеими руками, обернутыми окровавленными повязками после нескольких кровопусканий, и, целуя, сказала тихо, что он должен дать мне клятву не вмешиваться и оставить природе собственное ее направление.

— Пусть сделает Бог, что ему угодно! Если суждено, чтобы дитя мое заменило меня для тебя, покоримся этому.

Я заплакала и в эту самую минуту снова почувствовала легкую схватку. Марше, который, не сводя глаз, наблюдал за мной со всем вниманием друга и знатока своего искусства, взял Жюно под руку и вывел из комнаты, говоря:

— Ступайте, генерал! Благодарю вас за визит: тут появились слезы, а они стоят десяти кровопусканий. Сейчас стану помогать им и думаю, через час в доме вашем прибавится новый жилец.

Возвратившись ко мне, он схватил мою руку и сделал еще одно кровопускание. Боли тотчас возвратились, и с такой жестокостью, что даже теперь я не понимаю, как могла перенести их.

Крики мои были пронзительны, и Жюно совсем потерял голову. Мы жили тогда на улице Вернейль в доме господина Монтескью. Звуки, раздирающие душу Жюно, слышались в его комнате хоть и не так явственно, но казались ему еще страшнее. Наконец он возвратился в небольшую гостиную, окна которой выходили на улицу прямо против мастерской Ренетта, знаменитого оружейника, чтобы работа циклопов его, ударявших по наковальне, заглушила мой крик; но этого оказалось недостаточно. Около полудня он не мог более выдерживать своего состояния. Услышав какой-то шум в моих комнатах, он побежал туда, но не смел войти. Когда до него дошел новый, еще более горестный стон, он схватил какую-то круглую шляпу, которая попалась ему под руку, и по черной лестнице выбежал во двор, потом на улицу Дюбак, на Королевский мост, и очутился у дверей Тюильри, сам не зная, как пришел туда. «Ничего, — сказал он сам себе, поглядев на свой серый фрак. — Я уверен, что найду там сердце, которое поймет мои страдания».

Он вбежал по лестнице на половину Первого консула и в комнате перед его кабинетом изумил всех бывших там своих товарищей. Но искаженное страданием лицо его и беспорядочный наряд не возбудили ни в ком и мысли о смехе. Когда Первому консулу сказали, что Жюно хочет увидеться с ним, он тотчас велел впустить его.

— Боже мой! Что с тобой сделалось, Жюно? — воскликнул он с удивлением.

— Генерал!.. Жена моя в родах, и я не мог больше оставаться дома… Ее крики раздирают мне душу… — Он не мог больше говорить, потому что слезы стали душить его.

— И ты пришел ко мне ободриться? Хорошо, мой друг. Бедный Жюно, как ты страдаешь! Ах, женщины, женщины!..

Бонапарт велел рассказать обо всем, что случилось со вчерашнего дня, и Жюно признался, что он предчувствует, не зная положительно, что жизнь моя в опасности. Едва он сказал это Первому консулу, как Наполеон понял все в одну минуту и в этот час прискорбия, когда взгляд его проникал в таинственный ужас моего положения, поступил, как самый нежный, лучший брат.

— Мой друг! — сказал он своему верному, преданному соратнику. — Мой старый друг! — Он пожал ему руку: это изъявление дружбы было весьма редким у Наполеона. — Ты хорошо сделал, что пришел ко мне в такую минуту, и я хочу доказать это тебе.

Он вышел из своего кабинета в зал, где стояла статуя великого Конде, и там, взяв под руку Жюно, стал прохаживаться с ним и говорить о том, что его занимало. Потому что Наполеон очень хорошо знал сердце человеческое и не стал бы дотрагиваться до тех струн, которые были беззвучны в эту минуту. Он спросил Жюно, как тот пришел в Тюильри.

— Пешком, — отвечал муж мой и рассказал, как крики и стоны мои выгнали его из дома, где осталась вся душа его.

Никогда Наполеон не думал ни об одном самом легком вопросе, не проанализировав вполне всех его последствий.

— Могу ли я спросить у тебя, — сказал он Жюно, — для чего десять раз в минуту глядишь ты в окно, стараясь увидеть, не идет ли кто под воротами? Как же ты хочешь, чтобы пришли искать тебя здесь, когда люди твои не знают, где ты, а офицеры твои видели, что ты ушел в домашнем платье? После того что ты рассказал мне, они скорее подумают, что ты пошел топиться!

Он призвал кого-то:

— Пусть рассыльный лакей немедленно идет к госпоже Жюно и осведомится, разрешилась ли она. Если нет, то пусть скажет, что генерал Жюно у меня.

Бонапарт опять взял моего мужа под руку и продолжал разговаривать с ним так добродушно и трогательно, что Жюно пришел в умиление и почти плакал. Он, конечно, любил своего генерала, этого обаятельного и удивительного человека, но когда Наполеон в такие минуты и так разделял душевные страдания, он должен был покорить сердце всякого, и даже того, кто не был еще предан ему телом и душою. Этот день, если я могу так выразиться, сковал и без того крепкую связь, соединявшую Жюно с Наполеоном.

Но у Жюно были свои приверженные к нему и любящие его люди. Видя, что он уходит из дому в состоянии, близком к помешательству, камердинер Гельд, самое честное и верное создание, сначала провожал его глазами; потом, видя, что он идет к Королевскому мосту, бросился за ним, без шляпы и в чем был, и возвратился домой, только когда увидел, что генерал его пошел в Тюильри. Он тотчас сказал об этом Лаборду, старшему адъютанту Жюно.

Уже три четверти часа Жюно был с Первым консулом, который удерживал его, опираясь на его руку и заставляя оставаться в дрейфе, тогда как ему хотелось пуститься в открытое море и узнать, чем закончились страдания его жены. Курьер еще не мог возвратиться, когда Жюно, обыкновенно смелый в такие минуты, потому что Первый консул был добр к нему, начал умолять осведомиться, не пришел ли посланный слуга.

— Мне сказали бы об этом, — сказал Первый консул. — Будь спокоен.

Он увлек его еще дальше, и наконец они оказались в галерее Дианы. Там беспокойство Жюно сделалось уже так сильно, что Наполеон много раз смотрел на него с каким-то изумлением и повторял тихим голосом:

— О, женщины, женщины!..

Наконец, когда Жюно готов был уже вырваться, не слушая ничего, он вдруг увидел в конце галереи господина Лаборда; тот бежал так быстро, что едва мог говорить; лицо его сияло радостью.

— Генерал! — почти кричал он. — Госпожа Жюно разрешилась и вполне здорова.

— Теперь ступай поцеловать свою дочь! — сказал Первый консул с ударением на последнем слове. — Если бы жена твоя родила мальчика, это сказали бы тебе тотчас; но прежде поцелуй меня.

И Наполеон с чувством сжал его в своих объятиях.

Жюно смеялся, плакал и уже собирался бежать домой, когда Наполеон остановил его:

— Что это ты, чудак! Неужели хочешь простоволосым бежать по улице?..

Жюно вернулся в кабинет Первого консула, где оставил свою круглую шляпу, потому что еще не настали дни, когда князь Невшательский приходил к императору даже в три часа утра не иначе как с застегнутыми пуговицами, в парадных сапогах и со шляпой с пером под мышкой.

— Передай мою дружбу[115] жене, Жюно! Скажи ей, что я дважды сердит на нее: во-первых, за то, что она не родила солдата для республики, а во-вторых, за то, что заставила меня проиграть заклад Жозефины. Я, однако, буду кумом ее и твоим, мой старый друг!

И он еще раз пожал дружески руку Жюно.

Я желала бы изобразить всю радость и восторг мужа, когда он прибежал ко мне. Крошечное личико дочери его было залито такими радостными, чистыми слезами, что всякий мог видеть, как он счастлив, хоть и не произнес еще ни слова. Потом он кинулся на колени подле моей постели, взял мои руки, целовал их, благодарил меня за дочь, за свою маленькую Жозефину. И это прелестное создание, как бы в ответ на знаки любви его, которой не могло еще понимать, лишь показывало отцу совершенное сходство с ним в чертах[116].

Несмотря на свою безумную радость, Жюно заметил, что какая-то печаль угнетает мое сердце, и совсем не от страданий, перенесенных мною.

— Что с тобой? — спросил он, снова целуя меня.

— Ничего: излишнее счастье.

— Я знаю тебя, Лора! В глазах твоих слезы, ты страдаешь, и страдаешь сердцем. В чем дело?

Я глядела на него, не отвечая ни слова; щеки мои покрылись слезами, но я не хотела говорить. Господин Марше, который переодевался в своей комнате, вошел ко мне в эту минуту.

— Как? Опять?.. — сказал он мне. — Любезный генерал, побраните свою жену!.. Ваше теперешнее занятие дает вам на это еще больше права (Жюно держал в руках свою дочь, целуя пеленки, свивальники и ее саму столько раз, сколько секунд в минуте). Извольте знать… А вы, госпожа Жюно, не делайте мне знаков: это вас не касается… Извольте знать, генерал, что как только эту молодую мать (которую, впрочем, рекомендую вам как героиню самую мужественную и самую великодушную, какую мне случалось видать за сорок лет моей практики) уложили в постель и она услышала, что вас нет дома, она послала за вашим отцом, чтобы он благословил вашу дочь. Ваша мать уже благословила ее. Господин Жюно, за которым ходил я сам, стал отказываться, когда узнал, что родилась девочка.

— Стоило так страдать и кричать, чтобы родить девчонку! — сказал он. — Что муж ваш станет делать с этой крикуньей?.. А Первый консул?.. Разве для того женит он своих генералов, чтобы не иметь мальчиков!

— Признаюсь, генерал, если б я имел над вашим отцом больше власти, чем акушер, я, может быть, поступил бы строже… Впрочем, — продолжал он, улыбаясь, — ваша маменька взялась сделать ему выговор, и, я думаю, он уже не возобновит своих нападок. Я рассказал вам все откровенно, потому что это дело касается моего искусства, а госпожа Жюно очень приуныла, потому что думала, будто вам будет неприятно видеть дочь. Но я повторяю, что семнадцатилетняя мать и двадцатидевятилетний отец вправе просить Бога не давать им больше дочерей и не поддаваться отчаянию при первом опыте…

Уже при первых словах господина Марше Жюно понял, что заставило меня плакать, кинулся ко мне и стал целовать обеих нас с выражением счастья и радости, которые не оставляли ни малейшего сомнения о чувствах души его.

Через несколько дней я получила прелестное письмо от генерала Сюше. Он узнал о своем проигрыше и просил меня принять выигранный заклад. Мороз и снег мешали ему прислать розы, и потому он просил меня быть снисходительной и принять взамен проигранного им букета прилагаемую посылку. Это была прелестная корзинка из обыкновенной ивы, но наполненная самыми лучшими розами, выращенными знаменитой госпожой Ру. Эта корзинка, сплетенная с особенным тщанием, убранная мхом и розами всех родов, много лет составляла украшение моей спальни. Она была и залогом дружбы и одновременно символом свежего бутона, который вырастал подле меня, обещая превратиться со временем в прекраснейшую из роз.

Глава XLIX. Мировые планы Наполеона

Благосклонность народа окружала не только Наполеона, но и правительство его. Чем ужаснее были политические судороги, столь долго потрясавшие Францию, тем живее чувствовало сердце каждого необходимость присоединиться к тому, кто представлял собой могущество и спокойствие. Прежние чувства постепенно возрождались. Мы были сильно оглушены, но тем более желали успокоения; и чем глубже беспорядок расстроил нас, тем пламеннее желали мы благоустройства в нравах, законах, общественном быту. Ведь справедливо говорят, что порядок — свойство человеческой природы и он в сердце каждого.

Так Франция, оплакиваемая и несчастная, кинулась в объятия генерала Бонапарта со всею преданностью страдалицы наконец поверившей в конец своих бедствий. Тогда думали, и конечно справедливо, что самый храбрый солдат, самый знаменитый воин, должен быть и самым справедливым правителем, который возвратит нам уважение других народов. Наполеон уже провидел бессмертие великих людей. Мы думали, что он захочет наслаждаться им и при жизни, как тот полубог Америки, по которому изорванные наши знамена облеклись в траур, в то время как мужественные легионы оплакивали и чтили смерть его, следуя примеру и приказу человека, заставлявшего думать, что он хочет подражать ему.

«Вашингтон умер! — восклицал Первый консул в дневном приказе, разосланном по всем войскам республики, включая Консульскую гвардию, еще не остывшую после революции. — Вашингтон умер!.. Память его будет всегда драгоценна французскому народу, как и всем свободным людям Нового и Старого Света, и особенно солдатам Французской республики. Первый консул приказывает, чтобы в продолжение десяти дней черный креп обвивал все знамена и знаки республики».

Помню, что в этом приказе заметили слова: «Первый консул приказывает». Он один тогда имел подлинную власть, и особенно военные приказы оставались в его ведении, потому что консул Камбасерес был бы так же смешон, как и консул Лебрен, если б стал распоряжаться военной частью, несмотря на то что последний очень хорошо знал, как дрались на берегах Скамандра.

Хотя в то время Бонапарт уже не любил англичан, он не хотел прибавлять к победному венку своему никакой ветки лавра, кроме той, которую присоединил бы в день мира с Англией. Желая достигнуть этой цели, он написал королю Георгу замечательное письмо, где просил его для счастья человечества не отказываться от мира.

«…Окончим войну, — писал он. — Восемь лет опустошает она четыре части света и неужели должна быть вечной? Неужели нет средства устроить всё миром?»

Когда обращался он к Англии с этими словами, в сердце его еще не закрылась рана, нанесенная изменою в Эль-Арише. Еще кровь Клебера дымилась в Каире, а оскорбления Питта гремели в английском парламенте. Если бы Наполеон имел характер Людовика XI, я назвала бы это поведение скрытным и даже обманчивым. Но не так шел он по пути жизни. Когда враги его находят на этом торжественном пути два или три события, противоречащие всему остальному, они воображают, что нашли в нем сходство со многими королями Франции, у которых каждый день царствования омрачен был преступлениями и кровавыми злодеяниями. Мне, напротив, казался он величественным именно тогда, когда становился победителем самого себя — до такой степени, что явился ходатаем, и даже главным ходатаем, мира между двумя враждующими народами.

В одном сочинении — впрочем, хорошо написанном, несмотря на пристрастность его, — сказано, что Наполеон обращался к английскому королю, чтобы произвести впечатление на толпу во Франции. Сочинитель ошибается. Как ни был утомлен народ десятилетнею войной, но его ненависть оставалась всегда настолько сильна, что Первый консул мог верно надеяться услышать общий отклик, когда бы призывал к оружию для перехода на другой берег Ла-Манша. Сочинитель «Хронологического обозрения» имел точные сведения, но в этом случае слишком поддался предубеждению, которое заставляло его видеть Наполеона в ложном свете. Господин Монгальяр жил во Франции в то время, о котором говорит; он должен был знать, что общественное мнение желало тогда войны с Англией. Вся Франция дышала войною, и генерал Бонапарт, желая перенести войну в Англию, конечно, нашел бы сто тысяч волонтеров. Все помнят, что происходило во время похода в Маренго; а между тем война с Австрией была совсем не такой народной, как с Великобританией. И сама Англия, отвергая пути примирения, пока Питт оставался в правительстве, затрепетала наконец, когда увидела, что ее может задавить могучая рука человека, управлявшего судьбами Франции.

— Ни в коем случае не ведите переговоров с этим человеком! — восклицал Питт в парламенте.

В самом деле, глубокий макиавеллизм Питта нуждался в ниспровержении обоих государств ради того, чтобы продолжать свой мрачный путь. Отвергая предложения Первого консула, он думал, что поступает очень искусно; он ошибался. Соперник его улыбнулся: у него тоже были свои намерения, и отказ Питта помогал им. Наполеон, конечно, хотел мира, но думал и о том, что составляло мечту его в продолжение четырнадцати лет: он видел вокруг себя столько юных душ, жаждущих славы и завоеваний, что не мог сомневаться в покорении Англии, если бы экспедиция его имела успех.

Как бы то ни было, Питт, конечно, сделал ошибку, так быстро разрушив всякую надежду к сближению Франции с Англией, когда Первый консул сам предлагал это. «Я сделал все, что мог, — сказал Бонапарт французам, — но британское правительство отвергает мои предложения». И вся республика начала отдавать ему солдат, деньги и железо.

Но Англия тщетно противилась. Россия оставила ее. Торжество лорда Витворта оказалось мимолетным. Питт возмутил Европу, увеличил ее бедствия, опозорил себя многими деяниями и оставил кормило правления, потому что не мог больше управлять страной. Он удалился под предлогом того, что не хочет вести переговоры с генералом Бонапартом. Лорды Мелвилл и Гренвиль, следуя примеру его, говорили, что не хотят быть орудием в делах постыдных и вредных для народа. Этот целомудренный страх, эта робкая мысль слишком поздно появились у людей, которые не страшились подписывать запрет на исполнение Эль-Аришского договора и посылать экспедицию на остров Киберон.

В тот день, когда известие об удалении Питта достигло Парижа, Первый консул долго обсуждал его. У него собрались несколько государственных советников, министры, оба консула и иностранцы, включая некоторых членов дипломатического корпуса. Долго рассуждая об Англии и прежнем ее правительстве, Первый консул сказал в конце, улыбаясь:

— Впрочем, Питт был человек искусный, особенно в ненависти; это может засвидетельствовать Франция. Таков же он был и в предательстве: наш бедный Клебер мог бы подтвердить это. Но это был самый неспособный, самый величайший невежда в выполнении любого военного предприятия; а к этому-то у него и была пагубная страсть.

Улыбка Наполеона выражала насмешку, которая усиливала неспособность Питта до крайней степени. Когда я говорила об этом с Жюно, он сказал мне, что Питт очень любил распоряжаться военными подробностями экспедиций, и это часто приводило в бешенство Нельсона, героя Англии.

Бомбардировка Копенгагена Нельсоном вскоре после ухода Питта стала одним из замечательнейших событий этой части года. Англия потеряла почти столько же, сколько Дания; потери с обеих сторон были неисчислимы. Я думаю, что это событие ускорило переговоры нового премьер-министра с нами, но не потому, чтобы он хотел прочного союза: таковой кажется невозможным между Францией и этим народом, завистливым и ненавидящим нас. Сент-Джеймский кабинет ложился в дрейф — как говорил один умный человек, — он хотел иметь время починить свои повреждения и приготовиться к новому рейсу.

Тем не менее в октябре 1801 года был наконец подписан в Лондоне предварительный мирный договор между Францией и Великобританией, и немедленное прекращение неприятельских действий послужило первым доказательством внешнего согласия (которое, впрочем, не продлилось и двух лет).

Вскоре услышали мы о подписании предварительных статей мира между Оттоманской Портой и Францией. Прежний союз между ними был заключен в 1534 году, Солиманом и Франциском I. С того отдаленного времени он не прерывался ни разу, вплоть до похода в Египет. Это напоминает мне, что однажды Первый консул, держа в руке несколько английских газет, которые только что перевели ему[117], сказал второму консулу, вошедшему в гостиную Мальмезона:

— Гражданин Камбасерес! Знаете ли, для чего я был в Египте?

Камбасерес пристально поглядел на него, не понимая, к чему этот вопрос, сделанный так неожиданно.

— Да, — продолжал Первый консул, — так я спрашиваю вас: знаете ли вы точно, для чего я был в Египте? Жюно, Дюрок, Бертье, все вы… и ты, мой бедный Рапп, вы и не подозревали, что это было сделано для того, чтобы польстить идеям некоторых ученых энтузиастов древности, готовых пожертвовать армией за какой-нибудь мрамор из Пальмиры или мумию из Фив. — Он ударил рукою по английской газете, где была напечатана эта глупость. — Правда, — промолвил он, — тут же прибавляют, что я был в Египте и для того, чтобы сделаться королем Иерусалимским!.. Право, душа радуется читать такие нелепости!.. — И он засмеялся таким громким смехом, какого не слышала я, кажется, никогда в двадцать лет проведенных мною близ него.

Никогда веселость его не выражалась шумно. То же надобно сказать и о гневе его, как ни бывал он ужасен: он мог поразить человека, но люди в соседней комнате не услышали бы ни одного из слов, упавших на виновника тяжестью палицы или острием меча.

Камбасерес, поняв намерение Первого консула, поднял кинутый мяч и отвечал как человек умный. Я уже говорила, что речи его никак не вязались с выражением лица, обыкновенно печального и строгого. Он и Лавалетт в этом отношении были два человека самые интригующие, каких только я знала.

— Послушайте, генерал! — сказал в свою очередь Реньо де Сен-Жан д’Анжели, который оказался в тот день в Мальмезоне. — Я не вижу в этой статье особой иронии. Правда, англичане хотели посмеяться, но они очень ошиблись. Что, разве Готфрид Бульонский один имел право получить такую награду?[118]

Не знаю, какие чувства затронули слова Реньо, но Первый консул нахмурился. Мысли его еще не были обращены к единовластию, или он не хотел, чтобы о них догадывались, если таковые уже существовали в душе его. Не могу решить этого; но выражение глаз и складки на лбу должны были поразить всех, кто глядел на Бонапарта, и дать им повод к размышлению. Впрочем, это было мимолетное облачко; черты его тотчас пришли в обыкновенное свое состояние, и, глядя на Реньо с улыбкой, он сказал:

— Нет, вы уж слишком высоко ставите нас, республиканских солдат, сравнивая с паладинами крестовых походов. Кто же был бы у нас Рено? — продолжал Наполеон. — Разве что ты, Бертье?.. Тебе истинная пальма… Но нет, его Армида была не в Египте… Или ты, Жюно, ты, который всегда бегал за хорошенькими женщинами?.. Ай-ай! Тут же госпожа Жюно! Не стоило говорить этого… Однако пусть она знает, что завладела не девственным сердцем. Знаете ли, госпожа Жюно, что там у вашего мужа был настоящий сераль?

— Он рассказывал мне об этом, генерал! У меня даже есть на камине в моей комнате очень хороший портрет Жанетты[119].

При первом упоминании Жанетты Первый консул, который продолжал ходить по комнате, вдруг остановился, поглядел на меня с выражением почти комическим и сказал:

— А есть ли у вас портрет Аксараны?

— Да, генерал! Ведь Аксарана, любимая одалиска, тоже возвратилась из Египта, и вчера я видела ее в Комеди Франсез. Она совсем не похожа на спелый померанец: у нее белокурые волосы, атласная кожа и жемчужины вместо зубов, а руки…

Он кинул на меня странный взгляд, начал опять быстро ходить и наконец пошел в сад, бормоча как бы про себя:

— Разве вчера давали «Трех султанш»?

Глава L. Первый консул впервые назначает короля

Мы достигли новой эпохи — эпохи восстановления тронов и религии. Бонапарт основал новые республики, когда был простым главнокомандующим и своей умеренностью славился еще больше, чем своими победами. Но когда он приобрел новую мощь и начал управлять судьбою Франции, то решил учредить незначительное королевство и отдал скипетр в руки человека, неспособного к управлению. Он как будто хотел сказать этим Франции, уже отвыкшей от королевской власти: «Видите, что значит король! Не бойтесь его».

Этим королем в самом деле в большей степени смешным, нежели внушавшим уважение, был новый король Этрурии Людовик, инфант Пармский, муж инфанты Марии Луизы, дочери Карла IV, племянник Марии-Антуанетты по матери. Они приехали в Париж в мае 1801 года благодарить Первого консула за корону; она была дана им согласно одной из статей договора, заключенного между Францией и Испанией в Мадриде. Этим договором Франция, приобретая владения герцогства Пармского, уступала принцу Пармскому Тоскану и, следовательно, вместо отеческого наследства отдавала ему владения дяди, отнятые у него ранее.

Все, что только может представить ничтожество (потому что в нем тоже есть свое совершенство), все соединилось в этом существе. Доказательством отсутствия не только мыслительной способности, но и всех способностей души, которые имеются даже в человеке, лишенном разума, служило это отречение от наследства своих отцов и согласие вознаградить себя отнятым у дяди. Все это живо понимали и чувствовали французы. Королю Этрурскому устраивали праздники, потому что так приказал Первый консул; но он сам видел, с каким скептическим чувством исправляли французы обязанности в отношении новоявленного короля.

Новые владетели назывались до того графом и графиней Ливорно и везли с собой маленького графа Ливорно, которому не было и трех лет; однако он один стоил своих родителей. Кто не видел, как он, в парадном платье, со шляпой с плюмажем под мышкой, при шпаге с бантами на эфесе, в прическе из взбитых и спрятанных в кошелек волос, разъезжал по улицам Флоренции в парадной карете, один в глубине ее, привязанный к подушке, — иначе он перекатывался в ней справа налево, точно мяч, — между тем как королева, мать его, сидела спереди.

Монархи Этрурии въехали в Париж прекрасным весенним вечером, и мы имели удовольствие видеть, как проезжают мимо нас великолепные кареты. Это, верно, были те самые экипажи, в которых герцог Анжуйский ехал в Мадрид принять имя Филиппа V. Но тут имелось кое-что еще неизвестное французскому принцу и конюшим его до приезда их в Испанию — мулы, колокольчики и нарядные маиоралы (смотрители стада). Это динь-динь-динь колокольчиков на мулах кажется нам теперь вполне обыкновенным, потому что мы познакомились с ним во время продолжительной войны с Испанией; но тогда да еще посреди Парижа эти колокольчики выглядели крайне необычно. После, читая прелестную сказку Гофмана о принцессе Брамбилле, я вспомнила об этой длинной веренице экипажей, проезжавшей по бульварам, уже великолепным в то время, в сторону улицы Монблан, точно фантастический кортеж, который вот-вот исчезнет в римском дворце.

Первый консул хотел, чтобы королю был оказан прием великолепный и самый изящный. Дружеская встреча в Мальмезоне была первым знаком искренности. Бонапарт желал получше узнать человека, которому отдал народ, прославившийся своими произведениями искусства и науки. Он тотчас увидел, каков был избранный им. Королева же — совсем другое дело. Ее наружность сначала отвращала от себя, но после нескольких разговоров, когда она наконец освобождалась от своей робости, смешанной с упрямством, ее находили очень любезной. В речи ее присутствовало то же самое желание нравиться, которое нашла я в ее матери, королеве Испании, супруге Карла IV.

Первый консул быстро составил мнение о муже и жене. Он даже говорил об этом довольно откровенно в присутствии многих лиц. Бедный Людовик I, король прекрасной, плодоносной Тосканы, так же хорошо представлял себе, что будет делать, поселившись во дворце Питти, как если бы Первый консул отдал ему королевство Абиссинское. К неспособности своей он присоединил еще один недостаток, который заставил Наполеона сказать, нахмурив брови: «Гм!.. Если б я знал об этом, он остался бы на прежнем своем месте».

Дело в том, что однажды король Этрурский, приглашенный в Мальмезон обедать, упал в припадке, едва выйдя из кареты. Я шла через фойе, когда оказалась посреди суматохи, вызванной этим происшествием. Королева, очень встревоженная, хотела укрыть своего мужа, но не было средства заслонить от стольких людей лицо короля. Несчастный, по-видимому, был подвержен ужасной болезни. Когда я увидела его в тот же день позже, он был бледен как смерть, а черты лица его были совершенно искажены. Обморок, какова бы ни была причина его, оказался весьма непродолжителен, но король выглядел ужасно, и когда он вошел в гостиную, госпожа Бонапарт спросила его с участием, что с ним такое.

— О! Ничего… Не правда ли, Луиза?.. Ведь это ничего?.. Боль в желудке… Я проголодался… Я говорил это Пепите… Не правда ли, Пепита?[120]

Смех на губах его, еще бледных и судорожно сжатых, казался чем-то жутким. Первый консул, еще не знавший этого качества своего протеже, думал, что он и в самом деле болен желудком; но после обеда, видно, ему поведали истину, потому что он был очень серьезен, и много раз, когда глядел он на молодого короля, лоб его пересекали морщины и лицо становилось мрачным.

Талейран первым из министров устроил для новых владетелей бал. Тогда был июнь месяц, природа являлась в самом своем праздничном наряде, и потому Талейран дал празднество в Нейли. Все устроено было у него с умом и со вкусом; но и ум и вкус погибли для тех, кому предназначались в первую очередь. Представляли Флоренцию, и, хотя мы были в Нейли, очарование казалось совершенным. Превосходно сделанная декорация изображала чудесную площадь перед дворцом Питти, и когда их величества сошли в сад, то очутились посреди множества хорошеньких тосканских крестьянок, которые подносили им цветы, пели куплеты и окружали их веселою толпой. Затем появился знаменитый импровизатор Джанни и в прелестных стихах предсказал им долгое царствование и счастливые дни. Но все это не произвело никакого впечатления на короля Людовика. Одна королева казалась признательною и за себя, и за него.

Самым прелестным после празднества Талейрана был бал, данный министром внутренних дел. Правда и то, что министр внутренних дел больше всех других министров имел средства дать его; но Шапталь воспользовался этим с замечательным искусством. Вечер его был истинное волшебство. Сад министерства оказался так замечательно украшен, что можно было почесть себя в парке. Триста пятьдесят приглашенных дам находились в той прелестной галерее, где Люсьен давал нам в предшествовавшем году такие милые балы. Первый консул был восхищен. Я редко видела, чтобы он обращал внимание на балы, но тут он изъявлял удовольствие не только в самый день праздника, но и долго после. В самом деле, я мало помню праздников во время Империи, хотя было их много и таких прелестных, которые могли бы затмить праздник господина Шапталя. Но и тут случилось то же, что и в Нейли: все прелести, устроенные в честь их величеств, были оценены только королевой: несчастный король не умел сказать ни одного благодарного слова, увы.

Всего забавнее было наблюдать короля Этрурского во время танца. Я имела честь танцевать против него на балу, данном военным министром в день битвы при Маренго, и, думаю, что продемонстрировала большое самообладание, сохраняя важность лица во время контрданса. Король танцевал, кажется, с Гортензией Бонапарт, причем подпрыгивал и подскакивал совсем не по-королевски. Но я никогда не забуду одного момента в этом контрдансе. Посреди своих антраша со стороны короля полетело в воздух что-то довольно тяжелое, упавшее тотчас мне на голову и застрявшее в волосах: это была одна из пряжек его башмаков. Увидев, куда она улетела, его величество нашел это столь смешным, что хохотал почти до упаду. Но мы смеялись гораздо больше, когда вздумали узнать, каким образом пряжка улетела так далеко, и увидели, что она была только приклеена к башмаку. Довольно странная мода!

Праздник у военного министра отличался от обычных еще тем, что ужин накрыли в саду, под шатрами, со всеми воинскими принадлежностями бивака. Ему придавал новое очарование день празднества — годовщина Маренго, — и фейерверк доказывал Первому консулу, что когда он находится среди своей армии, армия может приветствовать только его. Ночью в небо был пущен шар и в чистой лазури, хоть и посреди мрака, еще раз прославил светлое имя Маренго.

Пока этрурский король оставался в Париже, Первый консул побывал с ним однажды в Комеди Франсез. Давали «Эдипа». Зал был так переполнен, что, казалось, негде было уронить булавки. Весь Париж хотел видеть Бонапарта, простого гражданина, сидящего подле короля, которому дал он корону, стал главой могущественной республики. Новый король казался еще смешнее подле Первого консула, всегда спокойного и солидного: он был взволнован, вертелся во все стороны и казался ребенком, которому наскучило так долго сидеть на одном месте.

Через несколько недель король и королева Этрурские оставили Париж и поехали в свое благословенное королевство. Там Мюрат принял их и возвел на трон. Помню, что тогда все молодые генералы, еще не мечтавшие о герцогствах и княжествах и почитавшие целью своего честолюбия почетную саблю или почетный пистолет, смеялись над ролью, какую Первый консул дал Мюрату. «Она особенно неприятна потому, что королева Этрурская безобразна самым ужасным образом, — говорил Жюно. — Что за лицо!..» И точно, ее безобразие было почти отвратительно.

Уехав из Парижа и на пути в Италию, она довольно часто писала, и самым дружеским слогом, письма госпоже Бонапарт. Я знаю, что уже через несколько лет иные из корреспондентов Жозефины желали бы возвратить свои письма, эти доказательства дружбы, которую демонстрировали они больше, нежели в самом деле чувствовали. Но я видела эти письма во время их получения и знаю, что их было много; только они никогда не вводили Жозефину в заблуждение. Королева Этрурская изъявляла ей доверенность, самую трогательную в молодой матери. Ее сын страдал во время отъезда от боли в животе, которую обыкновенно вызывает вода Сены во всех приезжающих в Париж. Помню, что королева написала госпоже Бонапарт длинное письмо об этом и рассказывала в нем многие подробности, упоминая даже, что его величество король Людовик I тоже подвергся этой болезни, которую чувствовала и она сама; словом, все письмо было об одном предмете. Госпожа Бонапарт читала его нам так, что нельзя было удержаться от смеха.

— Ты должна прочитать это письмо господину Камбасересу, — сказал Первый консул Жозефине. — Он лучше тебя сумеет ответить на него[121].

Следствием путешествия короля Этрурского стало то, что Наполеон осознал необходимость быть осторожнее в выборе королей, которых случится ему назначать. Король Этрурский в дальнейшем совершенно оправдал мнение, какое получил о нем весь Париж. Наполеон во время любого разговора о нем делался мрачен и всё повторял: «Бедная Тоскана! Бедная Тоскана!..»

Глава LI. Почетный легион и Конкордат

Учреждение Почетного легиона есть одно из самых замечательных событий во все время могущества Наполеона. Оно, конечно, оставило по себе сильное впечатление, но не такое, как бы следовало ожидать, судя по трудности, встреченной им в этом случае. Наполеон не одержал бы победы, если б ему не помог так человек высокого достоинства. Необходимо очертить здесь портрет этого человека, потому что имя его встречается на каждой странице истории властвования Наполеона. Это Реньо де Сен-Жан д’Анжели.

Реньо прибавил к своему имени имя родного города, как почти все члены Учредительного собрания и Конвента. Родители его, простые буржуа, как называли это сословие до революции, желая сделать из своего сына торговца, отдали его в приказчики в один из торговых домов Рошфора. Но молодой человек с пламенным сердцем видел перед собой иную будущность и, не желая ограничиваться изучением сахарных голов и сортов кофе, объявил, что не останется тут. Тогда семейство решило отправить его за море. Узнав об этом, он бросил на свое будущее один из тех взглядов, которые решают целую жизнь человека. Он увидел, что ожидает его, и не захотел следовать назначаемым ему путем. Отеческий дом стал для него местом тяжелой неволи, и он покинул его. К счастью, Реньо вскоре встретил друга семейства, который понял молодого человека и захотел избавить его, так же как и его родителей, от вечного раскаяния. Он привез его домой, к родным, и уговорил их отдать его учиться с целью стать адвокатом. Таково начало пути Реньо. Он выучился и вскоре сделался искусным политиком, отличаясь на трибуне не только блестящим красноречием, оригинальным и свойственным ему одному, но и силой ума, которая скоро поставила его в ряд отличных ораторов.

Наполеон умел отличать людей с дарованием в толпе посредственностей, и когда он увидел и особенно услышал Реньо, то назначил его одним из докладчиков Государственного совета. Реньо также сумел сразу оценить своего шефа и во многих случаях угадывал идеи Наполеона, который хоть и не был лжив, но не легко показывал свою решительную мысль. Реньо внимательно слушал точку зрения Первого консула и почти никогда не бывал сначала согласен с его мнением; он оспаривал его, но в итоге обсуждения оказывался на стороне Бонапарта. Если это ловкость, то она позволительна.

Вопрос о Почетном легионе вызвал шум, о котором теперь нельзя дать полного представления. Учреждение рыцарского ордена в стране, где во всем присутствовали республиканские установления и общее стремление к равенству, показалось сначала — даже тем, кто, имея наградное оружие, должны были сделаться новыми членами его, — чем-то чудовищным для республики. Ни один из них еще не подозревал, что Первый консул станет вскоре верховным властителем государства. Думаю, в то время не говорили еще и о пожизненном консульстве, еще только десятилетнее консульство было предложено и принято. Но с первым словом об учреждении Почетного легиона во всех сословиях послышалось странное жужжание.

— Впрочем, — сказала мать моя Жюно, — уверяю вас, мой друг, что зеленая, голубая или красная ленточка на черном фраке или белом жилете будет очень мило смотреться[122]. Я очень люблю эти амулеты честолюбия. Бедное человечество проходит круг: закончилась революция, вы возвращаетесь к тому, что оставили, и вот вы уже почти придворные республиканского правительства. Не удивляюсь: я видела, как проконсулы Комитета общественного спасения заставляли ожидать у себя в передней людей самого высокого звания, потому что чувствовали свое ничтожество и метили так высоко, как только может метить посредственность. У Директории были свои камергеры и свои придворные, потому что в гостиных Люксембургского дворца толпилось множество людей, которые с радостью исполняли эти должности. Теперь образуется консульский двор, и в нем будет гораздо больше блеску. Я нахожу, что это не дурно и совсем не странно, — продолжала мать моя, улыбаясь, — согласитесь лишь со мной в том, что как только власть получает волю и силу заставить уважать себя, она немедленно окружает себя представительностью, необходимой для того, чтобы над нею не смеялись. Бонапарт — человек умный и проницательный: он понял то, что я сейчас говорю, и осуществляет свою мысль. Вы увидите, куда поведет все это…

Жюно был довольно смешон, слушая мать мою. Он видел, что она шутит; но сам, не одобряя вполне этой меры, не знал, что сказать. Его мучило желание выяснить, каким образом мать моя проведала о заседании Государственного совета, где Первый консул много и долго говорил с красноречием совершенно исключительным. Он умел увлекать, но не в его духе было говорить целый час о таком предмете, как этот, и говорить столь красноречиво. Это удивляло. Уже не в первый раз маменька подсмеивалась над нами, говоря о политических делах, хотя никогда не занималась ими. Но такое сердце, как ее, наблюдало пользу всех, кого любила она. Уже пятнадцать месяцев как дочь ее сделалась женой одного из самых больших приверженцев утвердившегося порядка вещей, так что и будущий жребий дочери зависел от устойчивости этого порядка. Сын ее занимал одно из лучших административных мест в республике. Все эти обстоятельства вызвали в сердце моей матери множество чувств, перед которыми замолкали ее личные мнения. Она, не занимавшаяся никогда слухами или общественным мнением, хотела теперь знать его досконально. Каждый день читали ей две или три газеты, и те из друзей ее, которые могли приносить ей известия, собирали их для нее.

Добрая маменька! Какое превосходное сердце! Все эти события, чуждые ее жизни, нисколько не нравились ей; но она страдала бы, не зная каждый день всего, что занимало ее детей. Через Порталиса-отца она часто получала известия, которые Жюно приносил к ней через два или три дня; этот государственный советник не нарушал никакой тайны, но так как Жюно не ездил в Совет, а заседания там проходили не публично и не описывались в газетах, то часто случалось, что мать моя рассказывала ему новость, которой он вовсе не знал. Так произошло и с Конкордатом.

Вот еще один из эпизодов славной эпохи в истории нашей революции. Надобно остановиться на нем подробнее.

Известно, что во время революционных смятений не только были заперты во Франции все церкви, но и католическое и даже протестантское служения были совершенно запрещены. И после Конституции III года только с опасностью для жизни слушали обедню или исполняли обязанности религии. Ясно, что Робеспьер, без сомнения имевший план, который, впрочем, теперь известен многим, хотел, однако, привести общественное мнение к мысли о богослужении в день празднества в честь Высшего Существа. За восемь месяцев перед тем мы видели, как парижский епископ по своей воле явился в Конвент и отрекся там от богослужения и от христианства. Примеру его последовал Жюльен Тулузский, член Конвента и протестантский священник. Этот святотатственный случай произошел зимой 93-го года, но здесь уместно заметить, что в ту эпоху Робеспьер не был сильнейшим из сильных. Многочисленные партии оспаривали у него первенство на кровавой дороге, по которой следовали они все. Только в конце 93-го года, и особенно в начале 94-го, Робеспьер явился в своем грозном виде. После смерти Дантона, уничтожив Камилла Демулена, он склонился и пал перед двумя людьми, которые были ниже его во всем, кроме жестокости.

После падения Робеспьера безначалие и смуты явились с новою силою и далеко оттолкнули всякую мысль о порядке и спокойствии. Наконец явилась Директория, правительство жалкое и слабое; однако в краткое время властвования его возникла секта, желавшая восстановить некоторое равновесие. Эта секта, скорее нравственная, нежели религиозная, изъявляла величайшую терпимость, признавая все существующие религии. Я говорю о феофилантропах.

В V году появились и начали говорить первые миссионеры этой новой религии. Двадцать шестого нивоза (15 января 1797 года) состоялось первое заседание в доме на пересечении улиц Сен-Дени и Ломбардов. Прежде в этом доме учили слепых, и моя мать, объявившая войну всем новым установлениям, утверждала, что назначение дома не переменилось: что искавшие света истины в болтовне феофилантропов сами были истинные слепцы.

В учении этих новичков была, однако ж, нравственность. Они ее применяли ко всем временам, ко всем народам, ко всем возрастам. У них имелось нечто вроде устного катехизиса. Вот некоторые отрывки из него:

«Мы верим в существование Бога и бессмертие души.

Поклоняйтесь Богу. Любите ближних. Будьте полезны отечеству.

Добро есть все то, что способствует сохранению и усовершенствованию человека; зло — все, что способствует истреблению и вреду.

Дети! Уважайте ваших отцов и матерей; повинуйтесь им с любовью, облегчайте их старость. Отцы и матери! Учите добру ваших детей.

Жены, смотрите на ваших мужей как на начальников ваших семейств. Мужья! Смотрите на ваших жен как на матерей ваших детей. Делайте счастливыми друг друга».

Однажды я решилась пойти на заседание феофилантропов. Один из друзей наших предложил проводить меня в церковь Saint-Nicolas des Champs, бывшую в числе четырех храмов, которые занимали они в Париже. Мы пришли туда рано. Ларевельер-Лепо (начальник, первосвященник или покровитель секты, как угодно) должен был в тот день говорить речь. Обещали также музыку и новые гимны, сочиненные руководителем и положенные на музыку самим Мегюлем; короче, можно было ожидать интересного события. Я почувствовала уважение к феофилантропам, которые спокойно и тихо стояли перед корзиной, наполненной самыми лучшими цветами и прекраснейшими плодами, какие только можно иметь в июле месяце. Провожатый мой сказал мне, что эта корзина, поставленная на алтарь для назидания присутствующим, была как бы символом создания и жизни растительного царства. Известны великолепные коринфские украшения алтаря в церкви Saint-Nicolas des Champs, и мне кажется, что феофилантропы избрали эту церковь с намерением. Корзина их удивительно подходила к алтарю, с его прекрасными колоннами древнего образца, хотя довольно странно было видеть их рядом с четырьмя алебастровыми ангелами.

Начальник секты произнес речь, наполненную нравственными увещаниями, и говорил так хорошо, что нельзя было не предпочесть его учение многим нелепым религиям. К нравственным правилам своим он прибавлял много любопытных сведений. Например, в тот день узнала я, что в этой церкви находились гробницы Гийома Бюде, мадемуазель Скюдери, Гассенди и множества других знаменитых ученых. Потом он запел гимн, из которого я еще помню несколько стихов…

Первый консул был сильно предубежден против этой секты. «Это комедия!» — говаривал он.

И когда ему возражали, что поведение руководителей их удивительно, что особенно Ларевельер-Лепо является одним из добродетельнейших людей в Париже, наконец, что нравственность их имеет целью только добродетель, прямодушие, честь и особенно счастье человека, он отвечал: «Но что же значит это? Всякая нравственность прекрасна. В сторону догматы, более или менее нелепые, однако необходимые для того, чтобы вас понимал народ. Посмотрите на Веды, Коран и законы Конфуция: везде чистая нравственность, то есть покровительство слабому, уважение к государственным законам и признание Бога. Но только в Евангелии видим мы полное соединение всех правил нравственности, высокой и божественной. Вот чем надобно восхищаться, а не пошлыми сентенциями вашими, переложенными в дурные стихи… Хотите вы и друзья ваши феофилантропы истинно высокого? Прочитайте молитву Господню!»

Он говорил в это время с одним трибуном феофилантропов, который с жаром защищал своих собратьев. Первый консул, утомленный всем, что доносили ему о собраниях этих новых сектантов, хотел тогда запереть места их сборищ и уничтожить их религию. Существенной причиной этого был Конкордат, подписанный с папою и вскоре долженствовавший сделаться гласным. Потому-то при всяком случае Бонапарт старался беспощадно нападать на эту религию в халатах, как называл он ее.

В день выходки, о которой я начала говорить, в Мальмезоне присутствовали многие, к кому, хоть и не прямо, относились слова Первого консула. Там же был один государственный советник, здравствующий и поныне, нисколько не одобрявший переговоров о Конкордате. Еще юный, переполненный воспоминаниями о революции, он боялся, что возвращение старых порядков станет поводом к бесконечной войне, и хотел, по крайней мере, чтобы статьи договора с Римом широко обсуждались. (После я слышала, как он говорил у меня с кардиналом Мори — и говорил превосходно, — чего бы хотел он в этом случае.) В тот день в Мальмезоне Первый консул явно намеревался завести с ним спор, но государственный советник благоразумно уклонился от этого. Тогда Бонапарт улыбнулся и снова начал говорить о феофилантропах, даже с горечью в словах. Помню, что он закончил замечательной фразой, которая показывала, до какой степени знал этот человек людей и свой век:

— Ваши друзья хотели бы быть мучениками! — сказал он трибуну и государственному советнику. — Но они не дождутся этой чести; на них падут только удары насмешки, и, если я знаю французов, эти удары будут смертельны.

В самом деле, самая строгая мера преследования, употребленная против них, состояла в том, что правительство велело запереть четыре их храма в Париже: церкви Saint-Germain le Auxerrois, Saint-Gervais, Saint-Nicolas des Champs, и Saint-Sulpice. Сектанты не оказали ни малейшего сопротивления и, надо признать, противопоставили самую благородную умеренность насмешливым и даже саркастическим замечаниям, какими осыпали их в публике. Если эта умеренность не была вызвана страхом и происходила от их правил, она тем достойнее наблюдения, что сделалась сама одною из причин, заставивших позабыть феофилантропию. Простонародье, составляющее обыкновенно большинство населения в государстве, любит чудесное и таинственное, а эта новая религия, лишенная всего, что говорило бы глазам и воображению, могла быть понятна только людям образованным и рассудительным, но ничего не давала сердцу народа, расположенного к ярким впечатлениям.

Феофилантропия просуществовала пять лет. Неудивительно, что, поскольку религия наших отцов не переставала жить в сердцах наших, мы согласились, что феофилантропия есть не что иное, как пародия. Вся форма ее заключалась в проповеди да еще в рассматривании корзинки с цветами и плодами. Все это растаяло как снег от солнца, под презрительными шутками, и тихое исчезновение секты не вызвало никакого волнения в обществе.

Кардинал Консальви, монсеньор Спина (впоследствии архиепископ Генуэзский) и отец Казелли, также ставший после кардиналом, приехали в Париж окончить дело Конкордата. Я еще буду говорить о кардинале Консальви. Тогда я была так молода, что не могла ни узнать, ни оценить его по достоинству… Лишь потом, когда жила в Риме, я составила себе понятие о кардинале Консальви. О нем ходило много ложных слухов. Сам Первый консул худо знал его. Есть довольно много достоверных доказательств, что мнение Первого консула о кардинале Консальви было основано на донесениях министра иностранных дел. Человек, достойный и уважаемый мною, рассказывает, что Бонапарт, разговаривая с ним однажды в Мальмезоне, уверял, будто кардинал шутит, как молодой мушкетер, и даже сказал Талейрану, что любит веселиться так же, как и всякий другой; что его почитают набожным, а он совсем не таков.

Повторяю: этот разговор с Первым консулом передал мне человек честный и достойный доверия. За Наполеона я так же могу отвечать. Он был скрытен, непроницаем, но не лжив; а таков был бы в этом случае. Вероятно, самого министра обманули ложным донесением, потому что, если бы даже кардинал Консальви был так же развратен, как Борджиа, и безбожен, как Сикст V, он никогда бы не стал о том хвастаться. Кто знал его, как я или даже меньше, тем известно, что, несмотря на всю политическую свободу в разговорах, он никогда не забывал своего сана и всегда оставался кардиналом, хотя был человек светский, даже приятный, и желал нравиться. Я наблюдала его в самых личных обстоятельствах своей жизни, у меня есть больше тридцати писем его, но никогда не слыхивала я неприличного слова, сказанного им, и не получала от него ни одной неуместной строчки.

В том же разговоре Первый консул прибавил, что монсеньор Спина и кардинал Консальви очень жалели, что не имеют возможности ездить в театр, и уверяли, что в Риме они часто посещают такого рода заведения, причем со своими любовницами. Я довольно долго жила в Риме и могла бы насладиться таким прекрасным зрелищем; но, к сожалению, была лишена этого. Кардинал Консальви и монсеньор Спина, еще довольно молодые в 1801 году, могли желать увеселений и ездить в театр со своими любовницами: говорю это без обиняков и не хочу рыцарствовать и ломать копий за их добродетель. Но в защиту здравого смысла скажу, что кардинал Консальви, умный и хитрый, слишком хорошо понимал приличия и свою собственную пользу и в глазах французского народа, который склонялся теперь под иго Рима, не стал бы позорить религию в лице главнейших ее сановников. Это не апология нравов или нравственности обоих прелатов, а только защита обиженного здравого смысла.

Почти в это же время случилась в Государственном совете сцена, довольно забавная, в которой Порталис-отец явился невольным актером, а смешная сторона происшествия досталась не тому, кто был главным действующим лицом.

Порталис в это время вмешивался во все, что относилось к богослужению, и ему поручено было представить Государственному совету послание папы, которое разрешало господину Талейрану возвратиться к мирской жизни. Камбасерес председательствовал в тот день в Государственном совете и внимательно слушал — или делал вид, что слушает, — зачитываемый текст письма. Когда Порталис замолчал, Камбасерес обратился к присутствующим с известной своею важностью и спросил, угодно ли им обнародовать или, кажется, внести в протокол послание Его Святейшества. Говорят, в эту минуту Совет представлял собой довольно смешную картину. Иные члены почли необходимостью поднять руку, что было не очень достойно Государственного совета. Другие пожали плечами, а большая часть засмеялась. Реньо де Сен-Жан д’Анжели, спросил, какая надобность Государственному совету заглядывать в совесть человека, который хочет успокоить ее.

— Потому что в этом, кажется, весь вопрос, — прибавил он. — Мы призваны принять или отвергнуть папское послание, которое возвращает к мирской жизни человека; а этот человек уже и без того возвратился к ней и пользуется гражданскими правами, которые ныне милостиво возвращает ему Рим. Я утверждаю, что это дело нисколько не относится к Государственному совету.

Некоторые члены пошли было дальше, утверждая, что принятие этого послания может сделаться со временем неприятным свидетельством; но Камбасерес знал существо дела и с досадой заметил, что Первый консул будет очень недоволен, если послание папы не запишут в протокол.

Бонапарт хотел, чтобы по случаю обнародования Конкордата была отправлена, со всем великолепием католического богослужения, специальная религиозная церемония. Конкордат о церковных делах был подписан консулами в Париже 15 июля 1801 года, послан в Рим и там после строго рассмотрения в конгрегации кардиналов подписан папою, который утвердил его во всей полноте.

Четырнадцать прелатов, увлекшись, может, больше своими воспоминаниями, нежели надеждами, отказались оставить свои должности и признать Конкордат. Эти четырнадцать епископов находились тогда в Лондоне и жили очень тихо. У них была причина не переменять своего положения: во Франции им не было бы так хорошо, потому что хоть Первый консул и платил епископам, но давал им только то, что было необходимо для поддержания звания. «Им надобно также, — говорил Первый консул, — иметь возможность помогать бедным своего прихода; но не нужно, чтобы архиепископы или епископы поглощали доход целой области и, возбуждая соблазн, становились причиной бедствий для религии».

Сорок епископов и девять архиепископов были таким образом утверждены Бонапартом. Он также предписал этим прелатам форму присяги, которую они обязывались дать, еще не вступив в управление своей епархией.

Для водворения Конкордата Первый консул избрал день Пасхи 1802 года. В это время, скажу мимоходом, консульский двор представлял собой странное зрелище. Только в годы Империи двор его стал зрелищем, удивительным в своем великолепии и изяществе, достойным самых пышных веков древнего и нового мира, но в то время все еще только начиналось; однако успехи были уже очевидны.

Первый консул не отдавал никакого приказа, но главным чиновникам дали знать, что ему будет очень приятно, если они закажут своим слугам ливреи для дня этой церемонии. Шестьдесят или семьдесят дам были приглашены сопровождать госпожу Бонапарт в церковь. Тогда у нее еще не было своего двора; только четыре компаньонки (dames de compagnie) исполняли обязанности придворных дам. Это казалось довольно странным, и я помню, что, видя г-жу Л., уже не молодую, богатую, независимую и при этом добровольно налагавшую на себя ежедневные обязанности, мы удивлялись. После происходило совсем иное. Люди должны соотносить себя с событиями, и когда события принуждали не отставать, люди повиновались им, и даже без размышления.

Таким образом, множество людей съехалось к госпоже Бонапарт в десять часов утра дня Пасхи 1802 года. Процессия двинулась, и хотя в ней еще мелькало несколько фиакров с белыми наклейками на номерах, однако прекрасных экипажей тут было гораздо больше. За неделю перед тем в городе возобновились прежние гулянья, и кареты, замеченные в аллеях Булонского леса, не могли не появиться на дороге из Тюильри в Нотр-Дам. В этот день вся прислуга Первого консула оделась в ливреи.

Все консулы находились в одной карете. Госпожа Бонапарт, сколько могу припомнить, сидела со своею дочерью и золовками. Дальше следовал весь поезд без всякого различия. Госпожа Бонапарт и все мы были проведены на возвышение, или амвон, для слушания молебна. Тогда амвон в соборе Парижской Богоматери еще существовал; но вскоре его уничтожили. Он был резной и очень красивый. Мне нравятся амвоны в церквях: это придает им готический вид, совершенно сообразный с гармонией, которая должна господствовать в католической церкви. Нотр-Дам представлял собой в день Конкордата пленительное зрелище. Это была огромная корзина, наполненная свежими цветами!

Больше двух третей женщин, окружавших госпожу Бонапарт, были моложе двадцати лет; большая часть отличалась красотою; из всех окружавших ее только одно лицо точно заслуживало названия безобразного, и единственно потому, что обладательница его отличалась сердитым видом, неприязненным выражением лица и дурным расположением духа без всякой на то причины.

Еще теперь я помню туалет госпожи Мюрат. Шляпка из розового атласа, с перьями того же цвета, обрамляла лицо ее, столь белоснежное, свежее, напоминавшее весну или майскую розу! Платье на ней было из индийской кисеи, с ажурной вышивкой удивительной работы и с подкладкой такого же розового атласа, какой был на шляпке. На плечах ее блистала мантилья из брюссельских кружев, которые украшали и платье. Я видала ее одетую гораздо богаче, но никогда не видывала столь прелестной.

Сколько молодых женщин, прежде не известных, заняли в этот день почетные места в Царстве красоты! О многих знали, что они прекрасны и очаровательны; однако в огромных собраниях в дни квинтиди женщин бывала такая толпа, что в ней не могли отличить хорошеньких. Но в церкви при лучах полуденного солнца, светившего сквозь разноцветные стекла, эти молодые лица, блистающие своей красотой, явились, словно ангелы… Первый консул заметил это и говорил об этом в тот же вечер.

Церемония оказалась продолжительной. Кардинал Капрара отправлял службу чрезвычайно медленно. Она казалась еще продолжительнее от того, что, кажется, Буажелен, читавший речь или проповедь, как угодно, говорил очень длинно. Наконец к трем часам мы возвратились в Тюильри, утомленные всего больше скукой.

Странны и непривычны во время этой церемонии были военные элементы, которые господствовали во всем. Беспрерывные выстрелы, войска, стоявшие вдоль пути, взводы кавалерии, пушечные залпы с самого рассвета, от чего дрожали все стекла в Париже, весь этот лагерный шум, смешанный с церковным пением и светскою пышностью, необходимой и приличной торжеству, все это вместе казалось удивительным и много говорило душе. Потому-то Первый консул очень рассердился, когда генерал Дельма на вопрос, как показалась ему церемония, отвечал:

— Довольно хорошая арлекинада. Но она была бы еще лучше, если б тут же присутствовал миллион человек, проливших свою кровь за истребление того, что вы теперь восстанавливаете…

Первый консул очень эмоционально среагировал на этот ответ и заметил весьма справедливо, что генерал Дельма отвечает ему как необдуманно, так и грубо. В самом деле, из числа людей, убитых неприятелем с 1792 года (потому что с этого времени надобно считать существенные потери), не было ни одного, который бы умер за религию. Если же генерал Дельма называл религией все, что имело хоть некоторое отношение к прежнему порядку дел, то это придает новую сторону вопросу, но не снимает его, и я была совершенно согласна с Первым консулом, когда увидела его неудовольствие. Впрочем, он не сказал ничего в ту минуту и только в ближнем кругу рассказал, как не понравился ему ответ.

Если примут на себя труд прочитать семьдесят шесть статей, составляющих Конкордат, то увидят, как мало папский двор предъявлял требований к церкви Франции и к светской части ее дел. Не знаю, были ли известны все эти статьи в свое время. Многие, сильнейшие, указал сам Первый консул. После, когда я ближе познакомилась с кардиналом Мори по возвращении его во Францию и когда он и друг мой Миллен уговаривали меня собрать все материалы, находившиеся у меня под рукой, чтобы составить из них книгу, кардинал сам сделал нечто вроде словесного извлечения из всего, что происходило тогда при нас. История Конкордата, восстановление богослужения католического и свободы в отправлении всех других стали таким важным предметом в жизни Наполеона и нашей, что его следовало бы изучать с особенным тщанием, и это-то заставил он меня сделать.

Утверждали, что Конкордат был неудачным изобретением Наполеона, потому что вводил в государство власть чуждую и потому всегда возмутительную. Он, говорили тогда, совершил несчастливое и часто пагубное смешение светского с духовным. Вмешательство папы было бесполезно, прибавляли к этому и говорили даже, что оно было неприлично. В пример ставили Америку, где целые области признают католическую религию, а между тем священники ее не имеют никаких сношений с папским двором. В Конкордате хотели видеть восстановление деспотизма, и дух партий, всегда ложный в умствованиях, заблуждался и в этом вопросе на пути своем, обыкновенно мрачном и редко освещаемом чистым светом.

Назначение моего дяди епископом Меца напоминает мне разговор, который он имел тогда с Наполеоном. Дядя мой, аббат Бьенэме, первый каноник соборной церкви в Эврё, был большой друг господина Бюффона. Жюно сказал об этом Первому консулу, и тот пожелал поговорить о достопамятном человеке с епископом Мецским.

— Но Первый консул удивил меня, — рассказывал нам мой дядя. — Он говорил о Бюффоне как о человеке, которого как будто видел вчера и знал совершенно. Я рассказал ему разные анекдоты о жизни моего ученого друга; но, признаюсь, такие подробные сведения о человеке, вся жизнь которого была далека от Первого консула, занятого даже в часы отдыха совсем иными помышлениями, удивили меня как нельзя больше.

Жюно дивился меньше моего дяди: он вспомнил, что генерал Бонапарт, бывая у патриарха Добантона, часто заводил с ним разговор о Бюффоне, и сказал об этом епископу Мецскому.

— Все равно это непонятно, — отвечал мой дядя. — И я не перестаю удивляться огромным способностям его головы, которая может удерживать и классифицировать столько различных предметов!

Приехав в Париж посвящаться и дать присягу, он рассказывал мне одно происшествие о прихотях беременных женщин. Рассказанное им случилось с госпожою Бюффон, и он был очевидцем этого происшествия, которое повторил потом и Первому консулу, во время разговора с ним.

Бюффон утверждал тогда, что женщины могут иметь много прихотей, но они никогда не оставляют следов. Дядя оспаривал его, завязался спор, и бедную госпожу Бюффон пригласили для опыта. В состоянии беременности она уже несколько дней желала поесть клубники, которой не было в то время года. Впрочем в прекрасных теплицах Монбара ее росло много. Но еще зеленой. И госпожа Бюффон нетерпеливо ожидала минуты первой их спелости, чтобы накинуться на них.

— Ну, аббат! — сказал Бюффон. — Посмотрим, кто из нас прав.

На другой день теплица оказалась заперта. Садовнику отдано самое строгое приказание, и бедная женщина осуждена была лишь издали смотреть на зеленеющие грядки, где красовались ягоды, приходившие с каждым днем в спелость.

— И знаете, что из-за всего этого случилось? — рассказывал дядя с торжествующим видом. — Госпожа Бюффон родила ребенка с ягодкой клубники на левом веке.

— Правда? — воскликнул Первый консул, удивленный последствием опыта.

— Да, генерал! Маленькая ягодка была на левом веке ребенка. «Так я выиграл заклад и два роя пчел теперь принадлежат мне?» — сказал я своему старому другу. И точно, он отдал их мне как честный человек; но, тем не менее, ему было прискорбно видеть перед собой живое доказательство своей ошибки. Написанной и напечатанной…

— О, это, конечно, была не единственная его ошибка! — сказал Первый консул улыбаясь.

— Генерал…

Дядя мой остановился, потому что начал бы тут спор, которого не мог окончить, не рассердившись серьезно. Уважение его к Первому консулу, признательность из-за милостей, какими осыпал он наше семейство[123], не позволили ему возражать, но он сказал, возвратившись из Сен-Клу: «Это очень жаль! Как может Первый консул, так хорошо зная Бюффона, обвинять его в ошибках!..»

Но он мог обвинять, потому что в самом деле знал его.

Глава LII. Полина зовет нас с собой в Сан-Доминго

Величайшее несчастье поразило наше семейство; мать моя перестала страдать, но мы лишились друг друга и радости… Смерть ее стала для нас несчастьем, которого ничто не может вознаградить, в котором ничто не может утешить. Во время таких бед слезы бывают невидимы, а отчаяние — сжато и сосредоточенно; но зато рана остается неисцелимою и каждая минута напоминает вам горе ваше. Лишение это, поражающее сердце, понятно только тому, кто сам потерял обожаемую мать. Мучения моей матери сделались напоследок невыносимыми. Жизнь стала для нее цепью часов все более и более страдальческих, нестерпимых… «Теперь она уже не страдает, — писала я Альберту после нашего несчастья, — она уже не страдает!»

Жюно хотел, чтобы уважение и привязанность его к моей матери были доказаны торжественно, и потому похоронные почести, при которых присутствовали не только все друзья и все ее знакомые, но и все, кого мы знали, то есть почти все парижское общество, стали свидетельством чувств его к ней. Когда после я узнала подробности этой церемонии, их горечь была услаждена для меня добротою и чувствительностью Жюно, которые видела я в его поступке. Не пышность этого печального торжества льстила мне: наряду со смертью суетность редко находит себе место, и гербы Комненов, вышитые на погребальном покрывале, напоминали мне только, что одна из ветвей этого дома сходит в могилу!.. Меня глубоко растрогало, что Жюно, хорошо понимая сердце чтимой им маменьки, выдал щедрое пособие тремстам беднейшим жителям Парижа. Они получили вспомоществование и были одеты заново от имени той, которую окружали на похоронной колеснице и в трауре шли проводить ее до последнего жилища… Он знал, чем мог доставить мне хоть малейшее утешение!..

Альберта не было с нами: он жил в Марселе, где, как я уже сказала, Первый консул дал ему место главного комиссара полиции. Шарль Лакруа служил там префектом, а генерал Червони командовал дивизией. Как старинный приятель Червони брат возобновил дружбу с ним в ежедневных сношениях по должности, и эта дружба служила большим пособием в жестоком прискорбии моего бедного брата. Если б я не была еще слаба после родов, то поехала бы к нему. Я знала всю нежность его в отношении к нашей матери и чувствовала, что мое присутствие необходимо для облегчения страшного удара. Повторяю, что только решительная невозможность удержала меня от поездки к нему.

Первый консул очень хорошо проявил себя в этой печальной истории. Ничто, казалось, не напоминало давнего раздора, удалившего его от моей матери. Жюно передал мне от него слова, дружески утешительные, а госпожа Бонапарт оказала нам честь своим посещением. С нею был Люсьен, только что приехавший из Испании. Мне стало дурно, когда я увидела Люсьена: я никак не ожидала его посещения, и, верно, ему очень странен показался мой прием. Не знаю, видел ли он на лице моем измененное выражение, вызванное воспоминаниями при взгляде на него; но он избавил меня от большой горести, какую причинил бы, заговорив о ране, еще свежей. Увы! Он знал, как любила его мать моя! Да, она любила его почти как Альберта, наслаждалась его успехами, страдала из-за его неудач. Отъезд его в Испанию чрезвычайно огорчил ее, и я помню, что, несмотря на свои страдания, она заставляла Жюно рассказывать все, что делал хорошего в Мадриде молодой посланник.

Жюно был небеспристрастен к Люсьену, как и все горячие приверженцы Первого консула. Но во имя справедливости я должна сказать, что никогда не слышала от Люсьена ни одного неприязненного слова против брата его, между тем как у Первого консула часто вырывались слова, оскорбительные для Люсьена.

От нас уехала госпожа Леклерк: брат не принудил ее, но настоятельно пригласил отправиться с мужем в Сан-Доминго. Я думаю, генерал Леклерк вполне обошелся бы без этого прибавления к своему грузу, потому что, исчерпав за четверть часа удовольствие видеть госпожу Леклерк, истинное бедствие было развлекать ее, занимать ее, заботиться о ней. Это ужас!.. Она отправлялась со своим маленьким Леклерком по крайней мере внешне радостно; но на самом деле приходила в отчаяние, и однажды я нашла ее в такой тоске, в таких слезах, что это встревожило бы всякого, кто не знал ее, как я.

— Ах, Лоретта! — вскричала она, бросившись ко мне в объятия. — Как вы счастливы!.. Вы остаетесь в Париже!.. А я?! Боже мой, как я буду скучать! И как можно поверить, что у брата моего такое жестокое сердце, такая злая душа, что он изгоняет меня к дикарям и змеям!.. И сверх того, я больна!.. О, я умру, еще не приехав туда!..

Рыдания душили ее, и я даже боялась, как бы ей не сделалось дурно. Я подошла к ее канапе, взяла ее руки и начала говорить, как с ребенком об игрушках и куклах. Я сказала ей, что она будет там королевой, ее станут носить в паланкине, а невольница будет ловить малейшее движение ее; что она сможет прогуливаться под цветущими померанцевыми деревьями и ей не нужно бояться змей, потому что их нет на Антильских островах; что дикари уже не так опасны и людей на вертеле там нынче не жарят; наконец, в заключение своей утешительной речи я сказала, что она будет очень мила в креольском костюме.

По мере того как я говорила, рыдания Полины становились тише. Она все еще плакала, но уже заинтересовалась сказанным мною:

— Так ты в самом деле думаешь, Лоретта (у нее была привычка говорить ты без различия всякому в минуты откровенности), ты в самом деле думаешь, что я буду мила, милее, нежели теперь, когда оденусь креолкою, в грацию и юбочку из полосатой кисеи?..

Надобно было видеть ее глаза и важное, вопрошающее выражение лица. Она уже позабыла, что отправляется в такую землю, где сгрызут ее, и тотчас призвала свою горничную:

— Принеси мне все мадрасские ткани, какие есть у нас.

А ткани у нее имелись удивительные, подаренные моей матерью и привезенные контр-адмиралом Магоном. Мы выбрали самую красивую, и так как мать моя обыкновенно носила в неглиже такую повязку из индийских тканей, то я с детства привыкла искусно управляться с ними. Госпожа Леклерк пришла в восхищение от моего искусства делать креольские головные уборы, когда погляделась в зеркало.

— Послушай, миленькая моя Лоретта! — сказала она, усаживаясь на своем канапе. — Знаешь ли, как я люблю тебя?.. Ты предпочла мне Каролину… Увидим, не раскаешься ли ты в этом… Послушай, я хочу доказать, как я люблю тебя… Ты должна отправиться в Сан-Доминго; ты будешь первою после меня. Ты сама сказала, что я буду королевой, а ты будешь вице-королевой. Я поговорю об этом с братом.

Я в самом деле подумала, не сошла ли она с ума.

— Я? В Сан-Доминго? Боже мой! Что это вы вздумали! — воскликнула я.

— О, я знаю, что это трудно, но я поговорю с Наполеоном. Он любит Жюно и позволит ему отправиться в Сан-Доминго…

Она говорила так бессвязно, что я подумала, не хочет ли она просить для Жюно начальства над экспедицией в Сан-Доминго, отослав своего Леклерка в Западную армию, где был он до этого, а сама отправиться в креольском наряде пилигримствовать и покорять остров своею красотой. Может быть, посмеются над моею мыслью; однако она не покажется сумасшедшей тем, кто знал госпожу Леклерк. Между тем как я глядела на нее с изумленным видом, она продолжала, расправляя складки своего платья и прилаживая углы мадрасской ткани:

— Мы станем давать балы, гулять в тамошних прекрасных горах… Жюно будет комендантом столичного города… Как он называется?.. Я скажу Леклерку, чтобы он давал балы каждый день… А потом мы вызовем к себе госпожу Пермон.

Говоря все это, она щипала меня за нос и за уши, потому что хотела, как обезьяна, подражать своему брату и находила в таком обращении что-то свободное и державное. Иногда она довольно сильно пихала меня в живот, я была готова плакать от боли и досады; меня поймут еще лучше, когда напомню, что я была на восьмом месяце. Но все смешное в разговоре, который уже начинал мне надоедать, исчезло при последней фразе этой легкомысленной головы, наполненной только ветром. Моя мать нежно любила ее, но она страдала тогда на смертном одре!.. Я почувствовала, что у меня может вырваться жестокое слово, которое наконец вернет на землю прелестную мечтательницу, и потому стала надевать перчатки, чтобы уехать, когда объявили о приезде Жюно. Он увидел мою карету у подъезда, остановил свой кабриолет и пришел избавить меня.

— Как вы кстати! — вскричала Полина. — Садитесь здесь, милый генерал, и станем делать наши распоряжения, потому что пора, — продолжала она, глядя на меня, — и вам едва хватит времени повидать модистку мадемуазель Депо, госпожу Жермон, портного Леруа, Копа[124], госпожу Ру… нет, Натье лучше, [торговца тканями] Ленормана, ювелира Фонсье, разумеется, Бьенне[125]…

При всяком из этих имен, которые считала на пальцах, госпожа Леклерк глядела на нас с торжествующим видом, как бы говоря: «Что за удивительная память! И как я умею выбирать своих министров!» Затем она прибавила:

— Мои приготовления уже все кончены; дела все — тоже; так как мы поедем скоро, вы должны поспешить.

Жюно недоумевал, глядя на меня и Полину, и та, наконец, объяснила:

— Я беру вас обоих с собой в Сан-Доминго, а также госпожу Пермон и господина Пермона. О, нам будет там славно!

С минуту Жюно оставался неподвижен; наконец молчание прервал самый громкий и шумный хохот. Смех этот мог показаться не совсем учтивым, и госпожа Леклерк удивилась такому изъявлению признательности, потому что ожидала видеть Жюно у ног своих; но она очень ошиблась.

— Не угодно ли вам объяснить мне, что значит это веселье? — сказала она. — Мне кажется, что не так благодарят старых друзей, которые желают нам добра.

— А были ли вы столь добры, чтобы сообщить о вашем намерении Первому консулу? — спросил Жюно, все еще смеясь, но уже гораздо тише.

— Конечно нет, потому что эту мысль только сейчас подала мне ваша жена.

Жюно поглядел на меня, но поглядел так, что я в свою очередь едва не захохотала.

— Как? Моя жена хочет отправиться в Сан-Доминго? — вскричал он.

— А почему же нет?.. Она будет первою после меня… она знает свет, одевается хорошо, она модная женщина. Я дам ей рабов, а Леклерк сделает вас комендантом того большого города… города…

— Капа? — сказал Жюно.

— Да, именно, Капа… Капа… — Она повторяла это слово как попугай, но, верно, забыла его через несколько минут.

— Я бесконечно благодарен вам, сударыня, — отвечал Жюно с комической важностью, — но нахожу предпочтительным, если вы позволите, остаться комендантом Парижа. И сверх того, есть еще маленькое препятствие, о котором вы, кажется, не подумали.

Он схватил меня обеими руками, привлек к себе, поцеловал и положил руку на огромный мой живот.

Госпожа Леклерк распахнула глаза еще шире, чем когда она обычно приходила в изумление; а это часто случалось и, надобно сказать, очень шло ей. Она поглядела на меня, потом на гору, бывшую передо мной, и сказала:

— Об этом я не подумала.

Надобно согласиться, что рассеянность ее была очень сильна.

— Но, — прибавила она тут же, — что ж такого? Разве не все равно вашему ребенку, где закричать в первый раз — на земле или на воде!.. Я дам Лоретте целый корабль… А?.. Что вы на это скажете, господин Жюно?.. Надеюсь, что мои идеи недурны?.. Я тотчас напишу в Брест, где мы будем садиться на корабль, и велю приготовить еще один. Вилларе-Жуайез — человек любезный: он сделает все, чего я пожелаю… Так что поцелуйте меня оба.

Жюно был готов задохнуться от смеха, однако сказал:

— Поцеловать вас, сударыня, это такое счастье, что, конечно, я воспользуюсь вашим позволением… Что же касается нашего отъезда, мы оставим это предприятие, которое Лоре внушила, конечно, дружба к вам… Да я и не думаю, чтобы Первый консул согласился на это. Вы знаете, что он любит назначать своих генералов без всякого влияния посторонних чувств, какие замешаны в этом деле. — Жюно снова засмеялся. — Но, — продолжал он, — я, тем не менее, признателен вам за намерение и, поверьте, живо понимаю его; только сделайте милость, в другой раз докажите мне ваше расположение не тем, чтобы моя Лора рожала посреди океана, а я сделался комендантом Капа вместо Парижа, и все это потому только, что мы старые друзья.

Жюно стоял на коленях на табурете подле кресла госпожи Леклерк и, говоря все это, целовал ее руки. Он говорил таким тоном, который не мог обидеть, хотя был насмешлив и довольно ехиден, а Полина не понимала тонкости намеков в его словах и во всем, что он делал и говорил в ту минуту. Но в ней была какая-то природная догадливость, и она инстинктом поняла, что Жюно насмехается над ней. Потому ли, что ей в самом деле было прискорбно видеть такой решительный неуспех своего плана, или потому, что Жюно обидел ее своею шуткой, только она вдруг оттолкнула его так сильно, что он упал с табурета на ковер.

— После этого и будь привязана к неблагодарным! — сказала она рыдая. — Я люблю Лоретту как сестру, а вы, Жюно, отказываетесь ехать со мной туда, где я буду оставлена всеми…

Слезы градом катились из ее глаз.

— Я никогда не откажусь помочь женщине, которая находится в опасности, — сказал Жюно, вставая и с выражением наполовину серьезным, наполовину насмешливым. — Но позвольте мне сказать, что вы не в таком положении.

— Ах! — продолжала она, не слушая его и не переставая плакать. — Все эти размышления не пришли бы вам в голову, будь мы в Марселе!.. Вы не стали бы с таким спокойствием смотреть, как я отправляюсь на съедение, чего можно ожидать в земле, наполненной дикими людьми и свирепыми зверями!.. А я еще говорила Лоретте о вашей привязанности ко мне!..

Тут уж и мне нельзя было удержаться от смеха. Это явное обращение к мужу при его жене, чтобы он покорился; это желание без любви и даже без всякой прихоти, потому что за пять минут до моего приезда она не думала ни обо мне, ни о Жюно, все это показалось мне так уморительно, что я громко рассмеялась. Однако эта сцена начинала утомлять.

— Полноте, будьте рассудительнее! — сказал Жюно прелестной неудачнице властным тоном старого друга. — Не плачьте! От слез пухнут глаза, бледнеют щеки и самая хорошенькая женщина делается почти безобразной. Вы так прекрасны!.. И к чему вы ждете какого-нибудь несчастья?.. Если б и не был вашим защитником храбрый и добрый муж ваш, то один взгляд этих глаз смягчит Кристофа, Туссен-Лувертюра и всю их армию черных обезьян.

Она поглядела на него с изумлением:

— Как? Разве у них солдатами обезьяны?..

— Я сказал не совсем так, — отвечал Жюно. — Но посмотрите на это лицо и отыщите что-нибудь человеческое в его физиономии.

Он указал ей на английский эстамп, изображавший Туссен-Лувертюра в парадном его костюме и треугольной шляпе с султаном; под шляпою было лицо, по-видимому, принадлежавшее человеку; но этот приплюснутый нос, маленькие, свирепые, злые глазки, эта толстая нижняя губа, словом, все лицо представляло совершенное сходство с генералом Жако[126].

Ветер подул с другой стороны, и буря прекратилась, как только Жюно заговорил о Туссен-Лувертюре и о его шляпе с султаном.

— Стало быть, в Капе имеются султаны и перья? — спросила госпожа Леклерк. Она опять забыла свой страх, змей и все остальное. Муж мой поспешил воспользоваться этой минутой, сделал мне знак проститься, и мы уехали.

Несколько минут не прерывался наш безумный смех. Оба мы тогда были очень молоды; да если б были и гораздо старше, то не могли бы не смеяться над внезапным намерением прихотливой красавицы увезти с собою меня за две тысячи лье от Парижа, как будто дело шло о приглашении провести неделю в загородном доме.

— Так, стало быть, она все еще любит тебя? — спросила я Жюно.

— Она? Во-первых, она никогда не любила меня; да если бы и трогала ее та страсть, которую чувствовал я в двадцать четыре года, имея пылкую душу и горячую голову, то прошло так много времени, что она решительно забыла это и, могу сказать, хорошо сделала. Ну как ты не видишь в этом одной из сторон ее характера? Ты приехала к ней в такую минуту, когда ее мучил нервический недуг, вполне обыкновенный у таких женщин, как она. Он усилился при взгляде на тебя, но совершенно безотчетно и просто потому, что ты напомнила ей веселые дни. Она тотчас вспомнила, как в Марселе я был влюблен в нее как дурак, почтенная госпожа Летиция желала назвать меня своим сыном, а Первый консул, всегда предусмотрительный и осторожный, повторял: «Ни у тебя, ни у нее ничего нет!» Я в безумии своем говорил: «Генерал! Вспомните Паоло и Виргинию! Что вышло, когда предпочли богатство счастью?» Но Первый консул никогда не знал сентиментальности и, пожимая плечами, отвечал все тем же: «Ни у тебя, ни у нее нет ничего».

— И ты думаешь, что она стала бы говорить с братом, если б ты не приехал?

— Без всякого сомнения, потому что, повторяю тебе, Полина совершенно прямодушна, она вполне убеждена, что все, придуманное в ее хорошенькой головке, должно принести нам особенную пользу, и просила бы у своего брата, как милости для меня, чтобы я был причислен к армии ее мужа. Повторяю, хотя она существо пленительной красоты и даже доброе, потому что в душе ее нет ни капли желчи, но из этого может выйти история медведя, который разбил голову своему другу. Надобно предупредить такое благодеяние.

В тот же день Жюно рассказал Первому консулу все, что происходило между госпожою Леклерк и мной; разумеется, скрыв слишком резкие детали. Но Первый консул так хорошо знал свою сестру, что сразу все понял. Через день он сказал Жюно, улыбаясь:

— А ты хочешь-таки отправиться в Сан-Доминго?

Жюно отвечал только поклоном и улыбкой.

— Мне жаль, но я не могу отпустить тебя теперь: ты мне нужен здесь. Я сказал это генералу Леклерку, хоть он и старался убедить меня, что ты будешь полезнее мне в Капе, нежели в Париже.

Когда я снова увиделась с Полиной, она и не помнила ничего из этого дела, кроме мадрасских тканей…

Я описала это небольшое происшествие между госпожою Леклерк и мной как необходимое для ее портрета. Лицо, столь замечательное среди окружавших Наполеона, должно быть представлено во всех его выражениях, со всеми чертами, которые могут усилить сходство. Не имею нужды скрывать всю оригинальность, которой отличалась госпожа Леклерк. Однако в ней не заметили бы вы никакой обдуманной злости, никакого черного помышления; она даже была обязательна, когда обязательность не стоила ей труда. Она была ветрена, легкомысленна, забывчива, но все с такой приятностью, что этого не могут постигнуть те, кто не видал ее вблизи; напротив, это понятно всякому, кто знал ее хорошо. Например, она совсем не была простодушна, и между тем каждый день случалось ей говорить и делать то, чего не выдумал бы ни один ребенок. Все это смешивалось с важными отношениями и делами, от которых иногда зависели жизнь и благосостояние человека, и, если б вы сказали ей, что она виновата, если б объяснили ей, какие последствия могут выйти из этого, она отвечала бы так же, как отвечала Жюно, когда он говорил ей о моей беременности: «Странно!.. Я об этом и не подумала!»

Наконец в декабре 1801 года эскадра отплыла. Нельзя исчислить, сколько повезла с собою госпожа Леклерк платьев, шляпок, чепчиков и безделиц всякого рода. Тридцать четыре линейных корабля, двадцать два фрегата и множество военных судов следовали за кораблем, который вез прекрасную Клеопатру и в котором соединено было все, что только роскошь и щегольство могли прибавить к пользе и тем предупредить малейшее желание прелестной путешественницы. Генерал Леклерк был бы очень рад не взять с собой множества необходимых пустяков; но Полина таким тоном отвечала на первое же слово его об этом, что муж поспешил замолчать, чтобы мирно прожить время своего изгнания. Вообще брак их оказался престранным. Никогда не могла я понять, для чего заключили его, потому что причина, которую сказывали, нелепа. Госпожа Леклерк обходилась со своим мужем деспотически, однако боялась его; но истинный страх наводил на нее не он, а Первый консул.

Одною из главных причин потери Сан-Доминго и истребления огромной экспедиции, вышедшей из Бреста, Лориана и Тулона, была неспособность или, лучше сказать, коварная система управления Леклерка. Больше обвиняли генерала Рошамбо, потому что газеты тогда не могли обвинять зятя Первого консула: так всегда бывает в свете. Но есть глаза, которые видят, уши, которые слышат; истина не погибла, и рано или поздно она будет услышана. Конечно, генерал Рошамбо позволил себе действовать совершенно самопроизвольно, но в каком состоянии отдали ему колонию? Умы жителей были совершенно испорчены поступками генерала Леклерка, Туссен схвачен, на Больших Антильских островах восстановлено рабство. Присовокупите к тому желтую лихорадку, блокаду английского флота, восстание черных, истребление трех четвертей армии и после этого решайте, так ли виновен генерал Рошамбо? Надобно сначала понять его положение и рассмотреть, что мог он предпринять без средств, конечно, жестоких, но сделавшихся ужасной необходимостью при несчастном состоянии дел?

Я не думаю оправдывать Рошамбо, но я говорила со многими, кто находился при нем безотлучно, и слышанные мною подробности заставили меня помедлить с обвинениями. Теснимый черными, которые собрались под знаменем возмущения и сильно воодушевлялись неистовством и злобою, он находился между ними и английским флотом. У него не было и шести тысяч человек, когда он сдался. Болезнь, убийства, сражения уничтожили прекрасную, цветущую армию, за два года до того отплывшую из Франции…

Госпожа Леклерк возвратилась в Европу с телом своего мужа. Она положила его в гроб из кедрового дерева, остригла себе волосы и приплыла, точно Артемиза. Несмотря на эту демонстрацию ужасного горя, люди не слишком умилялись ее великолепным отчаянием. Сам Первый консул, когда сказали ему, что сестра его пожертвовала своими волосами покойнику и остригла их чуть не под корень, заметил с улыбкой: «Она очень хорошо знает, что после того как их остричь, волосы будут еще лучше расти».

Глава LIII. Англичане и русские в Париже

Мир с Англией был окончательно подписан: 25 марта 1802 года Амьенский договор года подтвердил предварительное соглашение с великой соперницей. Жозеф Бонапарт стал для нас вестником мира и тишины. Храм Януса закрылся[127], Франция находилась на высшей ступени славы и могущества, потому что, завершив борьбу со всей Европой, явилась победоносной и грозной.

Колонии, захваченные Англией, возвращались Франции. За нами утверждены были Австрийские Нидерланды, течение Шельды, Голландская Фландрия, часть Брабанта и множество городов — Маастрихт, Венло и проч.

Припоминаю замечательную фразу Первого консула, сказанную бельгийским депутатам. Когда в Люневиле открылись переговоры, они приехали благодарить Бонапарта, поддержавшего права тех, кто не хотел никакого правительства, кроме французского. «Это была только справедливость, — отвечал Первый консул депутатам. — Бельгия принадлежит Франции как древнейшая из ее областей, как все земли, присоединенные договорами, как Бретань, Бургундия… И если бы неприятель стоял уже в предместье Сент-Антуан, французское правительство не должно было и тогда отказываться от своих прав».

Да, Франция являлась тогда блистательною… Кроме владений на севере, составляющих теперь границы естественные, за которые должен всегда сражаться каждый француз, она стала обладательницею части Германии по берегу Рейна, а также Авиньона, Конта-Венессена, Женевы, почти всего епископства Базельского, Савойи, Ниццы… Франция переплавляла государства и покровительствовала государствам. Она возвела на ступень королевства Великое герцогство Тосканское; Ломбардия Австрийская под ее покровительством стала Итальянской республикой; Генуя приняла название Республики Лигурийской. Франция приняла под свое покровительство Батавию. Согласно новым договорам с Испанией и Португалией Франция взяла обратно свои колонии, которые должны были усилить наше могущество на другом полушарии. С помощью тайного Сан-Ильдефонского договора и стараниями Люсьена Бонапарта к нам возвращалась прекрасная и плодовитая Луизиана, которую постыдный и унизительный мир 1793 года заставил нас уступить Испании. В случае разрыва отношений с Америкой Луизиана могла быть грозным пунктом нападения. Словом, в то время консульского правления Французская республика была величественнее, нежели после Империя.

Слава самого Наполеона в то время, конечно, была неизмерима: ничто не смущает чистоты этих светлых лучей. Первый консул, извлекший в несколько месяцев Францию из бездны, в которую ввергла ее Директория, кажется мне колоссом, удивительным во всех частях своих. Тут нет предубеждения, нет ощущения, что прошедшее выходит на поверхность и закрывает следующие события. Нет. Переношусь к 1802 году, когда англичане оставляли свои берега и шли удивляться человеку, которого могли не любить, но, справедливые в суждениях своих, умели оценить все, что было в нем героического и удивительного. Не знаю, могу ли я хорошо выразить свою мысль и передать другим убеждение, что все предприятия Первого консула предназначались тогда единственно к славе, спокойствию и счастью Франции. Могут оспаривать это мнение, но никогда не изменят его.

У меня много воспоминаний обо всем, что слышала я от него тогда, и в данную минуту перед моими глазами выписка из разговоров его с Фоксом, достопамятный документ. В душе и памяти моей живет все, что может утвердить это мнение, и оспаривать его может только недоброжелательство, которое преследует теперь Наполеона. Но что может сделать оно, сильное только ядом своим? Многие события так явны, что перед ними должно умолкнуть все. Можно ли отрицать реальное величие Франции во время Амьенского договора? Разве оно нам приснилось? Конечно, нет. Для чего же хотеть, чтобы все эти преимущества оказались в руках человека, подобного тем существам, которые каждый день поражают нас своею пошлостью? А таким хочет представить его ненависть, глупая и безумная. (Ненависть всегда такова.)

Первое поприще генерала Бонапарта было военное. Тут развились самые блестящие дарования его, и справедливое потомство скажет, что тогда войсками Франции руководил искуснейший и мужественнейший полководец.

Когда впоследствии Бонапарт сделался консулом, если хотите, властителем тридцати миллионов тех самых французов, которых вел он к победе, кто осмелится сказать, что он не показал качеств, достойных уважения; употреблю только это слово? Он усовершенствовал все, что только начали Учредительное собрание и потом Конвент. Рассмотрите жизнь Первого консула в ту эпоху и попробуйте найти какое-нибудь обвинение против него как человека частного. Не касаюсь здесь того, что сказали бы ложь и безрассудство. Сколько нелепостей было произнесено в гостиных людей, имевших в свете влияние по своему богатству и месту, которые должны бы были дать им средства лучше узнать человека, посвящавшего жизнь беспрерывным, разрушительным для него трудам во благо своего отечества! Отклоняя всякое предубеждение, всякое воспоминание и признательность семейства, все члены которого получили из рук его счастье и почет, отделяя Первого консула от всего этого, я не могу не отдать ему справедливости. Амьенский договор исполнил все надежды, какие только могла иметь Франция для своего счастья. Переговоры об этом договоре мало известны, потому что мы всегда легкомысленны и произносим хвалу или проклятие, не беспокоясь об основаниях. Амьенский договор прочитали в «Мониторе» в тот день, когда напечатали, а на другой день о нем уже не говорили. Но сердце всякого француза должно быть признательно тому, кто, говоря именем всех нас, доставил Французской республике условия, замечательные для настоящей славы и для будущего благоденствия ее. Наполеон доказал тогда свою справедливость, умеренность и политический ум точно так же, как прежде мужество и высокое воинское искусство. Англия пожертвовала миллиарды фунтов стерлингов и множество жизней, усеяла костями англичан отдаленнейшие берега для поддержания борьбы с Францией, и в вознаграждение таких кровавых, разорительных усилий приобрела только остров Тринидад и владения Голландии на острове Цейлон. Вот все, чем могла похвалиться наша гордая соперница, все, что пожала она на полях битв с нами[128].

Впрочем, в тот день, когда были подписаны предварительные статьи мира (еще только предварительные), Парижская биржа показала состояние народного духа: государственные бумаги за одно утро выросли от сорока восьми франков до пятидесяти трех. А семнадцатого брюмера VIII года (8 ноября 1799 года) их принимали только по одиннадцать франков и тридцать сантимов.

Париж сделался тем, чего Первый консул желал так пламенно для своего великого города: столицей образованного мира. Количество иностранцев увеличилось до того, что самые бедные квартиры отдавались чрезвычайно дорого, и за них платили без всяких споров. Я как жена парижского коменданта имела случай видеть всех сколько-нибудь значительных людей, приезжавших тогда, и признаюсь, что это время моей жизни представляет самые любопытные воспоминания. Русские и англичане особенно часто появлялись на сцене, доказывая свое достоинство или разрушая его одним словом, если, что случалось нередко, это достоинство было только наружное.

Англичане, долго лишенные возможности ездить по Европе (потому что с 1795 года Италия, Швейцария и часть Германии были так же неприступны для них, как и Франция), выражали радость с откровенностью и благородством своего народного характера, приезжали толпами и шумно предавались всем удовольствиям, какие Париж предоставлял им чрезвычайно щедро за их золото. Между тем тогда начинало образовываться и так называемое лучшее общество, и верный и наблюдательный ум англичан хорошо умел оценить удовольствия его, хоть они и были совсем иного рода.

В числе англичан некоторые знаменитые имена затмевают почти все другие. Господин Фокс, например! Фокс — один из тех людей, которые составляют эпоху вашей жизни. Я была воспитана в почтении к Фоксу, если могу употребить здесь это слово. Я высоко уважала мнения моего брата, почти все, что думал он, думала и я. Самое живое впечатление должен был он оставить на юные сердца, которые любили революцию или, лучше сказать, все, что было в ней великого и благодетельного, а не ужасного и страшного. Альберт часто говорил мне о трогательном удивлении, какое внушил ему Фокс своим благородным поступком, когда взошел на трибуну и при помощи Грея и, кажется, Шеридана убеждал Питта, бывшего тогда премьер-министром, использовать не грозные средства, а просьбы, чтобы спасти жизнь Людовика XVI. Альберт знал подробности этой сцены из частного письма, которое прочитал нам с умилением.

Я знала удивительную искренность брата и его глубокую чувствительность и была уверена, что побудительная причина этого удивления справедлива и трогательна. Он объяснил мне тогда поступки Фокса и особенно поступки Питта, столь противоположные поведению трибуна, потому что Фокс был в то время не что иное, как трибун. Питт, вооружая Англию и возмущая Испанию, может быть, только ускорил своими неприязненными, громкими действиями удар, падший на голову Людовика XVI. Это мнение моего брата и другой особы, мнения которой уважаю, потому что всегда видела, как они верны и особенно правдивы. Но каково было мое удивление, когда однажды Первый консул, говоря о Фоксе, только что приехавшем в Париж, упомянул о многих прекрасных чертах его и к этому причислил следующие его слова, обращенные к Питту: «Для чести Англии и несмотря на то, что ваши старания будут тщетны, а усилия бесплодны, действуйте, по крайней мере! Покажите вселенной, что наш король не может спокойно глядеть, как умерщвляют его брата… Что говорите вы нам о вооружении? И по какому праву станете вы мстить тысячью голов за одну, которую, может быть, можно было спасти несколькими словами?»

Для меня эти слова превосходны.

В то время, которое занимает нас теперь, Питт, еще молодой политик, удалился от дел, чтобы не поддержать своим согласием того постыдного, как говорил он, союза, который был признан Амьенским договором. Не так говорит рассудок и истинный патриотизм. Это язык ненависти, жестокой ненависти, завещанной ему отцом, который никогда не мог простить нам помощи, оказанной Америке. Питт ненавидел Францию, как ненавидят живое существо. Это было решительное отвращение, которое заставляет краснеть и бледнеть от чувств, возбужденных обидою, и шептать при виде человека ненавистного: «Я желал бы ему смерти!»

Фокс при первом взгляде на него нисколько не оправдывал славы своей. Он имел самую обыкновенную наружность, и, когда я видела его в первый раз, был в темно-сером фраке, больше наклонял, нежели поднимал голову, и выглядел как заурядный девонширский фермер, как человек без всяких амбиций, потому что он не хотел иметь их.

Но как быстро изменились мои впечатления при первом замечательном слове, им сказанном! Взгляд его вдруг сделался прекрасен, потом осветился удивительным умом и, наконец, заблистал огнем и молнией. Голос его, сначала тихий, загремел, и человек, за несколько минут до того казавшийся мне самым обыкновенным, явился на пьедестале, где нельзя было не удивляться ему.

Я видела его издалека; потом мне представили его в Тюильри, но посреди такой многочисленной и шумной толпы нам трудно было познакомиться. Наконец он приехал к нам обедать, и разговор, бывший сначала общим, сделался напоследок тем, чем должен быть с таким человеком. Жюно и другие собеседники мыслили одинаково с Фоксом, и потому споров между ними не могло возникнуть. Они долго рассуждали об английских делах и правительстве, заменившем Питта. Разговор, очень мирный, стал, однако, особо примечателен, когда один из присутствовавших обратил его на тяжелый предмет — происшествий, случившихся за последний год в Египте.

Я не помню хорошенько, кто был этот человек, и потому не могу назвать его, помню, однако ж, что он только возвратился из Египта и в сердце, оскорбленном Англиею, смешивал Фокса с Питтом, что было совсем не одно и то же в этом трагическом вопросе. Выражение лица Фокса изменилось с непостижимой быстротой. Это был уже не трибун, глава английской оппозиции: это был духовный брат Питта, защищавший его в кругу неприятелей. Тогда-то проявилось в нем то постепенное усиление чувств и душевных движений, о котором я упомянула выше. Разговор вскоре оживился, и Фокс был особенно удивителен в той части его, которой я, впрочем, не могла вполне уразуметь, потому что не настолько хорошо понимала по-английски. Но во всем, что я понимала, я восхищалась чистотою чувств, возвышенностью души и национальной гордостью, одушевлявшей Фокса. Он был прекрасен в эту минуту.

Я встречала опять Фокса, когда он разговаривал с Первым консулом о важных предметах; но уже никогда не видела в нем такой возвышенности душевного движения, выраженного его прекрасным лицом. Этого человека можно обвинять за страсть к игре, за разные недостатки и, может быть, даже пороки; но могу удостоверить, что только великую душу так тронул бы упрек, справедливо сделанный отечеству его в жестокости и неблагонамеренности. Для меня Фокс в тысячу крат выше Питта, несмотря на высокие способности последнего. Питт меньше смеялся и, если верить многим из его соотечественников, грешил столько же, сколько и соперник его. В обращении Питта имелось что-то иезуитское, хотя он и был протестантом. Во всех его политических действиях присутствует ханжество. Наконец скажу, что я не люблю Питта; для него это, конечно, было не очень важно в здешнем мире и еще менее важно теперь, когда он в другом мире; но я повторяю, что не люблю Питта.

Вот происшествие, рассказанное мне одним англичанином; оно относится к Фоксу и дает понятие о его характере. Известно, что Фокс вел жизнь бурную — по собственной воле, или лучше сказать, по воле судьбы: она увлекала его играть, делать долги и не всегда иметь в мире положение, приличное человеку, которому великий народ вверяет свои важнейшие заботы. У одного его кредитора был вексель, подписанный Карлом Фоксом; но он не мог по нему получить платежа. А употребить строгость и упрятать своего должника в тюрьму кредитор не хотел ни за что. Этот человек постоянно, три раза в неделю, заходил к Фоксу требовать свои триста гиней. Камердинер почтенного должника отвечал, что денег нет, и кредитор уходил в отчаянии, потому что ему самому были нужны деньги. Наконец однажды утром он пришел, решившись пробиться к самому Фоксу и переговорить с ним напрямую. Камердинер ответил ему как обычно, но кредитор оттолкнул его, услышав звон монет, которые считали в ближней комнате, то есть в кабинете самого Фокса. Решившись, кредитор кинулся туда, прежде чем слуга мог остановить его, отворил дверь и очутился перед Фоксом, который считал и раскладывал перед собой сотни гиней, делая из них свертки. Он, кажется, ничуть не смутился, увидев своего кредитора, который сказал ему:

— Мне кажется, милостивый государь, что не отсутствие денег препятствует вам расплатиться со мной. Я рад, что вижу вас в гораздо лучшем положении, нежели уверяет меня ваш камердинер.

— Вы ошибаетесь, любезный друг! — отвечал Фокс. — У меня нет и десяти гиней, которыми я мог бы располагать. Надобно вам подождать лучших времен.

— Вы, конечно, шутите, милостивый государь?!

— Эти деньги уже не мои, — объяснил Фокс. — Ими надобно заплатить еще сегодня до обеда, долг честного слова, священный долг.

— Но я сомневаюсь, господин Фокс, чтобы кредитор, которого вы хотите удовлетворить, имел такие давние права, как я. Вспомните, что я ссудил вам деньги, причем без процентов, еще более трех лет назад.

— О! — ответил Фокс смеясь. — Долг, который я собираюсь заплатить, совсем не так стар, как ваш, потому что я сделал его всего несколько часов назад!.. Но, — прибавил он с большой важностью, — этот долг основан на честном слове, а вы знаете, что такие долги никогда не откладывают более чем на сутки.

Кредитор заявил, что не знает, какой долг условились в большом свете называть долгом честного слова. Фокс объяснил ему это.

— В прошлую ночь я проиграл восемьсот гиней Шеридану, — сказал он. — У него нет никакого доказательства, кроме моего слова. Если со мной что-нибудь случится прежде, чем я заплачу, то что делать ему?.. У вас, по крайней мере, есть мой вексель, моя подпись. Мое семейство заплатит.

Честный человек, с которым говорил человек светский, слушал его с выражением величайшего прискорбия на лице.

— Понимаю, — сказал он наконец, — так мне потому не платит Карл Фокс, что у меня есть имя его на этом векселе?.. Хорошо, — прибавил он, разрывая на мелкие клочки вексель, который держал в руке. — Теперь мой долг за вами тоже на честном слове. Потому что у меня нет теперь никакого доказательства и, сверх того, перед новым должником у меня старшинство срока.

Можно представить, с каким изумлением глядел Фокс на поступок этого человека; но он был в состоянии тотчас увидеть необыкновенное доверие кредитора его честному слову. Тот не обманулся. Фокс взял триста гиней со своего стола и отдал их этому человеку говоря:

— Благодарю вас за то, что вы были так уверены во мне. Шеридан подождет, покуда я заплачу ему всю сумму. Прощайте! И еще раз благодарю вас за ваше доверие.

Мне кажется, что это происшествие равно делает честь и должнику и кредитору. Человек, который предполагает великодушное чувство в другом, всегда сам способен к нему. Господин Фокс поступил как честный человек и достоин похвалы; мне кажется, однако ж, что благородное доверие кредитора его гораздо выше.

В то время в Париже было множество англичан, не столь славных именами, как Фокс и брат его, однако внушавших также по причинам важным желание быть в их глазах приятными. Из них я предпочитала другим лорда и леди Чалмондели; молодую миссис Гаррисон, приехавшую из Индии, пленительную естественностью и простотой своего обращения; герцогиню Гордон и дочь ее, леди Джорджину; полковника Джеймса Грина и леди Фостер, впоследствии герцогиню Девонширскую. Лорд и леди Чалмондели были гораздо старше меня, но пленяли своею вежливостью. Леди Чалмондели с такою приятностью и откровенностью говорила о славе Первого консула и военных товарищах его, так хорошо умела ценить качества дорогих для меня людей — впрочем, сохраняя все свое природное достоинство, — что я была почти привязана к ней. Мы с Жюно иногда обедали у них, и помню, что я всегда с удовольствием принимала их приглашения. Они жили прекрасно и оставили после себя в Париже лучшее мнение. Первый консул, каждый день получавший сведения об англичанах, находившихся в Париже, очень уважал эту чету.

Миссис Гаррисон приехала из Бенгалии, где и родилась; она была в трауре по мужу, которого потеряла за несколько месяцев до того, поэтому не представлялась ни Первому консулу, ни госпоже Бонапарт и вообще виделась лишь с несколькими людьми во время своего пребывания в Париже. Довольно странный случай сблизил меня с нею. Жюно находил ее очень приятной, а роль молодой вдовы могла поставить ее в затруднительное положение. И потому она тотчас установила такие отношения, какие только и могли существовать между молодым человеком, генералом Жюно, и ею, молодой женщиной. Жюно утверждал сначала, что она достойна всего уважения его и всей дружбы, хоть и был очень скуп обычно на такие признания. Эти подробности, которые сначала покажутся слишком частными, будут дальше объяснены.

Герцогиня Гордон, вероятно, еще остается в памяти тех, кто имел счастье видеть ее в Париже в 1802 году. Если я хочу развеселить себя, то вспоминаю об этой особе, невероятно смешной внешне и особенно своим обращением, которое, как известно, было совсем не герцогским, хоть у нее и была герцогомания. Несмотря на смешные приемы свои, она была расчетлива и хитра. «Мои четыре дочери будут герцогинями», — говорила она. В то время, когда она приехала в Париж, три юные леди были уже замужем: одна за герцогом Манчестером, другая за герцогом Ричмондом, третья за старшим сыном лорда Корнуоллиса, а Его Британское Величество должен был сделать этого лорда герцогом прежде всех других[129]. Четвертая дочь, леди Джорджина, была в 1801 году невестою герцога Бедфорда, но герцог умер, и свадебный церемониал превратился в похоронный. Герцогиня Гордон считала, что эта смерть случилась месяцем раньше, нежели следовало, потому что если бы герцог скончался после брака, то для всех это было бы лучше. Говорят, что молодая леди очень печалилась и принимала это происшествие совсем не с таким оскорбительным легкомыслием, как ее мать. Вообще англичане говорили мне о герцогине и ее дочери чрезвычайно различные вещи. Яснее сказать, все соглашались в одном, что герцогиня сумасшедшая или, по крайней мере, очень близка к этому; дочь же ее, напротив, хвалили.

Леди Джорджина носила траур по герцогу Бедфорду и приехав в Париж. Жюно любил разговаривать с матерью и дочерью и часто виделся с ними. Они также приезжали ко мне на танцы и собрания, всегда веселые.

Тогда парижское общество представляло собой зрелище достопамятное. Первый консул приказал всем чиновникам высшего звена жить не только прилично, но даже великолепно. Люди, близкие Наполеону, могут подтвердить, что ничего нельзя сравнить с тем удивительным, точным порядком и с тою бережливостью, какие установил он во всем, что касалось его лично. Но в случае надобности он являл великолепие как самый роскошный владетель Востока. Тогда щедрость Абуль-Казема[130] проявлялась во всем. Помню, как однажды он очень шумел из-за того, что Дюрок не передал приказания его о завтраках во дворце. Это приказание, отданное накануне, было забыто только на несколько часов.

— Но и один лишний день составляет очень большую сумму! — сказал Первый консул.

Через несколько минут приехал один из министров. Бонапарт тотчас начал говорить с ним о празднестве 14 июля, которое приходилось на следующую неделю, и обещал приехать туда с госпожою Бонапарт.

— Жозефина! — сказал он, обращаясь к ней с обыкновенным добросердечием своим. — Я должен отдать приказ, конечно, самый приятный для тебя: тебе следует ослепить всех великолепием. Приготовься. А я надену свой шикарный пунцовый камзол, шитый золотом, подарок города Лиона, и тоже буду блистать.

Этот камзол в самом деле был подарен ему городом Лионом, когда он побывал там в январе. Надобно прибавить, что он уже надевал его и камзол очень не шел ему. Я вспомнила об этом, когда он заговорил о шикарном камзоле, и улыбнулась. Первый консул тотчас заметил мою улыбку, потому что видел все, подошел и, глядя на меня с грозным видом, но смеющимися глазами, сказал:

— Что хотите вы сказать этою насмешливою улыбкой, госпожа Жюно? Вы думаете, что я не буду так ловок, как все эти красавчики англичане и русские, которые умильно глядят на вас, молоденьких женщин… Предубеждение, сударыня, предубеждение! Уверяю вас, что я буду по крайней мере так же мил, как тот английский полковник, молодой волокита, про которого говорят, что он прекраснейший мужчина в Англии… А мне он кажется предводителем глупых франтов…

Он говорил о полковнике Мэтьюсе, его точно почитали завоевателем сердец, но английских: заметьте это хорошенько. Я не могла удержаться и засмеялась из-за этих слов Первого консула и его притязания слыть модником и красавчиком. Надобно сказать, что в то время он имел сильнейшую антипатию ко всему, что называлось модным, и без различия судил обо всех молодых людях, которые, по несчастью, были известны как модники. Потому-то я чрезвычайно удивилась, когда господин Ф. сделался его адъютантом. Верно, для этого последний отказался от первенства в любезности и забыл на много месяцев, даже на много лет свои довольно основательные права на это первенство, потому что, конечно, не пением романсов тронул он сердце императора так же, как сердце девицы М. Наполеон говорил о модных молодых людях обыкновенно насмешливее и язвительнее, чем о тех, кого просто не любил. Однажды он сказал жене, которая защищала господина Ф. и уверяла, что у того много способностей: «Каких же? Ум? У кого же нет его в таком виде? Он хорошо поет?.. Прекрасное качество для солдата, который по своему занятию почти всегда бывает без голоса!.. Ах, да! Он хорош собой, вот что трогает вас, женщин. Но я не нахожу в нем ничего необыкновенного: он похож на длинноногого паука, в наружности его нет ничего естественного…»

Здесь я должна сказать, что в то время была очень смешлива (после я совершенно излечилась от этого недостатка) и захохотала, видя, с каким удовольствием Первый консул глядит на свои маленькие ноги, очень стройные, но всегда затянутые в шелковые чулки и башмаки с таким острым носком, что его можно было продеть в ушко иглы. Первый консул прервал свою фразу, но, я уверена, хотел сказать: «Вот что необходимо для хорошей наружности; вот каким следует быть!»

Надобно уточнить, однако, что в этом отношении никто не имел так мало притязаний, как Наполеон. Он был очень опрятен и даже чрезвычайно изыскан, но в нем ничего не было модного, то есть никаких притязаний на что-нибудь примечательное в наружности. Потому-то движение руки его, которую он протянул к своей ноге, говоря о длинных ногах господина Ф., рассмешило меня своим простодушием.

Он сразу понял меня.

— Ну, злая насмешница! Над чем же вы смеетесь? Над моими ногами? Вы находите их не настолько хорошими для контрданса, как ноги ваших модных друзей?.. Впрочем, можно петь и танцевать, не будучи модником и волокитой. Скажите сами, госпожа Жюно: неужели племянник Талейрана не милый молодой человек?

Мне нечего было раздумывать над ответом: Первый консул говорил о Луи Перигоре. Он был не только брат одной из моих подруг, но и совершенно оправдывал то, что говорили о нем. Он обладал всей проницательностью своего дяди, сколько возможно это в девятнадцать лет, и соединял с этим свойством ума такие отличные качества, как любезность, превосходное воспитание и внешность, напоминавшую его отца; а для тех, кто не знал Луи Перигора, одно это сравнение есть уже похвала. Первый консул имел о нем верные сведения, или, лучше сказать, увидев несколько раз юношу, верно угадал его. Луи сделался бы одним из выдающихся людей своего времени, если б жизнь его не прекратилась так рано.

Разговор вернулся к господину Ф.

— По мне уж лучше англичанин, — сказал Первый консул, — он похож на старую ньюмаркетскую лошадь, хотя, правду сказать, еще и молод; но это все равно. А вот красавчик… дайте ему время… Вы скажете мне о нем что-нибудь через тридцать лет. Я думаю, и через пятнадцать он уже будет казаться юным старцем, а потом превратится в старого греховодника[131]. Впрочем, — продолжал он, — лучше оставить все это и подумать о нашей собственной красоте. Итак, Жозефина, я хочу, чтобы ты была одета богато и ослепляла своим нарядом; слышишь ли?

— Да, — отвечала госпожа Бонапарт, — а потом ты сам наделаешь сцен, раскричишься, станешь рвать мои счета.

Она капризничала, как маленькая девочка, но с самою милою улыбкой. Госпожа Бонапарт обладала истинным очарованием в обращении, когда хотела пленять. Может быть, эта приятность доставалась слишком многим, но нет сомнения, что Жозефина была истинно любезна и способна заставить любить себя, если хотела этого. Когда Первый консул говорил ей о наряде, она глядела на него так мило, подошла к нему с такой роскошной негой и в каждом движении ее дышало такое желание нравиться, что разве только человек с каменным сердцем мог противиться этому. Наполеон любил ее; он притянул ее к себе и поцеловал.

— Конечно, милый друг, иногда я рву твои счета. Потому что ты иногда действуешь так, что совестно одобрять твои злоупотребления. Если я советую тебе быть великолепной в торжественных случаях, то этим я нисколько не противоречу сам себе. Надобно уравновешивать все отношения, а я держу весы хоть и строго, но правосудно. Постой, я расскажу тебе небольшую историю: она будет прекрасным уроком, если ты хочешь запомнить ее. Послушайте и вы, — добавил он, делая нам знак подойти к нему. — Слушайте, молодые ветреницы, и пользуйтесь уроком. В Марселе жил очень богатый торговец. Однажды пришел к нему какой-то молодой человек с рекомендательным письмом. Молодой человек был богат и ожидал только покровительства в торговом обществе: у него даже был большой кредит к этому банкиру. Тот, прочитав письмо, не бросил его в мусорную корзину и не запер в ящик; он осмотрел его и увидел, что исписана лишь одна из четырех страничек сложенного вдвое листа. Он оторвал исписанную половинку и положил ее в папку, а другую согнул вдвое, так, чтобы на ней можно было написать записочку, а затем спрятал в другую папку, где уже было много таких бумаг. Окончив это экономическое занятие, он обернулся к молодому человеку и пригласил его обедать в тот же день. Тот привык к довольно модной и роскошной жизни и потому боялся обеда у человека, который лишает мусорщика куска хлеба и отнимает у него старую бумагу. Однако он принял приглашение и обещал явиться в четыре часа. Уходя из конторы этого банкира, он вспомнил о мрачном и тесном кабинете его и двух передних залах, занятых папками, пожелтевшими от пыли и копоти, где молча работали десять или двенадцать молодых людей, лица которых казались прозрачными от худобы. Грязные окна, почти не пропускавшие лучей солнца, небольшая деревянная чашка, где вместо песка были опилки, разбитая чернильница, шлафрок банкира, словом, все приходило ему на ум и пугало его. «Глупо сделал я, согласившись обедать у него! — сказал он сам себе. — Ну да ладно, один день ничего не значит».

Принарядившись — больше для себя, нежели для хозяев, которые ожидали его, — молодой путешественник пришел в дом своего банкира. Он уже был предупрежден им, что жена его занимает не ту часть дома, где располагается контора, и потому, придя, просил, чтобы его проводили к хозяйке. Несколько слуг, одетых опрятно и даже богато, провели его через небольшой сад, наполненный редкими чужеземными цветами, и потом через много комнат, богато меблированных, в гостиную, где нашел он своего банкира, который представил путешественника жене и матери. Первая была молода, другая еще не стара, и обе одеты богато, в жемчуге и бриллиантах, демонстрирующих цветущую торговлю трудолюбивого и честного отца семейства. Сам он был не похож на того, каким видели его поутру: он как будто оставил посреди своих пыльных папок человека в бархатном черном колпаке и бумазейном шлафроке. В зале находилось человек пятнадцать-двадцать гостей, и их обращение, их разговоры показывали, что это один из лучших, если не лучший дом в городе. Подали кушанье, и тогда-то молодой человек совершенно убедился в этом. Обед был превосходный; вина лучшие; великолепная серебряная посуда уставляла стол с роскошным изобилием. И молодой человек невольно говорил сам себе, что никогда еще не обедал с таким вкусом и роскошью. Он совершенно смешался в мыслях, когда один из сидевших подле него уверил его, что банкир дважды в неделю дает такие обеды.

За чашкой кофе он продолжал думать обо всем этом, и молодой ум его отказывался разобрать тут причины и следствия, чтобы постигнуть виденное им. «Вы так задумчивы, молодой человек, — сказал ему хозяин, легонько тронув по плечу. — Хорошо ли пообедали вы?» Взгляд, который сопровождал эти слова, и выражение голоса, очень ясно прибавляли: «Неужели не прошел еще ваш страх дурно пообедать?» Молодой человек покраснел, как будто услышал эту мысль. Банкир засмеялся, он понял его. «Я не сержусь на вас, мой юный друг! В ваши лета еще не понимают, каким образом составляется масса, в каком бы виде не являлась она — деньгами, водой, людьми, все равно… Масса есть сильнейшее средство; но ее надобно составить, надобно поддерживать…[132] Клочки бумаги, над которыми вы смеялись сегодня утром, тоже служат у меня для этого».

— Твоя история прекрасна, Наполеон! — сказала Жозефина улыбаясь. — Но всего удивительнее в ней, что ты говорил больше четверти часа, и только женщинам.

— Я это заметил, — отвечал он, подмигивая нам. — Неужели ты думаешь, что я стал бы так проповедовать мужчинам?.. Они не имеют в этом никакой надобности.

Однажды Первый консул сказал Жюно:

— Твоя жена и ты видитесь со многими иностранцами, не правда ли?

Жюно отвечал утвердительно; и в самом деле, в это время обыкновенное наше общество составляли англичане и еще больше русские. Муж мой купил загородный дом в Бьевре, где часто собирались у нас гости. А еще мы получили от Первого консула в подарок при крещении моей Жозефины дом на улице, называемой Елисейскими Полями. Все это давало нам возможность принимать гостей достойным образом и поддерживать обязанности, соединенные с должностью Жюно, и другие, тайно возложенные на него как на друга и самого старого слугу человека, обращавшего на себя взоры целого мира. Мне случалось видеть, как обед прерывался на полчаса, когда с жадностью слушали рассказы Жюно о первых годах славы этого удивительного человека.

Европейцы толпами стекались смотреть на него, удивляться ему, часто лишь взглянуть на него, потому что иные приезжали во Францию только на несколько часов. Они приходили на парад увидеть Первого консула и отправлялись назад в Англию. Так бывало много раз. Жюно наслаждался подобным торжеством своего любимого генерала, и когда у англичан или русских вырывались слова удивления, внушенные глубоким чувством, то на глазах доброго Жюно начинали сверкать слезы: он был счастлив. О, как он любил его!

Нечего говорить, что, имея случай принимать всех значительных иностранцев, приезжавших в Париж, Жюно старался дать им полную картину тех лет жизни Бонапарта, когда он был еще простым офицером, никому неизвестным во Франции и Европе. Жюно рассказывал им о днях в Париже, Тулоне, а также об Итальянской кампании, Египте и наслаждался каждой минутой.

Женщины тоже хотели знать малейшие подробности о прежней жизни Наполеона; они расспрашивали еще больше, нежели мужчины. По соседству с нами жило одно русское семейство, энтузиазм которого в отношении Первого консула равнялся энтузиазму самых пламенных обожателей его. Это было семейство Д. Госпожа Д. с такой страстью говорила о нем, о его славе и подвигах, что Жюно и я тотчас подружились с нею. Близость наших домов еще больше способствовала этой связи. У нее собирались тогда все приезжавшие в Париж сколько-нибудь значительные люди — и англичане, и немцы, и русские. У нее бывало очень весело, и я всегда с удовольствием проводила вечер у милой сестрицы: она требовала, чтобы я так называла ее, хоть и была тридцатью годами старше меня.

Малоизвестная особенность Бонапарта состояла в том, что он не терпел иностранного общества. Между путешественниками, которые приезжали во Францию толпами, уважал он некоторых; но это было, скорее, исключение. Во время Консульства и в первые годы Империи в нем не угасала жестокая антипатия против общества Сен-Жерменского предместья и против иностранцев[133]. Потому у него всегда готовы были язвительные слова против известных людей, имя которых уже знали во Франции до приезда их самих.

Помню, между прочим, одну даму, которая составляла для него постоянный источник неприязни — княгиня Роган, она же княгиня Трубецкая, герцогиня Саган, герцогиня Курляндская… Не знаю, как и назвать ее, потому что она частенько меняла мужей. Она была решительно и несомненно прекрасна, но я не хотела бы этой красоты. Я слишком разборчива, скажут мне, но я не любила этих снежных красот без одушевления, этой лебединой белизны без всякой прозрачности, этих глаз, гордо взглядывавших на вас и напоминавших ее деда, Бирона… Ничего приятного не находила я в этой шее, конечно, белой, словно покрытой самым блестящим атласом, но показывавшей резкими, внезапными движениями, что под прекрасной оболочкой нет никакой женской прелести. Вероятно, однако, прелесть была в ней, потому что эта женщина разорялась на мужей: довольно странная статья расходов в бюджете хорошенькой женщины, но это так. Например, в договоре с князем Луи Роганом, который тогда назывался мужем ее, имелась статья о том, что он должен получать шестьдесят тысяч франков пенсии, если развода будет требовать княгиня, и только двенадцать тысяч, если потребует его он сам. Потому-то князь Роган предоставил свои дела судьбе, или лучше сказать, воле своей жены; он довольствовался своим положением и нисколько не заботился о будущем: жена была вольна делать что хочет.

Я довольно долго видела ее каждый вечер у госпожи Д., своей соседки. Тогда-то гордые и самонадеянные поступки ее, которые явно показывали дерзость и незнание света, заставили меня составить мнение, невыгодное для женщины, потому что она доказывает таким обращением мало ума и увядшую душу. До Первого консула доходили многие нелестные слова княгини Роган о тюильрийском дворе и особенно о сестрах Бонапарта, и он не оставил их без внимания. Однажды вечером он говорил довольно долго, как смешны требования знатности и богатства в стране чисто республиканской, где знают только равенство, это истинно врожденное чувство французов, особенно расцветшее со времени революции.

— Фокс всегда будет первым на собраниях в Тюильри, — сказал он, — и миссис Фокс во Франции всегда будет идти впереди княгини Роган, потому что она идет бок о бок со славой своего мужа. Но я не знаю, по какому праву герцогиня Курляндская, как еще называют ее, хочет быть невежливой с народом, который не звал ее к себе и очень хорошо знает ее генеалогию.

Этот выпад показал мне, как опасно задевать тех, кто не нападает на нас. Нет сомнения, что Первый консул желал тогда сохранить дружеские отношения с молодым императором Российским и что в ином случае оставался бы благосклонен к подданной его. Никогда не вздумал бы он обращаться к ее генеалогии, на которую она опиралась так основательно. Слава основателя ее фамилии уходила корнями в царствование императрицы Анны, когда он буквально купался в крови. Впоследствии сосланный и возвращенный, Бирон поселился, наконец, в Курляндии, где не хотели его господства. Поэтому когда княгиня Роган совершала какую-нибудь невежливость, что случалось каждый день, то неизбежно обращались к источнику ее высоких претензий, и это уводило не дальше, чем за семьдесят лет. Это больше, чем нужно для истинной знаменитости, но еще слишком мало для того, чтобы иметь право дерзости наследственного благородства.

Герцогиня Курляндская, мать ее, по крайней мере соединяла со своей гордостью большую приветливость в словах и обращении. Она мне очень нравилась. Я мало знала ее, но и в немного раз, когда я говорила с нею, она внушила мне желание узнать ее короче. Позже одна дама стала нашим общим другом: она, при своем превосходном уме, всегда говорила мне о герцогине Курляндской как о существе, которого никто не может заменить в ее сердце. Видя такое неизгладимое воспоминание, возбуждающее нежные чувства, я говорю себе, что женщина, внушившая его, конечно, заслужила это. Она была прелестна: более десяти портретов ее находятся у маркизы Санта-Круз, потому что она и есть тот друг, о котором я сейчас говорила. Все эти портреты, написанные в разные периоды жизни, истинно прекрасны. Она была, конечно, гораздо лучше своей старшей дочери. Я не знаю той из дочерей ее, которую называют Eccellenza, кажется, это госпожа Пиньятелли. Что касается самой младшей, герцогини Дино, я предпочитаю красоту ее красоте сестры — в ней гораздо больше огня, больше чувства, больше ума, если хотите[134]. Но госпожа Дино была тогда еще ребенок и не могла соперничать даже как сестра с княгиней Роган, которая торжествовала по-своему.

Кажется, я уже говорила о княгине Д. Она могла бы быть очень приятной, если б хотела того; но она не думала об этом и потому находила в своих соотечественниках судей, строгих более нас. В особенности один из них объявил ей смертельную войну: это был князь Георгий Г. Я не много видела таких остроумных людей. Его не любили, потому что он был зол, то есть насмешлив, и, надобно сказать, справедливо. Совсем не будучи записным мизантропом, он не любил людей, потому что и в самом деле они не любезны и не добры, и вел непримиримую войну с такими персонажами, как княгиня Д., он ее просто преследовал.

Князь этот был очень забавен, несмотря на свою опасную насмешливость. Он обладал замечательным умом, который проницал все. Ни одна мысль в разговоре, который нравился ему, не оставалась у него без ответа. В нем было приятное свойство, более редкое, нежели думают: понимать ваши идеи; а это встречается не во всех, кто разговаривает с вами, хотя бы они и соглашались с вашим мнением.

Я уже говорила о многих иностранцах, которые проживали тогда в Париже и имя и положение в свете которых заставляют невольно вспоминать о них. Многих еще сохранила я в памяти; они придавали обществу оттенок необыкновенный и в то же время приятный.

Кто, например, не вспомнит с нежным и приятным чувством об одной прелестной польке, которую видели мы тогда в Париже? Госпожа Замойская вся состояла из милого и нежного обращения, и воспоминание о ней заключает в себе какую-то негу. Как были прелестны ее стан, ее лицо, сама она, остроумная и столь привлекательная! Думаю, что госпожа Замойская никогда не встречала человека, которому бы не понравилась, — она из тех людей, кто внушает только участие и доброе чувство. Муж ее также был очень хорош. Наружность его казалась холоднее, чем обыкновенно у поляков, однако он нравился в свете, хоть и меньше своей жены.

Прелестная леди Каннингэм, впоследствии настолько знаменитая в Англии, была тогда в расцвете своей красоты. Она, конечно, имела права на самую блестящую известность в этом отношении, но, признаюсь, я никогда не переставала удивляться ее природе, до такой степени лишенной всякого выражения. Я вполне понимаю, что Венера Медицейская не ответит на мою улыбку, потому что она статуя, и я знаю, что не найду в ней ничего, кроме мрамора; но, подходя к прекрасной женщине, я имею право требовать от нее оживленного взгляда и хоть какого-нибудь выражения. Ничего этого не встречали вы в прекрасной маркизе. Она была очень модна, чрезвычайно заботилась о своей красоте, хорошо одевалась, и внимательность ее к самой себе простиралась до такой степени, что она лежала до той самой минуты, когда надобно бывало ехать на бал. Она верила, что это сохраняет цвет лица и он будет гораздо свежее, если она встанет не раньше десяти часов вечера.

Муж ее, лорд Каннингэм, был далеко не так красив, как его жена; он был даже безобразен. Герцогиня Гордон, у которой вырывались иногда довольно смешные слова, говорила о нем: «Лорд Каннингэм? Он точно гребень, чтоб закалывать косу. В нем только зубья да кости!» В самом деле, зубы маркиза можно было сравнить с клыками, а спина его была слишком огромна для человека, который не горбат.

В Париже проживал тогда английский посланник, которого будто нарочно избрали в Лондоне, чтобы он нам не нравился. Лорд Витворт, несмотря на свою красивую наружность и лицо еще довольно приятное, хоть он уже был не первой молодости, был чрезвычайно противен своим грубым обращением с французами. Жена его, герцогиня Дорсе, удивительно удачно помогала ему в этом намерении. Очень скоро они оба сделались нелюбимы за свое высокомерное и насмешливое обращение, так что жизнь в Париже не могла казаться им очень приятною; но лорд Витворт знал, что ему недолго оставаться у нас.

Один вновь приезжий был особенно приятен для всех, и он оставался постоянным другом моим во все время пребывания своего в Париже. Это граф Филипп Кобенцель, посланник Австрии при Французской республике. Я никогда не знала человека, отличный ум и прекрасное обращение которого были бы в таком согласии между собой, и в то же время так не сочетались с его лицом и всей наружностью. В ней, конечно, не было столько комического, как в наружности кузена его: Филипп Кобенцель отличался опрятностью и элегантностью так же, как кузен его — небрежностью и беспорядком своего жабо, которым беспрестанно играла рука его, что придавало ему вид беспрерывной деятельности. Граф Филипп, напротив, был олицетворенный порядок и точность. Он был всегда аккуратно причесан, а камзолы его, всегда строго соответствующие времени года, были сшиты еще во времена Марии-Терезии. Еще две черты придавали ему оригинальность: голос и походка. Его голос был ясен и звонок, но не криклив; это был голос доброй старушки, охотницы поговорить. В походке его был виден человек, который одновременно хочет идти быстро, потому что это ему приятно, и удерживает свои ноги, потому что посол должен ходить степенно. Впрочем, это был человек превосходный: он много видел, много помнил, охотно говорил с теми, кто нравился ему; тогда он становился очень любезным. Мне он казался без всякого сравнения любезнее своего кузена графа Кобенцеля. В том было много смешного, а смешное для мужчины смертный приговор, как бы ни велики были его дарования.

Я уже говорила о герцогине Гордон и о хорошенькой дочери ее, леди Джорджине. Траур ее по жениху скоро прошел. Она взяла к себе танцевальным учителем старика Вестриса, и однажды вечером мы видели, как англичанка танцевала придворный менуэт, не помню, у себя ли дома, или у меня, или у госпожи Д. Вскоре мы услышали, что герцог Бедфорд, брат покойного, просит руки, обещанной брату его[135]. В самом деле, герцогская корона не последовала в гроб за покойником, а герцогиня Гордон твердо держалась своей системы.

Как добра и как смешна была эта герцогиня! Какое странное впечатление произвела она на меня, когда я увидела ее в первый раз! На балу в моем доме около двух часов утра она взяла графа Филиппа Кобенцеля за руку и повела танцевать англез — танец, который мы тогда очень любили и который на всех балах танцевали раза три-четыре за вечер. И вот герцогиня Гордон, со своею почтенной полнотой, суетливо тащит важную дипломатическую фигуру, да так быстро, как не привыкли передвигаться тоненькие ноги дипломата, который, конечно, любил посмеяться, но не на свой же счет. Впрочем, откровенная веселость его партнерши сообщилась и ему: он охотно начал пробегать туда-сюда вдоль колонны и всякий раз забавно кланялся, когда подавал ей руку; короче, он очень ловко отделался и сам смеялся над шалостью, которую заставила совершить его герцогиня. Но для меня воспоминание об этой паре осталось надолго незабвенным. Такая откровенность в обращении нравилась Жюно: он нашел в характере герцогини Гордон какое-то сходство со своим и потому полюбил ее. После его смерти я узнала, что это внимание не ограничивалось одними словами. Вообще можно сказать, что в то время Жюно превосходно обходился со всеми англичанами, бывшими в Париже. Герцогиня Гордон, мистер Джеймс Грин и многие другие оказывались особым предметом его заботливости.

Из пруссаков, живших тогда во Франции, нравились мне также многие. К госпоже Д. ездила одна прелестная молодая графиня, Елизавета Блюменталь. Всякий раз, когда я встречалась с нею, было наслаждением подойти к ней. Если она еще жива и эта книга окажется в ее руках, я почту за счастье, чтобы она увидела, как дорого мне милое воспоминание о ней, несмотря на множество лет, протекших с того времени.

Был еще некто барон Шак, некогда украшение берлинского двора, желавший, несмотря на время и уже седые свои волосы, и даже на свою толщину, буквально сферическую, оставаться красавцем. Это было довольно трудно. Он был огромен, чрезвычайно затягивался в свой мундир и в обыкновенное платье и казался оттого еще толще. Но при этом оставался всегда веселым, насмешливым, имел такое радостное лицо, на котором невозможно было представить себе слезы. Некогда гроза женских сердец, он еще хотел пленять, хотя у него уже не было средств для этого. Он промотал за жизнь свою три или четыре состояния, любя карты, кости и хорошеньких женщин. Зато он был любезный светский человек, добряк, веселый хохотун. Мы часто виделись с ним, особенно за городом, где Жюно находил в нем веселого товарища по охоте, за столом и в гостиной.

Но из всех иностранцев чаще всех виделись мы с полковником Джеймсом Грином. Грин был одним из тех людей, которых чудно создает природа, всегда верная в своих намерениях. Существо почти фантастическое для наблюдателя. Благородное сердце и высокая душа! Этот добрый, превосходный человек любил все, что должен был любить, и оставался в разлуке со всем милым для его сердца, по собственной своей вине, как говорил он с удивительной своей откровенностью. Он был большой друг герцогини Девонширской (старшей) и всех знатнейших лиц в Англии, какого бы рода ни были они. Потому-то бывало любопытно слушать его, когда он рассказывал о Питте, Фоксе, лорде Мелвилле и множестве других, которых он любил или ненавидел, потому что не знал середины. Он любил Жюно, как должен был любить его человек с таким характером. Это была дружба исступленная, истинная дружба. И он гордился ею с некоторым хвастовством, лестным для моего супружеского самолюбия. Привязанность его ко мне была самая искренняя: он доказывал ее вниманием, заботой и угождением, трогательными для меня, потому что я знала, до какой степени он рассеян. Есть люди безрассудные, которые делаются степенными, чтобы вам понравиться, и жестокие нравом, которые умиляются изредка: одно слово такого человека, сказанное от сердца, трогает больше, нежели ручьи слез из глаз вечно плачущих. Словом, Грин был нашим другом. Вскоре мне придется рассказать о его трагической преждевременной смерти.

Однажды он должен был обедать у нас. Мы ждали его довольно долго и наконец сели за стол, уже не думая, что он придет. Но он явился, когда подавали вторую смену блюд.

— Ну, любезный Грин, — сказал Жюно, — верно, часы ваши отстают.

— О, нет, нет, генерал!.. Но сейчас, проезжая по улице Вивьен, я, к несчастью, поранил старую женщину на двенадцать гиней: это меня ужасно задержало.

В самом деле, карета его сбила какую-то старуху, которая закричала так, что бедный Грин испугался, не раздавили ли ее лошади. Он вышел из кареты осмотреть бедную и, видя, что ничего не случилось опасного, дал ей немного денег и хотел ехать дальше. Но старуха снова закричала, что она умирает. Призвала полицейских, и они задержали Грина, так что он отделался, лишь отдав триста франков. Потому-то он долго после повторял, выговаривая слова неподражаемо, как умели их выговаривать только он и герцогиня Гордон: «Ох, ох, боже мой! Старые женщины нынче очень дороги в Париже!»

Человеком несомненно оригинальным могу назвать лорда Ярмута, нынешнего маркиза Гертфорда. О нем говорили тогда разно, и даже соотечественники рассказывали насчет него самые противоположные истории. Но ясно, по крайней мере мне, что ему свойственны были редкий ум и сметливость, какую трудно встретить даже в самом хитром венецианце и гасконце, разумеется, исключая обман и плутовство. Лорд Ярмут одарен умом ясновидящим, который проницает гораздо глубже, нежели обыкновенно ум его соотечественников, часто очень обширный, но тяжеловатый в понятиях, если сравнивать с лордом Ярмутом. Я думаю, что и тогда он имел уже довольно нелестное понятие о человеческом роде. Это печально в те лета, в каких находился он, но сие было видно в его взгляде, холодном или сардоническом. Он мало появлялся в свете, потому что не любил его, но когда появлялся, то бывал превосходен. Он страстно любил игру, вел игру большую, но благородную, хотя и говорили, что его расчетливость достойна порицания и что если нельзя обвинять ее честность, то можно обвинять справедливость. Но я не вижу, однако, ничего зазорного в том, когда человек старается избежать удара и наблюдает за вероятностями, чтобы воспользоваться счастливым случаем и уклониться от несчастного. По совести, я вижу тут только осторожность — как и в человеке, который, играя в лотерею, выбирает номер, меньше выходивший. Не посещайте игорных домов, но, переступив порог этой нечистой берлоги, действуйте как человек благоразумный, а не как сумасшедший.

Мне рассказывали, что как-то в Англии, играя с одною знаменитой особой, лорд Ярмут начал в какой-то момент постоянно проигрывать, хотя видел, что вокруг нет никого, карты настоящие, а он решительно сильнее своего противника. Они играли или в пикет, или в какую-то другую игру, где имеются только два партнера. Наконец, понаблюдав некоторое время, он открыл причину своего постоянного проигрыша. Двор был тогда в Виндзоре или Брайтоне, и со времени переезда туда принц-регент ввел в моду синие фраки с большими полированными стальными пуговицами, размером с пятифранковую монету. Из приличия фрак всякого, кто являлся к принцу, бывал застегнут, тогда как принц застегивал свой разве чувствуя холод, а этого нельзя было ожидать летом. Таким образом, тот, кто играл с ним, имел на себе семь или восемь стальных зеркал, превосходно отполированных и четко отражавших карты, бывшие на руках противника. Нет сомнения, что все это можно было приписать воле случая; но случай этот заставлял лорда Ярмута проигрывать тысячи гиней, а кто, даже имея миллиона два или три дохода, любит проигрывать? Как только проницательные глаза лорда Ярмута заметили эту ловушку случая, он тотчас расстегнул свой фрак и сказал, отвечая на вопросительный взгляд принца: «Здесь слишком жарко, ваше высочество».

И конечно, он должен был сделать это. Если бы почтение удержало его руку, он был бы глупцом, а не умным человеком, каким оставался всегда. Впрочем, не он сам рассказывал мне эту историю, которая случилась, когда лорд Ярмут уже оставил Францию.

Глава LIV. Бонапарт крестит мою дочь

Болезненное состояние моей матери удерживало меня подле ее постели с того возраста, когда я могла оценить красоту наших произведений живописи и скульптуры, а также другие чудеса, собранные тогда в Париже. В первое время моего замужества я была занята до такой степени, что могла посвящать только немногие минуты рассмотрению того, что требовало целых дней внимания. Потом траур мой стал препятствием к выездам. Жюно хотел, однако, чтобы я знала Париж, и справедливо говорил, что живущие в нем всегда знают его меньше приезжих. У Жюно был тогда адъютант, чей любезный и острый ум, познания в живописи и изящных искусствах обещали мне гида столь же приятного, сколь просвещенного. Это был господин Барден (ныне генерал). Наконец я решилась. Мы договорились делать наши поездки не только полезными, но и приятными и, начав с утра, занятого ученым обозрением, оканчивали день веселой прогулкой.

Через два дня утром, у госпожи Бонапарт, куда заехала я взять Жюно для продолжения наших приключений, я встретила Первого консула. Он хотел знать, куда мы едем в тот день. Мы ехали к господину Сажу в Монетный двор, где ожидал нас Миллен.

— И вы путешествуете одни с вашим мужем? — спросил меня Первый консул. — Нечего сказать! Вы продолжаете медовый месяц дольше, чем полагается.

Я назвала разных особ, с которыми мы ездили. Некоторые имена были известны ему, других он не знал. Тут стали необходимы пояснения и бесконечные подробности. Например, когда я назвала одну женщину, из числа друзей моей матери и моих, он сказал в ответ:

— Но, кажется, я не слыхал этого имени на бале у вашей матери?

Пришлось объяснять ему, что она жила прежде в своем овернском поместье. Речь шла о госпоже Лимож (ныне виконтесса Пюто), подруге моей матери, но особенно моей. Упоминаю об этом случае, хоть и совершенно не важном, в доказательство того, как далеко простиралась его наблюдательность даже в том, что было совершенно чуждо ему.

Узнав имена моих спутников, он сказал нам с Жюно:

— Для чего вы не пригласили к своему путешествию никого из знакомых иностранцев? Вы жена парижского коменданта, — сказал он мне, — и окажете самое приятное гостеприимство иностранцам, если убедите их, что мы в самом деле стоим того, чтобы приезжать к нам.

Разумеется, я не заставила повторять это себе в другой раз и сожалела, что сама не додумалась до этого. На другой же день наши английские и русские друзья были приглашены сопровождать нас во всех поездках. Господин Кобенцель, узнав, что мы принимаем чужих в нашу странствующую толпу, хотел быть из числа избранных и, можете поверить, не получил отказа…

Недавно я перелистывала с виконтессой Пюто старую переписку нашу, которую сохраняет она как залог дружбы стольких лет, и нашла записочку, писанною мною тогда. Представляю ее здесь, чтобы дать понятие о том, как проводили мы дни.

«Милый друг! Мы начинаем завтра нашу поездку статуями, библиотекой и кабинетом камей. Все, включая г-на Кобенцеля, должны собраться у меня ровно в одиннадцать часов, к завтраку, после которого мы тотчас отправляемся. Затем (потому что это не все) мы поедем обедать к Роберу в Пале-Рояль и от него в какой-нибудь театр или куда-нибудь еще, где можно веселиться. Так что завтра в одиннадцать часов ты должна быть у меня. Уверяю тебя, что все удовольствие, какое обещаю себе я, погибнет, если ты не будешь со мною.

Прощай, целую тебя.

Лора Ж».

Многие из наших путешествий были особенно замечательны чрезвычайным вниманием и обязательностью директоров заведений. Самыми усердными были Денон, нумизмат Миллен, аббат Сикар, археолог Ленуар и Реньер. Живописец Давид также превосходно исполнял свою должность чичероне, и хотя они с Робером мыслили неодинаково, однако понимали друг друга на языке знания, и это делало легким все приключение.

Признаюсь, я гордилась, видя, как исчезает предубеждение иностранцев перед талантом. Сначала имя Давида производило странное действие на всех знатных и богатых людей, приехавших в Париж из отдаленных земель, где против него укоренилось глубокое предубеждение. Но посещение его мастерской все меняло, и победа его была полной.

Мы обозревали не только парижские музеи и мануфактуры, мы распространяли свои поездки на несколько лье вокруг Парижа. Были в Жуи, Виржини, Версале, где осматривали оружейную фабрику, что, кажется, не позволено иностранцам, но мы привели их с собою. Некоторые из дам хотели видеть Тампль; сколько могу припомнить, это было желание княгини Д. и герцогини Гордон. Жюно провожал их, и я помню очень хорошо, что, жестоко простудившись, я не могла участвовать в этой поездке.

Таким образом, мы посетили все наши прекрасные заведения не только с удобством, но и с особенным удовольствием. Особенно Миллен и Денон, довольно тесно связанные с нами дружескими узами, оказывали нам большее внимание, нежели, может быть, даже своим ученым собратьям.

Около этого времени Первый консул начал участвовать со своей женой в важной церемонии крещения детей. И тогда, и во время Империи он избирал кумою только ее и еще иногда, очень редко, свою мать или жену Луи Бонапарта. Он хотел, чтобы эта церемония происходила во дворце Сен-Клу, который, к большому нашему сожалению, заставил его покинуть Мальмезон или, по крайней мере, оставить его в небрежении.

Моя дочь, моя Жозефина, первая крестница Наполеона, ожидала вместе со старшим сыном госпожи Ланн окропления святою водою. Признаюсь, я с большим удовольствием услышала извещение: быть готовой вместе с дочерью, потому что кардинал Капрара, папский нунций, должен через два дня совершить крещение в церкви Сен-Клу.

Не знаю, помнят ли теперь кардинала Капрару? Это был самый хитрый из всех людей, назначенных Ватиканом для переговоров в дипломатическом кругу. Измученный вид, тонкий голос, беглый униженный взгляд — все это не мешало ему задерживать в голове своей, покрытой красной скуфьей, невероятную массу скрытности, хитрости и даже предательства. Первый консул любил его в это время и справедливо смеялся над его тонкостями, потому что не могло быть ничего проще нашей дипломатии и кто готовился угадывать наши тайные мысли, тот напрасно терял время. Генерал Ланн и генерал Жюно, посланники в Лиссабоне, генерал Бернонвиль в Мадриде, генерал Гедувиль в Петербурге, Андреосси в Лондоне, Себастиани в Константинополе — все эти люди, выбранные Наполеоном в его армии, доказывают, что дипломатия, которую поручили им, не имела надобности ни в чем другом, кроме воли того, кто посылал их. Правда, иногда суетность общества страдала немного, видя неловкости некоторых из этих господ. Есть довольно забавное описание сделанных ими ошибок в соблюдении этикета и обычаев разных дворов; но все равно я полагаю, что в то время французская дипломатия была самой успешной.

Это напоминает мне небольшой анекдот, рассказанный однажды Первым консулом в подтверждение, что принц-регент отличался хорошим вкусом; а это большая редкость для Наполеона — согласиться, что принц-регент мог сказать или сделать что-нибудь хорошее, потому что он не любил его и знал очень хорошо, что это взаимно.

Генерал Андреосси занял в Лондоне место господина Отто. Генерал был вежлив, очень вежлив и хорошо воспитан, но не знал придворного языка, потому что хотя он еще до революции вступил в дипломатическую службу, однако был тогда очень молод и не мог в совершенстве овладеть тем вежливым и предупредительным обращением, которого требуют в высшем кругу всех стран. Англия в этом отношении, может быть, самая требовательная страна в Европе; а генерал Андреосси, к несчастью, не мог исполнять этих требований. Он хотел быть вежливым; но в Лондоне не довольствуются только намерением, и оно там не может заслужить никакой признательности. О, это удивительная страна!.. Вас там очень худо примут, если вы явитесь с деревенскими манерами и самою доброй волей не делать никакого зла. Это случилось и с нашим Андреосси. Он часто виделся с принцем Уэльским, тогда наследником короны, величайшим либералом, судя по идеям, какие он высказывал, словом, истинною надеждой счастья, если б сквозь все это не проглядывали другие намерения.

Принц часто обедал с французским посланником у герцогини Девонширской и у многих других, и все были довольны им, потому что он был хотя и наследник престола, но доступен, как последний плебей, и казался готовым согласиться на всякую просьбу; но в то же время все окружавшие выказывали ему глубочайшее уважение, и народность принца Уэльского отличалась каким-то аристократическим характером, довольно странным и даже смешным. Чтобы понять эту странность, надобно было, по крайней мере в то время, знать Англию.

Генерал Андреосси, замечая, что принц обходится запросто со многими, которых сам он почитал ниже себя, думал, что можно и ему отличиться чем-нибудь подобным. Он начал разговаривать с принцем так развязно, что не знали, сердиться или смеяться за это. Принц, как я уже упоминала, посещал многие дома, где встречался с генералом Андреосси и всегда кланялся ему вежливо. Генерал хотел превзойти наследника английского престола развязностью обращения и вскоре сделался несносен принцу, который больше всего дорожил хорошим обращением и совершенной светскостью; известно даже, что он был образцом ее в Англии. Но всего больше приводила его в раздражение привычка генерала Андреосси величать его не иначе как mon prince.

— Боже мой! — сказал он однажды кому-то, кто был подле него. — Скажите, пожалуйста, генералу Андреосси, чтобы он не называл меня mon prince! Право, меня примут за какого-нибудь князя.

Но из сказанного мною не следует заключать, будто генерал Андреосси не мог появляться в самом лучшем обществе. Он, например, первый смеялся над своим гусарским обхождением с принцем-регентом, и подозреваю, что Наполеон, даже говоря, что Андреосси был виноват, оправдывал его в глубине сердца своего.

Опять отступление!.. В самом деле, я ведь заговорила о кардинале Капраре, хитром, гибком, ловком и пронырливом, а перешла к генералу Андреосси, оставив кардинала в церкви замка Сен-Клу с его шапочкой на голове, писклявым кашлем и огромными зелеными очками, которые закрывали не только глаза, но и часть щек; может быть потому, думаете вы, что он худо видел? Совсем нет: он боялся проницательного взгляда Первого консула, столь опасного для самых хитрых людей, и всего лучше казалось человеку, который не хотел быть угаданным, спрятаться от этого ужасного взгляда за какой-нибудь редут. Наполеон, зная, что у кардинала здоровые глаза, столько смеялся над ним, что очки наконец исчезли.

В день, назначенный для крещения, которое должен был совершить кардинал, мы приехали в Сен-Клу с нашими детьми. Приятно было видеть молодых матерей: самой старшей из них не было и двадцати лет, и они вели юных детей своих к алтарю для запечатления священным обрядом того покровительства, которое принимал на себя в будущем покровитель их отцов… Увы, что сделалось с этим будущим!.. Мы с госпожою Ланн были самые старшие из матерей, а дети наши достигли почти одинакового возраста. Старший сын ее, Наполеон, нынешний герцог Монтебелло, лишь несколькими неделями старше моей дочери. Он был прекрасный и добрый ребенок, чувствительный необыкновенно, и мать обожала его. Она не только приняла на себя все обязанности матери и выполняла их с точностью, как велит природа, но и совершенно посвятила себя им с самоотвержением, достойным почтения в молодой женщине, можно сказать красавице, какою была госпожа Ланн. Первый консул изъявлял ей высокое уважение; а это значило много с его стороны. Только трех женщин и видела я в продолжение четырнадцати годов власти Наполеона, которых отличал он не по привязанности. К другим, может быть, чувствовал он больше дружбы (не говорю о каком-нибудь ином чувстве); но уважение, можно сказать почтительное, оказывал он явно только госпоже Ланн, госпоже Девен и госпоже Монтескью.

Госпожа Ланн, будучи женой своего мужа, могла оправдывать этим предпочтение, какое часто изъявлял ей Первый консул перед другими женщинами, которые с оскорблением в душе видели, что она чаще сидит за столом по правую руку Первого консула, чаще бывает избрана для какой-нибудь игры, для поездки на охоту или для прогулки в Мальмезон. Знаю, что в этих несомненных доказательствах благосклонности много значил Ланн, Роланд французской армии; но кто хорошо знал госпожу Ланн, как, например, я, те могут засвидетельствовать, не боясь упреков совести, что она сама по себе столько же была причиной уважения к ней императора, сколько и слава ее мужа. Наполеон дал герцогине Монтебелло последнее доказательство этого, назначив ее почетной дамой второй жены своей, о которой заботился так искренно и нежно.

Во время крещения наших детей дочь моя обещала быть такою, какою точно сделалась после: пленительной, прелестной… Мне простят порыв материнской гордости теперь, когда эта красота, эти достоинства и, могу прибавить, эти дарования и добродетели, погребены под покрывалом монахини, навсегда простившейся с миром. Да, мне можно позволить говорить о сокровище, которое потеряла я… Но сердце матери должно радоваться при мысли, что дочь ее счастлива, сколько может быть на этой земле страданий.

Когда я думаю о ней, столь прекрасной и совершенной; когда я останавливаю глаза на ее портрете, который кисть Жироде сделала образцовым произведением; когда мои глаза, затуманенные слезами, не могут больше видеть этой прелестной белокурой головки, этих шелковистых кудрей, окружающих лебединую шею, и этих глаз, кажется, еще улыбающихся мне, тогда мое сердце, уже истерзанное столькими несчастьями, сжимается при мысли о величайшем из них. Но другая мысль тотчас останавливает все прискорбные помышления: «Она счастлива!..» Да, она счастлива… Я знаю, что мое сокровище, как мы с ее отцом любили называть ее, что мое сокровище живет мирно… счастливо.

Тогда я переношусь к временам самой первой юности ее, когда Наполеон смеялся со мною, видя, что я хочу обольщать себя, одевая свою дочь мальчиком.

— Объясните мне ваши намерения? — спросил он у меня однажды довольно серьезно, глядя на мою дочь, которая была прекрасна, как Амур, в темно-серой курточке и черной пуховой шляпе. — Для чего одеваете вы так это дитя? Разве назначаете вы ее для великого дела — восстановить славу женщин и сделать их амазонками?

В звуке его голоса, во взгляде было что-то насмешливое, хоть и не злое. Я не была уверена, как отвечать ему, и сказала:

— Генерал! Вы довольно часто слышали, как говорила мать моя о воспитании девушек, и мне нечего прибавить к тому, что можете вы припомнить. Я нисколько не думаю делать из своей дочери Жанну д’Арк. Эти хорошенькие розовые щечки не годятся под бронзовую чешую шлема. К тому же я хочу, чтобы у нее были красивые руки, и потому не буду учить ее владеть копьем и стрелять из пистолета.

Первый консул поглядел на мою дочь.

— Правда, что эта маленькая крикунья очень красива, — сказал он, вспомнив о дне ее крещения. — Впрочем, если она и не будет носить шлема и поражать копьем, то, может быть, со временем сделается папой.

Вот объяснение слов Первого консула.

В день крещения моей Жозефины, когда, гордясь своей прелестной дочерью, я подносила ее к алтарю, ей было уже пятнадцать месяцев и ее представления были развиты необыкновенным образом в таком нежном возрасте, потому что я и отец беспрерывно занимались ею. Сначала она казалась изумленною, когда увидела себя в незнакомом месте, где ничто не напоминало обыкновенного ее жилища. Церковь, толпа присутствующих, духовенство, шум, все это произвело на нее такое впечатление, что бедная малютка спрятала свою хорошенькую белокурую головку на моей груди и залилась слезами.

Но плакала она без крика и не оттягивала нижней губы, так что Первый консул сначала не обращал на нее внимания; однако когда она очутилась лицом к лицу с тем, что было для нее страшилищем, получилось нечто совсем иное.

Кардинал Капрара наконец оделся в свое церемониальное платье и вышел из ризницы красный, как спелый гранат, блистающий огнем множества пастырских и кардинальских рубинов, но особенно безобразием старости, и это должно было испугать детские глаза, в которых до тех пор отражались только смеющиеся лица и веселые улыбки. Как только Жозефина заметила его, она расширила свои прекрасные большие глаза гораздо выразительнее, нежели делала это, видя генерала Жако; потом я почувствовала, что она приподнялась и задрожала на моих руках, а розовые щеки ее побледнели.

В эту минуту Первый консул и госпожа Бонапарт подошли к алтарю, потому что окропление было уже совершено и кардинал должен был окончить церемонию.

— Ну, давайте мне вашу дочь, госпожа Жюно, — сказал Первый консул.

Он приготовился взять Жозефину, но ребенок закричал пронзительно, обвил мою шею ручонками и кинул на Наполеона сердитый взгляд.

— Какая несносная!.. Извольте идти ко мне, мадемуазель крикунья! — сказал он малютке.

Но Жозефина не понимала, что он говорил; она только видела руки его, которые тянулись к ней. Она уже привыкла к тому, чтобы воля ее исполнялась и, подняв голову, заявила:

— Не хочу!

Первый консул засмеялся.

— Ну так пусть остается у вас на руках, — сказал он мне. — Но не кричи же, — прибавил он, погрозив ей пальцем. — Вот я тебя!

Но угрозы его ничего не значили для Жозефины. Когда ее поднесли ближе к кардиналу, она уже не боялась его; но, вероятно, он произвел на нее странное действие, и устремленные на него глаза ее, казалось, спрашивали: «Что это за существо?» На голове кардинала была небольшая шапочка, похожая на адвокатскую и называемая баретом. Глядя на этот странный головной убор, Жозефина удивилась и, на наше счастье, развеселилась. Странная шапочка над лицом не менее странным приковала к себе ее внимание; она уже не капризничала, не плакала, пошла на руки к Первому консулу и даже позволила ему поцеловать себя несколько раз в пухленькие щечки. Вот только большие глаза ее были устремлены на почтенного кардинала с самым напряженным вниманием. Никто не мог предвидеть, что сделает эта маленькая негодница, когда вдруг она протянула свою маленькую ручонку и сорвала барет с головы кардинала с торжествующим криком, который, верно, был слышен даже во дворе замка.

Бедный кардинал и все присутствовавшие в церкви настолько же испугались и изумились при виде этой сцены, насколько она развеселила их. Лишь одна Жозефина не смеялась: она гордо глядела на всех и, по-видимому, решила надеть барет на себя.

— Нет, мой друг, это уж, право, лишнее! — сказал Первый консул, перестав наконец смеяться. — Отдай мне эту штуку! Возвратим ее кардиналу.

Но Жозефина и не думала отдавать прекрасную шапочку: она готова была надеть ее на мою голову и даже на голову своего крестного отца, но нисколько не хотела возвратить ее настоящему обладателю. Когда наконец ее отняли насильно, она закричала очень громким голосом.

— Твоя дочь — настоящий дьяволенок! — сказал Первый консул Жюно. — У нее, право, такой сильный голос, как у самого несносного мальчишки; но она очень красива, очень!

Говоря это, он держал ее на руках и глядел на прелестное лицо ее, которое в самом деле было очень красиво. Жозефина смотрела на Бонапарта и уже не сердилась, не говорила, что не хочет быть у него; она даже оказала некоторое сопротивление, когда я забирала ее с рук Наполеона.

— Это моя крестная дочь… моя дочь, — сказал он, пожимая руку ее отца. — Надеюсь, ты понимаешь это, Жюно?

В такие минуты Жюно никогда не мог произнести ни слова: сердце его было слишком полно. Он поглядел на Первого консула влажными глазами и наконец сказал изменившимся голосом:

— Генерал! Я и все мои давно привыкли быть обязаны вам всем… Мои дети будут испытывать это чувство так же, как их родители, я знаю это. И так же как мы, они посвятят вам всю свою жизнь и последнюю каплю крови.

На другой день после крещения моей старшей дочери госпожа Бонапарт прислала мне жемчужное ожерелье в несколько ниток. Жемчужины были величиной с крупную смородину, а в замке красовался солитер удивительной белизны и чистоты. Первый консул прибавил к тому свой подарок, еще более замечательный: это был оплаченный контракт на покупку дома на Елисейских Полях — он подарил нам дом ценой двести тысяч франков.

Глава LV. Монархическое честолюбие Бонапарта

Около этого времени, то есть весной 1802 года, явился первый вызов монархическому честолюбию Наполеона. Много было сказано и написано об этом предмете, но истинное значение его не было объяснено, так и не коснулись истинной, основной точки его. Что касается меня, мое мнение об этом предмете твердо, и, кажется, я могу держаться его с тем большей уверенностью, что с давнего времени изучала именно и особенно эту эпоху жизни Наполеона. Я хочу говорить о назначении его консулом еще на десять лет, утвержденных конституционным актом 13 декабря 1799 года.

Это продление власти тогда мало обратило на себя внимание. Только постановление Сената, назначавшее Наполеона консулом пожизненно, показало наконец французам, что у них есть новый властитель. Но мне кажется, что первое постановление Сената было составлено так, что могло предупредить умы; второе было только естественным следствием его. Впрочем, надобно сказать, что если друзья Наполеона и предполагали его намерения, они видели в них только счастье и славу Франции. Содержание сенатского постановления было следующим:

«Французская республика, желая сохранить главою своего правления того сановника, который в Европе и в Азии предводительствовал войсками ее на пути к победе, дал свободу Италии, сохранил свое отечество от ужаса безначалия, сокрушил оружие революции, уничтожил междоусобные волнения и восстановил мир, порядок и нравственность, Французская республика, признательная генералу Бонапарту, просила отдать своему отечеству еще десять лет жизни, которую почитает он необходимою для счастья Франции».

Ответ Первого консула удивителен не только благородством и величавой простотой — в нем есть какой-то грустный оттенок, особенно замечательный в его пророческих словах.

«Я был только слуга своего отечества, — отвечал он Сенату. — Счастье улыбнулось республике, но счастье непостоянно. Сколько людей, осыпанных его благосклонностями, жили несколько лишних лет! Предел моей общественной жизни наступил, кажется, в ту минуту, когда был провозглашен общий мир. Но вы решили, что я обязан народу новой жертвой; я принесу ее».

Об этой замечательной эпохе нашей истории рассуждают теперь много, и, что достойно удивления, рассуждают люди, не бывшие тогда во Франции или слишком молодые, которые не могли видеть истинного состояния дел. Они-то хотят судить и выносят окончательный вердикт об эпохе чудес, споря с нами, современниками, которые видели, слышали и понимали, что происходило у нас на глазах.

— Но, — сказал мне как-то один из этих людей, которые не сомневаются ни в чем, знают все, судят все, — что же было бы, если б стали говорить только о том, что видели? Мы не видели Цезаря, не видели Августа, однако говорим о них, потому что знаем их, потому что о них было изрядно написано.

— Согласна, — отвечала я, — но если б я знала в Париже человека, который состоял в тесных сношениях с Цезарем и Августом, неужели вы думаете, я не предпочла бы разговора с ним изучению какой-нибудь книги? Конечно, я стала бы лучше говорить с ним. И это очень справедливо.

Множество людей, чуждых эпохе, о которой я говорю, хочет рассуждать о ней, и это всегда расстраивает мои нервы, но не из-за наличия противоположных мнений, потому что нет человека терпеливее меня в этом отношении. Причина в том, что я не могу слышать заключений, сделанных по ложным и столь ошибочным понятиям, что часто они не имеют ни малейшего основания. Вот что сердит меня.

Еще многие из нас, видевших эту блистательную эпоху, живы. Призываю всех, кто, подобно мне, сохранил память и не боится говорить честно, пусть скажут они, каков был тогда энтузиазм во Франции; пусть повторят людям, которые хотят отличиться ложной смелостью, говоря теперь, будто Наполеон похитил власть и завладел короной, что похищение совершается только тогда, когда несколько сотен человек, воспользовавшись слабостью и усталостью народа, налагают на него неведомую власть с помощью гнусных интриг, отвергаемых истинной честью. Пусть скажут следующему за нами поколению, какими возгласами любви приветствовали Наполеона, когда он ездил по Франции. Пусть расскажут нашим детям и внукам, как в самой Вандее, орошенной французской кровью, в той Вандее, которую усмирил он и сделал счастливой, встречали его после этого усмирения. Останавливаюсь, потому что об истинном состоянии Франции того времени следует упоминать здесь только для гордости и славы, а не для сообщения фактов, которые обязаны знать мои соотечественники не хуже меня.

Итак, 6 мая (20 жерминаля X года) соответствующее постановление Сената было представлено Первому консулу, и он отвечал на него согласием. Жюно, который любил Наполеона страстно и потому принимал с пылкостью все, что имело непосредственное отношение к его жизни, славе да и вообще ко всему, сказал мне: «Надобно отпраздновать это замечательное событие в жизни моего генерала и в то же время показать нашу признательность Первому консулу и госпоже Бонапарт за благосклонность, которой они награждают нас. Ты должна просить госпожу Бонапарт приехать на завтрак к нам в дом, прежде чем он будет полностью устроен. Надобно, чтобы она видела его таким, каков он есть. И потом, сто лет пройдет, если мы будем ждать, пока его меблируют. После это станет новым поводом просить ее к себе. Ты устрой с госпожою Бонапарт, а я берусь переговорить с Первым консулом».

Я приехала к госпоже Бонапарт со своей просьбой, и она приняла ее чрезвычайно благосклонно, потому что, повторяю, всегда была добра и прекрасна, если легкомысленность характера не увлекала ее. Она сразу приняла мое приглашение, однако с условием.

— Говорили ли вы об этом Наполеону? — спросила она меня.

Я отвечала, что Жюно в эту самую минуту у Первого консула и просит его о том же.

— Надобно подождать его ответа, — сказала она, — потому что, вы знаете, я не могу принять никакого приглашения на праздник или на обед без его позволения.

Это было справедливо. Еще недавно при мне госпожа Бонапарт получила строгий выговор за то, что побывала на завтраке у одной дамы, к которой сам он изъявлял величайшее уважение (это была госпожа Девен); он ничего не знал о ее визите и потому рассердился. Думаю, что он поступал таким образом из осторожности, зная, с какой невероятной легкостью госпожа Бонапарт принимала всех, кто представлялся ей; и среди них бывало достаточно много просителей, ежедневно приходивших с письменными и устными просьбами дать им префектуру, место сенатора, командира дивизии, сборщика податей и т. п. Первый консул знал, что доброта госпожи Бонапарт распространяется на всех и она соглашается на пятнадцать просьб за одним обедом, завтраком или где-нибудь на празднике. Потому-то он был очень разборчив в своих позволениях на ее выезды. Впрочем, отпуская ее к нам в дом, он знал, что там встретит она тех же самых людей, которых каждый день видит он в Тюильри.

Когда Жюно пришел к нам, он был в восторге от благосклонности, с какою Первый консул принял его просьбу. Он не только согласился, но еще изъявил странное желание, чтобы из мужчин у нас были только Дюрок и сам Жюно, но чтобы женщин было двадцать пять.

Первый консул не смог, однако, приехать к нам на завтрак, и госпожа Бонапарт приехала одна с женой Луи. У нас были также госпожа Бачиокки, госпожа Мюрат и все молодые спутницы моего брака, если я могу так выразиться. Я имею в виду молодых жен военных собратьев Жюно. Некоторые из них были очень приятны, другие нет, но все, по крайней мере, отличались хорошенькими личиками и молодостью, так что взгляд радовался при виде огромного стола, окруженного двадцатью пятью или тридцатью юными головками, из которых только одну или две нельзя было назвать очаровательными. Это собрание походило на корзину со свежими цветами.

Жозефина была уже не очень молода в это время, но повторять ли, что она казалась изумительною! Верно, она была очень хороша и в это время казалась еще прелестною. Если бы у нее были зубы — не говорю хорошие или дурные, но хоть какие-нибудь, — она, конечно, затмила бы при консульском дворе многих женщин, не стоивших ее.

Этот завтрак в нашем доме на Елисейских Полях был очень необычен. В самом деле, не странно ли давать такой значительный завтрак в доме, где даже не было еще кресел? Туда были допущены двое мужчин. Наша искренняя дружба с ними и уважение Первого консула к старшему из двух братьев служили порукой, что он не рассердится. Это были генерал (впоследствии маршал) Сюше и брат его Габриэль. Завтрак кончился очень хорошо. Госпожа Бонапарт хотела осмотреть все уголки дома, прошла по всем комнатам, и утро пролетело быстро. Потом она предложила нам ехать в Булонский лес. Весна была во всей своей красе: воздух благоухал розами, солнце нежно грело, время было усладительное. Жозефина прогуливалась долго, много разговаривала со мной о наших намерениях устроить дом и, наконец, сказала, что Первый консул поручил ей объявить мне и Жюно о подарке: сто тысяч франков для меблировки нашего дома: «Потому что, — сказал Бонапарт, — недостаточно подарить им дом, надобно еще, чтобы в нем можно было жить».

Через некоторое время я давала бал, как говорится, на новоселье. Первый консул, которого только что просили принять пожизненное консульство, сделал на этот раз нам честь своим посещением. Мы давали бал в зале нижнего этажа. Госпожа Бонапарт сказала мне накануне:

— Я хочу блеснуть на вашем бале, увидите, в каком прелестном наряде явлюсь я к вам.

В самом деле, этот наряд был очень мил. Она оделась Эригоной, ее головку украшал венок из виноградных листьев, переплетенных с кистями черного винограда. Платье ее было расшито серебром и убрано такими же виноградными кистями. На шее, на руках и в ушах ее красовался редкий жемчуг. Жена Луи, которая тоже была у меня в тот вечер со своею матерью, явилась, как обычно, прелестною, очаровательною женщиной. Она танцевала, как сильфида, и я еще вижу эту стройную нимфу, одетую в античном вкусе в короткую тунику из розового крепа, вышитого золотой нитью; прелестная белокурая голова ее была увенчана розами. Я вижу, как она, любезная, радостная, веселая, заставляет всех других веселиться и радоваться; вокруг нее толпились, глядели на нее, любили ее.

Когда Первый консул приехал, он захотел осмотреть все. Жюно водил его и в погреба, и на чердак: он сам требовал этого. Бонапарт оставался на балу только до часу пополуночи; но и то было для него очень поздно. Мы изъявили ему искреннюю признательность.

Постановление Сената, где больше просили, нежели объявляли о продолжении консульства, казалось недостаточным. Сенат подготовил другое постановление и представил его Первому консулу 4 августа. Жюно в то самое утро, очень рано, уехал в Тюильри. Он говорил с Первым консулом долго и, возвратившись из дворца, сказал мне, что Бонапарт остается еще в нерешительности, принять или нет пожизненное консульство. Я знаю, теперь многие могут сказать мне, что Наполеон нисколько не сомневался; но я спрошу в свою очередь: разве нет во Франции множества людей, которые любят отечество ради него самого? По крайней мере, они говорят это. Как же могут они сомневаться в благородных чувствованиях других людей? Но, прибавляют они, последующие поступки Наполеона ясно доказали деспотические его намерения. На это я могу отвечать только улыбкой жалости. Снова прошу их найти мне ангела между людьми и особенно обращаюсь к тем, кто, не сделав еще ничего ни для счастья своего отечества, ни для славы его, присваивает себе право порицать или хвалить того, кому не было равного в веках.

Как бы то ни было, через два месяца после того, как народ просил Бонапарта принять консульство на десять лет, тот же народ, чувствуя необходимость сохранить как можно дольше своего покровителя и благодетеля, возвратившего Франции счастливые дни, просил его принять консульство на всю жизнь. При всем своем огромном честолюбии Наполеон хотел, чтобы его оправдало желание Франции. Сделано было воззвание, открыты списки; граждане могли свободно писать, не страшась преследования, потому что, надобно заметить, Наполеон никогда не мстил по политическим причинам. Доказательством этого служит Моро.

«Жизнь гражданина принадлежит отечеству его, — отвечал Первый консул депутации Сената. — Французский народ хочет, чтобы моя жизнь была посвящена ему: повинуюсь».

И конечно, он мог сказать, что народ хотел этого, потому что из трех миллионов пятисот семидесяти тысяч двухсот пятидесяти девяти граждан, подавших голос свободно (тогда это и не могло быть иначе), три миллиона пятьсот шестьдесят восемь тысяч восемьсот девяносто подали голос в пользу его. (Замечу в скобках одно из странных сближений, которыми иногда мало занимается история, потому что записывает только крупные события: в тот самый месяц, когда Франция просила у него целой жизни, к республике постановлением Сената был окончательно присоединен остров Эльба, куда после сама Франция изгнала своего героя.)

Жюно был воспитан в идеях чисто республиканских, и потому постановление Сената, объявлявшее Наполеона пожизненным консулом, не нравилось ему. Помню, что, возвращаясь однажды из Сен-Клу, Жюно был мрачен и задумчив. Мы обедали с Первым консулом, и я заметила, что, вернувшись в гостиную госпожи Бонапарт от Наполеона, у которого провел он с полчаса, Жюно явно казался встревоженным и обеспокоенным. Сначала я безуспешно выведывала у него, что с ним. Наконец он сказал мне, что Первый консул спрашивал его, что вообще думают в высшем парижском обществе о пожизненном консульстве, и он отвечал: совершенно одобряют это; так было и в самом деле.

— Но ты говоришь о всеобщем одобрении, а сам вроде как против, — заметил Первый консул. — Когда целая Франция одобряет меня, неужели я должен найти критиков только в самых близких друзьях своих?

И лицо его вдруг сделалось печально и строго.

— Эти слова, — сказал мне Жюно (и голос его дрожал), — эти слова истерзали мне сердце! Я — критик моего генерала! Эх, верно, он уже забыл Тулон!..

На горизонте жизни Жюно, конечно, появлялись облака, бывшие следствием предостережений со стороны Первого консула или слишком горячего желания его самого исправить ошибку по службе или ветреность какого-нибудь поступка; но тут я видела, что душа, благородная, чувствительная душа Жюно была тронута глубоко. Я не удивлялась этому. Уязвление, нанесенное дружеской рукой, бывает тяжело и нелегко излечивается. Я взяла его руку и почувствовала, что она покрыта холодным потом.

— Но, — сказала я, — невозможно, чтобы одно выражение твоего лица заставило его произнести такие слова.

Жюно помолчал немного и потом произнес, не оборачиваясь ко мне:

— Да, конечно… Я говорил ему о нашей… скорби, да, нашей скорби… Я могу сказать это слово, когда вижу, что новое постановление Сената ниспровергает Конституцию VIII года. Трибунат уменьшен по воле Сената до ста пятидесяти человек! Трибунат — важное место для друзей свободы и республики… И потом, эти странные выборы, эти два кандидата в Сенат… Сверх того, в провинциях тоже много кричат о том, что сделано с Государственным советом.

Все эти вопросы были совершенно чужды мне, хоть я и слышала беспрестанно разговоры о них. Я спросила у Жюно, что он имеет в виду, говоря о Государственном совете.

— Его признали неизменяемым сословием, — отвечал Жюно. — Я сказал Первому консулу, что эта мера дурно принята во многих провинциях. Я был таков, каким буду всегда, — откровенным, честным человеком. Я не изменю ни своей совести, ни пользе отечества, ни пользе человека, которого люблю и уважаю больше всех в мире. Но я надеюсь оказать ему большую услугу, говоря истину, чем скрывая ее. Потому я и объяснил ему выражение печали на моем лице и начал говорить о множестве этих сенатских постановлений, которые наполняют «Монитор» уже недели две. Вот что заставляет кричать! Кроме того, о назначении двух других консулов говорят в таком смысле, какого я не желал бы слышать в разговорах о Первом консуле. Я очень люблю одного и уважаю другого, но зачем навязывать народу двух сановников, которых он не избирал, как моего генерала? Словом, Лора, я говорил, что думал, и начинаю понимать, что у нас уже есть двор, где нельзя говорить правды без того, чтобы кого-нибудь не прогневить.

Жюно заболел после этого путешествия в Сен-Клу. Он пламенно любил Первого консула, и все, что касалось этого, тревожило его душу.

Через несколько дней госпожа Бонапарт пригласила меня к себе завтракать и велела сказать, чтобы я привезла с собой мою Жозефину. Я приехала в Сен-Клу с Жозефиной, но без Жюно — он был в постели и очень болен. Известно, что Наполеон не завтракал с женой и даже не являлся утром в ее гостиную. Однако он иногда заходил туда, если знал, что найдет у нее тех, с кем хотел говорить приватно. В утро нашего завтрака он явился, когда мы выходили из-за стола, подошел к нам и тотчас заметил между другими мою очаровательную Жозефину, которой было полтора года. Первый консул вскричал, увидев ее:

— А, а!.. Вот наша крестная дочь кардинальша! Здравствуйте, сударыня! Ну, посмотрите на меня… так… откройте ваши глазки… Ах, черт возьми! Да знаете ли, что эта маленькая девочка непостижимо прелестна! Она похожа на свою бабушку… да, право, она похожа на госпожу Пермон! Вот была красивая, прелестная женщина! Я никого не видывал прекрасней ее.

Между тем он трепал мою дочь за уши и за нос, что совсем ей не нравилось. Но я наперед сказала Жозефине, что если она не будет плакать в Сен-Клу, то, возвращаясь домой, мы остановимся перед магазином игрушек и она сможет там выбрать все, что ей угодно. Наполеон не знал этого обещания и видел только доброе расположение ребенка, которому я десять раз в минуту напоминала о магазине с игрушками, а потому громко сказал:

— Вот каких детей люблю я! Не крикунов, не плакс… А эта маленькая прелестна, как ангел, но так кричит, что я бегаю от нее, как от огня.

Разговаривая, мы перешли в голубую гостиную, которая принадлежала тогда к числу апартаментов госпожи Бонапарт. Может быть, помнят, что там вокруг комнат шел балкон, и выход на него был из этой гостиной. Первый консул сделал мне знак, чтобы я шла с ним туда. Я хотела отдать свою малютку кормилице, но он сказал мне:

— Нет, нет! Оставьте у себя дочь… Молодая мать всегда мила, когда она держит своего ребенка. Чем болен Жюно? — спросил он у меня тотчас, когда мы вышли на балкон.

— У него лихорадка, генерал, и довольно сильная, так что он не может подняться.

— Но какая же это лихорадка? Гнилая, прилипчивая? Что такое, в самом деле?

— Не прилипчивая и не гнилая, гражданин консул! — отвечала я, немного раздосадованная сердитым тоном, с каким он спрашивал меня. — Но вы знаете, как сильны все впечатления у Жюно, и если его поражают сердечные скорби, то они доходят прямо до сердца его. Вам известно, генерал, что в этих болезнях от врачей мало пользы.

— Я вижу, что Жюно говорил вам о маленькой размолвке, какая случилась у нас с ним несколько дней назад… Он был смешон!

— Позвольте мне, гражданин консул, не подтверждать этого слова, которое, верно, сказали вы шутя. Я думаю, вы худо поняли Жюно, поэтому он в большой печали. Он, конечно, глубоко поражен, потому что ни ласки этого ребенка, ни мое участие, ничто не может успокоить его. Думаю даже, генерал, что он не открыл мне всего, пересказывая разговор ваш с ним….

(После я узнала, что не ошиблась в своем предположении.)

Первый консул глядел на меня несколько секунд, не говоря ни слова, потом взял мою правую руку, которая поддерживала дочь, сидевшую на левой руке, но тотчас с каким-то странным движением отпустил ее, схватил беленькую пухленькую ручонку Жозефины, поцеловал ее, сильно потрепал малютку по щеке, дернул ее за нос, поцеловал в голову и исчез, подобно молнии. Все это сделалось в одну секунду.

Я описала эту небольшую сцену Жюно, которого нашла совершенно больным. Он был не только чрезвычайно раздражен, но и физически чувствовал себя так плохо, что ничего не мог воспринимать спокойно и рассудительно. Утром того дня ему приставили тридцать пиявок, и потеря большого количества крови должна была ослабить его; но он продолжал раздражаться, потому что нервы его были сильно возбуждены и уже трое суток он не спал. Наконец около семи часов вечера, выпив бульону, он растянулся на диване в моем кабинете и крепко заснул. Вскоре настала ночь, и я сидела впотьмах, боясь разбудить мужа; начала размышлять, потом сама незаметно заснула…

Вдруг быстрые шаги послышались на небольшой лестнице, которая вела со двора в ту комнату, где мы обыкновенно завтракали. Привыкнув быть чуткою подле больных, я вскочила в то же мгновение и услышала, что Гельд, первый камердинер моего мужа, прибежал, говоря: «Сударыня! Сударыня!»

Мои глаза еще были полузакрыты, но слишком знакомый голос совершенно разбудил меня. Передо мной стоял Первый консул.

— Здравствуйте, госпожа Жюно! Вы не ожидали меня, не правда ли? Ну, где же ваш умирающий?

Говоря это, он прошел в небольшую гостиную, которая служила, можно сказать, переходом между комнатами моими и Жюно. Я уже упомянула, что муж мой заснул тут.

— Ну, господин Жюно? Что это сделалось с вами, а? Что значит эта лихорадка? Зачем эти страдания? Постой, я придам тебе сил…

Он начал дергать его за нос, за уши, щипать ему щеки, словом, показывал всю свою любезность. Но Жюно задыхался, и никогда, может быть, не видала я его в таком сильном волнении. Он хватал руки Первого консула, прижимал их к своей груди, глядел на него со слезами на глазах и непередаваемым выражением в лице. Он не мог говорить…

— Спорим, что ты теперь уже не болен! — сказал Первый консул, садясь наконец в кресло, обтянутое плотным шелком, которое я поставила для него с самого начала. — Ох, упрямец!

Он не успел сесть, как опять вскочил и стал ходить по комнате.

— Да, так вот что называют твоим дворцом?[136] О, я непременно хочу видеть его. Все говорят, что это чудо.

Он быстро обошел комнату Жюно и кабинет его; потом вернулся в мои комнаты.

— А, это святилище! — сказал он добродушно, однако с некоторой насмешливостью. — Но что за нелепость у вас там? — продолжил он, подняв голову и глядя на карнизы моей комнаты и бывший под ними фриз[137]. — Уж не бабушки ли это ваши?

— Это даже не родственницы мне, генерал, — отвечала я. — Жюно хотел угодить мне и велел поместить в этих медальонах портреты знаменитых женщин старых времен и прошлого века. Он не хотел, чтобы я была о себе слишком низкого мнения как женщина.

Разговаривая, он все шел, а я глядела на него со вниманием, которого сначала не замечал он нисколько, но наконец угадал его, видя, что глаза мои прикованы к нему и улыбка сопровождает мой взгляд. Это заставлял меня делать его наряд, всегда комический: он напоминал мне улицу Ришелье и даже улицу Сент-Круа. В тот день сюртук его был из прекрасного сукна, и шляпа превосходная, пуховая, но форма ее оставалась все та же, и хозяин шляпы все так же натягивал ее на лоб, с тою только разницей, что пудра и собачьи ушки исчезли. Надобно сказать, что Наполеон, даже окруженный ореолом славы и императорским величием, казался всегда смешон в партикулярном платье: я не могу сказать почему, потому что не могу объяснить. Не потому ли, может быть, что он с отрочества носил мундир? Как бы то ни было, он казался совсем другим человеком, когда был не в мундире своем, а, как говорил он сам, во фраке цвета стены.

— Нет, государь! — отвечала я. — Вы глядели на них, и они должны остаться там.

Это было справедливо. Они и по сей день не закрашены, и должны остаться там всегда.

— Ну, Жюно! — сказал он моему мужу, пройдя по всем комнатам. — Надеюсь, это мое небольшое путешествие по твоим владениям совершенно вылечило тебя?

Жюно опять схватил руку, которую протянул ему Бонапарт, сжал ее в своих руках и плакал, не говоря ни слова. Он вел себя не как сильный человек и храбрый солдат, а как слабый ребенок.

— А в доказательство того, что ты выздоровел, — прибавил Первый консул, — завтра приезжай ко мне в Сен-Клу завтракать. Прощай, мой старый друг! Прощайте, госпожа комендантша!

Я проводила его до дверей на улицу. Никто не знал, что Первый консул был в нашем доме; он сам велел молчать Гельду, который один и видел его, а известно, что Наполеону повиновались. Он имел причину для этого приказания, потому что такое посещение возбудило бы только зависть, если бы о нем узнали. Он был пешком и прошел через Тюильри. Дюрок, который сопровождал его тогда, сказал нам, что наемная коляска, род кабриолета в две лошади, которая довольно часто служила Дюроку, ожидает их подле Елисейских Полей.

Я всегда предполагала существование какой-то особенной Божией помощи в том, что произошло далее: буквально через три минуты Жюно, вдруг исчезнувший, возвратился в мундире и с саблей на боку. На нем был плащ.

— Что это значит, Жюно? Я не хочу, чтобы ты выходил, слышишь? Приказываю тебе как военный командир.

— Генерал, вы знаете меня: я заболею не на шутку, если не увижу, что вы сели в свой экипаж, и не удостоверюсь, что ваша доброта не подвергла вас никакой опасности.

Мы дошли до первых деревьев Нейльской аллеи, где оставалась коляска. Первый консул быстро вскочил в нее, а Дюрок едва успел сесть, как она полетела стрелою.

Жюно прислонился к дереву, и пронзительный взгляд его следовал за чередой светящихся фонарей, пока она была видна. Он не произнес ничего, и я не прерывала этого молчания, которое показывало, что душа его говорит слишком красноречиво.

— Ах, — сказал он наконец, когда коляска исчезла, — могу ли я не отдать этому человеку своей жизни?

Я отвела его домой и уложила в постель, но он спал дурно: душа его была так возбуждена, что не могла вынести ни счастья, ни горести. Однако на другое утро он встал совершенно здоровым, ездил в Сен-Клу и возвратился в восторге.

Вскоре после описанного мною приключения произошел разрыв с Англией. Об этом писали всё, что хотели. Есть люди, которые, уничтожая того, перед кем пятнадцать лет курили фимиам, говорят теперь, что все погубило его ужасное честолюбие, что он нарушил договоры, и особенно Амьенский, потому что не любил Питта. Еще недавно я слышала, как говорил эти глупости один человек, который узнает себя, читая эти строки, если моя книга дойдет до него; он вспомнит мой взгляд и мою презрительную улыбку, наверняка вспомнит, потому что, заметив их, не осмелился продолжать своего бесчестного и унизительного рассуждения.

Но некоторые люди, достойные всеобщего презрения, а не презрения одной женщины, пусть даже искренней и мужественной, управляют иногда мнениями толпы, больше доверяющей лжи того, кто говорит: «Я видел», нежели уверению того, кто пишет: «Это было так».

Я хочу говорить о разрыве с Англией. Конечно, Наполеон хотел идти в Англию. Кто отрицает это? Но он хотел исполнить свое намерение в приличное время. Да, он хотел идти туда; он должен был потребовать у горделивой Англии отчета во многом и не хотел откладывать этого. Но он не был безумцем, и генерал Сульт обругал в Булони солдат больше из-за войны на шведской земле, нежели чтоб пойти через Ла-Манш.

Договор был нарушен Англией. Карфагенская совесть разодрала пергамент, потому что, обещая союз, готовилась к войне. Первый консул узнал намерение Сент-Джеймского кабинета и оставался в оборонительном состоянии, принимал предосторожности; надобно ли упрекать за это? Нет, и еще раз нет! Великий Конде говорил, что самый знаменитый полководец может быть застигнут врасплох. Таким образом, когда узнали о новых посланиях английского короля к парламенту зимой 1803 года, когда британские министры в этом самом парламенте говорили о войне так, будто уже раздались пушечные выстрелы, удивительно ли, что Первый консул, принявший на себя заботу об интересах Франции, усилил свои предосторожности? Он требовал новых призывников у Сената, потому что английский король образовал армию добровольцев в своем королевстве. Первый консул продал Луизиану Соединенным Штатам, потому что корабли наши, взятые без всякого предупреждения, служили доказательством, что третья Пуническая война начинается и что для нее необходимы деньги. А ведь эта продажа была тягостна для самого Бонапарта.

Лорд Витворт уехал из Парижа. Англичане, которые еще оставались там, находились в страшном недоумении. Жюно, тогда комендант французской столицы, хотел, чтобы она столько же славилась своим спокойствием, сколько блестящим состоянием. Он усилил меры безопасности. Ежедневные донесения его и графа Дюбуа, тогдашнего префекта полиции (он заведовал гражданской частью, а Жюно — военной), не показывали ничего тревожного. Но некоторые люди увлекали Наполеона на тот путь, который стал для него пагубным, и тогда-то начались отвратительные интриги, гибельные для императора, как проклятие Провидения.

Разрыв совершился, и лагеря по побережью Пикардии и Нормандии образовались немедленно — все произошло с быстротою молнии. Генерал Лапланш-Мортьер был послан в Ганновер, и без него труды Жюно еще больше увеличились.

Однажды утром, часов в пять, когда еще едва рассвело, к Жюно прискакал порученец от Первого консула. Проработав накануне до четырех часов утра, Жюно только что лег спать; но он встал и в ту же минуту отправился в Мальмезон, где был тогда Бонапарт. Я ожидала мужа к завтраку; он не возвратился. Только в десять часов утра конный егерь консульской гвардии приехал с запиской к дежурному адъютанту, требуя в ту же минуту дневного рапорта. Жюно возвратился лишь в пять часов. Заседание, следовательно, было продолжительное и бурное.

Когда Жюно приехал к Первому консулу, он увидел, что тот изменился в лице, был не похож на себя, и все показывало в нем одну из тех ужасных душевных бурь, которые заставляли трепетать всех.

— Жюно! — сказал он своему бывшему адъютанту, как только увидел его. — Все ли еще ты мне друг, на которого я могу положиться? Да или нет? Говори прямо!

— Да, генерал!

— Хорошо! Надобно немедленно принять меры, чтобы все англичане, все без исключения, оказались под стражей через час. Тампль, Монтегю, Лафорс, Аббатство — в парижских тюрьмах хватит места. Надо показать их правительству, что если оно думает безнаказанно нарушать святость договоров, то его можно уязвить, по крайней мере в том, что оно доверяет слову своих неприятелей, которые не обязаны быть с ним великодушными. Проклятье! — Он ударил кулаком по столу. — Проклятые!.. Они не отдадут Мальты![138] Они ссылаются на то… — Гнев душил его; он принужден был остановиться. — Они ссылаются на то, что Люсьен по моему приказанию принудил испанский двор к реформе духовенства! Короче, Жюно, Англия, всегда коварная, всегда недружелюбная, уклоняется теперь от исполнения Амьенского договора, говоря, что когда он был подписан, условия его основывались на обоюдном согласии договаривающихся сторон.

Он сунул Жюно в руки два письма, где в самом деле было сказано то, что он объяснял.

Жюно окаменел. Но его поразил не разрыв с Англией, предвиденный и даже известный уже много дней, нет! В этих письмах он увидел побудительную причину к той ужасной мере, которую приказывал ему исполнить Наполеон. Первый консул никогда не слышал от него возражений, он мог сказать: «Жюно! Отдай мне твою жизнь…» — и тот отдал бы ее. Но этот человек требовал от него теперь исполнения дела, противного чувствам и правилам, в которых он был воспитан. Жюно оставался неподвижен и безмолвен.

Первый консул ждал ответа, но, видя, в каком Жюно состоянии, продолжил, как бы не замечая, что тот молчит уже минут десять.

— Эту меру надобно исполнить к семи часам вечера. Я хочу, чтобы в Париже не было ни одного самого ничтожного театра, ни одной самой дрянной ресторации, где оставался бы хоть один англичанин в ложе или за столом.

— Генерал! — сказал Жюно, придя в себя. — Вы знаете не только мою привязанность к вам, но и преданность всему, что касается вас. Эта самая преданность заставляет меня, прежде исполнения вашего приказания, умолять вас, генерал, взять несколько часов на размышление о той мере, которую вам угодно приказать мне исполнить[139].

Наполеон нахмурился.

— Опять! — вскричал он. — Как? Недавняя сцена опять возобновится? Вы с Ланном позволяете себе странные вольности. И даже Дюроку приходиться уговаривать меня! Ей-богу, господа, я докажу вам, что умею быть упрямым. Ланн уже испытывает это на себе, и, думаю, ему не так-то весело есть померанцы в Лиссабоне. Что касается до тебя, Жюно, не вверяйся слишком дружбе моей. С того дня, когда я буду сомневаться в твоей дружбе, кончится и моя.

— Генерал! — отвечал Жюно, глубоко задетый тем, что его не понимают. — Едва ли справедливо говорить со мной таким образом, когда я даю вам величайшее доказательство моей привязанности. Требуйте моей крови, требуйте моей жизни — все это принадлежит вам. Но приказывать мне такое дело, которое должно…

— Ну, продолжай! Что может сделаться со мной, когда я отплачу вероломным интриганам за их оскорбления?

— Генерал! Не мне решать, что может быть в вашем поступке приличного или неприличного. Я уверен, что если в нем встретится последнее, то единственно из-за того, что вы будете обмануты людьми, которые доставляют вам только тревожные известия, принуждающие вас к строгости. Эти люди делают вам много зла, генерал!

— О ком говоришь ты?

Жюно не отвечал. Он сумел бы сказать то, что хотел, но благородному сердцу его было противно произносить обвинения. Добрый, превосходный человек! Верное, прямодушное существо! Такие души встречаются редко.

Но Первый консул был настойчив, и Жюно наконец назвал имена тех, на кого указывали вокруг и против кого жестоко вопияло общественное неудовольствие. Первый консул слушал его и прохаживался, по-видимому, в размышлениях.

— Что касается Фуше, — сказал Жюно, — он мой личный враг. Но я говорю вам о нем не по ненависти, потому что никого не ненавижу. Кроме того, я справедлив. Отдаю Фуше должное. У него есть дарования; но он служит вам, генерал, не такими средствами, каких желали бы ваши друзья. Он, по-видимому, снисходителен к эмигрантам, жителям Сен-Жерменского предместья, и говорит, что делает это, несмотря на опасность, какой подвергает себя. Что же могу я думать, когда знаю об этом противоположное? Это не все. Я могу сказать также, что вас часто побуждают к строгости, не свойственной вашему характеру, и средством для этого служат донесения безосновательные. Что касается двух других… — Здесь Жюно уже не мог удержать улыбки презрения. — Что касается двух других… Я скажу только, генерал, что один близок к вашему уху, а другой к вашей руке — и хватает все, что падает из нее. Дюрок не хуже их заботится о вашей безопасности, но взгляните, генерал, на его донесения. Это донесения честного человека, прямодушного солдата, и в них тоже говорится о тревожных событиях… но в них, по крайней мере, нет лжи.

— Однако эти люди преданы мне; один из них сказал как-то: «Если Первый консул велит мне убить моего отца, я убью его».

Жюно сказывал мне, описывая всю сцену, что, когда Первый консул произнес эту фразу, он искоса внимательно поглядел на Жюно.

— Не знаю, генерал, до какой степени имеет смысл доказывать вам свою привязанность, предполагая, что вы способны приказать сыну убить отца…

Через два года Первый консул, уже император Наполеон, говорил мне об этой сцене (это было по возвращении моем из Португалии). Он сказал, что был готов расцеловать Жюно, так понравились ему слова, которые сказал он, сопротивляясь своему генералу, начальнику, человеку всемогущему, и, следовательно, подвергая себя опасности. «Потому что я совсем не добр, когда сердит, — заметил император, улыбаясь, — вы-то знаете это, госпожа Жюно!»

Разговор моего мужа, или, лучше сказать, сцена эта вышла самая живая. Он даже напомнил Наполеону, что во время отъезда лорда Витворта было дано торжественное обещание о безопасности всех англичан, остающихся в Париже.

— Между ними есть женщины, дети, старики. Из их числа, генерал, многие молят за вас Бога каждый вечер и каждое утро[140]. К тому же это по большей части коммерсанты; а все высшее английское общество уже выехало из Парижа. Тюремное заключение может нанести им неисчислимые убытки, и сверх того… О, генерал! Ваша благородная, высокая душа понимает все, и вам ли смешивать великодушный народ с несправедливым кабинетом министров? Разве народ ответствен за него?

— Может быть, и ответственен, — отвечал Первый консул мрачным тоном[141]. — Впрочем, я не зол и не упрям. Может быть, в самом деле ты прав. Однако…

Он подошел к своему столу, взял с него бумагу, прочитал ее несколько раз и потом отдал Жюно, говоря:

— Прочитай это донесение и после ручайся мне своей головой, как ты любишь говорить, что можно, не подвергая опасности мою жизнь, оставить в Париже людей, которые говорят такие речи!

Жюно слушал Первого консула и в то же время читал отданную ему бумагу. Сначала его поразила нелепость ее, а потом ложь, которая была слишком явна. Тогда-то он попросил у Первого консула позволения послать за дневным рапортом. Он надеялся найти в нем доказательства для опровержения этой клеветнической бумаги, что и случилось на самом деле. Дело подтвердили, а оно было очень важно, потому что речь шла об одном человеке, который обедал в гостях, напился там пьян, говорил оскорбительные для Первого консула слова и упомянул даже о новом правительстве, появление которого возможно вследствие смерти одного человека.

И вот что осмеливались называть донесениями, рапортами! Но всего более странно или, лучше сказать, бесчестнее, что обвиняемый англичанин был другом Жюно.

Это был полковник Джеймс Грин, который восторгался Наполеоном, и по характеру Жюно это не могло быть иначе. То же было и с сэром Сиднеем Смитом: несмотря на вражду к Первому консулу, или, лучше сказать, к генералу Бонапарту, тот от души удивлялся ему, и Жюно любил его, даже понимал его

— У тебя искусный язык! — сказал Первый консул Жюно, выслушав от него все, что написала я здесь. — Но из всех этих рассказов и пересказов я заключаю, что у тебя с госпожою Жюно страсть принимать у себя тех, кто не любит меня.

— Генерал, — отвечал Жюно, — я не знаю, сказал или не сказал полковник Грин то, что составляет это донесение, хотя ручаюсь головой, что он даже не думал этого. Хорошо, я опровергну выдумку действительным событием. Если полковник Грин говорил те слова, которые приписывают ему, еще первого мая в семь часов вечера, после пяти выпитых бутылок шампанского (что также невозможно), то тогда он должен быть в Париже. А еще семнадцатого апреля он уехал в Лондон, куда призывали его важные дела.

Первый консул широко раскрыл глаза, и лицо его выразило такое удивление, сказывал мне после Жюно, «что я рассмеялся бы, если б ситуация не была так серьезна». Наполеон поглядел на Жюно с выражением совершенно особенным и повторил:

— Так его уже нет в Париже?

— Именно! И заметьте, что это не ошибка в имени, не ветреность или забывчивость, это умышленное введение в заблуждение. Проклятье! Им недоставало только прибавить, что я также участвовал в той же попойке, где, как на пиру Атрея, хотели пить кровь!

Описывая эту сцену, Жюно говорил, что, видно, сильные чувства его были слишком явны, потому что Наполеон подошел к нему, взял его руки, пожал их, заговорил ласково и несколько успокоил его.

Следствием этого продолжительного разговора, в котором под конец участвовал и Камбасерес, стало то, что англичанам назначили в качестве тюрем города, но только до тех пор, пока они ведут себя тихо.

— Потому что иначе, — сказал Первый консул, — я воспользуюсь своим правом: они военнопленные. — Видя, что Жюно глядит на него с изумленным видом, он прибавил: — Да, военнопленные. Разве они не принадлежат к ополчению королевства?

Жюно был готов отвечать, что ополченцы в Англии — установление народное, в котором нет ничего военного, но он уже добился того, что мера взятия под стражу не будет приведена в исполнение, и эта победа казалась ему достаточной для первого опыта. Доказательство отсутствия в Париже полковника Грина придало ему сил. Наполеон был не тиран, не злой человек, и когда доходило до него явное доказательство, он редко отвергал его. Жестоко рассердился он на того, кто солгал ему с таким бесстыдством.

Что касается Жюно, он повредил себе в то бурное утро. Поведение его, прекрасное и достойное, стало уязвимо из-за тех слов, которые слишком часто вырывались у него в первых движениях. Мнение, высказанное с откровенностью солдата, который уважает своего генерала и по совести говорит истину, какою она представляется ему, это мнение было слишком мало согласно с новым образом мыслей Наполеона и не могло не посеять между ними семян, обещавших дурные плоды. Но все прошло бы, не будь этой толпы людей со злым сердцем, окружавшей Первого консула. Из числа его приближенных я надеялась только на Дюрока, через которого можно было действовать, и на Раппа. А из тех, которые не вредили и даже были друзьями, могу назвать Лемаруа, Лакюэ, Лористона. Я могла бы причислить к первым Бертье, но он был так слаб! Были еще люди, привязанность которых к Жюно доказывала, что они умели понять его, например Эстев и некоторые другие. Они любили самого Первого консула и его славу, но умели быть привязанными и к тому, кто любил его с такой нежностью.

Жаль, что при дворе (а в Тюильри уже был двор) дружба так слаба, что не может противиться завистливым и злым. Они действуют, разрушая все, и потому никогда нельзя измерить, какое расстояние отделяет жертву от опасности. Это случилось с Жюно. Наслушавшись сплетен, Наполеон, хоть и великий человек, но не ангел, пожелал сделать Мюрата парижским губернатором и послал Жюно начальствовать гренадерами, собранными в Аррасе. Тогда уже писали черновик постановления Сената, в котором объявлялось о создании Империи. Я думаю также, что Первый консул умышленно несколько отдалял от себя прежних военных собратьев со старыми республиканскими идеями. Зная людей, он хорошо понимал, что со временем их тоже привлечет очарование Империи, но сначала лучше избегать их первого порыва. Это не более чем моя собственная догадка, думаю, однако, что она справедлива.

Так или иначе Жюно получил почетное поручение создать новый гренадерский корпус и отправился в Аррас зимою с 1803 на 1804 год. Ожидали, что армию скоро посадят на корабли, и Жюно не хотел подвергать меня и наших детей бессмысленным трудностям. Я на это время уехала в Бургундию, в дом его родителей. Но, узнав через несколько недель, что отплытие в Англию отложено на неопределенное время, Жюно послал за мною. Я приехала в Аррас и поселилась в том самом доме, где некогда жил принц Конде.

Том 2

Глава I. Моро

Мы приблизились наконец к эпохе, не только уникальной в наших летописях, но и беспримерной в летописях мира. Внимательная Европа наблюдала тогда новые времена, и судьба Франции быстро изменялась перед ее глазами, но государи европейские не думали сначала омрачать блестящего возвышения Наполеона своим вмешательством: удивление сковало их, а мщение и ненависть были еще не так сильны, чтоб нападать на нашего колосса.

События будут являться нам теперь с чрезвычайной быстротою, но все они так важны, что нельзя пропустить ни одного; они служат метами в истории Франции, и если вырвем одно из них, то эта лакуна повредит ясности рассказа. Итак, надобно говорить все.

Может быть, никогда власть народа не являлась в таком блеске, как в тот день, когда воззвали к его воле и потребовали ответа на вопрос, столь близкий к его пользе. Ничьи уста, даже самые лживые и обвиняющие память Наполеона, не могут высказать сомнения в том сердечном энтузиазме, с каким громогласно приняли в ста двадцати двух департаментах Франции предложение вверить ему свою судьбу. Требовали, чтобы списки были открыты, и всякий спешил вписать свое имя в эти достопамятные бумаги — самый, может быть, огромный памятник славе Наполеона, потому что они доказывают искреннюю любовь великого народа. Тщетно робкая ненависть, которая не смела возвысить го́лоса в прекрасные годы Империи, вдруг обрела дар слова в 1814 году и высказала странное мнение, будто мэры и нотариусы всей Франции были подкуплены, а все подписи вырваны угрозой. Это не так-то легко сделать, когда голосов три миллиона семьсот семьдесят семь тысяч.

Но что делали тогда эти красноречивые люди, которые вдруг ожили в 1814 году? Молчали. И если попросим объяснения у гражданина Гойе, президента Директории, таившего в сердце неумеренную ненависть к часу, в который лишился он своего президентства, он скажет нам на своих запоздалых, облитых ядом страницах: «Добродетельный француз вздохнул и завернулся в свою мантию».

Бедный Гойе! Как он был зол, со старомодной своей прической и всем своим прадедовским видом! Он хотел играть роль мрачную, а на самом деле был ненавистником, отвратительным, как упорная болезнь.

Мы жили в Аррасе уже три месяца, когда Жюно получил от Дюрока письмо. Вот оно:

«14 февраля 1804 года.

Мой милый Жюно! Если занятия позволяют тебе, напиши Бертье и просись в отпуск на четыре или на пять дней. Я желал бы теперь увидеться с тобой здесь. Для чего, объясню при свидании. Не говори о моем письме.

Прощай, мой дорогой друг, и будь уверен в моей искренней дружбе.

Дюрок».

Жюно прочитал это письмо, предчувствие сжало его сердце; он даже не хотел писать Бертье. Подвергая себя строгому выговору Первого консула, он взял почтовую лошадь и с одним Гельдом выехал будто бы в Сен-По, городок в нескольких лье от Арраса, а на самом деле поскакал галопом по парижской дороге и приехал, чтобы стать свидетелем ареста Моро.

Заговор Жоржа и Пишегрю примечателен уже тем, как странно был задуман и почти исполнен план его; но он еще больше запутывается вмешательством человека, до тех пор почетного в глазах всей Франции, который вдруг совершенно переменился.

Жорж был взят под стражу 15 февраля 1804 года, Жорж Кадудаль — 9 марта, а Пишегрю — 28 февраля. Последнего тотчас заперли в Тампле. Я расскажу о нем один случай, очень важный и, кажется, малоизвестный: он относится к самому заговору и к той трагедии, которая стала следствием его.

Дело герцога Энгиенского задернуто ужасной таинственной завесой, так что рука почти трепещет, приподнимая ее. Однако надо говорить о нем: история не знает уклончивости, она обязана сказать все.

Сколько уже было описаний этого события, которое так несчастно само по себе! Не имея вещественного доказательства словам своим, трудно заставить разделить убеждение того, кто сомневается. В отношении к императору я не сомневаюсь нисколько, но я оставлю свое убеждение для себя и не навязываю его никому. Скажу только, что из числа людей, окружавших Наполеона, некоторые (мы убедились в этом печальном опыте) старались лишь сбить его с прямой дороги, которой хотел и должен был он держаться. Я думаю, что императорская корона, надетая на голову Первого консула единодушной волей Франции, была бы прочна и договор, заключенный между победителем Европы и приверженцами республики, был бы священен и неистребим, если б герцог остался в Эттенгейме. Но вокруг императора собрались люди, которые уже мечтали о его падении, потому что обломками его власти соблазнялась их жадность. И теперь я должна говорить о том, как был введен в заблуждение тот, кто никогда не заблуждался сам, но, по несчастью, слишком внимательно слушал окружавших его.

Когда заговор Жоржа был раскрыт, прошло некоторое время, прежде чем схватили главных виновников его, то есть самого Жоржа и Пишегрю. Бумаги, найденные Ренье тогда министром полиции, возбудили множество других волнений и показали всю опасность; потому-то изыскания длились бесконечно, ими старались поддерживать в уме императора гораздо больше беспокойства, нежели мог бы представить себе он, с его благородным характером и сердцем. Эти бумаги, сколько я помню, относились к господину Дрейку, послу лондонского двора в Мюнхене. Вот одна фраза из письма его: «Совсем не важно, кто истребит зверя; довольно, если вы все присоединитесь к охоте, когда надобно будет умертвить его».

Раскрытие заговора и всех нитей его, которые обнаруживали каждый день, заставило полицейских агентов не только трудиться, открывая новые подробности, но и создавать самим себе опасности, преувеличенно важные и таинственные. Так, узнав о заговоре, они совершили ошибку, схватив прежде других заговорщика менее виновного и самого простодушного. Моро имел честь прежде других переступить порог тюрьмы, а сообщники его едва не ускользнули от преследования. В донесениях, которые со всех сторон подавали императору, беспрестанно упоминалось, что человек довольно высокого роста приходил в условленные места, известные агентам полиции; но благодаря ловкости заговорщиков в этих местах не находили никого. Описываемый человек завертывался в широкий плащ, а надвинутая на глаза шляпа совершенно закрывала лицо его, когда он шел по улице. Он был (как упоминали в донесениях) белокур, довольно бледен, очень худощав и благороден в обращении. Когда он являлся посреди заговорщиков, никто не садился без его позволения, и в манерах его, хотя дружеских, видна была некоторая горделивость. Полиция гадала, кто был этот человек. Собрали сведения в Англии, Германии, Швейцарии, и следствием всех изысканий стало следующее предположение: тот, перед кем стояли, склоняя голову, и кто скрывал свои поступки такой глубокой тайной, был непременно герцог Энгиенский. Это сказали Первому консулу и в подтверждение донесли, что герцог отлучается из Эттенгейма иногда дней на пять или шесть: двое суток для приезда из Страсбурга, столько же — для пребывания в Париже и еще двое — для возвращения. Между тем уже имели доказательство, что герцог приезжал в Париж 18 фрюктидора.

Все это также представили Первому консулу. Он нахмурился и некоторое время оставался в задумчивости. Эта возможность приезжать таким образом в Париж и тревожить его, Бонапарта, в самом его жилище показалась ему преступлением не только важным, но и чрезвычайно значительным для безопасности государственной. Я знаю, что решение, которое вырвали у него беспрестанными уговорами, опиралось всего больше на эти тревожные донесения.

Пишегрю был схвачен 28 февраля. Но дело о герцоге Энгиенском было уже задумано и почти начато, когда узнали, что таинственное лицо был Пишегрю, а не герцог, который никогда не приезжал в Париж, а проводил шесть дней своей отлучки на охоте или отдыхая там, где было ему приятнее. Но первое впечатление осталось неизгладимым, и хотя уже знали достоверно, что человек в плаще был генерал Пишегрю, однако возможность того, что и принц приезжал в Париж, тем не менее оставалась почти уверенностью.

Вот еще другой случай. Я слышала о нем от человека, которому говорил о нем сам Тюмери.

Вокруг Эттенгейма кружилось множество шпионов. Страсбургский префект Ши и генерал, возглавлявший этот департамент, использовали каждый свои силы, и полиция не знала покоя от их донесений. Один немецкий еврей, самый усердный из шпионов, прибежал однажды со словами: «В Эттенгейм приехал Тюмерье». Генерал, думая, что еврей на свой немецкий лад выговаривает имя Дюмурье, вообразил, что в Эттенгейм приехал генерал Дюмурье[142]. Можно представить себе, какое действие произвела на всех эта новость. Она только усилила решимость схватить герцога, который ездил в Париж и принимал генерала Дюмурье, приехавшего из Лондона!

Жюно нашел старых друзей Первого консула в сердечном волнении и беспокойстве и, конечно, разделил это со всею искренностью. Дюрок имел с ним продолжительный разговор, который открыл Жюно всю душу его и доказал, как любил этот честный, добрый молодой человек драгоценного для Жюно благодетеля. Но Дюрок был грустен, и Жюно разделил эту грусть, когда увидел Первого консула и от него самого услышал слова, уже сказанные им Дюроку.

— Ты дурно сделал, что оставил Аррас теперь, — сказал Бонапарт своему бывшему адъютанту. — Может статься, что этот арест, на который принудили меня согласиться, будет иметь последствия в армии, и потому каждый начальник должен быть на своем посту. Мой друг, ты отправишься назад сегодня же после обеда. Ты мне гораздо нужнее в Аррасе, чем в Париже. Ну, что тебе надобно?

Жюно глядел на Наполеона со слезами на глазах, и лицо его, от природы выразительное, отражало множество мыслей, которые теснились в его голове.

— Генерал, — наконец сказал он, — генералы Дюпа, Макон, Лапланш-Мортьер, мой начальник штаба Клеман — все эти люди с головой и преданы вам. Они и без меня прекрасно сделают то, что делал бы я в Аррасе. Позвольте мне занять прежнюю должность адъютанта вашего, генерал! Позвольте мне вместе со старыми военными братьями моими охранять вас! Пусть будет еще одно сердце, которое эти мерзавцы должны поразить прежде, нежели они приблизятся к вам.

Жюно был в волнении, а голос, идущий от сердца, всегда внятен. Сначала Наполеон не отвечал ничего; он подошел к другу, взял его руку, пожал ее, что случалось с ним чрезвычайно редко, и наконец сказал:

— Жюно, мы понимаем друг друга… Да, ты поймешь меня, когда я повторю, что теперь ты полезнее мне в Аррасе, нежели в Париже. Правда, меня окружает множество опасностей, но у меня есть и друзья, которые бодрствуют. Кроме того, — добавил он, улыбаясь, — врагов моих совсем не так много, как думают.

— О, я знаю это! — отвечал Жюно. — Но я желал бы только, чтобы и немногие враги ваши были строго наказаны. Я знаю… Генерал! Как можете вы думать с милосердием о людях, которые устраивают заговоры не только против вас, но и против своего отечества?!

Первый консул поглядел на Жюно с изумленным видом:

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, генерал, что вы, я знаю, решили ходатайствовать, чтобы правосудие было снисходительно к генералу Моро, но вы не можете действовать таким образом. Он виновен. Он виновен теперь так же, как был виновен в 1797 году, когда отправил Директории фургон с доказательствами виновности Пишегрю. Это тот же человек, изменник республики и своего старого друга. Фургон стоял у него несколько месяцев, говорил он в письме к Бартелеми. Так почему же не отправлял он этого фургона? Он писал: «В нем содержатся бумаги, ясные как день, однако я сомневаюсь, чтобы их можно было использовать в суде…» Генерал! Итальянскую армию обвиняли в том, что она не любит Моро, это правда. Но говорили, будто мы не любили его потому, что слава его соперничала с нашей, а это вздор! Такое обвинение заставляет только пожать плечами. Слава Моро могла окружать его своим сиянием, но наша была от этого не менее чиста и блестяща. Что касается меня, клянусь честью, никогда эта мысль не пробуждалась в душе моей: я так люблю республику, что, напротив, не мог не радоваться, видя еще одного мужественного и победоносного сына ее.

Первый консул слушал Жюно с полным вниманием и не прерывал его ни одним движением. Он ходил по своему кабинету, сложив руки за спиной, и довольно тихими шагами. Но когда Жюно произнес: «Я так люблю республику…», Наполеон остановился, поглядел на него пристально и как будто хотел спросить о чем-то; но что бы ни значило это движение, оно продолжалось секунду. Он опять начал ходить и потом сказал тихо:

— Ты слишком строг к Моро: это человек совершенно без дарований во всем, кроме командования армией, вот и все.

— Что в нем нет дарований, генерал, это неоспоримо; но его поведение как гражданина, не говорю уже как человека государственного, таково, что истинный патриот и прямодушный солдат не может одобрить его. Моро, узнав о событиях 18 фрюктидора, издал для своих войск прокламацию, где сказал: «Генерал Пишегрю изменил народу!» Но Пишегрю был его друг; Моро служил под его началом и ему обязан своим первым чином, покровительством, всем. Во всей Франции нет гражданина, который не чувствовал бы в глубине сердца, что генерал Моро был обязан по дружбе и признательности скрывать доказательства виновности Пишегрю. Мое мнение о Моро утвердилось еще с того времени, а после он своими поступками в некоторых обстоятельствах только подтвердил его.

Тут Жюно покраснел больше обыкновенного. Не скрытный по природе, он всегда увлекался в словах и честно желал бы возвратить их. Наполеон подошел к нему и, с улыбкой глядя на него, сказал:

— Ты хочешь говорить о 18 брюмера, не правда ли?

Он не переставал улыбаться и часто нюхал табак.

— Да, генерал! — отвечал Жюно со смехом, видя веселость Первого консула.

— В самом деле, — сказал Наполеон, — в этот день Моро вел себя так же странно, как Бернадотт и некоторые другие. Бернадотт кричал изо всех сил, что он республиканец, что он не хочет изменить республике, что надобно спасти республику, что такой республиканец, как он, не может изменить отечеству! Но кто же думал в то время изменять, если не сам он и двое-трое других, прикрываясь республиканской тогой, под которой плащ тирана прятался гораздо лучше, чем под моим серым сюртуком. О, Франция увидела бы это, если б русские были разбиты при Нови. Но замолчим, оставим в покое мертвых. Что касается Моро, он в награду за свои поздние открытия потерял место, жил в Париже и, желая избавить отечество от постыдного и гнилого правительства, служил мне адъютантом 19 брюмера, правда, довольно неловко, потому что хотел быть героем праздника. Говорят, после он не мог простить мне того положения, в какое поставил сам себя. Я очень жалею об этом. И если правда, что в этом последнем покушении он мог подать руку изменнику и объединиться с ним больше против меня, нежели против отечества, я буду жалеть о нем, но не мстить ему.

— Но, генерал, оставьте этот вопрос собственному его ходу, пусть судьи делают свое дело. С учетом всего, что узнал я в эти несколько часов, думаю, что это важное дело следует судить со всею строгостью и неподкупностью закона. Неужели, генерал, вы хотите оправдать измену? Если он играет благом отечества и ставит на это вашу жизнь, этого нельзя терпеть!

— Несчастный! — вскричал Наполеон, сильно схватив Жюно за руку. — Разве ты хочешь, чтобы сказали, что я заставил умертвить его из зависти?[143]

Жюно онемел. Первый консул большими шагами ходил по комнате и был сильно взволнован. Но известно, что он умел быстро усмирять свои чувства, которые выказывал иногда больше, нежели хотел. Он приблизился к Жюно и начал говорить о дивизии, которая формировалась тогда в Аррасе. Жюно, ободренный его снисходительностью, просил у него для своих солдат многого и получил все, что хотел. Но он услышал также приказ возвратиться в Аррас, не медля ни минуты.

Когда Жюно, выходя, уже отворил дверь, Наполеон вернул его и спросил, каким образом узнал он об аресте и Моро. Жюно не торопился с ответом; Первый консул повторил свой вопрос, уже с некоторым нетерпением. Муж мой сообразил наконец, что письмо Дюрока говорило в его же пользу, и подал его Первому консулу. Наполеон перечитал письмо два раза и возвратил его с тихой улыбкой. Выражение совершенной доброты заменило вспышку раздражительности. Он выбранил Дюрока, но видно было, что этот гнев не страшен. В самом деле, такая нежная привязанность должна была только растрогать его, и, что бы ни говорил Бурьен, Наполеон чувствовал и ценил ту преданность, какую внушал своим друзьям.

Жюно зашел к Дюроку сказать, что показал письмо, поцеловал его и, даже не заехав повидаться с сестрой, которая жила тогда в нашем доме на Елисейских Полях, тотчас поскакал в Аррас, куда и приехал на следующую ночь, так что никто не заметил его отсутствия (кроме начальника его штаба, которому нельзя было не сказать об отъезде).

Друзья Жюно постоянно извещали его обо всем ходе дела Моро. Так мы узнали о взятии генерала Пишегрю под стражу через две недели после Моро, а потом об аресте Жоржа, которого, как известно, схватили на улице Турнон в наемном кабриолете. События шли одно за другим так быстро, что за ними едва можно было уследить. Вскоре узнали о трагическом исходе дела герцога Энгиенского. Я должна тут передать слова, сказанные в тот самый день, когда мы получили известие о нем в Аррасе. Жюно очень беспокоился обо всем, что происходило в то время, и поддерживал переписку с теми из своих друзей, кто по своему положению мог верно и скоро извещать его. Двадцать второго марта утром к нам в дом приехал доверенный человек Дюрока и привез депеши, которые Жюно с жадностью начал читать. Но он совсем не ожидал того, каким будет их содержание. Сначала он сильно встревожился, потом покраснел, побледнел и, наконец, поднеся руку ко лбу, вскричал: «Как я счастлив, что не занимаю больше должности парижского коменданта!»

Глава II. Шляпы и косы

Экспедиция в Англию, как называли высадку, к которой готовились по всему побережью Нормандии, в департаменте Па-де-Кале и в портах Голландии и Бельгии, производилась с волшебной быстротой: надобно было видеть ее, чтобы составить о ней представление. Аррасский лагерь, где находилась знаменитая дивизия гренадеров, числом двенадцать тысяч, под началом Жюно, предназначался для начала высадки. Я видела, как формировался этот великолепный корпус, о котором император сказал, что он «почти лучше его гвардии»[144]; я видела вблизи все заботы Жюно об этом удивительном войске; я видела посреди него императора, и воспоминания об этом времени должны найти место в моих Записках.

Гренадеры не были многочисленны — иногда руководитель отряда имел под своим началом лишь несколько человек корпуса. Я не буду терять времени и не употреблю во зло внимание моих читателей, описывая состав дивизии; скажу только, что, имея возможность узнавать от самих командиров лучших людей в их полках, Жюно требовал этих людей к себе, и таким образом знаменитый резерв аррасских гренадеров стал одним из прекраснейших отрядов во всей армии.

Первый консул отдал ему под начало четырех высших офицеров своей гвардии: генерала Макона, генерала Лапланш-Мортьера, генерала Дюпа и начальника штаба генерала Клемана. Генерал Макон был храбрый, благородный военный, человек прямой и честный, готовый всегда расплатиться двумя сабельными ударами за один. Генерал Дюпа был мужественный солдат. Он возглавил египетский поход, и в нем было гораздо больше храбрости, нежели деликатной вежливости. Генерал Лапланш-Мортьер, когда-то паж при дворе, был один из завоевателей провинциальных сердец — дурное армейское предание, которые выводит из терпения, не заставляя смеяться. Говорят, что он был храбр; но это не значило ничего. Храбрость казалась тогда обыкновенным делом, так что говорили о тех, у которых ее не было. Генерал Клеман — любезный, благовоспитанный, вежливый человек, республиканец, отличался искусством штабной интриги. Лимож — муж одной из самых милых моих подруг, и генерал Маньен — школьный товарищ Жюно и маршала Мармона, некогда мечтавший стать гусарским офицером, потом старшим хирургом, но бывший, в сущности, самым тяжелым и скучным из людей. Среди полковников некоторые были очень приятны в гостиной; но известно, что они получили свои чины от Наполеона не за успехи на балах; следовательно, в моем суждении могло бы отозваться предубеждение женщины, и я лучше буду говорить о признанных всеми их качествах.

Мы имели счастье встретить в Аррасе очень любезного префекта. Господин Лашез, некогда человек военный, был само гостеприимство и предупредительность. Он отличался умом, знал хорошее общество и, хотя был стар и дурен собой, однако встречал везде радушный прием. Жена его, которой он годился в отцы, была сама доброта. Она сделала дом господина Лашеза приятным не только для тех, кого здесь принуждены были принимать, иногда по обязанности, но и для своего старого мужа, нежно любимого ею и также любившего ее. По правде, в Аррасе мы с Жюно тотчас увидели, сколько было приятного и милого в этом семействе. Мы сразу приняли предупредительность супругов Лашез, и между нами вскоре установилась дружба, только укрепившаяся со временем. Префектура помещалась в великолепном доме, и господин Лашез, как старый собрат военных, тотчас по прибытии войск начал давать балы, обеды; мы платили ему тем же. Мы много развлекались, ездили на охоту и вообще жили в Аррасе весело, хотя дело шло своим чередом. Упомянув о деле, вспоминаю об одном из самых замечательных событий в истории военного мундира. Сам император вмешался в эту ссору, которая едва не завязалась между гвардией и гренадерами, и так как она отразилась после на всей армии, то я должна описать ее.

Жюно делал смотр. В тот день шел дождь, и у тех солдат, которые носили старые, даже хорошие шляпы (а их носили далеко не все), были они, нельзя не согласиться, самой глупой и даже неудобной формы. Жюно, скинув свое намокшее платье, сел в глубокое кресло, всунул ноги в домашние туфли и, думая о своих детях, как называл он гренадеров, вдруг начал говорить:

— Не надо этих шляп! Как ни надень их, угол всегда у них как желоб. Я не хочу их!

Накануне я получила от мадемуазель Депо из Парижа ящик и, как настоящая женщина, подумала, что Жюно говорит о моих шляпах, а потому очень спокойно отвечала:

— Я нахожу, напротив, что они очень хороши, и буду носить их. Да это и не твое дело: ты ничего тут не понимаешь.

Жюно, как все сильно занятые своею мыслью, не думал, что я могла говорить о каких-нибудь других шляпах, кроме шляп его гренадеров, и, глядя на меня с уморительным хладнокровием, прибавил:

— Очень бы желал я видеть тебя в них в такую погоду, как теперь! Один угол на носу, а другой посреди спины.

Я захохотала. Мы объяснились, и Жюно также посмеялся со мной, но шляпы с углами не шли у него из ума. Он задумал переменить головной убор своих детей и только размышлял, как бы привести в исполнение этот проект. Жюно хотел, чтобы во всей армии начались перемены, которые он сначала предполагал устроить в дивизии гренадеров.

Он желал, чтобы у всех линейных войск были только кивера, а у гренадеров шапки, как и у всей кавалерии, кроме драгунов с их касками. Но тут было затруднение: заставить обрезать косы во всей армии, потому что, надобно сказать, из-за этой-то всеобщей стрижки Жюно особенно преследовал шляпы, и ему всего лучше помогало естественное их неудобство.

— Гадко видеть, — говорил он, — в дождливый день мундир у солдата, покрытый беловатым жирным тестом от пудры; волосы едва держатся запачканной лентой; по лбу и по щекам струится белая вода, и все это прикрыто скверной, дурно связанной шляпенкой, которая не защищает ни от солнца, ни от ветра, ни от дождя. А за нее-то удерживают у солдата каждую неделю по десять су, которые гораздо лучше было бы употребить на белье и обувь. Будь волосы у него острижены, это принесло бы пользу здоровью, потому что ничего нет легче, как опрятно держать остриженные волосы. Следовательно, тут выгода со всех сторон.

Жюно говорил о своем проекте подчиненным генералам — все приняли его с восторгом. Уже давно, начиная с подпоручика до полного генерала, офицеры и генералы всей армии остригли себе волосы, и, мимоходом сказать, лишь генералы Ланн и Бессьер, одни из окружавших Первого консула, сохранили свою странную прическу[145]. Получив одобрение от своих офицеров, Жюно написал Наполеону, представляя свой проект и прося одобрения его. Тот со свойственной ему быстротой тотчас увидел, сколько пользы будет солдатам от исполнения этого плана; но он не хотел принуждать к нему, и Жюно получил в ответ приказание приехать в Париж для личного обсуждения этого дела. При встрече Наполеон сказал ему, что проект хорош и он желает видеть исполнение его, но не хочет, чтобы солдат принуждали стричь волосы.

— Убеди их, — сказал он, — но ничего не делай насильно.

Жюно говорил о новых шапках для своих войск, потому что проект стрижки относился пока только к дивизии гренадеров; но пример этих двенадцати тысяч должен был увлечь всю армию; так и случилось.

Получив свободу действий, Жюно, радостный, возвратился в Аррас и велел объявить в казармах, что те из солдат, которые решат остричь себе волосы, доставят ему удовольствие, но что он не принуждает к этому никого. На другой день аррасские парикмахеры отрезали больше двух тысяч кос, но вечером состоялись все же две дуэли, и Жюно услышал об этом с огорчением.

— Ты увидишь, что из этих несчастных дуэлей сплетут целую историю перед Первым консулом, — заметил он мне. — Скажут, что моя армия возмущается. Хорошо, что я описал Дюроку все дело, как оно есть, он не будет обманывать ни своего генерала, ни своих друзей.

В самом деле, случилось, как предвидел Жюно. Наполеон написал ему собственноручно записку, где были слова: «Жюно! Я согласился на твой проект, потому что он в самом деле полезен, но запрещаю тебе нефранцузское общение с солдатами. Я не хочу, чтобы в моей армии делалось что-нибудь сабельными или палочными ударами. До меня дошли неприятные слухи».

Но кто мог говорить о сабельных или палочных ударах? Жюно написал сначала Бертье, хотя был уверен, что информация шла не от него; но в военном департаменте могли иметь влияние люди, которые после стали там властителями и доказали тогда Жюно, как и всей армии, что любили только самих себя; впрочем, и это было сомнительно, потому что их ненавидели все.

Жюно написал Бертье и потом Первому консулу. Он описал события и заметил, что в таком многочисленном лагере, как его, при реформе или перемене, как бы ни была она малозначительна, удивительно, что произошло только две или три ссоры, да и то потому, что один солдат назвал другого стриженой собакой, а тот отвечал ему: уж лучше быть стриженой собакой, чем лысым в парике. Это были точные слова, сказанные двумя солдатами, которые дрались на дуэли на Капуцинской улице в Аррасе сразу после ужина, где напились пьяными.

«Впрочем, — прибавлял Жюно, — если мера, предложенная мной и, по моему мнению, полезная для здоровья солдат, выгодная для них, довольно экономическая для государства и приятная для глаз, если эта мера все же кажется неприличной в каком бы то ни было отношении, я готов оставить ее».

Жюно писал эти последние слова с истинным прискорбием, потому что дорожил проектом, собственно им изобретенным. Но в таких случаях всегда можно было надеяться получить от Наполеона скорую и верную справедливость. Не прошло недели, как Жюно отправил свое письмо, и он уже получил ответ, самый благоприятный, а с ним почти официальное приказание продолжать начатое и приготовить новые шапки к 15 августа. Еще оставалось время, и Жюно прыгал от радости, точно дитя.

Имея волю действовать и достигнуть своей цели дозволенными средствами, Жюно не употребил никаких других, кроме своей доброты и привязанности к нему солдат. Он сам являлся в казармы и говорил с унтер-офицерами, которые, надо сказать, упорнее всех отвергали перемену своего головного убора. В самом деле, обыкновенно капрал, сержант и старший сержант бывают в полку, как называют они, франтами. Тогда франтовство состояло в косе, густо напудренной, напомаженной и завязанной черной лентой с бантом; чем больше на косе было пудры и помады, тем больше солдат гордился ею, и тем больше, когда шел дождь, голова франта, воротник и шляпа оказывались в каком-то грязном соусе. Но, обсохнув, франт обсыпал свою косу новой мукой, и все делалось опять хорошо. И как променять ящик с пудрой на губку и щетку? «Да ведь тогда мы будем похожи на этих дурацких англичан», — приговаривал такой франт. И раз уж они забрали себе в голову эту мысль, дело замедлилось.

Но Жюно поклялся, что приведет свое предприятие к доброму концу без всякого насилия. Солдаты любили его, как уже сказала я; он говорил с ними сам, и, когда они услышали от него, что ему неприятен их отказ в этой общей мере (потому что три четверти дивизии уже ходили с остриженными волосами), между ними случилась, так сказать, маленькая революция. Тысячи полторы упрямцев меньше чем через неделю были также острижены. В этом небольшом деле, в котором Наполеон принимал живейшее участие, произошло много достопамятных случаев. Я выбираю из них один, потому что он происходил при мне.

Однажды утром, когда мы завтракали, Жюно сказали, что с ним хочет говорить какой-то солдат. Посланный к нему дежурный адъютант возвратился с ответом, что солдат хочет говорить с самим генералом и придет позже, если сейчас Жюно занят. Жюно был всегда доступен; он не забыл, что сам был солдатом и в то время очень обиделся бы, если б генерал не принял его, поэтому он велел ввести молодого солдата в гостиную. Но брови его сошлись на переносице, когда подполковник Лаборд сказал вполголоса:

— Он с пучком, генерал, и с сильно напудренным пучком.

Мы увидели молодого человека лет двадцати шести, высокого, стройного, приятного лицом, и наружность его не выдавала ротного франта. Он проговорил приветствие очень непринужденно, но смешался, когда увидел, что строгий взгляд Жюно остановился на его напудренной голове. Меня всего больше удивило, что этот солдат ласково поклонился моей дочери Жозефине, которую держала я за руку. Она была тогда трех с половиною лет, и я обыкновенно одевала ее мальчиком. Потому все гренадеры называли ее наш генеральчик. Она отвечала ему наклоном своей белокурой головки и шепнула мне своим ангельским голоском:

— Это Ансельм.

— Что тебе надобно, мой друг? — спросил Жюно молодого солдата.

— Генерал, я желал бы знать, приказано ли стричь волосы? Я не видал сегодня утром приказа и потому думал…

— Я ничего не приказывал, — отвечал Жюно, — ничего не требовал. Я только просил как доказательство привязанности моих гренадеров, которых почитаю своими братьями, детьми и друзьями, я только просил их о таком деле, которое легко исполнить, потому что оно в их же пользу. В награду за все, что я сделал для них, за все, что испросил для этого корпуса, с которым обходятся, может быть, благосклоннее, нежели со всеми другими во французской армии. Я надеялся, что мои боевые товарищи пожертвуют мне клочком волос, столь же неудобным для них, сколько неприятным для глаз того, кто смотрит на мои прекрасные батальоны. Я должен быть справедлив и скажу, что не все мои храбрые гренадеры поступили, как ты, — продолжал Жюно, обращаясь к молодому солдату. — Они почти все остригли волосы, и оттого еще заметнее упрямство таких, как ты. Но чего же ты хочешь от меня?

Жюно сердился, и я видела, что он с трудом сдерживает себя. Молодой человек не испугался, но встревожился, подошел на несколько шагов и сказал:

— Генерал! Во всей дивизии нет сердца, преданного вам больше сердца Ансельма Пеле. Я не уклоняюсь от повиновения, генерал, я не упорствую и сейчас докажу вам это… — Голос его дрожал; можно было видеть, или, лучше сказать, чувствовать, что он говорил почти со слезами. — Генерал, у меня есть мать, которую я люблю и уважаю так же, как вы любите и уважаете свою. Когда я отправлялся из дому, она просила, чтобы я отрезал себе волосы и оставил ей, я отказал. Есть еще одна девушка, которую я очень люблю… — Молодой человек покраснел до ушей. — Она, эта девушка, тоже просила у меня волосы, она хотела сделать из них браслет — я не дал ни клочка. Я дорожу своими волосами. Я не дал бы их, кажется, самому Наполеону. Но, видно, надобно пожертвовать ими. Я один такой остался во всей роте. Они уже все сделали это для вас, а я люблю вас больше любого из них. Как же я не стану повиноваться?! Нет, этого не будет. Только, генерал, вот о какой милости я хочу просить вас…

Мы увидели, что он вынимает из кармана большие ножницы и подает их Жюно.

— Я хочу, чтобы вы, генерал, сами хоть немного стригнули меня; чтобы вы наложили руку на мои волосы; для меня уж не так будет чувствительна эта жертва…

Он подставил голову, украшенную самыми прелестными белокурыми кудрями, какие только я видела за мою жизнь. Они были длинны, густы, вились и пленяли цветом своим. Жюно, обычно очень впечатлительный, не без чувства взял ножницы, и, когда увидел, что эта голова склонилась перед ним, чтобы он лишил ее лучшего украшения, рука его задрожала.

— Мой друг, — сказал он молодому человеку, — это жертва, как ты сказал сейчас; а я не хочу никакой жертвы, пусть волосы у тебя останутся.

— Нет, генерал, нет! Их надобно остричь. Я был бы один в роте… Я не буду причиной смуты, которую бы вызвало это. Генерал! Вы только начните стричь их!

Он снова наклонил голову перед Жюно.

— Подумай, — сказал ему муж мой, — может, ты хочешь выйти из гренадеров и возвратиться в свой корпус?

Солдат быстро выпрямился, и глаза его засверкали.

— Генерал! Разве вы хотите меня прогнать? Как непослушного? Я добрый малый, и генерал Дюпа скажет вам, что Ансельм Пеле исправный и честный солдат.

Не говоря больше ничего, Жюно подошел к молодому человеку и выкосил все белокурые волосы его, которые пучками падали вокруг.

— Откуда ты родом? — спросил Жюно, окончив свое дело.

— Из Бургундии, генерал.

— А, вот как!

— Я из Эторме, это близко от Бюсси-Леграна.

— Что же ты не сказал мне сразу, что мы земляки?

— Тогда это похоже было бы, будто я прошу милости у вас. А я хочу, чтобы награждались только мои заслуги.

Мы с Жюно переглянулись.

— Этот юноша далеко пойдет, — сказал мне после муж мой. — Такой характер способен к прекрасным и великим делам.

Услышав название деревни Эторме, я поняла, почему моя дочь знала этого солдата. Ее няня Фаншетта была из Эторме. Прогуливаясь с моею дочерью по аррасским укреплениям, Фаншетта приучила малютку часто садиться на одну пушку, которую она называла своею, и девочка полюбила это так, что ее надобно было водить туда каждый день. Эта новая фантазия не походила на прежнюю, когда она захотела завладеть баретом кардинала, но следствие фантазии было такое же: однажды она захотела непременно взять ее домой. Фаншетта всячески уверяла Жозефину, что пушку нельзя сдвинуть с места; но когда это дитя хотело чего-нибудь, то хотело сильно, и Фаншетта, обожая ребенка, почти готова была взять пушку с собой! В это время Ансельм Пеле проходил мимо. Все гренадеры знали генеральчика, и все любили ее. Не проходило ни одного смотра, ни одного учения и маневра, в поле или городе, чтобы я не была там с моею дочерью. Случалось, что мы даже участвовали в этих играх, новых для меня. Помню, как однажды генерал Дюпа командовал неприятельским корпусом против армии Жюно и взял в плен мою коляску, меня и маленького генеральчика. Потом нас отбили. О, это были счастливые дни, предвестники дней славы!

Возвращаясь к молодому солдату, скажу, что он утешил Жозефину, и она больше не говорила о пушке. Они подружились, и вот почему Жозефина так хорошо знала этого Ансельма.

Глава III. Маршал Даву

Как связываются друг с другом воспоминания! Сказанное в предыдущей главе напоминает мне слова Наполеона, которые кажутся сначала парадоксом, а между тем они очень верны.

Однажды он говорил, что храбрость не первое качество, необходимое для генерала. Сначала я не поняла истинного значения его слов; но он объяснил, и я совершенно постигла его.

— Почему, — говорил он, — солдат уважает своего командира? Потому что уверен в его призвании. Он доверчиво идет за ним через пустыни, горы и болота, не известные ему, но известные, в чем он уверен, его командиру. Храбрость и познания — вот что вполне образует военного человека. Но еще надобно, чтобы храбрость не была дерзостью и чтобы жизнь людей не подвергалась опасности из-за желания дать или получить сабельный удар. Иногда удивляются, как быстро жалуют эскадронного командира полковником, а потом сразу бригадным генералом. Это значит, что эскадронный командир, сделавшись полковником, не оправдал своего назначения; что, командуя полком, он вел его, правда, храбро, но, как сумасшедший, к дулу неприятельской пушки и возвращался из каждого дела с лишней раной и с потерей пятидесяти человек. И тогда его делают генералом.

Наполеон подробно развил свою мысль. Он назвал людей, и эти имена памятны мне, но я не хочу повторять, кого приводил он в пример. Еще он назвал имя генерала Келлермана (впоследствии герцога Вальми) и сказал, что тот соединяет познания с самою превосходною храбростью. Генерал Ланн был отмечен им как совершенный образец военного человека. Потом он назвал одного из первых людей в армии и прибавил улыбаясь:

— А этот человек, несмотря на свое удивительное искусство, не любит порохового дыма. Но мне что за дело! Покуда солдаты не узнали этого, для меня лучше, что он командует корпусом в армии, чем ищет любовных приключений. Главное, чтоб…

Тут Наполеон употребил слово, которое было бы в этой книге неуместно.

Впрочем, он говорил все это не мне лично, я просто услышала и запомнила то, что он рассказывал во время прогулки по аллее Мальмезонского парка, когда мы были с госпожой Бонапарт на мосту, ведущем в сад, или когда он проходил небольшую галерею подле гостиной, где часто собирались все. Известно, что Первый консул был не очень мил с женщинами, и, конечно, он не подсел бы к одной из нас рассказывать то, что описала я выше. Кажется, недоброжелательство начинает восставать против меня: перетолковывают мои слова, заставляют меня говорить, чего я не говорила, а из трех страниц составляют пятнадцать, поэтому надо подтвердить сказанное; иначе может случиться, что меня заставят утверждать, будто Первый консул объяснялся со мною насчет храбрости и мужества своих генералов.

Мы прожили в Аррасе уже несколько месяцев, когда однажды утром «Монитор» известил нас, что в Трибунате выдвинуто предложение: вверить правительство республики императору и объявить империю наследственною в семействе Первого консула. Предложение это сделал трибун Кюре. В речи его было много хорошего, и он подкреплял свое предложение сильными доводами.

— Время идет быстро, — сказал он в заключение. — Настал уже четвертый год века Бонапарта, и народ хочет иметь властителя, столь же знаменитого, как его судьба.

Сенат последовал примеру Трибуната и принял предложение. Здесь не место описывать все тогдашние происшествия. Энтузиазм всей Франции, единодушный отклик народа — это воспоминания вечные. Они записаны на меди, и зависть или низкая злоба никогда не сотрут их. Речь Камбасереса напечатана в «Мониторе», и я не стану повторять ее. Но есть фразы в ответе императора, которые необходимо поместить здесь, потому что, кажется, в свое время они не были означены в этом ответе. «Принимаю титул, который почитаете вы полезным для народа. Закон о наследственности я подвергну одобрению народа. Надеюсь, что он никогда не раскается в тех почестях, которыми окружает мое семейство. Во всяком случае, дух мой не будет более с моим потомством, как скоро оно перестанет быть достойным любви и уважения великого народа».

Говорили (потому что чего только не говорят во Франции), будто Наполеон принял титул императора, следуя примеру Кромвеля и Августа. Обличаю эту грубую ошибку, потому что, при всей нелепости и глупости своей, еще находятся простаки, которые повторяют ее. Кромвель и Август, так же как и сто других исторических лиц, никогда не были образцами поведения для Наполеона в важнейших обстоятельствах жизни его и государства с самого начала революции. Он избрал титул императора, потому что это было сообразно с военным духом и не оскорбляло слуха граждан. Вся Франция вздрогнула бы тогда при имени короля; никто не принял бы договора, представленного под именем королевского. Утверждаю, что Реньо де Сен-Жан д’Анжели, со всем своим красноречием правительственного оратора, был бы закидан грязью и речь его была бы отвергнута, начни он говорить о королевстве. Вот почему, повинуясь духу народа, Наполеон принял титул императора.

Что касается Августа, тот принял новый титул по причинам, которых мы не можем знать, потому что это был человек довольно скрытный и жил он очень давно. Нет сомнения, что римляне боялись не имени королевства, а власти. Цезаря убили не за то, что он сказал о своем намерении стать королем, но за то, что Брут и его товарищи, люди благородные, опытные, проницательные, предугадывали в нем деспота. Его ожидал тот же жребий, если б он назвался трибуном или консулом: римляне знали по опыту, что имя не значит ничего. Сулла душил людей у себя в комнате накануне собственной своей смерти… Довольно о людях, умерших две тысячи лет назад.

Событие, которое я должна описать в своих Записках, потому что оно было предметом замечаний и наблюдений, сделанных тщательно, — это горесть, именно горесть, которую чувствовали почти все генералы, даже самые преданные императору. Они были дети республики и любили ее. Могу удостоверить: не многие из них обольщались тем, что будущее предстанет пред ними во всем блеске и предоставит им почести. Об этом не упоминала ни одна книга, этого не найдут ни в одной газете. Книги, писанные после Империи, пристрастны и почти все лживы, а те, что выходили во времена Империи, говорили только об энтузиазме народа, и в самом деле истинном.

Но в моих словах не надо видеть того, чего я не изображаю. Не надо заменять моих красок другими. Многие генералы Наполеона чувствовали горькое сожаление, что исчезло все, напоминавшее республику, но в этом сожалении не было ничего недружелюбного в отношении к императору. Я могу, например, говорить со знанием дела, что думал мой муж. Я видела, что он плакал, прощаясь со всем, что так надежно обеспечивало страстное желание французов — равенство, которое любили они больше свободы; но и он, и многие другие душой и сердцем высказывались об избрании Наполеона императором. Они только опасались за него самого из-за принятия в армию и на гражданскую службу многих возвратившихся эмигрантов, которые сделались чужеземцами и, может быть, даже врагами. Изменение Конституции VIII года одобряло все это, и верные друзья императора предвидели пагубные следствия для собственной его судьбы. Не раз могла слышать я, как люди, из которых многие живы до сих пор, признавались, что он один мог управлять нами и схватить руль корабля в минуту бури. Однако они были республиканцы, чистые республиканцы. Конечно, он поступил неосторожно, впустив во Францию без сильного ручательства тридцать тысяч изгнанников, с сердцами, полными ненависти и жажды мщения; конечно, это ошибка. Но это советовали ему люди, обязанные защищать отечество, которое предавали таким образом неприятелю.

Из всех людей Наполеон, может быть, меньше всего был склонен к ненависти и мщению. Слишком часто он напрасно прощал своих врагов и даже осыпал их головы, замышлявшие гибель его, почестями, богатством и прочими наградами, какие давал он своим верным слугам. «Они будут преданы мне. Они полюбят меня», — ответил он однажды Жюно, когда тот говорил о его неосторожной благосклонности, и говорил с обыкновенной своей откровенностью о Фуше.

И вот начало его ошибок! Наполеон должен был сесть на императорский трон, только окружив себя верными сердцами.

Говорят о его тиранстве, жестокости, деспотизме! Я почитательница его памяти и почти обожаю его; но я не безумна и не делаю из него языческого божества. Он был человек и, как все, совершал свои ошибки. Однако я должна сказать со всею откровенностью, которая руководит мною в этих Записках, что все, известное мне о нем, и что я знаю хорошо, показывает душу великую и незлопамятную и желание награждать дарование везде. Жюно, с самого Тулона не оставлявший его, знал и о ненависти, которую он питал в своей душе, и о его нежных привязанностях; душу его он изъяснил мне вполне, и, надобно сказать, что, может быть, никогда Наполеон не был так велик, как в этот период своей жизни, когда после долгой борьбы с завистью, ненавистью и преследованиями он в одну минуту забыл все, как только общий голос народа вверил ему верховную власть. Он не мстил никому; он сделал больше: заставил умолкнуть личные свои предубеждения, потому что они относились к людям, которыми, по правде сказать, он мог быть недоволен.

Когда генерал Даву возвратился с Восточной армией, Жюно сказал мне:

— Первый консул не любит Даву, потому что в Египте он был в связи со всеми, кто почитался врагами Бонапарта. Я не думаю, чтобы Первый консул имел причину, но нет сомнения, что он чувствует к Даву антипатию, какую только можно чувствовать к кому-либо. Для меня это прискорбно, тем более что Даву мой земляк и человек незаурядный.

Эта антипатия, известная всем, кто был близок к генералу Бонапарту в Египте, но исчезнувшая тотчас по возвращении Даву из Италии, где был он с Брюном, началась от странной причины, а именно от цинизма Даву, который, мимоходом сказать, был человек самой неопрятной, самой отвратительной наружности, какого только можно встретить. Это поразило меня так необычайно, что, несмотря на всю свою добрую волю быть вежливою с другом моего мужа, я не могла скрыть своего изумления при виде сапог, грязных даже летом (верно, он шел по какому-нибудь бездорожью, и это могло случиться с ним даже при свете дня, потому что у него было плохое зрение), при взгляде на руки, маленькие и белые, но с нечистыми ногтями под стать грязному истасканному фланелевому жилету. Словом, Даву был отвратителен всем своим вызывающим видом, а Наполеон не терпел этого и сам был всегда крайне опрятен и чист[146]. Кроме того, Даву отличался грубостью, и хотя был умен, но Первый консул не любил его дерзкого обхождения и обычая сопровождать похвалу насмешливой улыбкой. Все это не нравилось ему, и он не скрывал своих мыслей. Жюно и Мармон, двое старших при генерале Бонапарте, желали, чтобы он хорошо принял Даву, который не был ни богат, ни счастлив, и сами встретили его со всею дружбою военного братства, самого искреннего и нежного. Госпожа Мармон и я, как ни досадно было нам видеть, что в наши светлые, чистые комнаты приходят с грязью, приняли друга наших мужей тоже с непритворной искренностью, потому что я и тогда была, как и теперь, нисколько не зла; а госпожа Мармон отличалась особой добротою.

Но Даву, несмотря на свою близорукость, удивительно умел распутывать самые запутанные нити и размотал свою пряжу с таким искусством, что вскоре сделал из нее клубочек красивый и кругленький. Он заслужил милость у Первого консула, который не только исполнил самое главное желание его, то есть дал ему чины и должности, но и наделил его своим доверием; следовательно, забыл все, за что мог негодовать и преследовать. Сначала Даву был назначен одним из начальников гвардии. Он женился на сестре генерала Леклерка, бывшей в свое время невестой генерала Ланна, и милости к нему увеличились стократ. В это время он командовал так называемым брюггским лагерем, который следовало называть иначе, потому что главная квартира его располагалась в Остенде. Под его командованием находились генералы Удино, Фриан, Дюрют. Только через год армия Даву оставила остендские болота и перешла в Дюнкирхен. Тогда-то Удино приехал на смену Жюно, который отправлялся в Португалию, а на место Удино к Даву определили Биссона.

Один из наших лучших друзей, контр-адмирал Магон, знавший меня с детства, начальствовал флотилией. По первоначальному намерению Наполеона он должен был перевести аррасскую дивизию (которая после сделалась резервом) на берега Англии.

— Друг мой! — говорил он Жюно. — Если порыв ветра отделит нас от остального флота, мы все-таки достигнем берега. Я высажу тебя с твоими храбрыми гренадерами. На вас нападут, разумеется; но я приду на помощь со своими моряками, храбрыми людьми. Мы с твоей дивизией разобьем англичан, так же как ты с тремя сотнями храбрецов разбил турков под Назаретом. Мы пойдем в Лондон, и ты будешь встречать там Первого консула.

Храбрый моряк крепко пожимал при этом руку Жюно, и Жюно платил ему тем же, потому что всем известен его рыцарский дух, который заставлял его верить смелым идеям контр-адмирала Магона.

В это время находился в брюггском лагере человек, известный всем своими прекрасными кудрями и наружностью Мюрата, которому он старался подражать в одежде, позах и обращении: это генерал д’Арсенн; тогда он был полковником пехотного полка. Д’Арсенн дрался хорошо и потому продвигался по службе очень быстро, но он забыл о своем брате, бедном жандарме. А этот брат воспитал его, выучил читать и был вторым его отцом. Брат умер в большой бедности, которая только усугубилась для его вдовы и двух маленьких детей, оставшихся после него. Перед смертью он написал полковнику трогательное письмо и поручил ему своих детей.

Вдова ожидала ответа; он не приходил. Она написала сама — прежнее молчание. Она была мать; она видела своих детей, умирающих от голода; узнав, где находится двадцать второй линейный полк, которым командовал д’Арсенн, и, взяв за руки своих детей, она пошла с ними пешком в лагерь. Это было далеко — она шла из департамента Геро. Придя в Остенде, бедная женщина спросила квартиру полковника д’Арсенна. Она была в лохмотьях, нищая — слуги прогнали ее. Она плакала, говорила, что она сестра полковника — ее прогнали с еще большей грубостью. Один из слуг рассказал об этом случае своему господину. Полковник нахмурился, вспомнил, что точно у него был брат, но приказал своим слугам и впредь выкидывать за дверь потаскушку, которая осмеливается принимать имя его невестки.

Тогда в брюггском лагере служил некто Флоренвиль, начальник жандармского эскадрона, он, как говорится, следил за порядком в лагере и его окрестностях. Д’Арсенн пришел к нему, сказал, что у его брата была любовница, дерзкая женщина, которая, пользуясь теперь положением полковника, явилась к нему; потому он просит выслать ее. Флоренвиль, не осведомляясь, правда ли это, обещал исполнить его просьбу, и бедная вдова получила в тот же вечер приказ оставить лагерь, а иначе попадет в тюрьму.

Бедная женщина, в отчаянии от своей бедности и от такого варварского поступка, рассказала свою историю каким-то добрым людям. История была короткая и трогательная, в ней все оказалось правдой. Бумаги у нее были подлинные: брачный договор и свидетельство о смерти бедного жандарма. Кто-то посоветовал ей обратиться к маршалу Даву: «Он груб, но правосуден, — сказали ей, — он заставит оказать вам справедливость». Не знаю, как исполнила она это, но маршал получил и просьбу вдовы, и доказательства справедливости ее требований. Он пригласил к обеду всех полковников части, где служил д’Арсенн, а это, кажется, была дивизия Удино. За столом собралось человек двадцать пять. В начале обеда, как обычно, царило глубокое молчание; вдруг маршал обратился к д’Арсенну:

— Полковник д’Арсенн! У вас был брат?

Полковник просто онемел от этого вопроса, и особенно от выражения, с каким он был сделан.

— Генерал…

— Да, да, у вас был брат… добрый человек… который воспитал вас, сударь… выучил читать… словом, был достоин уважения… Здесь его вдова.

— Генерал! Это искательница приключений.

— Молчать, милостивый государь! Я вас не спрашиваю. Я говорю вам, что вдова вашего брата, ваша невестка, ожидает вас здесь, в величайшей бедности… И вы осмелились прогнать ее, как потаскушку! Это бесчестно, милостивый государь! Я видел ее брачный договор, видел все доказательства… они законные, подлинные… Ваш поступок в этом случае отвратителен, полковник д’Арсенн!

Полковник глядел в свою тарелку и, правду сказать, не мог сделать ничего лучше. Я слышала об этом происшествии от очевидцев, которые сказывали мне, что сами были в замешательстве. Человека, пораженного такими словами, жалели даже те, кто не любил его; а надо сказать, что его чванство и гордость наделали ему немало врагов.

— Полковник! — сказал Даву. — Вы должны загладить свой проступок, и немедленно. Вы определите вашей невестке тысячу двести франков пенсии. Я обещал ей это вашим именем и выдал четвертую часть суммы вперед; прошу вас возвратить ее мне. Вы позаботитесь о своих племянниках. Я обязуюсь просить императора о помещении их в школу. А вы, сударь, помните об исполнении всех условий, которые предложил я вам, иначе я расскажу все императору. Можете угадать, понравится ли это ему.

Всем, кто знал маршала Даву, должна быть памятна глубокая ненависть его к старинному дворянству, и даже ко всякому другому. Но причина этого малоизвестна; вот она.

Даву происходил из прекрасной аристократической семьи. Он служил еще до революции и был очень молод в то время, когда начались путешествия в Кобленц и Вормс (то есть эмиграция). Но он помнил прежде всего, что был французом; он громко осуждал отъезд своих товарищей и отказался последовать за ними. Мнение его, откровенно выраженное, навлекло на него неприятности и даже дуэль. Но он тем не менее оставался верен своим правилам и не хотел выезжать. Сначала ему присылали извещения — он не глядел на них; за ними последовали анонимные письма — он презирал их. Но однажды он получил ящичек, тщательно запертый, в котором были веретено и прялка[147]. Сердце его глубоко оскорбилось.

— А, так вы хотите войны? — сказал он, уничтожая немое и между тем выразительное оскорбление. — Хорошо, мы будем сражаться; но на вас падет стыд, а мне останется слава и честь. Я защищаю свое отечество.

С этой минуты Даву сделался отъявленным врагом всего старинного дворянства, хотя сам принадлежал к нему и был из хороших дворян, как замечали это всякий раз камергеры, говоря в Тюильри о дворянстве, присоединившемся к Империи: в нем было много хороших, но много и очень дурных.

Один из важных упреков Даву, слышанных мною везде в разных военных поездках моих по нашим лагерям, это упрек в нравственной инквизиции, в надзоре за своей армией, доведенном до ужасной степени строгости. Инквизиции не любят уже и в Испании, где, однако, любовь к ней и страх перед ней всасывают с молоком матери. Можно судить, как смотрели на нее во Франции, где все солдаты и офицеры были дети революции и еще питали мысль о свободе и равенстве.

Говоря о Даву, расскажу довольно забавное происшествие, случившееся тогда в брюггском лагере. Еще живы почти все участники этого происшествия, и особенно главное лицо. Генерал Удино, храбрый и благородный, каким изображала его я и каким известен он всем, часто бывал обвинен в участии в заговорах против Первого консула, тогда беспрерывных; а он был так же незнаком с ними, как новорожденный младенец. Он всегда доказывал это и оправдывался с честью, но тем не менее подобные вздорные слухи бывали оскорбительны и часто несносны.

Во всех этих делах Фуше указывал еще на одного человека, которого не любил, и при каждой смуте, приписанной генералу Удино, всегда находил средство упомянуть об эскадронном командире Лаге. Генерал Лаге принадлежит к небольшому числу людей, приятных умом и обращением, так что он и теперь нравился бы моему угрюмому характеру. Он таков, какими я желаю видеть людей, известных своим умом. Он не заставит вас ошибиться, как многие, о которых говорят в свете и которые похожи только на расписанное полотно, за которым пустота. Эти люди живут подаянием, потому что каждый ссужает им немножко хорошего обращения, немножко ума, немножко вежливости и даже здравого рассудка, говоря сам себе: «Наверно я ошибаюсь; этот человек должен быть умен, вежлив, рассудителен, потому что все говорят это». Не таков генерал Лаге. Конечно, найдутся те, кому памятны его острые стрелы, но беспристрастные люди согласятся со мной в том, что это человек наиприятнейший и умнейший, что в наше время большая редкость.

Между главнокомандующим брюггского лагеря и такими людьми, как насмешник Лаге, существовала естественная антипатия. Но Генерал Удино знал достоинства господина Лаге и взял его к себе в адъютанты. Даву, как я уже сказала, терпеть не мог его, и когда генерала Удино назначили начальником первой дивизии, Даву заметил ему тоном, не терпящим возражений: «Я не хочу, чтобы ты брал с собою в лагерь красавчика Лаге. Я не хочу видеть его».

Это было начало деспотизма, потому что если бы Даву по-товарищески сказал Удино за стаканом шампанского: «Брат, не бери с собой Лаге!» — это было бы только смешно. Но когда главнокомандующий говорит повелительно: «Я не хочу, чтобы ты брал с собою Лаге», — это деспотизм, хоть и не менее смешной.

Генерал Удино любил своего адъютанта, но еще больше любил согласие и, несмотря на свою неустрашимость перед выстрелами пушки, может статься, не таков был перед Даву, не столь страшным, как пушка.

Впрочем, приказ этот чрезвычайно обрадовал Лаге, потому что в итоге Удино оставил его в Париже. Лаге был рад такому устройству дел, надеясь при первом выстреле оседлать почтовую лошадь и скакать в лагерь. А пока он ездил на балы, в Булонский лес, заводил интриги и пугал Фуше — все это шло у него вместе, и жил он очень приятно. Но наскучить может все, даже счастье и веселье. Однажды утром Лаге проснулся и вспомнил, что он адъютант одного из отличных генералов и ему надобно быть на своем месте. Он оставил Париж и приехал в Остенде.

Удино был в восторге, когда увидел его, но все изумились, потому что знали, как дурно расположен главнокомандующий к Лаге. События оправдали эти опасения. Даву сделал все, что только мог в том тесном круге, какой очертил для себя Лаге, осторожный, проницательный и особенно чувствующий свое достоинство.

Когда лает большая собака, за нею тявкают и маленькие — так случилось и в брюггском лагере. Лаге смеялся над этой мелкой войной, а между тем подумывал, как бы окончить ее. Он был молод, пылок, но все это могло перемениться; казалось, лучше окончить раздор, пока еще можно. А случай представился неожиданный.

Однажды, сидя подле открытого окна на первом этаже дома, который занимал Удино, он раздумывал именно о том, что ему делать, когда услышал шаги и голоса. Ночь уже почти наступила, и он не мог разглядеть, кто ходит и разговаривает подле его окон. Но вскоре он узнал голоса Даву и Удино. Оба говорили очень громко и очень горячо. Удино утверждал, Даву возражал и в минуту сердечного излияния прибавил, остановившись прямо под окном:

— Говорю тебе, что я уверен в этом! Да, начальник жандармского эскадрона Флоренвиль распечатывает все письма людей, недостойных доверия, и подает мне из них выписки. Вот почему я все знаю…

— А! — сказал про себя Лаге. — Ты читаешь письма людей, к которым не имеешь доверия! И ты не любишь меня. Так ты должен читать мои письма. Хорошо, посмотрим.

И на другой же день из брюггского лагеря на адрес двоюродного брата господина Лаге, господину Ле, тогда изгнанному в Голландию за свои мнения, ушло длинное письмо, наполненное жалобами на несчастье быть в лагере генерала Даву:

«Я часто думаю возвратиться в Париж, — писал Лаге, — но у нас говорят о войне, и об отъезде нельзя и думать. Между тем я вынужден видеть беспрестанно человека грубого, несправедливого и мне ненавистного. И какое несчастье, что этот человек, столь неуживчивый и столь неприятный, в то же время гений, которому нельзя не удивляться! Вообрази, что вчера я в восторге возвратился со смотра: маневры были превосходны, потому что он руководит солдатами лучше всех других главнокомандующих, и я должен это признать!» — и проч., и проч. Так что пилюля была довольно позолочена.

На следующую неделю другое письмо отправляется в Голландию, и все в том же тоне; только на этот раз оно говорит о преданности императору, а ее никто не мог оспорить у Даву.

«Всего больше поражает меня, — писал Лаге, — что этот человек старается представить императора войскам как полубога. Уверяю тебя, что я, судья совершенно пристрастный в этом случае, я, который не люблю и никогда не буду любить Даву, вынужден сознаться, что у императора нет более верного слуги». И проч., и проч.

Третье письмо было такого же сорта, а потом Лаге просто ждал, какое действие произведет лекарство, прописанное тщеславию главнокомандующего. Он увидел это очень скоро. Горделивая слабость была затронута и тотчас обнаружилась. Однажды после парада Даву позвал к себе Удино обедать и перед всем штабом добавил: «Привези с собой своего адъютанта Лаге: я хочу видеть его».

Удино приехал к Даву в шесть часов вечера, но со вторым адъютантом: Лаге отпросился и, сохраняя свое достоинство, не был у главнокомандующего по первому капризу его благосклонности.

На другой день новое письмо отправилось в Остенде: «Так поступил я, — писал он вновь своему кузену, — и, думаю, сделал очень хорошо, потому что, не любя Даву, я уважаю его и убежден, что лесть и покорность для него — ничто. У него железный характер и непоколебимая воля. На поле битвы отмщу я врагам за презрение его ко мне, если буду иметь счастье сражаться подле него. Он, справедливый ко всем, несправедлив ко мне одному. Он столь храбр, что никто не может следовать за ним в огонь. Да, он увидит меня перед собой, я докажу ему, что он может внушать геройство, а не низость…»

Это письмо довершило все. Приглашение было возобновлено так убедительно, что Лаге не мог далее отказываться и сделался с этого времени предметом особенного предпочтения Даву, что даже пугало любимцев его.

Прежде чем я оставлю Брюггский лагерь и перенесусь в Булонский через Аррас, я должна рассказать о происшествии, которое случилось в это самое время и позабавило всех соседей брюггского лагеря. Это тем удивительнее, что Даву был человек превосходного ума.

Что такое современные записки? Собрание всего, что в известное число лет происходило перед глазами той или того, кто пишет. Это самая разнообразная мозаика, окружающая главную фигуру и служащая ей рамкой. Вот почему я не ограничиваюсь только рассказом об императоре. Конечно, самое блестящее освещение падает на него; но картина, где был бы только блеск, скоро утомила бы зрителя. Необходимы если не резкие противоположности, то, по крайней мере, постепенность оттенков. Вот почему я не пропускаю ничего, что приходит мне на память. Впрочем, истории Наполеона нераздельно принадлежит и всё, что относится к его сановникам, военным и гражданским. Он идет посреди этой толпы, которая замечательна и сама по себе, но получает истинную занимательность от своего отношения к нему. Следовательно, я пишу только историю Наполеона, говоря и о двадцати четырех великих офицерах Империи, которых он сам почитал твердыми опорами, поддерживающими здание отечества. Молния разрушила многие из них, а другие… Но будем продолжать наш рассказ.

Все знают [искусствоведа] Катрмера-де-Кенси: это одно из тех европейских имен, которыми мы вправе гордиться. Во время Амьенского договора ему поручили составить предложение о памятнике, который благодарный город Париж хотел воздвигнуть Первому консулу. Катрмер сам сделал это предложение, и оно было не только принято в совете департамента Сены [где он служил], но и одобрено Первым консулом. После о нем забыли, потому что исполнение было отложено на неопределенное время.

Париж сделал это приношение Первому консулу 3 нивоза X года. Ответ Наполеона так достопамятен, что надо поместить его здесь.

«С глубокою признательностью вижу чувства, одушевляющие руководителей города Парижа. Мысль посвящать памятники людям, принесшим пользу отечеству, достойна уважения. Я соглашаюсь на сооружение памятника, который хотите воздвигнуть вы мне, и пусть останется назначенным для него место; но предоставим будущим векам соорудить его, если они подтвердят доброе мнение ваше обо мне».

Я выписала здесь целиком ответ его, потому что он мало известен, а между тем достоин быть известным. Самое ожесточенное недоброжелательство не может видеть в нем ничего, кроме великой, благородной мысли.

Теперь обращаюсь я не к господину Катрмеру-де-Кенси, а к брату его, Катрмеру-Дижонвалю, герою моего происшествия. Этот человек, вполне сумасшедший, но еще не такой, чтоб его надобно было запереть в клетку, стал генералом в 1793 году: тогда это было довольно легко для всякого, кто кричал громко. По возвращении порядка он остался без дела; но страсть к военной службе владела им так сильно, что он скакал по дорогам, по лагерям и везде, где только трубили сбор. В карманах у него хранилось множество проектов, и сумасшествие его (потому что он был точно немножко сумасшедший) вызывало тем большее сожаление, что он был очень умен и учен. Он много раз заходил к Жюно с проектами и то предлагал возить из Нанта в Париж живую сардель, то просил Жюно представить Первому консулу проект, каким образом армия может идти в Англию, не боясь ни бури, ни нападения неприятеля. Конца не было всему этому. Жюно, из уважения к брату его, принимал Катрмера-Дижонваля всегда хорошо, но отделывался шутками.

Какой-то злой дух надоумил Катрмера ехать в Остенде. Даву не знал его и не давал ему аудиенции, доступ к главнокомандующему оказался довольно труден. Наконец однажды, когда Даву возвращался со смотра, Катрмер уже караулил его у дверей дома и, лишь только Даву сошел с лошади, подал ему красивую тетрадку, перевязанную розовыми и голубыми лентами, сказав:

— Генерал! Это новое средство перевезти наших солдат в Англию; средство верное, генерал, очень экономное. Немножко необыкновенное, может быть, но великие и геройские дела понятны такому человеку, как вы, генерал.

Даву имел привычку скакать по грязным улицам Остенде галопом, так что летел в облаке грязи. Штаб его, однако, не хотел купаться в грязи и следовал за ним на почтительной дистанции, так что, когда Даву сходил с лошади, вокруг него не было никого, кто сказал бы ему, кто такой господин Катрмер-Дижонваль. Даву взял записку и оставил отставного генерала в коридоре, какие есть во всех домах в Остенде, между лестницей и дверью на улицу, а сам тотчас ушел в столовую. Между тем офицеры штаба и адъютанты уже подъехали, окружили бедного прожектера и засыпали таким множеством слов, что к нему чуть было не возвратился ум. В этой молодой и веселой толпе он заметил своего товарища по университету натуралиста Бори де Сен-Венсана, тогда капитана в штабе Даву. Он подошел к нему, взял его за руку и умолял, чтобы тот поговорил о нем с главнокомандующим.

На другой день утром Даву спросил:

— Кто этот человек, который передал мне вчера записку, когда я возвратился со смотра? В ней есть много хорошего.

Вот что было в этой записке, запечатлевшей самые безумные идеи: «Кто вообразил бы, прежде чем это сделал, что вол будет пахать землю за человека, собака — помогать ему на охоте, лошадь — носить его на себе, слон — повиноваться ему, сокол — покоряться, а животные обоих элементов, земли и воздуха, изменят свои нравы и сделаются рабами человека? Однако это есть; мы видим это. Одна вода оставалась бесполезна, а почему? Настала минута покорить и этот элемент и заставить его способствовать славе Французской!»

Слишком долго было бы пересказывать весь бред господина Катрмера, и я скажу короче, что, ссылаясь на Плиния, основываясь на естественной истории всех стран и на инстинкте, или, как говорят, уме животных, он делал вывод, что рыбы не глупее верблюда, а лошади — слона. Ведь ими управляют? Почему же не управлять рыбами? Вновь ссылаясь на Плиния, упоминая о греческих медалях с изображением Пирея и дельфина, несущего на спине человека, он предлагал обучить некоторое число дельфинов перевозке на своих спинах нескольких рот застрельщиков. Это было всего легче, пока армия остается на берегу моря: требуется лишь заставить матросов наловить дельфинов, посадить их в деки, прикормить, обучить, и вот вам морская кавалерия для переезда в Англию!

Катрмер подробно описывал, как сделать уздечки и удила и как нарядить дельфина. Он додумался даже до того, что в открытом море дельфин может встретить друга или старинного любовника, заговорить с ним и утащить под воду седока. Чтобы предупредить это, он считал необходимым для обмундирования пару обложенных пробкою пузырей, то есть род пробковой фуфайки. Такова была записка господина Катрмера-Дижонваля.

Поговорим серьезно. Я могу шутить здесь, потому что есть над чем; но без всякой насмешки записка была точно такова, как я привела ее: в ней говорилось о морской кавалерии, с уздечками и седлами на морских свинках, именуемых дельфинами. Может быть, всего любопытнее в этом проекте то, что он написан прекрасно и наполнен множеством ученых ссылок на Плиния и другие важные авторитеты. Словом, это сочинение человека умного, и можно подумать, что он мастерски шутит, если не знать, каков этот человек. Даву сначала поразил проект Катрмера: верблюд, везущий груз, собака с дичью, которой она не ест, всадник на лошади… Все это ослепило его на минуту, и, к несчастью для бедного Катрмера, Даву сказал за завтраком:

— А Первый консул удивится, когда я представлю полк тритонов! Напрасно они трудятся там, в Булони, — наше решение лучше.

Но после завтрака он перечитал некоторые строки, и предмет отделился от своей баснословной рамки. Даву закусил губу и размышлял некоторое время. К нему вошел начальник штаба, генерал Матье Дюма, и расхохотался при первом же слове об этом странном деле. Даву молчал, но молчание его было страшно для бедного Катрмера. Главнокомандующий решил, что его мистифицировали.

— Флоренвиль! — вдруг вскричал он, обращаясь к начальнику жандармов. — Сейчас же схватить этого сумасшедшего Катрмера-Дижонваля, связать его и с двумя жандармами отправить пешком в Париж.

Что и было исполнено.

Глава IV. Раздача орденов Почетного легиона

Мы жили тогда в Аррасе. Жюно совершенно отдавался своему занятию и справедливо гордился тем, что представит императору превосходное войско, им созданное. В самом деле, оно было удивительно. Волосы у всех были острижены; исчезла пудра, исчезли гадкие старые шляпы; все являлись с круглыми, опрятными головами, в гренадерских шапках или кирасах. Но всего удивительнее казались дисциплина и искусство в маневрах, что признал и расхвалил сам император, как увидим вскоре.

Это происходило в средине лета. Империя была установлена, и император обещал посетить нас в июле. Все подготовились, но он осчастливил нас своим присутствием лишь в конце августа. Жюно не спал целую неделю перед его приездом.

Тогда префектура помещалась в великолепном доме, который, кажется, был некогда архиепископским. Император остановился в нем. Его экипажи еще не приезжали; потому он взял наших лошадей и наши кареты, которые и служили ему целый день.

Жюно был допущен к нему тотчас, как только вошел к нему в кабинет. Я страшилась этой минуты, потому что со времени создания Империи Жюно не видал Наполеона и я боялась неуместных, может быть, его откровенностей. Одно успокаивало меня — страсть (могу употребить здесь это слово), которую тулонский адъютант сохранял по отношению к Наполеону, страсть чистая и восторженная, такая же, какою она была на батарее санкюлотов, где он посвятил Бонапарту свою жизнь. Поэтому я не очень беспокоилась, когда Жюно поехал к нему. Император продолжал оставаться лучшим его другом и говорил с ним доверительно и сердечно. Это свидание было памятно во многих отношениях, таков же был и весь день. Мне кажется, я не могу лучше изобразить его, как переписав письмо, писанное мною к одной из моих подруг, жившей тогда в Париже.

Но надо рассказывать по порядку, и сначала я опишу путешествие наше в Булонь и два других события, случившихся прежде посещения императором лагеря гренадерской дивизии в Аррасе. Одно из этих событий — учреждение двадцати четырех великих офицеров Империи; другое — раздача орденов Почетного легиона.

Раздача крестов происходила в Булони 15 августа. Я видела эту уникальную церемонию и с точностью опишу ее удивительное величие, потому что помню ее так, будто она происходила вчера.

Учреждение Почетного легиона, как я уже писала, встретило странное сопротивление. Первый консул победил, но борьба была жаркая, и он увидел, что, может быть, еще не следовало затрагивать мнений недавно оскорбленных и страдавших. Поэтому два года о Почетном легионе ничего не говорили. Только в то время, когда была провозглашена Империя (но прежде коронации, которая происходила через семь месяцев после этого), император разделил новый орден на классы. Это чрезвычайно удивило всех: все думали сначала, что награда должна быть одна для каждого, и, может быть, этого требовала справедливость. Как бы то ни было, Жюно получил письмо или, лучше сказать, диплом, где объявлялось, что в награду за подвиги его, свершенные во имя отечества, и в замену почетного оружия, он пожалован званием великого офицера Почетного легиона и, почти вслед за этим, Большим крестом.

При этом император велел ему прислать список офицеров его дивизии, имеющих оружие, и тех, кто отличным военным искусством заслуживают особой награды. Помню, что одно обстоятельство при этом показало, до какой степени сердце Наполеона было уязвлено действиями противной партии, бывшей с ним в Египте, а также до какой степени было благородно это сердце, отбрасывающее всякое предубеждение, коль скоро справедливость требовала наградить достойного.

За несколько месяцев до нашего отъезда из Парижа полковник Огюст Кольбер, наш друг и один из людей самых превосходных и прямодушных, какие только бывали в мире, пришел попросить у Жюно доказательства его дружбы. Старший брат его, Эдуард Кольбер, служил некоторое время в Египте при военных комиссарах, а потом — адъютантом у генерала Дама́. Возвратившись во Францию, он надел чалму и поступил в эскадрон мамелюков, прикомандированный к гвардии. Там ему не понравилось, не знаю почему, и он захотел выйти из эскадрона. Огюст нежно любил своего брата, который платил ему тем же. Он просил Жюно взять брата в адъютанты, потому что это место осталось незанятым после отъезда капитана Лаллемана в Сан-Доминго. Жюно любил всех трех братьев Кольберов, но Огюста особенно: живой, открытый характер последнего больше походил на его, чем замечательный, но холодный ум старшего брата. С обыкновенной своей откровенностью Жюно сказал Огюсту, что Первый консул сильно предубежден против его брата и выбор этот, может быть, не понравится ему. Огюст упрашивал, и Жюно наконец обещал поговорить с Бонапартом. Предвидение его оказалось справедливо. Едва произнес он имя Эдуарда Кольбера, как Наполеон нахмурился и с горькой усмешкой сказал:

— Можешь мне объяснить, почему из всей армии выбрал ты человека, который ненавидит меня? Он доказал мне это в Египте тысячу раз! Право, Жюно, хорошо, что я убежден в твоей привязанности; иначе я мог бы рассердиться на некоторые твои поступки. Впрочем, делай, что хочешь.

Жюно возвратился домой озабоченный и недовольный. Он, может быть, слишком легкомысленно дал слово, но все-таки дал его; он любил Огюста и знал, что опечалит его, пересказав слова Первого консула. При таком стечении обстоятельств он решился повидаться с Бертье, бывшим тогда военным министром, и начал говорить о своем намерении взять Эдуарда Кольбера в адъютанты. Бертье, почти никогда не обращавший внимания на то, что ему говорили, если дело не казалось ему очень важным, отвечал, грызя ногти, что это прекрасно. Но когда Жюно пересказал ему слова Наполеона, Бертье вскричал:

— Он прав, совершенно прав! В самом деле, Жюно! Что за глупость выбирать человека, который не любит Первого консула! А он действительно не любит его!

— Но, — отвечал Жюно почти с нетерпением, — он не ненавидит его. Что за важность для Первого консула, если один из моих офицеров не так привязан к нему, как я и ты. Зато этот офицер прекрасно исполняет свои обязанности; а я отвечаю за капитана Кольбера.

— Он не любит… Он не любит его. Говорю тебе, он не любит его!

(Замечу в скобках, что через два года генерал Бертье сам взял Кольбера в свой штаб.)

Жюно, раздосадованный глупыми ответами Бертье, пошел к Дюроку. Тот выслушал его, все понял, и на другой день Жюно получил от него следующую записку:

«Дорогой Жюно! Первый консул рассердился, когда услышал, что ты хочешь взять капитана Кольбера к себе в адъютанты; но это был гнев мимолетный. Исполни слово, данное тобой Огюсту: ты можешь сделать это совершенно спокойно.

С приветом, Дюрок».

Жюно и хотел исполнить свое обещание, но где появлялся риск неудовольствия его любимого генерала, там, по собственным словам Жюно, он становился ребенком. У него не доставало смелости.

— Теперь он будет вечно попрекать меня, что я всегда выбираю врагов его! — сказал мне Жюно и добавил, что в Первом консуле еще виден главнокомандующий Египетской армии в отношении к некоторым людям. — Ты знаешь, — объяснил он мне, — каким несчастьем для Бонапарта была потеря Египта. Все, что способствовало этой потере, запечатлено в его сердце несправедливым, может быть, но ужасным образом. Одной из причин, которую не видят и не понимают обыватели, стали раздоры и беспрерывное несогласие между главнокомандующим и некоторыми генералами и старшими офицерами. А у этих генералов и офицеров были подчиненные: они разделяли их мысли, и все это способствовало тому, что дела шли худо. В действиях не было единства. Турецкие шейхи, эти шпионы великого визиря и англичан, очень хорошо видели наши разногласия, и только твердость главнокомандующего могла отчасти уменьшить это зло; но зло уже было причинено: он знал это и чувствовал горечь. Вот почему он никогда не будет справедлив к некоторым из наших товарищей, отъявленным противникам его власти. Никто не сомневается, что генерал Дама́ честный и благородный человек, но, к несчастью для нас и для него, он так вел себя в Египте, что Первый консул никогда не простит ему этого. Что касается меня, — продолжал Жюно, — я уважаю генерала Дама́, но должен сказать, что он не был ни хорошим французом, ни хорошим патриотом, потому что не пожертвовал мелкими страстями общей пользе армии. Он пристал к партии Клебера, а надо сказать, что противоборство Клебера, учитывая пагубные последствия его, было чем-то большим, чем глупой интригой. Эдуард Кольбер служил тогда при военных комиссарах, так же как и Альфонс, младший из троих, добрый и любезный малый. Эдуард храбр и умен; Бонапарт справедливо думал, что такой офицер будет находкой для Египетской армии. Он предложил Эдуарду поступить на службу, но тот отказался, а тотчас же после отъезда главнокомандующего определился адъютантом к Дама́. Все это вместе со многими речами, пересказанными Первому консулу, с тех пор стало причиной антипатии, которую питает он к нему, несмотря на свою благосклонность к его братьям.

В конце концов Жюно взял Эдуарда к себе в адъютанты к большому удовольствию Огюста. Первый консул ничего не говорил Жюно и демонстрировал холодность в отношении Кольбера только полнейшим молчанием, когда тот сопровождал Жюно на разводы или для записи приказов. При этом он всегда ласково разговаривал с эскадронным командиром Лабордом и капитаном Лаллеманом, когда тот был еще в Париже.

И вот произошел случай, ничтожный в отношении к общему ходу дел, но принадлежащий истории, потому что показывает характер Наполеона совсем не в том виде, в каком его теперь беспрестанно представляют; но для этого надобно рассказать дело подробно и целиком.

Когда раздавали ордена Почетного легиона, мы были в Аррасе, как уже я сказала. Господин Кольбер, несмотря на жесткость своего характера, решился просить Жюно поставить и его имя в список офицеров. Не помню, было ли у него почетное оружие, но, кажется, нет, потому что он получил бы тогда орден без всякой просьбы. Жюно, зная, что ему откажут, колебался; но, видя, что Кольбер принимает дело совсем не так, как бы ему должно принимать, не хотел оставить подозрения, будто предпочитает ему Лаборда, и, не объясняя Кольберу причины своей нерешительности, включил его в список. Наполеон отказал.

Много лет прошло после этого. Мне удивительно забавно вспоминать теперь, какое впечатление произвел на меня тогда этот отказ. Я находила его несправедливым и сказала об этом Жюно. Он утверждал обратное, и мы поссорились. Теперь понимаю, что я была виновата, а муж мой — прав. В самом деле, за что было Наполеону награждать человека, мало привязанного к нему и не известного тогда своими военными заслугами или, справедливее, не оказавшего еще никаких заслуг, достойных награды? Генерал Кольбер потом совершил прекрасные подвиги, о нем поистине можно говорить, что он отличнейший из наших кавалерийских генералов, храбрый, благородный и безупречный. Но в то время, о котором мы говорим, император мог без всякой несправедливости поступить так, как он поступил.

Позже он доказал величие своей души. Увидев в генерале Кольбере качества, достойные награды, он забыл или, по крайней мере, заставил умолкнуть свою неприязнь к нему. Он дал ему возможность показать свои дарования и желание действовать; а в то время это была особая милость, потому что при входе в храм славы сгрудилась толпа, где не всякий, кто хотел, мог показать свою храбрость и знания. В результате генерал Кольбер был осыпан наградами, и милости следовали тотчас за заслугами, если не шли впереди. Поведение Наполеона в этом случае тем больше достойно, что я знаю наверняка: он так и не полюбил Кольбера. Но он был справедлив. И вот человек, которого называют мстительным всегда!

Не знаю, помнят ли теперь присягу, которую должны были приносить кавалеры Почетного легиона. У меня есть копия, и я помещу ее здесь в подтверждение не раз высказанного мной мнения, что Наполеон постепенно дошел до всего, что сделал. Я разумею — постепенно в отношении к нему самому, то есть 18 брюмера он нисколько не думал захватывать власть для того, чтобы соединить ее с короной. Не хочу навязывать никому этого мнения, но да позволят мне иногда пояснить его и подтвердить некоторыми доказательствами.

Вот присяга легионеров. Может быть, после в ней переменили не только слова, но и целые строки, но такой она была предложена одновременно с учреждением ордена и принята главнейшими властями — Сенатом, Законодательным собранием и Трибунатом:

«Клянусь своею честью быть преданным делу республики, охранять нераздельность ее земель, защищать ее правительство, ее законы и собственность каждого, ими утвержденную; противодействовать всеми средствами, какие дают справедливость, рассудок и законы, любой политике восстановления феодальной системы с ее титулами и должностями; способствовать всеми моими силами поддержанию свободы и равенства».

Легионеры должны были носить только маленькую звездочку, солдаты — серебряную, а офицеры — золотую. Позже были назначены двадцать четыре великих офицера Империи. Это учреждение с самого начала было истолковано странным образом. Маршалы, числом шестнадцать, изначально принадлежали к числу офицеров и хотели установить разделение, которое существовало в армии, где маршал главнее генерала. Но перед императором во дворце или во время публичной церемонии, как бы ни была она торжественна (даже, например, при короновании), двадцать четыре великих офицера Империи имели положение совершенно равное. Они без различия стояли на ступенях трона, и если церемония требовала, чтобы их вызывали, то это делалось для маршалов и генералов по алфавиту. Так Жюно, молодой, почти мальчик рядом с Массена, шел прежде него — по праву ж перед м.

Но будем говорить об Аррасе. Мы каждый день ожидали императора. Наконец Жюно получил верное известие о его приезде. По нашим расчетам у нас еще оставалось время съездить в Булонь, потому что генерал Бурсье давно приглашал нас провести у него день. Жюно предложил мне совершить эту поездку, и я согласилась с радостью, свойственной тому возрасту, когда любят путешествовать для забавы. Мы отправились. По дороге остановились на день и наконец очутились, так сказать, среди семейства генерала Бурсье, который задал нам превосходный завтрак, заставил Жюно галопировать целое утро перед своими прекрасными эскадронами и очаровал нас своею милою вежливостью и добрым гостеприимством.

Булонь представляла собой в то время зрелище превосходное, но я не стану описывать предмета, который найдется у тысячи историков, искусных многим более меня. Лучше расскажу, какое впечатление она произвела на меня и как изумительно было очутиться в лагере, который генерал Сульт велел построить своим солдатам, чтобы занять их. Жозеф Бонапарт, тогда полковник четвертого линейного полка, принял нас в своем шатре как нельзя лучше: и тут он оставался, как везде и всегда, вежливым, предупредительным, самый милым человеком. На каждом шагу мы встречали друзей и предупредительность.

«Я не писала тебе из Булони, милый друг, — обращалась я в письме к госпоже Пюто, возвратившись в Аррас, — потому что не имела ни одной свободной минуты во все время краткого житья в этом городе. Я нашла там старых друзей, а Жюно — военных товарищей, обрадованных свиданием с ним. Мы жили почти как в своем семействе два или три дня, которые очень желала бы я продлить; но надо было возвращаться сюда, потому что императора ожидают всякую минуту и нам, не теряя времени, надобно приготовить помещение для всей его свиты».

В Булони я встретилась с семейством, очень важным для меня. Я знала его еще до своего замужества. Это семейство Петье. Госпожа Петье была женщина истинно любезная, и любезная совершенно по-женски, отличалась светским обращением и изящным умом. Дочь ее, Изидора, была тогда молоденькой девушкой, пленяла очарованием, умом и веселостью. Мы были знакомы еще детьми и встретились с обоюдным удовольствием. Подле ее фортепиано, на котором она аккомпанировала себе, восхитительно распевая, часто бывал один молодой человек, который звался тогда, как и теперь, Альфонсом Кольбером. Этот молодой человек был влюблен в нее так, что не мог ни есть, ни пить, ни спать, и я понимала очень хорошо отчего, потому что, повторяю, Изидора была прелестная девушка. Перечитав написанное, вижу, что я еще не сказала ни слова о ее лице. Надобно же заметить тем, кто не знал ее, что она была не просто красива, но очень красива; она и теперь такова и, кроме того, добрая жена и добрая мать. Прибавив это к ее уму, вы согласитесь, что нельзя было ожидать несчастья, женившись на ней, и Альфонс Кольбер довольно счастливо вдохновлялся, опираясь на фортепиано.

Но прежде чем оставить это семейство, я должна сказать о старшем в нем, господине Петье. Имя его хорошо известно в Европе, и я не имею нужды писать здесь его портрет. Я питаю к нему глубокую признательность и почтение, потому что люблю свое отечество с пламенным энтузиазмом, который заставляет меня любить как братьев, всех, кто служил ему бескорыстно, как господин Петье, и посвящал ему свои заботы, попечения, словом, все, что мог. Жизнь его была чиста и безупречна; потому-то никогда ни один голос не возвысился против него, если забыть ядовитое дыхание какой-нибудь жабы, вылезшей из-под камня, брошенного для того, чтобы задавить ее.

Когда император собрал многочисленную армию на берегах океана, он вверил господину Петье административную часть, учредив звание, нарочно созданное для него, — генерал-интендант армии. Наполеон знал, что в этом человеке солдаты будут иметь отца.

В 1796 и 1797 годах, став военным министром, Петье нашел военное управление в величайшем беспорядке. Он выправил и восстановил в нем порядок, так что, сдавая министерство после падения своего в дни фрюктидора вместе с Карно и Бартелеми, мог отдать во всем отчет, чего не бывало до него, и оставил дела менее богатый, нежели в то время, когда приступал к ним. Честь и слава достойному человеку!

Эпоха министерства его замечательна еще и тем, что это он отправил приказ генералу Бонапарту о назначении его главнокомандующим Итальянской армии и другой такой же приказ генералу Моро о назначении его главнокомандующим Германской армии.

Победы 1805 года во многом обязаны господину Петье — сначала за первоначальное устройство, а потом за его внимание и заботу в отношении всех частей. Днем он получал приказания императора; ночью заботился, чтобы они были исполнены, чтобы съестные припасы были в достаточном количестве, а походные госпитали — в безопасности. Это в конце концов разрушило его здоровье, но он еще успел услышать победные клики наших торжествующих армий. Его оживил гром Аустерлицкой победы. Петье имел счастье умереть среди этих славных празднеств. Он осиротил свое семейство 26 мая 1806 года. Звание сенатора и Большой крест Почетного легиона были единственными наградами, которые признательное отечество положило на его гробницу.

Господин Петье — человек таких высоких достоинств, что для него я отступила от своего правила не помещать биографических сведений о людях. Я близко знала Петье, хорошо знала семейство его, и никто лучше меня не может подтвердить истины представленных о нем подробностей. Ничего, что они немного велеречивы! Имя Петье следует не только упомянуть в современных мемуарах, но и окружить всем блеском, приличным тому, кто во всю свою жизнь был отцом солдат.

Император наконец приехал в Аррас осмотреть образцовую дивизию. Жюно пробыл в Аррасе уже десять месяцев, а Наполеон не посылал к нему даже Бертье, который только однажды приезжал туда на несколько часов. Император хотел, чтобы Жюно организовал свое войско совершенно самостоятельно, без всякого постороннего влияния. Это было испытание, как сказал он после ему самому. К счастью, Жюно выдержал его.

Я никогда не видела матери, столь заботливой по отношению к наряду своей дочери, не видела женщины, столь заботливой по отношению к собственному наряду, сколь заботился Жюно о наряде своих гренадеров, и особенно о знаменитом головном уборе.

Приведу здесь свое письмо к госпоже Пюто, о котором уже упоминала.

«Мой драгоценный друг! Я виновата перед тобой тысячу раз, но умоляю представить все, что мешало мне писать, и ты, верно, простишь меня. Ты знаешь, что с того времени, как я возвратилась из Булони, дни мои были совершенно посвящены заботам, которые надобно было мне разделять с госпожою Лашез, подготовляя все к приезду императора. Теперь мы вознаграждены за наш труд. Он прожил у нас два с половиной дня. Это большая победа, одержанная над быстротою его путешествия, потому что он нигде не остается больше суток во время своих военных посещений.

Император приехал сюда в прошедшую среду, в полдень. Он остановился в доме префектуры и тотчас же принял гражданских сановников, представленных ему господином Лашезом, префектом. Он долго разговаривал с ним, потому что в его департаменте стоит множество войск, и подробно осведомлялся, как обходятся солдаты с крестьянами, тщательно расспрашивал, не устроили ли гренадеры, расположенные в городках округа, какого-нибудь разорения. Так до самого обеда занимался он гражданскими делами. Вечером был призван Жюно, и с этой минуты император заботился только о главном предмете, для которого приехал он в Аррас. Твоя нежная дружба с Жюно и со мной налагает на меня обязанность передать малейшие подробности этого любопытного вечера и дня, за ним следовавшего.

Ты, от которой у нас нет секретов, ты знаешь, что Жюно с самого отъезда своего из Парижа находился в отчаянье от мысли, что Первый консул перестал быть для него тем, чем был прежде. Но этот вечер рассеял все его сомнения. Уничтожил все, что могло препятствовать полной его доверенности. „Мы были как будто в Итальянской армии“, — говорит Жюно.

Император благосклонно объяснился с Жюно, который совсем и не требовал этого, в отношении маршальского жезла. „Ты мог почитать несправедливым, что у тебя нет этого жезла, когда я дал его Бессьеру. — Тут император усмехнулся и несколько раз понюхал табаку. — Да, Бессьер чересчур молод и, кроме того, никогда не начальствовал; я знаю все это… Знаю. — Он опять улыбался. — Но я хотел, чтобы все четыре командира моей гвардии были маршалами Империи“».

Здесь в письме следовал длинный рассказ о том, что говорил император о двадцати четырех великих офицерах Империи. Но я уже поместила его выше, говоря об учреждении этого чина.

«„Сверх того, — продолжал император, — где бы ни случилась война, ты отличишься, и жезл, украшенный пчелами, украсит гусарский плащ… И разве худо я услужил тебе, Жюно? Генерал-полковник гусар! Если бы такой должности не было, ее надобно было бы выдумать для тебя, господин рубака!“ — прибавил император, дергая его за нос и за уши по старой своей привычке.

На другой день, в четверг, он делал смотр войскам, и целых семь часов, пока продолжались маневры, был беспрестанно на ногах. Я была в карете с госпожою Лапланш-Мортьер, госпожою Пьеррон и господином Маре. Генерал Сюше, приехавший из своего лагеря Вимерё, также был с нами. Он советовал мне выйти из кареты, чтобы лучше видеть, как проходят войска. Я сделала это и, подав руку господину Маре, шла, хоть и издалека, к раззолоченной толпе. Император только что сел на лошадь, чтобы рассмотреть проходящие колонны, и узнал меня, хоть я была еще довольно далеко. Он послал сказать мне, что я буду лучше видеть, если подойду ближе. Но я нисколько не ожидала вот чего: когда смотр кончился, император заставил свою лошадь сделать восемьдесят или сто шагов в направлении меня и, приблизившись, обратился ко мне с самым благосклонным видом, сняв шляпу с такой вежливостью, что я была растрогана. Он спросил меня о здоровье, спросил, весело ли мне в Аррасе и не хочу ли я возвратиться в Париж. Думаю, что я отвечала на все это, как дура. Но, правду сказать, я нимало не ожидала такого удивительного обращения и совсем растерялась. Я даже уверена, что император, всегда готовый судить меня пристрастно во всем, что относится к нему, хотя это совершенно несправедливо, принял мою робость за что-нибудь другое. А между тем, право, только одно замешательство, когда я произнесла ваше величество и государь, было причиной моей неловкости. Я испугалась. Маре, который держал меня под руку, говорил после, что я дрожала.

Император спросил у меня, кто эти дамы, стоявшие подле; я назвала их. Евгений узнал госпожу Пьеррон и сделал ей дружеский знак головою[148]. Император поклонился обеим дамам и при этом опять снял свою шляпу; наконец, он распрощался со мной, улыбнувшись самым приятным образом и сказав несколько вежливых слов. Он оставил меня, очарованную его приветливостью, которой, правду сказать, я и не ожидала. Мы возвратились обедать ко мне: я увезла с собой господина Маре и генерала Сюше по долгу гостеприимства, потому что Жюно обедал с императором, как и все офицеры его дивизии. Император изъявил им всем самую лестную благосклонность.

„Жюно! — сказал он моему мужу. — Завтра утром вели написать в дневном приказе, что я доволен, чрезвычайно доволен, — повторил он, — моими храбрыми аррасскими гренадерами“.

Префект хотел дать бал, где госпожа Лашез, с обыкновенной своей добротой и веселостью, была бы хозяйкой, но император не согласился на это. „Бал дорого станет городу, господин префект, а меня, правду сказать, не позабавит нисколько, потому что я целый день провел верхом. Но я хочу хоть несколько минут побыть среди аррасских жителей и приеду в театр“.

В самом деле он приехал туда, обрекая на мученье свои уши, потому что в то время театр у нас был ужасный. Император, однако, имел терпение остаться там до половины десятого. Возвратившись к себе, он тотчас послал за Жюно и принял его с такою сердечной благосклонностью, что привел в умиление, и с этой минуты у Жюно до сих пор на глазах слезы. Он сказал ему, между прочим: „Я поступил немного строго, когда послал тебя сюда, мой друг; но я знал, что ты можешь всё делать хорошо, когда захочешь, и ты подтвердил мою уверенность. Это полезно не только для меня, но и для других“.

Сообщу тебе, милый друг, новость, которая, верно, обрадует твою благоразумную дружбу больше, нежели все другое, потому что ты больше меня любишь положительное. Император назначил Жюно пожизненно ежегодную пенсию в 30 000 франков из собственных сумм. Эта пенсия назначена с того дня, когда Жюно оставил столицу (десять с половиною месяцев назад). Он также дал ему отпуск на неделю в Париж. О себе скажу, что надеюсь приехать не раньше октября.

Вот, милый друг, подробный рассказ об этом знаменитом посещении императора. Я не видела его со времени создания Империи и почти страшились этой минуты. Как же я ошиблась! А Жюно!.. Если бы ты могла видеть его радость, его счастье!.. Он всегда любил своего генерала; но эта новая благосклонность, эта привязанность, почти братская, которая оказана ему перед его армией, и эта завистливая толпа, может быть, рассчитывавшая на ошибки и наущения, — все это растрогало Жюно до глубины сердца; а ты знаешь, что он не умеет чувствовать слабо.

Надобно сказать тебе несколько слов об императоре. Когда он подъехал к дивизии, так что мог судить о впечатлении, которое производили опрятные красные воротники, чистые и хорошо прилаженные, когда он увидел этих красивых людей, хорошо одетых, хорошо вооруженных, маневрирующих с такой точностью, что даже мы удивлялись ей, — он вскричал с каким-то восторгом: „Черт возьми, да это лучше моей гвардии!“

И вот что еще будет записано в летописях дивизии: император встретил на пути своем одного майора и послал его к нам для того, чтобы тот в гренадерской дивизии научился своему ремеслу. Это был приказ императора! Надеюсь, что мы делаемся знамениты!

Да, я забыла сказать тебе, милый друг, что Жюно отдельно представил господина Лиможа императору, который обошелся с ним чрезвычайно мило и говорил так долго, что это возбудило зависть. Неудивительно: ведь не ко всем обращаются так ласково! Твой муж был, как всегда, умен и скромен. Всё заставляет надеяться, что император отдаст ему должную справедливость. Кстати, знаешь ли, что Кольбер не получил того, чего желал?

Прощай, мой друг! Я почитала бы себя счастливой, если б ты была со мной в эти прошедшие дни. Прощай же! Что ты там делаешь? Проведем вместе осень, съездим к морю, и потом я привезу тебя в Париж. Ты знаешь, как я люблю тебя».

Я переписала это письмо практически целиком, потому что оно дает ясное представление о приезде императора в Аррас. В нем есть много мелких подробностей, которые прелестны самою простотой своей: они показывают, до какой степени этот удивительный человек был разнообразен в своих проявлениях. Например, он заботился узнать, не сыра ли земля, на которой происходили маневры, и заметил, что надобно выбирать для этого почву сухую, сберегая войска от болезней: «Они от этого не обабятся (femmelettes), а только избегнут простуды». Осмотрев и ощупав сукно мундира, он приказывал расстегнуть его, осматривал рубашку, замечал, каков холст, спрашивал солдат об их потребностях. Зато никогда не видела я такого энтузиазма, какой воодушевил их во время чтения приказа, где были сказанные им слова: «Я доволен, чрезвычайно доволен моими храбрыми аррасскими гренадерами!» Они сходили с ума от этого. Да, конечно, у нас всегда будут французские сердца, благородные и мужественные. Но где этот взгляд, который награждал за прекрасный подвиг? Где уста, улыбка, которые успокаивали смертельно раненного солдата? Где человек, который умел так хорошо награждать и быть строгим? Где он?.. Вот знамя, которое столько раз приводило к победе!

Чтобы хоть немного утешить себя, взглянем на этот холм, где, окруженный своими военными братьями, храбрейшими из храбрых, Наполеон раздавал ордена Почетного легиона из Баярдова шлема и со щита Франциска I, хоть вполне мог бы обойтись и без них.

Наполеон уже три месяца был императором, когда решился торжественно объявить о создании Почетного легиона, учрежденного еще в мае 1802 года. Эта церемония, первое торжество с того времени, как Наполеон носил новый свой титул, происходила в церкви Инвалидов, в Париже, 14 июля 1804 года. Она отличалась самым блистательным великолепием, но в нем не было ничего фальшивого. Прекрасна и величественна была сама мысль: предоставить военную награду или, лучше, ознаменовать славу вечным и торжественным знаком под этими древними сводами, последним убежищем солдата, изувеченного неприятельским копьем. Там, под сенью знамен, которые орошены кровью и добыты ранами многих из присутствовавших, еще величественнее казалась награда, которой они посвятили себя, — награда чести.

Взойдя на трон, император требовал у государства сделать этот трон наследственным: его высокий гений показывал ему, что наш народ по своей пылкой природе не может переносить беспрерывные волнения, каким подвергаются государства с избирательным правом и каким наше подвергалось бы каждый раз, когда надобно было бы дать ему властителя пожизненного или временного. Но к этой мысли, тем более справедливой, что она была продиктована примером, и примером недавним, присоединялась еще другая, столь же положительная — мысль о равенстве. Я часто слышала рассуждения императора об этом предмете и помню все слова его. Самое дворянство его, — учреждение, которое почитал он одною из величайших своих мыслей, — самое дворянство его было учреждено для утверждения равенства, истинной мысли всего, что делали и чего требовали французы двадцать лет, как говорил он…

Глава V. Император раздает кресты в Булони

Блистательное торжество готовилось в Булони. Император, как я уже сказала, в церкви Инвалидов роздал первые кресты высшим лицам ордена, находившимся в Париже в день открытия Почетного легиона. Но он хотел окружить всем возможным великолепием раздачу тех крестов, которые назначались вместо почетного оружия. Театром для этого празднества армии была избрана Булонь. Незадолго до этого (10 июля 1804 года) император вновь создал из развалин учреждение, совершенно противоположное тому, основанием которого были мужество и благородство: он восстановил министерство полиции, и Фуше, попав снова в милость к своему властителю, стал главою этой государственной инквизиции.

Все военные, имевшие почетное оружие, получили приказание явиться в Булонь. Лагеря сент-омерский, брюггский, аррасский, монтрёльский и амьенский прислали своих людей. Семьдесят тысяч человек находились на этой величественнейшей церемонии.

Мы с Жюно поехали в Булонь, и с нами отправился старинный добрый друг наш Билли Ван Берхем. Кажется, никогда в жизни не путешествовала я так весело. Жюно освободился уже от грустного впечатления, угнетавшего его из-за перемен в правительстве. Он видел в императоре желание и волю сделать французов величайшим из народов, и в сердце его, совершенно французском и патриотическом, это желание извиняло все. Он стал опять весел, как в юные годы свои, говорил он Ван Берхему. (А надобно заметить, что ему было тогда тридцать два года.) Сколько смешных дурачеств было сказано и совершено в это путешествие! Сколько мы смеялись, веселились, радовались!

В Булони мы нашли часть нашего аррасского общества. Генерал Лапланш-Мортьер, старший дворцовый адъютант и один из генералов под началом Жюно, женился за несколько месяцев перед тем на молодой и прелестной наследнице, девице Генриетте Б. Мать ее, женщина очень умная и даже получившая награду в какой-то академии за свое сочинение о воспитании, провожала дочь свою в Аррас, к мужу. Госпожа Лапланш-Мортьер, свежая, робкая, превосходно воспитанная, казалось, обожала своего мужа, а он с первых дней брака обходился с нею более чем предосудительно. Все возбуждало участие к ней. Мы обрадовались, найдя ее в Булони, куда мать провожала ее и служила ей руководительницей, потому что муж занимался ею, только когда не мог от этого избавиться.

Я предложила госпоже Лапланш-Мортьер и госпоже Б. вместе со мною смотреть церемонию. Меня сопроводили в шатер Бертье, место самое удобное для того, чтобы насладиться великолепным зрелищем. Церемония происходила 15 августа. Император избрал этот день, желая отпраздновать сразу и свое тезоименитство, и торжество своих ратных братьев, получивших от него награду за кровь, благородно пролитую ради отечества. Он хотел, чтобы эта церемония была окружена великолепием, и велел расположить подле башни ордена, на каменном помосте, на самой вершине холма, трон, вокруг которого развевалось двести знамен, отвоеванных у неприятелей Франции. На ступенях трона стояли двадцать четыре прославленных офицера Империи, которых Наполеон избрал из своих военных начальников, потому что сами солдаты признали их славу. Он сделал это новым средством для соревнования.

— Видишь ты, подле него этот длинный, худощавый, с косой? Это Ланн, большой храбрец! А ведь мы с ним земляки; я знаю его… он пошел рядовым солдатом, а теперь один из первых… Но и я не промах! Если загремит барабан, я докажу это всем…

Этот человек глубоко верил, что он может стать маршалом Империи, если будет таким же храбрецом и патриотом, как Ланн. Вот это и есть равенство, а не то уклонение от устоев общества, когда мужик, которого называю я мужиком не потому, что он бос, но потому что он без воспитания, без души и им управляют чувства самые низкие, самые эгоистичные, когда этот мужик почитает себя вправе оскорблять меня, говоря:

— Я такой же живой человек, как и ты, тоже хожу на двух ногах, следовательно, должен быть так же благополучен, как и ты. Твой дом мне нравится. Вон! Я хочу в нем поселиться.

— Но я добыл его трудом, и еще отец мой начал наживать это состояние.

— Тем хуже для тебя.

Вот какое равенство видела я, и одно воспоминание о нем еще заставляет меня трепетать.

На возвышенном помосте башни ордена стоял трон, называемый «креслом короля Драгобера». Подле императора находился Баярдов шлем с крестами и красными лентами, предназначенными для раздачи. Тут же, не знаю для чего, находился щит Франциска I, которого все еще хотят представлять нам первообразом чести и благородства, а он, по сути, был человек очень мало благородный и часто договаривался с совестью своей, как будто можно подделать истинное благородство! Он был отвратительный король, истинный глупец. Франция долго проклинала его царствование. Император знал все это очень хорошо и думал так же, как я, но он хотел изумить массы народные и достиг этого.

Я рано явилась в шатер Бертье с госпожою Лапланш-Мортьер и госпожою Б. С нами были Ван Берхем и еще Маньен, школьный друг Жюно. Шатер Бертье находился в таком месте, что из него можно было видеть каждое движение во время церемонии. Построенный прямо позади трона, он давал возможность видеть в маленьких окошках, как каждый легионер всходит принять крест из рук самого императора. Прежде чем войти в этот маленький домик, я обошла холм вокруг и увидела то, чего уже никогда больше не увижу.

В долине, которую природа образовала естественным амфитеатром, стояло шестьдесят тысяч войска. Долина эта составляет настоящий амфитеатр, так что войска могли быть видимы с самого моря, волны которого разбивались у подножия орденской башни. Напротив войск возвышался трон, к которому всходили по многим ступенькам лестницы, довольно пологой. Тут-то находился во всем блеске славы своей человек, гений которого управлял тогда Европой и миром. Его осеняло множество знамен, изорванных ядрами, обагренных кровью, блистающих, хотя и запыленных, — они представляли собой достойный символ живого трофея, прославлявшего их. День был прекрасный, но ветер дул чрезвычайно сильно и развевал победные флаги на виду у английских кораблей, курсировавших в проливе. В числе знаков наших побед они могли видеть и дерзкого леопарда, который хотел все покорить.

Часто говорили о привязанности к императору или, лучше сказать, обожании его в это время. Но, сказав: его любили! — останавливаются. Думают, что одно это слово заставляет понять все. Между тем нужны многие пламенные слова, чтобы дать верное представление о чувстве к Наполеону, которое одушевляло тогда всю Францию, и особенно Францию военную. Пусть сами англичане вспомнят этот день 15 августа 1804 года! Многие свидетели, конечно, еще живы, к ним-то обращаюсь я, а не к правительству. Народ, великий и великодушный, красневший за мучения, к которым был приговорен великий человек его именем, этот народ прошу я сказать, какое впечатление должны были произвести на него возгласы любви, доносимые ветром до кораблей? Эти восклицания шли от сердца. Иной старый солдат не мог поддержать своих товарищей, потому что слезы прерывали его голос, и только махал руками, благословляя обожаемого ими человека… Какой порыв любви! И после таких дней осмеливаются говорить, что Франция наконец отвергла Наполеона!

В шатре Бертье увидела я одну особу, с которой часто встречалась в Париже. Ее очарование производило на меня такое же действие, как и на всех, кто знает ее. Мы виделись потом довольно часто, и всегда (по крайней мере, с моей стороны) с неизменным удовольствием. Это супруга маршала Нея.

Госпожа Ней вышла замуж гораздо позже всех нас. Девица Огье воспитывалась у госпожи Кампан и — так же как и сестра ее и кузина госпожа Ламбер — получила превосходное воспитание; добрые семена пали на хорошую почву. Особенно меня привлекала в ней ее простодушная прелесть, оттого что она явно была естественна. Госпожа Ней отличалась тогда больше робостью, нежели чем-нибудь другим, посреди толпы молодых женщин, конечно, образованных, но не знавших света, и особенно придворного света, где, начиная свое поприще, они легко увлекались обаянием богатства и блестящего состояния, так что часто и даже очень часто совершали непредумышленные оплошности, хотя, впрочем, были очень милы. Немногие дамы Сен-Жерменского предместья принадлежали на первых порах ко двору императрицы Жозефины; они демонстрировали заносчивость, хотя от них и ожидали лишь хороших манер. Тем радостнее было в кругу дурного обращения встретить порядочную женщину (de femme comme il faut).

В госпоже Ней есть качество достойное хвалы и более редкое, нежели думают: она любит свет и для самой себя, и для него, то есть старается, чтобы окружающие наслаждались ее умом и прекрасными дарованиями. Светятся какая-то нежность и доброта в ее улыбке, ум — в больших черных глазах и чрезвычайная веселость проявляется в ее характере. Все это вместе называют очарованием.

Я всегда любила мое отечество со страстью, которая нисколько не изменилась со временем. Можно судить, что чувствовала я, видя легионы храбрых защитников Франции, прекрасной, победоносной и тогда равно любимой всеми ее детьми. Партии умолкли; несогласия прекратились; каждый присоединялся к герою, давшему нам мир. Как все прекрасно было тогда… Какая будущность открывалась перед нами! Слава, благоденствие, счастье! С высоты холма взгляд Наполеона, казалось, отсылал эти слова английским кораблям. Он был спокоен и прекрасен в эту минуту — я никогда не видела его таким раньше. В лице его заметно выражалось чувство удовольствия. Не знаю, что думал он, но взгляд его светился радостью. Оттого ли, что, обозревая это множество храбрых молодых солдат, он гордился, раздавая им как властитель государства награду, которую в юных мечтах, конечно, почитал самою высокою и для своего честолюбия?.. Или скорее оттого, и это гораздо вероятнее, что, видя пылкость своих войск, признаки их любви и преданности, он говорил сам себе: «С этими людьми я могу завоевать весь мир!»…

Церемония оказалась продолжительна: каждый легионер всходил на двенадцать ступеней к трону, склонялся перед императором и тотчас шел назад, получив крест и ленту из собственных рук его. Иногда император сопровождал свое движение какими-нибудь словами или улыбкой, если более или менее знал награждаемого. Этот обряд был для нас особо забавен, потому что шатер Бертье, как я уже сказала, находился прямо позади трона и каждый получавший крест, не подозревая того, склонялся и перед нами. Особенно смешно было, когда всходил кто-нибудь из наших знакомых и, в своем смущении, не замечал нас за маленьким окошком, откуда мы глядели.

Улыбка императора, о которой я упомянула, обращала на себя взгляды; но он награждал ею не без разбора, и мы, хладнокровные зрители, могли это вполне наблюдать. В этот день у императора были две улыбки, как бывает два языка. Одна совершенно механическая, только для того, чтоб оставаться вежливым; другая возникала, когда он давал крест кому-нибудь из своих итальянских или египетских ратных братьев, она шла от сердца и отражала воспоминание о его первой, лучшей славе.

Было пять часов вечера. Я заметила, что уже в течение часа император часто оборачивался к морскому министру господину Декре и тихо говорил ему что-то. Потом он брал подзорную трубу и глядел на море, как будто желая увидеть в отдалении корабль; наконец, он выразил явное нетерпение. Тут подошел Жюно, а потом они долго переговаривались друг с другом. Видно было, что ожидают чего-то. Наконец морской министр получил какое-то известие и тотчас начал что-то говорить императору, который опять схватил подзорную трубу так поспешно, что она выскользнула из его рук и покатилась по ступеням трона. Мы следовали по направлению взглядов, обращавшихся к деревянному укреплению, и увидели флотилию, состоявшую из множества судов разных размеров, подходивших к Булони: они шли из разных портов, французских и голландских. Император хотел, чтобы в этот день, 15 августа, флотилия присоединилась к другим судам, находившимся в булонском порту на виду у английских кораблей, курсировавших в проливе, в то время как он раздает своей армии награды, которые воспламеняют ее мужество и заставляют требовать перехода на берега Англии.

Но удовольствие Наполеона при виде флотилии оказалось непродолжительным. Энергичная брань Декре, который не умел говорить без нее, показала императору, что произошло что-то неожиданное. В самом деле, офицер, командовавший первою дивизией флотилии, не послушался предостережений берегового лоцмана, не знал о некоторых новых постройках вокруг деревянного укрепления или, сколько могу припомнить, не дождался прибытия лоцмана и встретил вблизи берегов какие-то подводные препятствия. Удар опрокинул шлюпки, и некоторые солдаты очутились в воде; к счастью, она была неглубока. Однако один человек, кажется, утонул, и вообще происшествие было неприятное. Над нами и так смеялись в Англии из-за этих ореховых скорлупок, как называли они пениши (легкие судна) и канонерские шлюпки. Такое приключение, случившееся среди белого дня, перед неприятелем, который смотрел на нас в свои подзорные трубы, вызвало у императора сильный гнев, в каком я давно его не видала. Он сошел с трона и вместе с Бертье спустился на террасу над длинным парапетом со стороны моря. Он расхаживал там скорыми шагами, и до нас доносились иногда сильные выражения, которые показывали все его неудовольствие. Морской министр тоже сошел вниз и тотчас отправился к берегу, а император остался вблизи шатра Бертье, бранясь и возмущаясь.

Госпожа Б., мать госпожи Лапланш-Мортьер, никогда не бывала так близко от императора. Мы не могли уговорить ее остаться в шатре, она непременно хотела видеть Наполеона еще ближе. Она была тещей придворного генерала, и император, конечно, не рассердился бы, встретив ее на своем пути. Но он пылал гневом и мог обойтись с нею невежливо; тем не менее госпожа Б. не хотела ничего слышать и смело вышла из шатра.

Чтобы выйти в ту минуту, требовалось много мужества, особенно женщине. Ветер дул с большой силой, какую имел он в Ла-Манше в это время года, и немилосердно хлопал знаменами над тронным возвышением: все это показывало госпоже Б., что ее юбку может постичь то же испытание. Но она отвечала на наши замечания, что будет держать платье руками. В самом деле, мы видели, что некоторое время она защищалась довольно удачно и благопристойно. Император, занятый тем, что происходило в ста футах ниже него, продолжал мерить большими шагами террасу. Госпожа Б. не могла видеть его хорошенько со своего места и, к несчастью, вздумала оставить ту сторону шатра, которая была обращена к трону. Этим движением она подвергла себя всей свирепости ветра. Император в страшной досаде говорил громко и так выразительно, что мог возбудить любопытство женщины, способной оценить Наполеона и естественно желавшей увидеть его поближе. Она позабыла о буре и, как я уже сказала, вышла за угол шатра. В это время порыв ветра со всей силой набросился на ее большую шляпу и развязал ленты, которые ее удерживали. Госпожа Б. носила парик и чувствовала, что он вот-вот улетит вместе со шляпой; она схватилась за нее и выпустила из рук юбку. Но ветру надобно было поиграть хоть чем-нибудь, и он с яростью взвился вокруг госпожи Б., которая, мимоходом сказать, была очень дородна. Наполеон в это мгновение повернулся сказать что-то военному министру. Следует заметить, что он выдержал тяжелое испытание. Нельзя было не расхохотаться, видя женщину чрезвычайно толстую, с жирною, белою, круглою головой и с самой испуганной физиономией; при этом руки ее старались удержать юбку, а ветер непременно хотел сделать из нее надутый парус. Император поступил очень хорошо: он не смог удержать улыбки, проходя мимо госпожи Б., но улыбки едва заметной. К тому же ум его был так занят, что голова в парике или без парика не могла остановить его.

Госпожа Б. возвратилась в шатер немного расстроенная порывом ветра, но в восторге, что видела императора так близко. Она снова надела парик и шляпу, и мы посоветовали ей привязать шляпу крепче, потому что буря усиливалась и становилась ужасна. Облака, гонимые ветром, быстро пролетали над нашими головами, роняя по нескольку капель дождя, между тем как под горой крики людей, смотревших с берега и порта и спешивших на помощь опрокинутым судам, были страшны и невольно приводили в содрогание. Император спустился вниз, желая сам видеть, усердно ли заботятся о терпящих бедствие и о тех, кто пришел на помощь. Хотя потом рассказывали, что они только промочили ноги, однако в самом деле бедствие случилось большое, и я уверена, что истину скрывали, чтобы не дать нашим неприятелям случая посмеяться над нами.

В шесть часов пошел дождь, а между тем обед для многих тысяч человек был подан под навесами, и это еще больше рассердило императора. Так дурно окончился день, начатый весело и радостно. Вечером состоялся большой бал, на который съехался весь свет. Тогда наши празднества точно могли называться празднествами.

Глава VI. Расшитый золотом мундир Наполеона

В самый день праздника, вечером, Жюно получил от императора приказания, которые должен был незамедлительно исполнить. Он сказал мне, что мы отправляемся на другой день тотчас после завтрака и, не имея ни минуты лишнего времени, не сможем остановиться на день в Кале, как он мне обещал.

— Разве, — прибавил он, — ты согласишься ехать тотчас после бала, тогда мы приедем в Кале рано утром, напьемся чаю совершенно по-английски, погуляем с час и отправимся дальше. Итак, если хочешь пожертвовать сном, я согласен свернуть с дороги и показать тебе Кале и знаменитую гостиницу Дессена.

Разумеется, я согласилась. Мы приехали в Кале около семи часов утра. Хотя время года было самое лучшее, погода оставалась неудачной, и серое небо, влажный воздух и туман, сгустившийся над морем, не могли придать очарования прогулке по пескам.

Заведение Дессена и в самом деле удивительно. Оно долго пользовалось общеевропейской известностью, и его превосходное устройство особенно привлекало англичан; в нем могли найти все, что только можно найти за деньги. Мы застали там глубокую печаль (причиной был разрыв Амьенского договора), тем более неприятную для хозяев, что, положившись на мирный договор, они пошли на большие затраты, желая сделать свой дом достойным особенного внимания англичан, больших любителей шампанского и бордо. Расплатившись по счетам, англичане видели, что у них не остается денег на продолжение поездки, садились на первый же пакетбот и возвращались в свои края хвастаться путешествием во Францию.

Когда я опять увиделась с императором, он спрашивал меня, хорошо ли окончилось мое ночное путешествие, как показались мне Кале и гостиница Дессена и, наконец, правда ли, что вид этого дома изумляет всех путешественников. Он задал мне множество других вопросов о том, что я видела по дороге туда и обратно. Конечно, он не имел никакой надобности ни в моем мнении, ни в моих замечаниях обо всем, что относилось к этому побережью Франции; но у меня были два глаза и два уха, я была свободна от всякого предубеждения, в отличие от любого из его военных, и могла беспристрастно судить о городах, виденных мною. Этого было ему довольно. В пять или шесть минут, потерянных со мной, он собрал много мыслей, которые трудно было бы мне скрыть от него, если б даже я хотела этого. Впрочем, он знал эти края так же хорошо, как я, знал, что Вимерё и Амблетез получили новую жизнь благодаря заботам генерала Сюше, а Булонь никогда еще не бывала в таком цветущем состоянии. Но Кале находился не на пути императора и нисколько не входил в его расчеты, потому-то бедность и уныние заметны были в нем больше, а Наполеона благословляли меньше.

По возвращении в Аррас я заметила удвоенную активность во всем, что относилось к обучению армии. Жюно ездил в Париж на несколько часов и, получив приказания императора, возвращался. В его отсутствие заменяли его попеременно генералы Дюпа и Макон, оба принадлежавшие к императорской гвардии. После одного из этих путешествий Жюно рассказал мне новость, которая не удивила меня тогда, но теперь, я думаю, произвела бы совсем иное действие. Это был закон, регулирующий расходы на наряды придворных дам. Наряд почти таков же и теперь; мантия и юбка такие же, с той разницей, что раньше шитье на мантиях не могло быть шире четырех дюймов. Таковы были сначала приказания императора, умные и ознаменованные отеческим вниманием. Он не хотел, чтобы при его дворе, составленном из множеств людей, известных своими заслугами, но большей частью небогатых, тщеславие какой-нибудь женщины лишало спокойствия ее мужа. Он сказал Жюно: «Мы должны подавать пример умеренности, а не приводить в смущение непрошенным великолепием жену какого-нибудь небогатого офицера или почтенного ученого». Это точные слова Наполеона. В то же время графу Дюбуа он говорил: «Как можно больше заботьтесь о строительстве рынков, о красоте и чистоте хлебных и винных рядов. Надобно, чтобы у народа был свой Лувр». «Господин Дюбуа, — сказал он ему в другой раз, отвечая на какую-то просьбу, — надобно, чтобы человек красил место, а не место человека».

Сначала этот запретительный закон (потому что трудно придумать для него другое название) соблюдался строго; но императрица сама ходатайствовала за молодых женщин, которые хотели носить мантию, хоть и ужасно тяжелую, чтобы демонстрировать красоту ее шитья.

Рассказывая о шитье, вспоминаю случай, не существенный, но любопытный своими подробностями, потому что император является тут в новом освещении.

Все современники мои, конечно, помнят красный мундир из тафты, вышитый золотом и почти весь покрытый символическими ветвями, оливковыми, дубовыми и лавровыми. Первый консул носил его с сапогами, черным галстуком и, вообще, с военным нарядом. Этот мундир называли, не изыскивая причин, лионским, и история его происхождения так любопытна, что о ней нельзя не упомянуть.

В Париже в то время процветал торговый дом, управляемый почтенным господином Леваше; он был некогда придворным поставщиком. Я очень хорошо знала Леваше потому, что мать моя покупала все шелковые ткани у него. Он любил свое отечество и был убежден в той полезной истине, что процветание торговли составляет прямое богатство народа. Он принял обновленную Францию, готовую занять первое место на европейском рынке; но она не имела еще того огромного преимущества, которое дает торговля, восстанавливаемая и покровительствуемая сильною рукою великого человека. Лион умирал; надобно было оживить его. В заведениях, где занимались вышиванием, не осталось работы. Приближался последний вздох второго по величине города республики. В голове господина Леваше родилась прекрасная мысль возобновить в нем промышленную жизнь. Он вошел в переписку с главными швейными заведениями города и послал им рисунок, о котором я упомянула. Все делалось почти тайно. Когда мундир был закончен, его прислали господину Леваше вместе со свидетельством, подписанным почти всеми значительными людьми города и особенно хозяевами пошивочных заведений. Как только Леваше получил его, он явился к министру внутренних дел господину Шанталю, уже славному не только своими выдающимися способностями и высокой ученостью, но и покровительством торговле и искусствам. Министр был поражен удивительной красотой произведения.

— Но, — сказал он господину Леваше, — подумайте, ради бога, на что Первому консулу этот шитый мундир? Вы знаете, что он никогда не носит и генеральского мундира!

— Не нужно разочаровываться! — сказал негоциант-патриот двум своим спутникам. — Я поставщик госпожи Бонапарт; она так добра ко мне; пойдемте к ней.

Госпожа Бонапарт изумилась, увидев это образцовое произведение лионской промышленности, но не скрыла от господина Леваше, что не надеется на успех у Первого консула, хоть и обещала сделать для этого все возможное. Леваше сложил мундир и печально укладывал его в картон, когда небольшая дверь со стороны кабинета Первого консула отворилась и вошел Наполеон. Леваше сначала смутился, но тотчас понял: удача его зависит от умения воспользоваться этим обстоятельством; он развернул мундир и представил его от имени лионской промышленности. Вскоре, воодушевленный самим предметом разговора, он еще больше осмелел и начал с жаром говорить об оживлении несчастного города, который умирал посреди возрождающейся Франции. Первый консул слушал его с заметным вниманием. Намерения Бонапарта относительно города Лиона, конечно, предшествовали этому приношению, но, несомненно, разговор с Леваше послужил предлогом к тому, чтобы носить и заставить носить шитые костюмы, чего не мог он приказывать без основательной причины при дворе чисто республиканском. Как бы то ни было, Наполеона растрогало это приношение, и, оценив идею о том, что роскошь помогает благосостоянию государства, он сказал Леваше:

— Ступайте в павильон Флоры и скажите дежурному адъютанту, чтобы он ввел вас ко мне. Скажите это моим именем; я хочу говорить с вами подробнее.

Леваше возвратился к своим спутникам, которые уже почитали дело неудавшимся и удивились неожиданному успеху. Они все трое вошли к Первому консулу. Когда их ввели в ту гостиную, где он обыкновенно принимал депутации, они увидели его, облокотившегося на карту и окруженного генералами, словом, в подходящем положении для того, чтобы принять подарок второго города государства. Леваше едва начал свою речь, как Евгений Богарне, который также был там, не удержался и заметил вполголоса, что этот мундир похож на театральный костюм. Замечу, что полковник Богарне говорил правду, а кроме того, он был так весел и остроумен тогда! Но Первый консул, понимая всю важность этой аудиенции, благосклонно заявил, что очень симпатизирует городу Лиону и в доказательство будет носить мундир, подаренный ему.

— Не скрою от вас, — прибавил он, — что мне трудно будет привыкнуть к этому костюму, но моя решительность будет в таком случае иметь еще большую цену.

Вот история о красном мундире, который показался нам таким удивительным в первый раз, когда мы увидели его на Первом консуле. Тогда не было сегодняшнего двора и ничего, что могло бы позволить предположить подобное. Но Наполеон всегда радовался, когда видел кого-нибудь из нас в одежде из Лиона.

Глава VII. Коронация и новый двор

Генерал Удино заменил моего мужа в командовании аррасскими гренадерами. Когда мы оставляли Аррас, куда сумели привлечь изобилие и где жители принимали нас с братским радушием, Жюно печалился — он полюбил этот город.

Разговор с императором в тот вечер, когда состоялся смотр его дивизии, остался драгоценным воспоминанием для его сердца.

— У тебя много качеств, Жюно! — сказал ему император. — Твоя храбрость не знает границ, и только твоя горячая голова мешает этой храбрости. Ты доказал мне, с тех пор как находишься здесь, что ты можешь сделать. Когда я встречаю такие качества в человеке, на которого могу положиться, как на тебя, это, мой друг, счастье для меня!

Жюно соединял с воспоминанием об этих словах какое-то очарование, отблеск которого освещал в его глазах и город Аррас, и армию, и всё, что связывало с ней. Когда мы отправились в Париж на коронацию, Жюно не предполагал, что увидится со своим благодетелем только на поле битвы; однако он был растроган, прощаясь с ним. Шестого брюмера XIII года он получил два официальных письма с приглашением присутствовать на коронации. Слог этих писем так мало известен и так замечателен, что я помещаю их целиком.

«Господин Жюно, великий офицер Почетного легиона!

Божественное провидение и законы Империи сделали императорское достоинство наследственным в нашей фамилии, и мы назначили одиннадцатый день будущего месяца фримера днем нашего посвящения и коронования. Мы желали бы в этом случае соединить всех граждан, составляющих французский народ; но, не имея возможности совершить это дело, столь драгоценное сердцу нашему, и желая, чтобы этот торжественный день сиял блеском собрания выдающихся граждан, посылаем вам это письмо, дабы вы находились в Париже не позднее 7-го числа будущего месяца фримера и о приезде своем дали знать нашему обер-церемониймейстеру. Просим Бога, да хранит Он вас под своим святым и великим покровом.

Наполеон.

Писано в Сен-Клу, 4 брюмера XIII года».

Другое письмо с идентичным содержанием было обращено к Жюно как к великому офицеру Империи.

Таким образом, коронование должно было совершиться 11 фримера (2 декабря). Однако оставалось еще не только закончить некоторые приготовления, но и выполнить некоторые обязанности. Папа приехал в столицу Империи освятить и благословить владение троном, занятым не силою произвола, но заслугами истинными, которые оказал умирающей Франции тот, кто готовился быть единогласно признан законным ее властителем. Все, что было тогда великого в Европе, все, что было возвышенного в науках, искусствах и литературе, собралось на этой удивительной церемонии. В самой Франции опустели целые области, и Париж сделался городом легендарным: в продолжение двух месяцев до и после коронования он представлял собой зрелище, какого уже не представить больше никогда. Там, конечно, и впредь будут фейерверки, раздача напитков и народные празднества; будут, может быть, даже папы, приезжающие короновать королей, но не увидят больше целого народа, сплетающего венок, который должен благословить папа римский, призванный желанием этого самого народа. Не увидят и человека, превосходящего воспоминания и надежды, вызывающего столько любви и преданности. Об этом чувстве можно вспоминать, но трудно описать его — оно останется услаждением и очарованием моей старости.

Оставляя Аррас, мы искренно сожалели, что расстаемся с семейством префекта. Я уже говорила о господине Лашезе, и всякий раз, когда имя его и достойной супруги его всплывает в моей памяти, меня охватывает доброе чувство. Они заботились о нас во все время нашего пребывания в Аррасе, и без них грустно было бы нам в этом городе, где еще не остыли страсти партий и тяжелые воспоминания. В высшем классе были семейства, претерпевшие, конечно, большие страдания; но безумная ненависть этих семейств простиралась на все, что касалось революции. В некоторых из городских домов разместили офицеров, и жившие там благородные семейства полагали, видимо, что к ним пришла чума. Но ужас и гнев их сделались более чем смешны, когда было объявлено о короновании. Я провела еще три или четыре недели в Аррасе после отъезда Жюно в Париж и видела самые нелепые сцены.

Приехав в Париж, я нашла свой дом наполненным семейством Жюно. К генералам, сенаторам, государственным советникам — ко всем, кто принадлежал к правительству, — приезжали из городов и деревень их друзья и родственники. Париж, всегда и так оживленный, представлял собой в это время, особенно в некоторых кварталах, одну беспрерывную толпу, радостную и спешащую. К кому-то торопились за билетами для церемонии; у другого нанимали окна, из которых можно было видеть процессию. (И в этом отношении любопытство было так велико, что одно известное мне семейство из Артуа, приехавшее поздно, когда уже нельзя было достать билеты в Нотр-Дам, заплатило за одно окошко во втором этаже триста франков! А это было семейство доброе и почтенное, не имевшее никаких особых желаний и надежд, и, следовательно, его побуждало только одно любопытство.) Потом бежали к Дальманю, мастеру вышивания, в самом деле чрезвычайно искусному; ему поручено было вышить мантию императора, для которой Леваше доставил бархат. Оттуда спешили к Фонсье: он как раз изготовил короны для императора и императрицы (и вставил знаменитый алмаз, названный Регентом, в рукоять шпаги, сделанной известным оружейником Буте). От него опять бежали за билетами в собор, чтобы увидеть приготовления внутри храма. Все ремесленники заняты были: швеи, цветочницы, портные, сапожники, ювелиры, обойщики, торговцы всякого рода. Все работали, продавали и получали деньги.

Среди этого движения, этой безумной радости и надежды на будущее, блиставшее для Франции славой и величием, в Париж приехал папа римский. Он мог воочию видеть единодушное желание народа. Ему тотчас отвели павильон Флоры, и император, сам подавая пример, хотел, чтобы его святейшеству оказывали почести, сообразные не только его достоинству верховного отца церкви, но и личным его добродетелям. Наполеон хотел таким образом загладить оскорбления, жестокость и безумное, бесцельное святотатство, в каком была виновна Директория против его предшественника.

Пий VII — чрезвычайно примечательный исторический характер. Его надобно изучать как властителя и человека, имевшего сильное влияние на ту эпоху, которой мы достигли теперь. Никакие портреты не смогли точно отобразить его лица, живого и вместе с тем кроткого, хоть их и было сделано во время его пребывания в Париже штук сто. Чрезвычайная бледность и совершенно черные волосы изумляли при первом взгляде на этого старца, одетого в белое с красным, придававшим наряду его оттенок какой-то странной изысканности. Признаюсь, что когда меня представили ему[149], я, кроме должного почтения к главе церкви, почувствовала еще какое-то благоговение и участие. Он подарил мне прекрасные четки с мощами и, казалось, был очень доволен, что я благодарила его на итальянском языке.

Дело, довольно важное для общества, занимало умы во время моего приезда в Париж: образование нового двора. Интриги уже распространялись с непостижимой энергией. Зная чрезвычайную слабость и необыкновенное добродушие госпожи Бонапарт, искатели со всех сторон осаждали ее просьбами о месте придворной дамы, камергера, шталмейстера, словом, обо всем, что составило бы часть многочисленной толпы, ставшей, впрочем, столь пагубной для императора в 1814 году, когда ее составляли почти все враги его. Во время коронации толпа эта еще была терпима к истинно приверженным ему: тут видели людей, которые проливали свою кровь за Францию и были преданы не только отечеству, но и самому императору. Он уже мечтал о деле невозможном, о своей системе смешения людей разных взглядов. На острове Святой Елены он часто говорил о ней, признавая огромную ошибку, которую совершил, окружив себя людьми, еще за несколько лет до того говорившими о его гибели и падении как о лучшей своей надежде. Да, он совершил ошибку. Люди, истинно привязанные к нему, видели и говорили ему это; но он не любил возражений, и если бы Сенат последовал примеру Конвента, я не знаю, как принял бы он эти возражения.

Таким образом, двор Жозефины и принцесс образовался больше под влиянием консульского, нежели императорского духа. Впоследствии, после вступления на престол Марии Луизы, Тюильри заполнили жители Сен-Жерменского предместья, которые занимали места только для того, чтобы оставить их себе при другом дворе, и каждый день насмехались над императором и его семейством. Этот новый порядок назначений несправедливо приписывали императрице, что не соответствовало действительности. Во-первых, двор был образован до ее прибытия, а кроме того, она нежно любила герцогиню Монтебелло, которая принадлежала столько же к республике, сколько к империи. Но мы будем говорить обо всех этих подробностях чуть позже.

Придворные дамы во время коронования были выбраны, как я уже сказала, из нашей юной толпы, то есть из числа жен генералов. Госпожу Ларошфуко назначили почетной дамой. Я никогда не понимала, с каким намерением император возвел ее на столь высокую ступень. Конечно, она во всех отношениях была достойна занимать это место; но мне достоверно и положительно известно, что она нисколько не дорожила им, так что Жозефина вынуждена была буквально принуждать ее занять его, и после этого много раз она просилась в отставку. Она была мала ростом и уродлива. Замечательный и особенно верный и острый ум ее создал для нее положение при дворе, самом пышном и модном во всей Европе. Имя ее было, конечно, знаменито, но в старинном дворянстве и даже в числе придворных дам, назначенных императором, встречались имена, пробуждавшие еще больше исторических воспоминаний, — Монморанси, Мортемар, Серан, Булье…

Наша партия гордилась тогда славой другого рода, которой женщины занимаются так же, как мужчины своею, — славой красоты и щегольства. В числе молодых женщин, составлявших двор императрицы и принцесс, трудно было назвать хоть одну безобразную. А сколько было таких, красота которых без преувеличения служила первым украшением праздников, бывших в Париже каждый день в это волшебное время!

Меня поразила перемена, которая произошла в парижском обществе во время десятимесячного моего отсутствия. Любовь к императору еще усилилась, если только можно, чтобы его любили больше, чем в три первые года консульства; но наряду с этой любовью проявилось при виде императорской короны и другое отношение. В обхождении даже с лучшими друзьями стало меньше откровенности и прямодушия. Каждый думал, чего мог бы добиться и как мог бы вытеснить своего собрата, чтоб получить место при дворе. Это был истинно волшебный призрак! Война предвиделась только в нескором будущем, по крайней мере для большей части, а честолюбие, возмущенное предшествовавшими годами, неизбежно должно было — для поддержания себя — найти какую-нибудь новую пищу. Тогда-то Париж и превратился в зрелище поистине странное для наблюдателя. Под восходящим солнцем Империи множество людей, более или менее ничтожных, старались сделаться придворными. Страсть к этому воспламенила даже самых благоразумных, и чудно было видеть, как люди, порожденные и воспитанные республикой, сами построившие лучшие части этого неоконченного здания, ниспровергали его, не довершив, и спешили поклониться новому идолу. Хорошо помню, какое действие произвела во мне эта удивительная перемена. А видел ли это император? Не думаю…

Дворы принцесс образовали гораздо решительнее, нежели двор императрицы Жозефины, в смысле знаменитого смешения, потому что мужчины как главы семейств иногда диктуют свое мнение, а иногда и бесславят свой дом. Так у принцессы Каролины появился господин д’Алигр, имя и огромное состояние которого казалось императору поводом к объединению партий. Он не обманулся бы в этом, если бы не увлекался внешними поступками камергера Каролины, который носил в кармане пару белых башмачков, чтобы она могла переменить их на балу. Впрочем, в это время Сен-Жерменское предместье было многим обязано принцессе Каролине. Она просила за маркиза Ривьера и спасла ему жизнь — как императрица Жозефина спасла жизнь господам Полиньякам.

Принцесса Элиза, скорее угрюмая и неподвластная воле брата, окружила себя дамами, не принадлежавшими к Сен-Жерменскому предместью, кроме одной из них, госпожи Б.; но она оставалась с нею недолго и перешла ко двору принцессы Боргезе. В числе других была госпожа Лаплас, жена геометра, готовая рассуждать о науках с принцессою, которая в этом отношении очень напоминала герцогиню дю Мен. Впрочем, не только в этом она имела с нею большое сходство: ее честолюбие, желание повелевать и сделать мужа первым своим придворным, решительный тон, каким она у себя дома приказывала веселиться, — все сближало этих двух женщин.

Сравнение это принадлежит не мне, а императору. Он сказал это в Сен-Клу после жестокого спора со своей сестрой об одной пьесе времен Людовика XIV, а именно о «Венцеславе» Ротру. Император заставил Тальма прочитать целый акт этой трагедии, а после разговора об удивительном искусстве, с каким произносил он многие стихи, начали рассуждать о новой пьесе. Император решительно заявил, что Венцеслав — глупый старик, а Владислав — недостойный сын и брат, и вообще пьеса не стоит ничего. Потом он говорил о «Цинне», о «Сиде», о других образцовых произведениях Корнеля и выразил свою мысль восклицанием: «Вот трагедии!»

Принцесса Элиза тотчас начала критиковать Корнеля с помощью цитат из Вольтера, а известно, что они небеспристрастны и даже весьма несправедливы. Император, со своей стороны, конечно, рассердился, что его опровергают, приводя доказательства, которые он находил крайне безрассудными. Раздражительность вмешалась в разговор, было сказано несколько жестоких слов, и наконец Наполеон вышел из гостиной, бросив:

— Это становится несносно. Ты еще хуже герцогини дю Мен.

В гостиной Сен-Клу, где происходила описанная мной сцена, за несколько месяцев перед тем я наблюдала зрелище, которое со временем должно было показаться странным совсем в ином смысле, чем сначала оно представилось мне.

Госпожа Леклерк овдовела. Первый консул знал свою сестру и не хотел, чтобы она оставалась в трауре. Он поручил своему брату Жозефу и почтенной, достойной его супруге позаботиться о молодой вдове. Она жила в нижнем этаже того дома, который занимал Жозеф и который после был отдан как свадебный подарок супруге маршала Сюше. Там-то я увиделась с нею по возвращении ее из Америки и подумала, что она погибла, когда заметила на руке ее ужасную рану (ее залечили тогда, но после она снова вскрылась, несмотря на все усилия медиков). Госпожа Леклерк носила черные одежды очень степенно и была в них удивительно мила. Но она скучала; боже мой, как она скучала!..

— Я умру здесь, Лоретта! — сказала она мне. — И если брат не позволит мне видеть свет, я убью себя.

Жюно заметил ей, что до сих пор говорили о многих Венерах — Медицейской, Капитолийской (не знаю, упомянул ли он о Каллипиге), но еще никто не знал Венеры-самоубийцы. При этих словах Полина развеселилась и протянула руку Жюно со словами:

— Почему вы не ездите ко мне, Жюно! Приезжайте, вы же мой старый друг. Ведь ты не ревнива, Лоретта? К тому же я снова скоро выйду замуж!

В самом деле, Наполеон, бывший еще тогда консулом, устроил брак своей сестры с принцем Камилло Боргезе. Через некоторое время я увидела принца у Полины, которая жила уже в своем доме. Прелестное лицо жениха поразило меня. Я не знала, что под этой южной оболочкой скрывается совершенная посредственность; мне казалось, что эта голова, с черными глазами и волосами цвета воронова крыла, должна заключать в себе идеи не только пламенные, но высокие и благородные. Правду сказать, я не смотрела пристально; а иначе этот испуганный, хоть и быстрый взгляд, и эта вечная улыбка обличили бы совершенную ничтожность принца Камилло, которую после видели мы все и которую, впрочем, доказал он хотя бы своим браком.

Но одна сцена, виденная мной, утешила меня всего более: это визит принцессы Боргезе после брака к невестке.

В Сен-Клу принцесса приехала к ней зимою, вечером. Надобно знать, как знала я, не только неприязнь между этими двумя родственницами, но и ревность Полины к госпоже Бонапарт; так шло со времен Милана. Надобно знать, как знала я, характер Полины, эту жизнь ветреную, жажду казаться не только прекрасною, но и самою блестящею. Сколько раз я видела, как она плачет от досады, видя свою невестку в бриллиантах и жемчугах, достойных царского великолепия. Принцесса Боргезе имела характер мелочный до такой степени, что самая ничтожная чепуха делалась для нее предметом интереса. Для меня характер ее был как книга, где я всегда могла найти новую и поучительную страницу. Тот вечер, когда она приехала в Сен-Клу и представилась госпоже Бонапарт принцессой Боргезе, — одно из самых поразительных воспоминаний моих о Полине.

Разумеется, в тот торжественный день наряд ее был заботой чрезвычайно важной. Перебрав все оттенки и посоветовавшись со всеми, она решила надеть зеленое бархатное платье, на которое, довольно безвкусно, прикрепила все бриллианты семьи Боргезе; они составляли убор, называвшийся тогда матильдою. Бриллианты были в прическе, на шее, в ушах и на руках, словом, она ослепляла, в особенности той радостью, которая едва позволяла ей говорить. Когда Полина вошла, внутреннее движение так волновало ее, что она в самом деле могла показаться молоденькой и робкой новобрачной. Никогда она не казалась мне такой прелестной и если хотела досадить своей невестке, то могла гордиться полным торжеством, по крайней мере в собственных глазах, потому что она была принцесса, прелестнейшая из женщин, имела самые дорогие бриллианты, какие только могла иметь в Европе частная особа, и сверх того два миллиона дохода.

Она подсела ко мне, потому что не упускала ни малейшего случая пройтись по комнате и блеснуть своим великолепным платьем. Это был павлин, распускающий хвост.

— Посмотри на них, милая моя Лоретта! Они бесятся от зависти! Но мне все равно. Я принцесса, настоящая принцесса!

Я вспомнила об этих словах в Риме, когда в 1818 году видела ее во дворце Боргезе. Она пользовалась покровительством, которое оказывал папа принцессе Боргезе. Она не только стала принцессою прежде других в своем семействе, но и осталась ею во время всех последовавших бедствий его.

Кто осмеливается ныне сказать, что Наполеон не был принят целым народом, тот лжет сам себе. Да, Наполеон сел на трон, но не похитил его, как после утверждали это самым недостойным образом. Он был вознесен на него руками самой Франции.

Первого декабря Сенат представил императору народное постановление (потому что можно назвать его так), где были означены голоса всей нации: шестьдесят тысяч реестров, открытых так же, как при голосовании о пожизненном консульстве. Примечательно, что против империи проголосовало только две тысячи пятьсот семьдесят девять человек, а три миллиона пятьсот семьдесят пять тысяч голосов выступили «за», между тем как по вопросу о пожизненном консульстве было около девяти тысяч голосов «против». В этот самый день я завтракала у императрицы и могу удостоверить, что несправедливы разговоры о том, будто она была озабочена предчувствиями несчастья, своего собственного или мужа. Она была очень взволнована, да и я понимаю это чувство; но счастье сверкало в ее глазах и в каждом движении. Она рассказывала мне обо всем подряд. О том, что император говорил ей в то самое утро, когда примерял корону, которую должен был возложить на нее на другой день перед лицом всей Франции. А потом глаза ее наполнились слезами, когда она говорила, как ее опечалил отказ Наполеона возвратить Люсьена.

— Я хотела тронуть его этим великим днем; но Бонапарт (она еще долго называла его так) отвечал язвительно, и я вынуждена была умолкнуть. Я хотела доказать Люсьену, что умею платить добром за зло. Если у вас будет случай, известите его об этом.

Я изумилась неумолимой строгости императора в отношении брата, которому он был обязан особенно многим. Брак Люсьена с госпожой Жуберту нисколько не противоречил чести, а это была единственная причина, по которой не хотели его простить. Я думаю, однако, что скорее серьезные республиканские идеи Люсьена мешали возвратить его.

Еще одно обстоятельство присоединилось ко всем другим и увеличило досаду императора: это поступок госпожи Летиции Бонапарт. Она горячо вступилась за своего изгнанного сына и после жестокого раздора с Наполеоном уехала из Парижа к своему несчастному изгнаннику — помогать ему и утешать его.

Я уже говорила, что покажу характер госпожи Летиции в его развитии и приведу примеры. Материнское сердце ее вдвойне скорбело в эти дни, когда во Франции гремели песни и торжества: младший сын ее, Жером, тоже перестал принадлежать к тому семейному союзу, которым Наполеон окружил себя и хотел составить из него свою будущую силу. Жером женился в Америке на девице Паттерсон. Он был еще очень молод, можно сказать, дитя; но брак его был законным, потому что на него согласились мать и старший брат. Первый консул, однако, пришел в неистовство, разозлившись на молодого мичмана, и утверждал, что поскольку он глава правительства, то и глава своего семейства. Жером оставил Америку и возвращался в Европу. Мать узнала об этом и известила императора, но он ответил тем, что велел запереть для Жерома все гавани не только во Франции, но и в Голландии, Бельгии и на всех берегах, где мы имели власть. Не прибавляю никакого размышления об этой строгости. События могут оправдать ее или осудить, а они явятся в своем месте.

Таким образом, госпожа Летиция находилась в Риме во время коронации и не получила никакого титула, никакого отличия. После ее поместили в картине Давида «Коронация». Не знаю, с чего пришла эта мысль императору в голову. Не думаю, чтобы сама императрица-мать желала этого. Она иногда отличалась странностью поведения при новом дворе, но душа у нее была сильная и возвышенная, и, конечно, ей не пришла бы в голову суетная фантазия просить изобразить себя там, где она не была; она исполняла в то время благороднейшую, сладчайшую из обязанностей женщины — обязанность матери-утешительницы.

Второго декабря еще до света бодрость царила во всех парижских домах; во многих даже не ложились спать. Некоторые женщины имели храбрость причесаться в два часа утра и смирно просидеть до той минуты, когда следовало надевать платье. Признаюсь, я предпочла быть причесанной моею горничной, хоть и не так хорошо, как профессиональным парикмахером, но хотела поспать два лишних часа. Впрочем, и у нас оставалось немного времени, потому что надобно было приехать до отъезда кортежа из Тюильри; а отъезд назначили на девять часов. Он отправился несколько позже, но явиться все должны были в указанный срок.

В это время я находилась с герцогиней Рагузской в таких же дружеских отношениях, как Жюно с ее мужем Мармоном. Позже она рассорилась со мною, не знаю за что, но тогда я любила ее, как любят сестру, и мы были в самом тесном союзе[150]. Мы условились ехать в собор Богоматери вместе и в самом деле отправились в половине восьмого утра. Жюно должен был нести одну из регалий Карла Великого (шар или руку правосудия, не помню, что именно), потому что двадцать четыре великих офицера Империи представляли собой пэров Карла Великого.

Мое место было в отделении между хорами, оставленном для жен великих офицеров, но, не желая оставить госпожу Мармон, я поднялась с нею в отделение между главным алтарем и верхним этажом. Тут была ужасная теснота, и все назначенные и оставленные места уже захватила толпа. Нас сжали, и я, видя госпожу Мармон с одною из ее знакомых, отошла в отделение великих офицеров, где могла по крайней мере дышать и где наблюдала церемонию с таким удобством, как будто она происходила в моей комнате.

Чья душа (потому что я обращаюсь именно к душе), чья душа может забыть этот день? Я видела собор Парижской Богоматери во время празднеств торжественных и великолепных, но никогда он даже отдаленно не напоминал мне зрелища, виденного во время коронования Наполеона. Эти угловатые готические своды со светлыми окнами, это божественное пение, призывавшее благословение Всевышнего на предстоящую церемонию в ожидании наместника апостолов, трон которого был поставлен подле алтаря; эти древние, с великолепной драпировкой стены, и подле них все сословия государства, депутаты всех городов. Словом, вся Франция, которая в лице всех своих представителей воссылала обеты к небу, дабы благословило оно избранного ею. Тысячи колышущихся перьев на шляпах сенаторов, государственных советников и трибунов; богатый и вместе простой наряд высших судей; сверкающие золотом мундиры; и, наконец, духовенство во всем своем великолепии, а на переходах к верхнему этажу трапезной и на хоры — молодые женщины, прекрасные, блистающие драгоценными камнями и одетые с тем вкусом, которым обладают только француженки, — все это составляло картину, восхитительную для глаз и красноречивую для воображения.

Папа приехал первым. Когда он вошел в базилику, духовенство возгласило Tu es Petrus[151]. Эта песнь, торжественная и религиозная, глубоко впечатлила присутствующих. Я уже описывала наружность папы. Если бы при таком важном событии надобно было представить себе лицо, важное и почтенное, то никого нельзя было вообразить лучше Пия XII. Он приближался из глубины церкви с видом величественным и смиренным. Мы видели, что это наш владыка, но в сердце своем он признает себя покорным рабом Пригвожденного к Кресту. Я находилась в таком месте, что видела его прямо против себя; следовательно, во время этой продолжительной церемонии могла рассмотреть его свободно.

Наконец пушечные выстрелы известили об отъезде кортежа. С утра погода была ужасная, холодная, дождливая, и все заставляло опасаться, что переезд будет неприятен. Но, как будто по особому покровительству Бога, небо вдруг стало ясней, и толпа по дороге из Тюильри в собор могла наслаждаться зрелищем кортежа, не боясь декабрьского дождя. На этом-то переезде Наполеон мог слышать слова любви и горячей привязанности. На этом переезде он был истинно признан императором. Это и был венец на главе его; венчание в церкви могло только довершить начатое здесь.

Трон императора находился против главного алтаря и заслонял большой и средний порталы. Туда-то взошел он сначала, а Жозефина заняла место подле него, между владетельными государями Европы.

Не могу выразить, что почувствовала я, когда император сошел со своего трона и приблизился к алтарю, где папа ожидал его для коронования. Надобно перенестись со мной к прошедшим дням, к той, можно сказать, семейной жизни, которую в продолжение многих лет Наполеон проводил почти вместе с моим семейством. Впрочем, в этом душевном движении не было ничего для него оскорбительного: я думала о своей матери.

Церемония коронования описана во многих сочинениях, и мне не для чего описывать ее. Однако скажу, что я заметила в императоре и что поразило меня в этот день, единственный в истории.

Наполеон казался очень спокойным. Я внимательно рассматривала его, стараясь угадать, сильнее ли бьется сердце его под императорским далматиком, нежели под мундиром гвардейского полковника; но не заметила ничего, хотя была от него в десяти шагах. Продолжительность церемонии, казалось, наскучила ему, и я видела, что он много раз удерживал зевоту. Но он делал все, что ему предписывали, и все очень тщательно. Когда папа совершил тройное помазание — на голове и обеих руках, — я заметила по направлению его взгляда, что он все больше думал, как бы вытереться; зная выражение его глаз, могу сказать, что я в этом уверена. А между тем в это самое время папа возглашал достопамятную молитву: «Боже всемогущий и вечный! Ты утвердил Азаила царем Сирии, Иегу — царем Израиля, возвестивши им волю свою устами Пророка Илии. Ты миропомазал главы Саула и Давида руками Пророка Самуила. Излей моими руками сокровища Твоей благости и Твоего благословения на слугу Твоего Наполеона, которого я, недостойный, посвящаю именем Твоим в достоинство императора».

Император выслушал эту молитву с благоговением. Но когда папа хотел взять с алтаря корону, называемую короною Карла Великого, Наполеон взял ее сам и собственной рукой надел ее себе на голову. В это мгновение он был истинно прекрасен. В его лице, всегда выразительном, явился огонь, возникла какая-то особенная игра мускулов. Он снял лавровый золотой венок, бывший на голове его при входе в церковь (этот венок изображен на прекрасной картине Жерара). Корона, без всяких разрезов, меньше шла к его лицу как украшение; но выражение лица, вызванное прикосновением ее, придало ему красоту истинную.

В эту самую минуту произошел один из тех случаев, которые проходят незаметно, если не имеют за собою никаких последствий, но суеверие собирает их всегда с жадностью. Древние своды собора уже целый месяц сотрясались от ударов при обивке их тканями и строительстве, необходимом для украшения церкви. Мелкие камешки сыпались со сводов в трапезной и на хорах. В описываемую мною минуту, когда Наполеон возложил корону на свою голову, один из таких камешков, величиною с орех, упал прямо на плечо императора, скользнул по ткани далматика и прокатился по ступеням алтаря к трону папы. (Там поднял его какой-то итальянский священник и, вероятно, сохранил, если заметил, что он коснулся головы помазанника.) Меня поразил этот случай: в такой час все кажется предсказанием для наблюдающих, но я не сообщила о нем никому. Не знаю, видели ли стоявшие подле меня, как упал этот камешек, я не обсуждала этого приключения с теми, кто стоял рядом, и Жюно, которому я рассказала о нем вечером, похвалил меня за это (сам он не видел ничего, хотя стоял подле императора). Ни одно движение Наполеона не показало Жюно, что император почувствовал падение камешка. Трудно, однако, предположить, чтобы он не заметил его, потому что, как ни был мал он, необычайная высота здания во много раз усилила его тяжесть, а потому, повторяю, император не мог не почувствовать его.

Но мгновением, соединившим, может быть, еще больше взгляды всех, стало мгновение, когда император на ступеньках алтаря возложил корону на голову Жозефины и торжественно короновал ее императрицею французов. Какое мгновение! Какая награда! Какое доказательство любви человека, который любил ее тогда с полной силой чувства! Она должна была бы довольствоваться этой любовью, доказанной так сильно.

Картина Давида и многие рисунки, сделанные на месте, премило изображают Жозефину на коленях перед Наполеоном, коронующим ее. Тут же видны папа, священники и даже лица, которые, как мы знаем, находились за четыреста лье от того места, где их изображают.

Когда настало время явиться действующим лицом в великой драме, императрица сошла с трона и приблизилась к алтарю, где ожидал ее император. За нею шли придворные дамы и вся почетная свита ее; шлейф мантии несли принцесса Каролина (госпожа Мюрат), принцесса Жюли (супруга Жозефа Бонапарта), принцесса Элиза и супруга Луи Бонапарта. В императрице особенно пленяла не только тонкая ее талия, но и поступь ее, причем она очень изящно и благородно держала и поворачивала свою головку. Я имела честь быть представленной многим настоящим принцессам, как говорили в Сен-Жерменском предместье, и должна сказать, что никогда ни одна из них не внушала мне большего уважения, чем Жозефина. В ней были величие и прелесть, и потому, надев мантию, она уже не казалась светской женщиной, нерешительной в своих желаниях; она была хороша во всем для роли императрицы, хотя никогда не училась играть ее.

Все, что описала я здесь, я видела в глазах Наполеона. Он наслаждался, глядя на императрицу, когда она приближалась к нему и особенно когда встала на колени, когда не могла удержать слез и они падали на сложенные руки, которые подняла она к Наполеону, своему истинному Провидению. В эту минуту настало для них одно из тех мимолетных мгновений, единственных в жизни, которые наполняют целые годы.

Император с удивительной естественностью исполнял все, что нужно для совершения церемонии, но особенно прелестен он был, когда возлагал корону на голову императрицы. Он должен был сделать это сам, и он проделал это с самой прелестной медлительностью. Когда настала минута короновать ту, которая, по мнению толпы, была его счастливою звездою, он начал кокетничать с нею, если я могу употребить тут это слово. Он прилаживал к ее прическе небольшую корону с бриллиантовой диадемой, надевал ее, снимал, опять надевал и как бы хотел обещать ей, что эта корона будет легка и приятна! Оттенки эти не могли быть заметны тем, кто стоял далеко от алтаря; немногие стояли так выгодно, как я. С моего места я могла видеть всё в эти удивительные мгновения, принадлежащие теперь волшебным временам.

Когда Наполеон сошел с алтаря и возвратился к своему трону, когда дивные голоса возгласилиVivat, глаза мои наполнились слезами и я пришла в сильное волнение. Император, оглядев своим орлиным взором всех окружавших его, заметил меня в углу перехода. Выражение лица его невозможно описать… Недавно один моряк сказывал мне, что во время кораблекрушения, готовясь к гибели, он в одну секунду увидел перед собой картину всей своей жизни. И этот взгляд Наполеона в ту минуту, когда он возлагал на себя корону, не вспомнил ли он тогда все протекшие годы жизни? Улицу Фий-Сен-Тома и гостеприимство моего отца? И карету, в которой сказал он, когда моя мать везла его из Сен-Сира: «О, если б я имел власть!..»

Через несколько дней император подошел ко мне и спросил:

— Почему были вы в черном бархатном платье?

Этот вопрос так поразил меня, что сначала я не могла отвечать.

— Не был ли это траур?

— Ах, государь! — И глаза мои наполнились слезами.

Он поглядел на меня с испытующим вниманием, как бы желая проникнуть в самую тайную из моих мыслей.

— Но для чего же выбрали вы этот мрачный и почти страшный цвет?

— Ваше величество могли видеть только часть моего платья, а спереди оно было вышито золотыми колосьями[152], на мне были бриллианты, и я думала, что этот наряд приличен; потому что я не принадлежу к числу тех, кто должен надевать придворное платье, и в этом отношении не имела никаких ограничений.

— Может быть, это косвенный упрек с вашей стороны? Неужели вы такая же, как жены некоторых моих маршалов? Они дуются, потому что я не назначил их всех придворными дамами. А я не люблю тех, кто дуется, не люблю сердитых.

— Я не показала этого, государь, потому что могу уверить ваше величество, что не умею сердиться. Жюно передал мне слова, которые вам угодно было сказать ему: о том, что вы не хотите присуждать двойные награды при своем дворе и дворе императрицы и если муж уже принадлежит к военному двору, то жена не может быть придворной дамой.

— А, он сказал вам это! Почему? Стало быть, вы жаловались? Неужели теперь женщины станут честолюбивы? Я не хочу этого. Честолюбивые женщины, если они не королевы (а таких немного), всегда превращаются в интриганок. Помните об этом, госпожа Жюно.

Вскоре он опять подошел ко мне.

— Отвечайте, не сердитесь ли вы, что вас не сделали придворною дамой? Но отвечайте откровенно, если только женщина может быть откровенна.

— Извольте, государь, но вы же не поверите мне.

— Почему это? Говорите, говорите!

— Я не сержусь.

— Почему нет?

— Потому что мой характер противится беспрерывной покорности, а вы, конечно, захотите, чтобы весь этикет почетной службы при императрице исполнялся со строгостью военного устава.

Он рассмеялся.

— Это очень может быть. Однако я доволен вами; вы отвечали мне хорошо, и я это запомню. Да, скажите мне, брат ваш в Париже?

— Да, государь.

— Был ли он в соборе?

— Да, государь.

— С вами?

— Ваше величество знает, что это было невозможно.

— Правда, правда. Бедный Жюно! — сказал он, как бы стараясь прогнать неприятную мысль. — Бедный Жюно! Как он был растроган! Видели вы, как он плакал? Вот добрый друг… И кто сказал бы нам в Тулоне десять лет назад, что для нас настанет такой день, как это второе декабря!

— Может быть, он сам сказал это, государь.

Я напомнила ему о письме Жюно к его отцу, писанном в 1794 году, когда старик упрекал его, что он оставил свой полк и последовал за неизвестным никому генералом. «И кто такой этот генерал Бонапарт?» — писал ему мой будущий свекор. Сын отвечал ему: «Вы спрашиваете, кто этот генерал Бонапарт? Это один из тех людей, на которых так скупа природа и которые являются на земле только раз в веках».

Мой свекор показывал это письмо Первому консулу, когда тот проезжал через Дижон во время похода на Маренго. Император, казалось, был поражен этим воспоминанием.

— Да, правда! — сказал он мне, улыбнулся, потер подбородок и удалился, не сказав более ни слова.

Глава VIII. Новое назначение Жюно

Жюно возвратился однажды домой озабоченный и почти печальный. Он сказал мне, что император хочет оказать ему доверие, за которое, конечно, он очень признателен, но из-за которого и очень взволнован. Речь шла о посольстве в Португалию. Сначала я увидела только блестящую сторону этого поручения и спросила:

— Почему же ты недоволен?

— Потому что я не создан для дипломатии, потому что Ланн, этот добрый, прекрасный человек, сказал мне, что лиссабонский двор — это настоящий ад и что это дурное поручение для меня. Англия там всемогуща; Австрия угрожает повернуться к нам спиной, да и другие державы, а ты знаешь, что я не могу спать в Португалии при звуке пушечных и ружейных выстрелов.

Зная характер Жюно, я не возражала ему; последнее замечание замкнуло мне уста. Я сама при одной мысли оставить Францию приходила в отчаяние и не могла перенести возможности этого. Но речь шла о таком поручении, где Жюно, казалось мне, имел случай доказать свои способности, и я не хотела отвлекать его от того пути, который открывался ему как человеку, известному своим умом и достоинствами. Напротив, я упрашивала его, прежде чем он решится, поразмыслить и, возможно, посоветоваться с одним из наших друзей, человеком высоких достоинств, о котором я говорила еще только мимоходом. Это господин Лажар-Шерваль.

Аббат Лажар, родственник господина Талейрана, самый искренний и близкий друг его в годы юности, которые провели они в семинарии, — один из лучших людей, каких встречала я. У него есть сила в душе и нежность в сердце, он обладает проницательным умом, чрезвычайной пылкостью воображения, и между тем ему семьдесят семь лет. Это олицетворение любезности. Он был несчастлив, как только может быть изгнанник, он испытал все скорби. Я ощущала в отношении него только дочерние чувства, верила ему совершенно, любила и уважала его. Жюно думал так же, и всякий раз, когда в нашей домашней жизни встречался какой-нибудь важный случай, с господином Шервалем советовались.

— Он враг мой, — сказал однажды император Жюно.

— Государь, могу отвечать одно вашему величеству: я не знаю ни одного врага его. Талейран тоже может поручиться вам за Лажара; а, кажется, наше ручательство стоит обвинения министра полиции.

Император ничего не возразил на это, но предубеждение его против Лажара так и не исчезло никогда: оно сопровождало всю его жизнь. Известно, что он был обязан этим Бурьену.

Так вот когда Жюно рассказал ему о миссии в Лиссабоне, господин Лажар согласился с мнением Нарбонна о том, что надобно принять предложение. В этом деле имелось одно неприятное обстоятельство: поступки предшественников. Генерал Ланн досадовал, что его держат в Лиссабоне и хотел возвратиться оттуда. Говорят, что он решился каким бы то ни было способом заставить отозвать себя, и вот что злословие Сен-Жерменского предместья рассказывало о нем и английском после.

Тогда в Лиссабоне послом Англии был сэр Роберт Фицджеральд, секретарь парижского посольства в 1790 году. Обращение его было холодным, но отличалось вежливостью и благородством в самой высокой степени. Его наружность, также приятная, казалась еще разительнее подле леди Роберт Фицджеральд, которая соединяла со своим неприятным обликом такую ненависть к Франции, что часто походила на фурию. Она говорила об императоре не иначе как о разбойнике, достойном сожжения, и разумеется, генерал Ланн, который принимал все слова о Наполеоне близко к сердцу, не любил ни мужа, ни жены, хотя первый выражался очень осторожно. Тем не менее Ланн сердился, и проклятию подверглось все посольство английское, даже лорд Стрэнгфорд, который переводил в это время Камоэнса.

Надобно было знать Ланна, чтобы вполне постигнуть степень ненависти его к Англии. Благородное сердце не могло удержать его чувства, и он выражал их с откровенностью своего характера. Разумеется, при иностранном дворе, где льстивые слова почитаются обязанностью, такой невоздержанный язык должен был показаться странным. Жена Ланна отличалась нежностью, природной искренностью и удивительной красотой. Но это очарование, эта прелесть стали лишь новым недостатком для леди Фицджеральд, и тем деятельнее вела она скрытую войну против нашей партии.

Одним из оскорблений, особенно несносным для генерала Ланна, потому что оно имело вид права, оказалось требование лорда Роберта идти перед ним — в комнатах ли Квелуса[153] или где-нибудь вне дворца; словом, он хотел быть всегда впереди. Генерал Ланн сердился на это преимущество, основанное на старшинстве и, чтобы выйти из затруднительного положения, поступил вот как.

Надобно было ехать ко двору принца-регента (отца дона Педро) во дворец Квелус, расположенный в четырех лье от Лиссабона. В эту резиденцию ездили, как в Мальмезон или Сен-Клу, в коляске, запряженной четверкой лошадей. У английского посла был легкий и быстрый экипаж, который приводил в отчаяние и зависть людей Ланна. Генерал встречал его на дороге, так же как лорд Роберт вечно встречал Ланна у двери апартаментов регента, и это надоело нашему генералу. Однажды он сказал своему кучеру, умному малому, который понимал иногда больше, нежели ему говорили:

— Как ты, мошенник, не можешь найти средства привезти меня прежде этого англичанина?

Кучер не любил англичан так же, как его господин, и, сверх того, проклинал их лошадей. В следующее воскресенье, опять поехав с генералом, он встретил экипаж лорда Роберта и, чтобы исполнить приказание своего господина и в то же время удовлетворить свою мстительность, зацепил карету англичанина; та, чрезвычайно легкая и, кроме того, атакованная сбоку, не смогла устоять и слетела в ров. Генерал, говорят, был в отчаянии от неловкости своего кучера, но лошади его летели так быстро, что их не смогли остановить, чтобы помочь коллеге-дипломату. Приехав в Квелус, Ланн увидел, что в аудиенц-зал не идут и ожидают английского посла.

— Не ждите его, — сказал генерал, — я думаю, он не приедет.

Так мне пересказывали эту историю, и я не ручаюсь за ее достоверность. Могу уверить только в том, что мне известно положительно — это антипатия генерала Ланна к англичанам; и если дело было не таким, как я рассказала, то оно могло быть таким.

Как бы то ни было, Жюно совсем не желал ехать на край Европы, заниматься политикой и лицемерить. Способен ли на это был он, самый искренний и прямодушный человек! Кроме того, он желал остаться в Париже. Ему чрезвычайно хотелось или служить первым адъютантом при императоре, или снова принять начальство над первою дивизией, чтобы ее отделили от парижского управления. Он полагал, что Мюрат, зять императора, не останется парижским губернатором, и ему снова хотелось стать главой военного управления французской столицы. Жюно, не говоря об удовлетворенном честолюбии, был очень привязан к этому городу, в котором поддерживал тишину и спокойствие в бурные времена. Между ним и этим городом была связь, основанная на взаимном уважении.

Не зная, на что решиться, Жюно попросил совета и у архиканцлера, который всегда изъявлял ему свою привязанность, а Жюно верил ему и уважал его. Камбасерес внимательно выслушал все, что сказал ему Жюно, и тоже ответил, что он должен ехать.

— Но, — сказал Жюно, — я наделаю столько глупостей! Разве можно вообразить, что я буду способен на всю эту уклончивость и двуличность дипломатии?

— Не делайте из этого проблему, — отвечал Камбасерес, — особенно если я дам вам вот какой совет: оставайтесь таким, какой вы теперь. Искренность — самая лучшая дипломатия, и, кроме того, мой милый генерал, надобно повиноваться Его Величеству.

Когда Жюно пересказывал мне свой разговор с архиканцлером, эти последние слова поразили меня особенно. Я была еще очень молода и с трудом понимала, как можно быть таким изменчивым, как Камбасерес, да еще в его возрасте. Я помнила 21 января, когда в два часа утра он кинулся на трибуну Конвента и заставил произнести приговор, требуя исполнения его в двадцать четыре часа. Если поступок его не был следствием глубокого внутреннего убеждения, он достоин порицания.

— Ты слишком строга, — сказал мне брат. — Ты требуешь от человека ангельских добродетелей. Архиканцлер предан существующей власти, вот и все. Конечно, лучше, если б он был не таков, но и так он, право, не хуже других людей. Когда он недавно провозглашал Империю под звук трубы, точно ярмарочный зазывала, он был совершенно уверен, что действует благородно, потому что повиновался власти.

Я не поняла этих слов и заставила объяснить их. Тут-то я узнала, что 2 флореаля, в девять часов утра, канцлер Сената исполнял должность герольда. Он отправился из Люксембургского дворца по Парижу, сопровождаемый блистательною свитою, и объявлял о назначении Наполеона императором. За ним ехали парижский генерал-губернатор, генерал-инспектор жандармов, префект департамента Сены, префект полиции, президент Законодательного корпуса, президент Трибуната, мэры двенадцати округов, дивизионные и бригадные генералы, а также старшие офицеры, бывшие тогда в Париже. Этот многочисленный кортеж проехал по бульварам, по главным парижским улицам и площадям и объявлял под звук труб и цимбал о вступлении Наполеона на престол. Говоря откровенно, я не могу осуждать этот поступок, но, не знаю почему, рассердилась, услышав, что это происходило таким образом.

Я уже сказала, что не могла оставить Парижа, не чувствуя глубокой тоски. Я была молода; Париж являлся тогда местом волшебным; у меня оставались там друзья, брат, младшая дочь, которую покидала я, потому что она, сущий младенец, не могла бы перенести продолжительного пути. Все это раздирало мне душу. Кроме того, госпожа Ланн описывала мне Лиссабон с не слишком привлекательной стороны. Казалось, что общество там или слишком ничтожно, или находится под влиянием Англии. В лице господина Лимы, посла принца-регента, мы уже наблюдали в Париже образчик португальского дворянства (которое, к счастью, оказалось лучше него): он не мог дать мне надежды на веселье в прекрасной Лузитании.

Наконец решили ехать. Император уговорил Жюно, откровенно высказав ему все, что требовал от него. Он поручил ему не только миссию в Лиссабон, но и тайное щекотливое дело при мадридском дворе, где уже был послом генерал Бернонвиль. Дела принимали тогда серьезный оборот, и все внимание императора обращалось к южным его союзникам. Португалия продолжала держать нейтралитет, но она была так коварна, что глубокая внимательность казалась тут необходима; жалкое управление Испании также требовало непременного наблюдения. Англия волновала и угрожала. Испания объявила ей войну в декабре того же года, но останется ли правительство прямодушным все то время, пока требуют этого наши интересы? Вот вопрос, который надобно было выяснить.

Важная и величественная церемония состоялась в конце декабря — открытие Законодательного корпуса. Император выступил в этом случае так же, как часто в годы славы, начинавшие тогда для него бессмертную эру. Речь его отличалась простотой и благородством. Он просил у французского народа справедливости по отношению к лицемерию Англии и обвинял ее в желании нарушить европейский мир.

Со времени падения Наполеона часто вспоминают слова его, стараясь извлечь из них обвинения против него самого. Перетолковывают речи его, объясняя их по-своему, а потом восклицают: «Посмотрите, что он сделал! Послушайте, что он говорил!»

Но что если сила обстоятельств, соединившихся для гибели Франции, вынуждала его действовать так, как он действовал? Кто может упрекать его за это? Этот вопрос надо исследовать и обсудить, но без тех пагубных предубеждений, которые держат историю в плену и мешают ей идти твердыми и верными шагами. Я приведу здесь выражения императора, как слышала их и как они были сказаны. Я уверена, что он точно хотел действовать так, как говорил; он хотел уже тогда обустроить Германию, как сделал это после, и намерения его в этом находили одобрение у князей Рейнского союза. Они выпрашивали у него корону или несколько сотен подданных, несколько десятин владения; они всячески старались вступить в союз с императором, хотя бы в десятом колене; в особенности же стремились к независимости и не хотели называть австрийского императора германским. «Я не хочу увеличивать число владений Империи, — сказал Наполеон Законодательному корпусу, — но хочу удержать их нераздельность. Во мне нет честолюбивого желания получить в Европе еще больше власти; но я не хочу уступать ту власть, которую уже приобрел».

Надобно вспомнить еще об одном событии, которому не противилась в то время гордость Наполеона. В январе 1805 года император писал английскому королю: «Я нисколько не нахожу унизительным сделать первый шаг. Кажется, я доказал всем, что не боюсь никакой войны. Но мир есть теперь желание моего сердца. Умоляю Ваше Величество не отказывать себе в счастии дать его нам. Не оставляйте этого удовольствия своим детям…»

События подтвердили эти слова в том же году. Но вот перед вами письмо, так странно истолкованное в книгах, равно несправедливых и ругательных! Вот как представили поступок, самый благородный и самый свободный от мелочной славы и суетности, которых Наполеон не знал никогда! Говорили, что этим письмом он хотел не только ввести в заблуждение французов, но и договориться, как с равным себе, с коронованным главою другой державы. Так ли уж необходимо это было Наполеону в самую блестящую минуту славы, когда он являлся обожаемым и законно признанным государем одного из величайших народов в Европе? Требовалось ли удовлетворить суетное, пустое тщеславие, ведя переговоры с государем, расстроенным в уме, и с принцем Уэльским? Право, я иногда готова выбросить книги, написанные желчью и противоречащие всем законам рассудка! Точно хотят убедить приехавшего из африканских пустынь или проснувшегося после многих лет сна…

Когда было окончательно решено, что Жюно отправляется в Португалию, и я поняла, что мне надо оставить Францию, я стала готовиться к путешествию. Император долго говорил со мной однажды о том, как должна я вести себя с дворянством португальским и испанским.

— Супруга посла, — сказал он мне, — гораздо важнее в делах посольских, нежели обыкновенно думают. Так везде, но у нас больше, чем где-нибудь, потому что против Франции теперь имеется предубеждение. Вы должны дать португальским женщинам верное представление о том, как общаются при императорском дворе. Не будьте горды, тщеславны или капризны, но соблюдайте величайшую осторожность и достоинство в отношениях с португальским дворянством. Вы найдете в Лиссабоне многих эмигрантов из придворных Людовика XVI; вы найдете их также в Мадриде; будьте особенно осмотрительны во время общения с ними. Вот где надобно вам вспомнить то, что было хорошего в уроках госпожи Пермон. Особенно избегайте насмешек над туземными обычаями, когда не понимаете их, и над жизнью при дворе. Говорят, там есть, над чем посмеяться и позлословить, и если вы уже не можете не делать и то и другое, так злословьте, но не смейтесь. Помните, что государи никогда не прощают насмешки. То же и в Испании. Будьте осторожны в доверчивости; вы понимаете меня…

Я поглядела на него вопросительно, и он прибавил с некоторою досадой:

— Я говорю осторожны, то есть не говорливы, не болтливы. Испанская королева будет расспрашивать вас об императрице, о принцессе Гортензии, о принцессе Каролине — тут вам надобно аккуратно выбирать слова. Жизнь моего семейства вполне открыта для всех, но мне было бы неприятно, если б моих сестер изобразил дурной живописец. (Я никогда не забуду этого выражения.)

— Ваше величество, — сказала я, — никто не может обвинить меня даже в желании сделать худо.

— Знаю. Знаю… Но вы насмешливы, вы любите рассказывать. Этого надобно избегать. Испанская королева тем больше будет вас расспрашивать, что французская посланница в Мадриде очень худо знает Францию и вовсе не знает императорского двора. Она ведь провела всю свою молодость в эмиграции. Следовательно, королева задаст вам множество вопросов об императрице и парижском дворе. Пока речь будет идти о фасоне платья, пусть. Но как только разговор примет оборот более важный, а это непременно случится, потому что Мария-Луиза хитра и лукава, тогда берегитесь. Что касается меня, то вы знаете: обо мне надобно говорить так, как говорят в «Мониторе».

В другой раз он сказал мне:

— В Мадриде есть женщина, которая, говорят, ненавидит меня: это принцесса Австрийская. Обращайте внимание на свои слова при ней. Она говорит по-французски так же, как и вы. Но вы говорите по-итальянски, не правда ли? Это очень хорошо! — Он прохаживался и улыбался. — Это очень хорошо… Они в Мадриде и Лиссабоне мало говорят по-французски, но почти все говорят по-итальянски. Посмотрим, как говорите вы…

Я прочитала ему свой любимый сонет Петрарки, и Наполеон, казалось, был поражен моим выговором.

— Кто научил вас произносить так? — спросил он меня. — Я слышал, как вы говорите по-итальянски, но никогда не слышал, как вы читаете стихи. Вы декламируете их на французский манер, не распевая по-итальянски, и справедливо. Знаете ли вы наизусть стихи Тасса?

Я прочитала ему некоторые; потом читала стихи из Петрарки и много из Данте.

— О, да это превосходно! — сказал он, потирая руки. — Вы легко выучитесь португальскому языку, раз говорите так хорошо по-итальянски; да, кроме того, вы им понравитесь. Но помните, что я вам сказал о болтливости… Как вы теперь с принцессой Каролиной?

— Очень хорошо, мне кажется.

— А с принцессой Полиной?

Вот имя, которое он хотел произнести, когда советовал мне не быть болтливой. Я часто замечала, что император, несмотря на свой характер, властный и смелый в больших делах, часто пускался отдаленными путями, чтобы достигнуть цели, казалось, близкой, и все это для такой ерунды, как, например, рассказанное только что мной. Тогда в Англии выпускали ужасные пасквили обо всех лицах императорской фамилии. Особенно принцесса Полина и госпожа Летиция изображались там красками самыми отвратительными и лживыми. Все это очень огорчало императора. Наполеон был уязвим в этой части своей души, открытой злобному дыханию света, уязвим невероятным образом для всякого, кто не знал его хорошо.

— Принимайте больше гостей, — сказал он мне еще. — Дом ваш в Лиссабоне должен быть так же приятен, каким он был в Париже, когда вы жили здесь госпожой комендантшей. Но удовольствия в нем должны быть приличны и благородны. Вы видели здесь многое; это может служить вам или примером, или предостережением. Госпожа Галло, госпожа Луккезини, госпожа Четто, потом эта английская герцогиня: тут многое можно перенять и многого избегнуть. Живите в согласии с другими дипломатическими семействами, но не входите в тесную связь ни с одним. Иначе выйдут женские сплетни, в которые после вмешиваются мужья. Бывает и так, что два государства готовы истребить одно другое, потому что две болтуньи поссорились или у одной шляпка лучше, чем у другой.

Я засмеялась.

— Не подумайте, что я шучу, и будьте очень осторожны в контактах. Кажется, леди Фицджеральд — это тамбур-мажор в юбке или какая-то крикунья. Оставьте ее в этом положении, которое она сама выбрала: она смешна, а это хорошо мстит за меня.

Я пришла почти в отчаяние от этого путешествия в Португалию, когда обнаружила необходимость оставаться под властью старинных обычаев потому только, что они существуют уже несколько веков. Признаюсь, смешной закон — надевать фижмы для представления ко двору — казался мне самой величайшей нелепостью. Я узнала от госпожи Ланн, что, несмотря на все усилия ее и генерала, нельзя было избежать их и что я непременно должна заказать себе фижмы в Париже, потому что для довершения смешного, невозможно было и думать заказать что-нибудь подобное в Лиссабоне. Она советовала мне взять с собой все необходимое для устройства дома, но я вместо этого купила все необходимое у нее.

Я должна была быть представлена весной и заказала два платья, которые годились для всех трех времен года, кроме зимы: одно белое креповое, с подбоем, вышитое золотыми блестками, и к нему ток с белыми перьями, также вышитый золотом; а другое — из розового муара, вышитое серебряными блестками, с гирляндою серебряных листьев, но не вышитой, а только прикрепленной вокруг ужасных фижм. Ток был одного цвета с платьем. Парадный костюм Жюно был уже готов: его мундир генерал-полковника, который надевал он во время коронации; мы увидим после, какое действие произвел этот мундир в Лиссабоне.

Затем Жюно занялся распределением своих офицеров и чиновников, которых не мог и, правду сказать, не хотел взять с собой. Дебан де Лаборд, первый адъютант его, один сопровождал Жюно в Португалию. Кольбер остался в Париже и вскоре после нашего отъезда был определен к маршалу Бертье, что было для него гораздо выгоднее, чем ехать в Португалию. Вердье также остался во Франции и перешел в действующую армию. Карл Ван Берхем, брат нашего друга и любимый офицер моего мужа, был горячо рекомендован им Удино, которого назначили командиром дивизии аррасских гренадеров.

Из всего своего штаба Жюно оставил при себе только Лаборда. Это был самый достойный, превосходнейший человек, совершенно преданный своему генералу! Сердце — истинно французское! Храбрость — истинно беспредельная! «Ну, Лаборд, — сказал ему император в день Аустерлицкой битвы, — возьми эти два полка и веди моих храбрецов по-лабордовски». Когда Лаборд повторял эти слова, он плакал как ребенок… Напрасно ищу вокруг себя — я не вижу больше таких характеров. Это потому, что гений, вдохновитель их, угас на скалах Святой Елены.

Жюно хотел, чтобы все, оставляемые им, были счастливы и получили места. При нем служил в Аррасе муж одной из моих близких подруг, господин Лимож, прежний комиссар пороховых заводов, человек образованный, любезный и превосходного обращения, которое исчезает в наше время. Когда грубость захватывает все, то самое воспоминание о людях вежливых и благовоспитанных драгоценно. Господин Лимож превосходно исполнял свои обязанности, но не хотел оставить отечества. Он просил Жюно отправить его в прежнее управление, где он занимал почетное место, и его назначили директором порохового завода в Меце.

Имя господина Лиможа напоминает мне один анекдот, довольно смешной, в котором он играет ведущую роль.

Он был тогда банкиром и собрался ехать в Бордо по своим коммерческим делам. Вечером накануне отъезда он пошел в театр. В кармане у него была черепаховая табакерка, инкрустированная внутри и снаружи золотом, с превосходной миниатюрой работы Огюстена, изображавшей портрет жены с сыном на руках. Их дитя, тогда двухлетнее, отличалось ангельской красотой; госпожа Лимож тоже была прекрасна; и все это составляло прелестную картину. Господин Лимож то и дело вынимал свою табакерку, чтобы полюбоваться портретами. Выходя после спектакля, он подал руку одной знакомой даме, но вдруг почувствовал, что его толкают. Он обернулся и обнаружил подле себя какого-то молодого человека, приятного лицом и обращением, который просил извинить, что толкнул его. Возвратившись домой, Лимож обнаружил, что табакерка похищена, и это жестоко оскорбило его. Табакерка была для него дважды драгоценна — и по своей цене и по предмету миниатюры. Он напечатал в газетах объявление, в котором описывал потерянную табакерку и обещал десять луидоров награды тому, кто принесет ему хотя бы только миниатюру. Но дела заставляли его срочно уехать из Парижа в Бордо, а возвратившись через два месяца, он нашел у себя дома адресованный ему сверток. Можно вообразить радость его, когда он обнаружил в нем хоть и не всю табакерку свою, но лишь миниатюру, и письмо, довольно любопытное, которое привожу здесь.

«Милостивый государь! Понимаю ваше сожаление по поводу потери миниатюры, которую имею честь теперь доставить вам. Такое прелестное дитя, такая прекрасная женщина должны составлять усладу и гордость человека, имеющего право живописать их. Но позвольте мне заметить вам: у кого есть дитя и супруга столь прелестные, кто нанимает Огюстена рисовать их и носит живопись его на табакерке, у того табакерка должна быть вся золотая, а миниатюра — осыпана крупными бриллиантами. Это было бы гораздо почетнее для них и выгоднее для меня.

Имею честь свидетельствовать вам мое почтение.

Вор.

P. S. Вы обещаете десять луидоров в награду тому, кто вернет вам миниатюру. Право, это немного сомнительное обещание, потому что, верно, вы не почитаете меня таким простаком, который решится на подобный опыт. Но я увижу, с тем ли вы даете обещание, чтобы исполнить его. Положите десять луидоров в карман и приезжайте в театр Фавара; я получу плату своими руками».

Лимож поспешил положить в карман десять луидоров и в самом деле отправился в театр, но напрасно: вор, не столь удачливый с другими, как с ним, уже сидел под стражей.

— Как, — сказала я Лиможу, — вы положили десять луидоров в карман и имели терпение позволить обокрасть себя еще раз?

— Почему же нет? Я обещал; по совести, надо было исполнить обещание. Нет сомнения, что это был мошенник; но я должен был свято сдержать свое слово, тут нечего и сомневаться.

Глава IX. Император влюблен

Прежде моего отъезда одно событие должно было привлечь внимание к императору больше, нежели ко всякому другому человеку в таком положении: он влюбился от чистого сердца, и, если угодно сказать определеннее, он и был влюблен только в этом случае и еще один только раз.

Женщина, в которую влюбился император, пользовалась известностью. Она была прелестна, и я вполне понимала, что привлекало в ней. Любопытно было видеть, какое волнение вызвало это событие! До тех пор никто и не думал, чтобы император был повержен. Конечно, иногда случалось ему обращаться к какой-нибудь женщине, но, правду сказать, это походило почти на оскорбление, по крайней мере так всегда казалось мне. И после всякий раз, когда он обращал на кого-нибудь внимание, случалось то же самое. Только в этом случае, о котором я упомянула, в нем увидели нежность и внимание — всегдашние признаки истинного чувства. Наполеон не был способен любить страстно, с увлечением; но он любил г-жу *** так, как мог.

Я, может быть, первая заметила это событие, потому что любовь такого властителя, как Наполеон, конечно, есть событие, и даже важное. Военный министр давал бал во время коронации. Женщины сидели за ужином вокруг разных столов, потому что различия уже были восстановлены и то прекрасное время свободы, когда нас заставляли по-братски обедать на улице и отрезали голову тому, кто не шел туда пировать с дворниками, осталось в прошлом. В 1805 году у нас была Империя, двор и, следовательно, различия. Стол, за которым сидела императрица, считался почетным столом. Г-жа *** принадлежала ко двору и сидела за этим же столом, я находилась подле нее. Император не хотел садиться и ходил вокруг стола, разговаривая с каждой дамой. В тот вечер он был удивительно мил и добр, так что празднество напоминало нам все, что рассказывали о празднествах Людовика XIV. Тогда мы еще удивлялись этому царствованию; после мы опомнились и хорошо сделали. Но, повторяю, тогда мы не имели никакого примера и были только ученики. Что ж, мы не замедлили сами сделаться учителями…

Император, как я сказала, ходил по гостиной, находя для каждого приятное слово с той любезностью, с которой умел это делать и которая была непобедима. Он разговаривал с императрицей как настоящий кавалер, выхватил из рук пажа тарелку и подал ей, словом, был очень мил, тем более что это не часто случалось. Но он хотел быть любезным только для одной женщины и не хотел, чтобы это заметили, — это уже было доказательством любви. Наконец он подошел к нашей стороне, потому что долго маневрировал, прежде чем приблизился, но сначала заговорил не с моей соседкою. Он стал спрашивать у меня, много ли я танцевала, везу ли с собой в Португалию всякие изящные безделицы, которые советовал он мне взять, чтобы они для тамошних женщин служили образцом хорошего вкуса, а я сама — образцом любезности и приятности. Я изумилась вежливости его слов и обращения. Император облокотился на спинки наших двух стульев, так что был между г-жою *** и мной. Она хотела достать фарфоровую корзинку с оливками, но не могла дотянуться. Император потянулся, взял корзинку и поставил ее перед г-жою ***.

— Вы напрасно кушаете вечером оливки: это не здорово, — сказал он. Тут было совсем иное, нежели любезность, — император заботился о здоровье женщины. Нельзя было не обратить на это внимания.

— А вы, госпожа Жюно, вы не кушаете оливки? И хорошо делаете. Дважды хорошо, потому что не подражаете г-же ***: Она неподражаема во всем.

Надобно было слышать, с каким выражением сказал он это; надобно было видеть взгляд, какой сопровождал эти слова. Г-жа *** потупила глаза и покраснела, но не отвечала ничего. Император также молча оставался еще несколько секунд за нами и пошел дальше. Г-жа *** подняла глаза, и прекрасный взгляд ее следовал за ним с выражением замечательным…

Нечто чудесное было в любви такого человека, как Наполеон, и любовь представала тут в форме юной и чистой, глубоко нежной — доказательство того, что есть чувства, которые могут долго спать, и свежее утро существует для всех возрастов. В этом многочисленном собрании, где на императора глядели все, может быть, только я и императрица тотчас поняли событие в настоящем его смысле. Это была любовь, а не предпочтение, то есть награда более оскорбительная, чем почетная, и всегда влекущая за собой два неприятных следствия: одно — презрение, если уступить, другое — ненависть, если воспротивиться. Но тут не было ничего такого; тут была любовь. Голос Наполеона, взгляд, все доказывало мне это. Императрица, вероятно, угадала то, о чем я могла судить так хорошо, потому что зоркость и слух ревности усиливаются до невероятной степени, когда им нужно молчать и слышать.

Несмотря на холодное время года, меня пригласили завтракать в Мальмезон, и, хоть за несколько дней перед тем я была на большом завтраке у императрицы в Париже, она тотчас позвала меня в свою комнату и начала с дружеской доверительностью говорить о моем отъезде, зная, насколько он был мне в тягость. Она поручила мне достать ей разные китайские и английские вещицы; потом опять обратилась к моему путешествию.

— Если вам так тяжело оставить своих друзей, — сказала она мне, — для чего не просите вы Бонапарта, чтобы он позволил вам приехать к Жюно через несколько месяцев? Хотите, я попрошу его об этом?

— Ах, что вы! Заклинаю вас не делать этого! — вскричала я с неподдельным испугом.

— Почему же? Может, вы сомневаетесь в том, что я имею власть над императором и могу испросить у него что угодно? — В руках она вертела кисть подушки, на которую опиралась.

— Умоляю ваше величество не приписывать мне такой нелепой мысли. Но император сам говорил со мной об отъезде и жизни в Лиссабоне; я получила от него самые подробные наставления и не хочу, чтобы он рассердился, если бы до него дошла такая просьба с моей стороны.

— Не о путешествии ли вашем говорил он с вами третьего дня, за ужином у Бертье?

— Да, государыня, он говорил мне о моем туалете и обязанностях моих как модной француженки; а вы знаете, что император редко занимается этим.

— И с г-жою *** также он говорил о ее туалете? — спросила императрица, и улыбка ее явно выражала плохо скрываемую досаду.

— Нет, государыня, он сказал ей, сколько могу припомнить, что вечером не следует есть оливки.

— А, а!.. Но если уж он давал ей советы, так должен был сказать, что с таким длинным носом смешно корчить из себя Роксолану.

Я смутилась от этих слов и не ответила ничего. Императрица встала с козетки, на которой сидела, и подошла к камину, вроде как погреть ноги, но на самом деле для того, чтобы раскрыть том романа «Герцогиня де Лавальер» госпожи Жанлис, который вышел за несколько недель перед тем и был в страшной моде.

— Вот книга! — сказала Жозефина, отбрасывая ее с досадой. — Она кружит головы всем молодым женщинам, худым и белокурым. Они все почитают себя фаворитками. Но это скоро кончится. Кстати, знаете ли вы, госпожа Жюно, что вас хотели поссорить со мной несколько лет назад, когда я ездила в Пломбьер? Но я могу отдать вам справедливость, бедняжке!

Я знала очень хорошо, как это понимать: императрица не могла не отдать мне справедливости, потому что я была совершенно невинна перед ней; но она не сделала этого, самые ничтожные сплетни служили основой для ее суждений. Только почтение зажимало мне уста, но бесполезность ответа угнетала меня больше всего. Что касается императрицы, ясно было, что она многое угадала, но знала немного и рассчитывала больше узнать от меня о вечере третьего дня.

— Как вам кажется г-жа ***?

— Она прелестна, государыня.

— Правда?

— Да, государыня, она мила и кажется мне прекрасной и очень модной женщиной.

Начиная свою дипломатическую карьеру, я выбрала самую дурную дорогу. Императрица, обычно кроткая и добрая, взглянула на меня с таким гневом, что это привело бы в волнение сердце менее твердое, чем мое. Но я решилась раз и навсегда быть независимою при дворе.

— Неужели вы не заметили, — сказала мне императрица после минутного молчания, — что Мюрат волочится за ней?

Я не хотела попасть в силки этих коварных вопросов; сверх того, будучи подругой г-жи ***, я могла свободно сказать, что не видала того, о чем меня спрашивали. Я так и сделала.

— Как?! — вскричала Жозефина. — Вы не видели этого тогда вечером, за ужином! Когда император отошел от вас обеих, Мюрат облокотился на спинку стула г-жи *** и говорил с нею по крайней мере четверть часа.

— Ваше величество позволит мне заметить, что при шуме, который устраивают пятьсот человек, перемещаясь вокруг меня, трудно было услышать, что говорилось подле; а я не хотела подслушивать, это не в моих привычках.

Я чувствовала себя оскорбленною. Принц Мюрат в самом деле подходил и, повиснув на спинке стула г-жи ***, рассказывал ей то же, что говорил всем молодым и хорошеньким женщинам. Он, конечно, желал бы сделать этот разговор посерьезнее, но видел невнимание и не думал сражаться с ним, потому что подозревал настоящую его причину.

Жизнь императрицы была отравлена теми донесениями, какие делали ей каждый день многие женщины, не только прислуга, но и почтенные дамы, которые сохраняли, по крайней мере, наружность порядочных женщин. Некоторые из них были настоящие ехидны. Я укажу на эти лица. Пусть свет отдаст должное тем, кто не прощает успеха, роется в вашей жизни, стараясь обнаружить какую-нибудь старую ошибку, а потом безжалостно преследует вас своим порицанием. Но у императрицы была потребность слушать этих женщин. У нее оставалось много праздных часов, и ложные или справедливые рассказы этих женщин обо всех, принадлежавших ко двору, заполняли дневник, который она составляла. Представляя его самому императору, она внушала ему самые нелепые представления о домашней жизни людей, окружавших его. Помню, что в 1807 году я обличила нарекание, взведенное на домашнюю жизнь Дюрока. По счастью, я знала его очень хорошо и на аудиенции, которой добилась у императора по возвращении его из Байонны, была счастлива открыть Бонапарту истинное положение дел.

Императрица Жозефина увидела наконец, что я не знаю ничего или ничего не хочу сказать. Было одиннадцать часов, а она еще не одевалась. Я вышла и прошлась с визитами по комнатам придворных дам в ожидании, пока соберутся завтракать в небольшой гостиной в конце левого павильона. Мне ужасно хотелось смеяться, когда я находила «Госпожу де Лавальер» решительно на всех ночных столиках. Я вошла к г-же ***: у нее тоже была эта книга. Это желание видеть в романе нынешний императорский двор с его прекрасной и реальной славой напомнило мне гнев императора, когда за несколько лет до того он прочитал дурной памфлет «Две недели Великого Александра», где его сравнивали с Людовиком XIV, особенно потому, что будто он давал много денег своим любовницам.

Глава X. Перед отъездом

Мы могли судить тогда об особенной любезности некоторых португальцев. Граф Араухо, португальский посол в Берлине, был отозван, чтобы занять в Лиссабоне важную должность министра иностранных дел. Он почти всю свою жизнь провел вне Португалии и потому-то, может быть, был так любезен. По-французски граф говорил с большой легкостью, итальянский и английский языки тоже были ему хорошо знакомы, и он отлично знал литературу всех этих трех стран. Я очень любила господина Араухо. Я сравнивала его с господином Лимой, португальским посланником в Париже, и видела в этом последнем хвастовство, глупую лживость, самоуверенность дурного тона, вечные рассказы о закулисных успехах его в обществе — это казалось мне почти несносно. Другие смеялись над его дурачествами, а я сердилась. Терпимость, с какою глядели на манеры господина Лимы, производила невыгодное действие в Португалии, куда он писал своим сестрам, величайшим лицемеркам и ханжам при лиссабонском дворе. Господин Араухо слушал своего коллегу не иначе как с улыбкой, но такой улыбкой, которая могла бы остановить рассказчика более деликатного, чем господин Лима. «Но что прикажете делать с людьми, у которых десять ушей, чтобы слушать зло, и нет ни одного для добра», — сказал мне однажды господин Араухо.

Графу Араухо было в это время лишь пятьдесят. Он не отличался красотой, но лицо его было живым, добрым и привлекательным. Обращение его выдавало человека благородного, привыкшего быть достойным представителем своего государства. Жизнь посла вообще придает человеку вид и обращение совершенно особенные. Когда он избран дурно, он всегда остается только изнанкой костюма, но когда имеются способности и привлекательность, человек бывает таков, как сказала я о графе Араухо: мил, приятен и благороден.

Он уехал из Парижа прежде нас несколькими неделями. Во время путешествия с ним случился эпизод в стиле Жиля Блаза: на него напали разбойники, ограбили его и оскорбили. Остановив карету, разбойники грубо вытащили его и спрашивали, где у него деньги. У Араухо имелся секретарь, бесчестный трус. Когда разбойники вытащили его вместе с хозяином из кареты, то бросили беднягу в ров, и он оставался там, носом в земле, в полумертвом от страха состоянии. Араухо, напротив, был так спокоен, как только можно быть в подобном положении, и думал только, как бы ему спасти часы, посланные госпожой Талейран герцогине Осуна, и другой тоже дорогой подарок — маркизе Аризе, матери герцога Бервика. Часы были из голубой эмали, с бриллиантовой стрелкой, а двенадцать часов означались двенадцатью большими бриллиантами. Другая драгоценность — это цепь из жемчуга и бриллиантов, оправленных знаменитым Фонсье; это произведение не имело бы цены в Мадриде, где все драгоценные камни оправлены очень дурно.

Часы граф тут же засунул в сапог, а цепь — в такое место, где разбойники нашли бы ее, только раздев его. Но они хотели только денег. Ограбили кареты свиты, разбили все ящики министра, но не нашли того, что искали, — им попался только мешок с деньгами, взятый в дорогу. Они схватились за ножи и начали угрожать графу, который припрятал, как я уже сказала, часы и цепь, и, возмущенный, гнал грабителей прочь, говоря что они мошенники и он отправит их на виселицу. Это было не совсем прилично в его положении; но надобно было, говорил он мне, внушить им уважение таким поведением.

— Вы рисковали жизнью, — сказала я, — и потому позвольте заметить, что вы вели себя глупо.

— О, нет, не думаю. Впрочем, — прибавил он, подумав немного, — все равно… Я не должен был унижаться перед этими преступниками, они могли брать, но я никак не должен был отдавать им.

Секретарь его был не так решителен, как он сам, в понятиях о личном достоинстве и, когда услышал, что граф наотрез отказывается отдавать им деньги и вещи, забыл все уважение и всякое приличие.

— Ваше превосходительство! Что вы это делаете?! — вскричал он. — Почтенные господа! Я скажу вам, где деньги. — Он приподнялся во рву, куда разбойники бросили его. — Послушайте: посмотрите вон там, слева под подушкой, там небольшой сверток. Возьмите все, но не убивайте нас… Там же и дорогие камни.

Во время этой речи зубы его стучали так, что, кажется, могли бы разбиться, и он был бледен как привидение.

— Что же вы сделали, ваше превосходительство! — восклицал он, когда они уже снова были в карете и он узнал, что хозяин его спас часы и цепь. Он так испугался опять, что был готов звать разбойников и возвратить им эти вещи, потому что они ведь рассчитывали на них, сказал он.

Мы взяли с собой господина Лажара. Талейран стал в это время оказывать ему покровительство, что было излишне, потому что одной дружбы нашей к господину Лажару было достаточно, и мы с Жюно и так хотели сделать для него все, что зависело от нас. Он приехал в Лиссабон как друг наш, без всякой должности, а ведь в этом Талейран мог бы помочь своему школьному товарищу и родственнику: надобно было победить ужасное предубеждение императора, и ему, министру иностранных дел, было бы нетрудно опровергнуть ложь Бурьена. Впрочем, Бог отдает должное каждому.

Жюно, добрый ко всем, кого знал он в менее счастливые времена своей жизни, взял с собой господина Легуа, честного и доброго малого, кажется, соученика своего во время обучения юриспруденции. С нами ехал еще некто Маньен, хирург какого-то расформированного полка, оставшийся без места.

Но человек самый замечательный во всех отношениях, который ехал с нами, это секретарь посольства, Рейневаль-младший. Он только что возвратился из Петербурга, где исправлял ту же должность при генерале Гедувиле, и его отправили в Лиссабон, не дав нисколько отдохнуть.

Истинное счастье изобразить портрет такого человека, как господин Рейневаль. Особенно теперь, когда я гляжу вокруг себя и встречаю только политических пройдох, паяцев и честолюбцев, но не вижу ни одного характера почтенного, никого, пробуждающего сочувствие; теперь я особенно счастлива, что могу указать на человека благородного и в частной, и в публичной жизни, прямодушного и умного; доброго отца семейства, доброго мужа, сына и друга. Все эти качества в Рейневале так ясны, так открыты, что недоброжелательство, всегда нападающее на добродетель, не осмеливается говорить при нем. Рейневаль, когда я знала его, еще не был ни отцом семейства, ни мужем, но он был добрый сын, добрый друг, добрый брат и добрый гражданин. Ничего коварного не было в его дипломатии, он был откровенен и благороден. Жюно говорил мне, что Рейневаль заставляет его любить дипломатию.

Трудно быть скромнее с такими высокими дарованиями. В нем добродушие ребенка сочеталось с глубокой опытностью. Это соединение кажется сначала необыкновенным, но потом внушает уважение. Я хорошо знала его сестру и зятя. Последний был одним из лучших актеров наших в театре Мальмезона. Госпожа Дидло, сестра Рейневаля, была прелестная женщина, пока ужасная нервная болезнь не исказила ее черт.

Рейневаль обладает высоким музыкальным дарованием; а оно чрезвычайно полезно на дипломатическом поприще; я могла бы сказать, на всех поприщах, но на этом особенно. Это дарование открывает гостиную, которую не открыли бы для иностранца, приходящего только со своим дипломатическим статусом. Я часто испытывала это средство, и оно всегда помогало мне. Рейневаль играет на всех инструментах, поет все партии. Он читает с листа и сочиняет с такой же легкостью.

Расскажу одну историю.

Мы были в Лиссабоне. Жюно отправился в Аустерлицкий поход, Рейневаль оставался поверенным в делах во все время его отсутствия, а я готовилась возвратиться во Францию. Господин Араухо давал мне прощальный обед в своем прекрасном доме. Мы сидели за столом, и после длинных разговоров настало молчание, это случается иногда при перемене блюд. Нас было человек двадцать пять, и в том числе важные лица, почтенные головы в париках. Надобно упомянуть, что Рейневаль сочинял тогда оперу и большие обеды надоедали ему до смерти. Вдруг посреди глубокого молчания мы услышали сильный голос — руладу, перелив и начало арии. Это Рейневаль, который при всех других своих качествах был совершенно рассеян, забыл, что находится у министра на парадном обеде, а не во шлафроке и домашних туфлях перед своим фортепьяно, и вздумал петь и сочинять таким образом. Но его чрезвычайно любили, и, кроме того, несмотря на торжественность обстановки, тут были только близкие знакомые. После первой минуты изумления мы развеселились тем больше, что Араухо, сам записной меломан, был готов сделать то же самое на первом обеде у поверенного в делах Франции.

Мы надеялись отправиться не раньше, чем весною; но Жюно имел поручения в Испании, и это ускорило наш отъезд. Дела запутывались больше и больше, все заставляло думать о третьей коалиции. Влияние Англии при дворах лиссабонском и мадридском могло сделаться опасным в эти минуты волнения, предвещавшие бурю, и мы вынуждены были оставить Париж во время карнавала 1805 года, когда все светилось счастьем, везде раздавались праздничные песни и радостные восклицания. Но Жюно печалился не о балах и маскарадах — он боялся, что война начнется без него, и по всегдашней своей откровенности сказал это императору.

— Ваше величество всегда столь добры ко мне, что не захотите опечалить меня. Я еще и теперь чувствую рану, какую нанесло мне известие о Маренго. Государь, ваше величество никогда не бывали в битве без того, чтобы я не находился вблизи. Заклинаю вас обещать мне, что вы тотчас призовете меня, как только можно будет ожидать войны.

Император был тронут.

— Я обещаю тебе это, — сказал он Жюно, протянул ему руку и прибавил: — Даю тебе в том честное слово.

— О, так я поеду уверенный! Я буду ревностно служить вашему величеству, потому что не буду беспокоиться.

Забавно бывало слушать в дороге рассказы Лажара о радостях и дурачествах эпохи молодости Талейрана. Они поражали меня не только чрезвычайной занимательностью, особое очарование тут состояло в противопоставлении картин простодушия, где откровенность и невинная насмешка производили оттенки, более или менее сильные и приятные, настоящей и прошедшей жизни, которая обещала страшное будущее. В этих рассказах Талейран представлялся моему воображению молодым человеком, веселым, насмешливым, незлобивым, для которого большой радостью было съесть банку варенья за ночь. Это был добрый друг, откровенный и оживленный огнем юности, украшающим все вокруг; человек еще с иллюзиями, потому что Лажар любил его как брата и упрямо глядел сквозь розовые очки своей молодости, не пытаясь понять, что с годами ему пора переменить их и взять очки новые. Талейран, представленный им в таком виде, противоположен Талейрану, какого я знала.

Не Лажар виной тому, что я не сочла господина Талейрана добрым малым.

Однажды в Лиссабоне он разговаривал с графом Араухо и в первый раз пробудил во мне довольно странные мысли о нашем министре иностранных дел. Жюно думал, как я, и тоже восхищался Талейраном, племянница которого была мне другом, а дядя — одним из самых дорогих мне людей. Все это вместе, подкрепленное общим нашим чувством, которое так же сильно вспыхивает, как после улетает, внушило мне какую-то привязанность к нему. Но это чувство исчезло, когда я узнала, как он поступил со своим несчастным другом, хоть, может быть, и опасным для него своими дарованиями, и увидела черную неблагодарность его в отношении благодетеля, которого сначала он обожал, а потом погубил.

Талейран и Фуше — вот прежде английского правительства (потому что я четко различаю Сент-Джеймский кабинет и английский народ) истинные палачи Наполеона! Это отступление здесь на своем месте, потому что во время моего путешествия в Португалию я смогла постичь коварные замыслы одного человека. Это был некто Искьердо, агент Князя мира и поверенный господина Талейрана уже с этого времени. Он начинал нападать на Испанию, несмотря на беспрерывные уверения министра в своей невинности и невмешательстве во все, что делалось на Иберийском полуострове. Виденное и слышанное мной оставило во мне впечатления глубокие и памятные.

Жюно переписывался с императором напрямую. Еще в Париже он получил такой однозначный приказ. Император и доверял людям, управлявшим всею этой огромной машиной, новые колеса которой шли еще не совсем легко, однако выказывал и недоверчивость, поэтому желал для своей пользы иметь доверенных лиц. Хорош ли этот способ действий? Может быть, он был таков некоторое время, но колосс Империи, уже затрудненный в своих движениях чрезмерностью своих размеров, не мог не испытывать новых трудностей при этих умноженных препятствиях. Таково пагубное следствие сношений с предателями, которых заставили предать самих себя! Им не доверяют, зная, на что они способны, но недоверчивость оскорбляет их, потому что человек, даже предатель, никогда не сознается в своем проступке. Извиняя себя в новом предательстве, он защищается и порицает зло, нанесенное ему наказанием за первое преступление. Вот почему видим мы вокруг императора людей, с самого 1804 года возмущенных из-за своих прежних проступков и готовых к новым: для собственного спасения они уже тогда думали о гибели того, кого сами возвысили.

Эта непостижимая ненависть к императору людей, осыпанных его благодеяниями, началась с оскорбленного тщеславия, которое не хотело извинить его недоверчивость никакими объяснениями, как говорили они. Жюно вскоре понял это и объяснил мне.

Я отправилась из Байонны, где провела три дня, и наконец въехала в Испанию. Теперь картины переменятся: лица будут иногда те же, но на другой сцене, в других костюмах, окруженные другими декорациями. Мы увидим влияние Наполеона и на краю Европы; но тогда оно распространялось по всему свету. Он, может статься, более чем Карл V был в состоянии понять, что пиренейская монархия могла принадлежать ему, и искусно убедил в этом окружающих, преданных совсем иной системе, нежели нынешняя.

Достойно размышления, какими средствами император увлекал за собой людей, которые беспокоили его, несмотря на свою привязанность к нему. Он внушал им мысль об ужасающем положении дел, унижении и суевериях, губивших Испанию и Португалию. Могу удостоверить, что такими средствами увлек он, по крайней мере, Жюно к помыслам о господстве и власти над чужеземным народом. Это надобно особо подчеркнуть, потому что сильно ошибется тот, кто подумает, что с 1804 года Наполеон открыто говорил своим генералам, детям революции, о своих властолюбивых намерениях и покорении тех народов, которым хотел он вначале только покровительствовать.

Глава XI. Испания

Испания нынешняя и даже Испания 1807 года, когда французские войска проходили через нее к границам Португалии, не похожа на ту Испанию, которую увидела я, когда приехала в это древнее королевство в мае 1805 года.

Я хотела узнать страну, прежде чем буду проезжать ее, и везла для этого из Парижа множество книг, беспрестанно заглядывая в них с самого отъезда и до Ируна, первой испанской деревни. Жюно смеялся надо мной и спрашивал, неужели я в самом деле думаю, что книга, написанная сто лет назад, может быть верным руководством. Я думала почти как он, однако говорила, что все-таки узнаю что-нибудь. Книги не лгали о странных обычаях испанских гостиниц, где были только голые стены и никакой услужливости. В Байонне я узнала, что средства передвижения, которые использовали в 1680 году, когда французы привезли в Байонну прелестную и несчастную дочь Генриетты Английской, оставались таковы же и в 1805 году. Мы договорились с одним жителем Сен-Себастьяна, и он доставил для наших карет целую армию мулов, потому что ездить там можно было только налегке. Правда, можно было иметь пристяжных лошадей, и то для одной кареты, но это стоило безумно дорого.

Нельзя было и думать о таком путешествии с пятью каретами, фурою и множеством ящиков и корзинок, которые мы везли с собой, потому что во время войны с Англией не хотели подвергать наш обоз опасностям морского пути. Хозяин мулов взялся доставить нас в Мадрид за тринадцать дней. Тринадцать дней! При всем желании мы не выиграли бы ни часа времени. Начальник погонщиков, которого привел ко мне переводчик, поглядел на меня, как на сумасшедшую, когда я велела спросить у него, не может ли он в такую прекрасную погоду и по хорошим дорогам выиграть хоть один день против расписания пути. Он даже не понял меня.

В одной из книг сказано, что в Испании упрямее мулов только их погонщики. Я имела много доказательств этого во время предположительных переездов моих по Испании. Я проехала ее вдоль и поперек и возвращалась во Францию тем же путем, следовательно, мне легко было рассмотреть народ, соседний нам, но так мало известный, так дурно понимаемый у нас. Мои мысли об Испании отличаются в некотором отношении от множества мнений, высказанных после нашего путешествия в эту страну, потому что характер жителей переменили события, ниспровергнувшие прежнюю монархию. Кто судил о нем по беглому взгляду, побывав только в провинции, не войдя ни в один дом, тот не мог дать верного понятия о стране. Скажу больше, надобно понимать Испанию, чтобы исследовать ее странные нравы, обычаи, произведенные нуждами и климатом; надобно долго жить в ней. Я видела Испанию в обычное время мира и спокойствия. Тогда ненависть не запирала домов, не стреляла из окон во французов, проходивших по улице, и не подмешивала яду в стакан воды, который подносили тогда от доброго сердца.

Правда, это было, но в какую эпоху? Когда весь народ восстал на защиту своего государства. Если бы императору описали неограниченную привязанность испанского народа к своим королям, если бы ему раскрыли истинный характер жителей этой части полуострова (потому что я нисколько не ставлю Португалию, кроме некоторых исключений, только подтверждающих правило, на одну ступень с Испанией); если бы ему представили эту страну в настоящем ее виде, то избавили бы его от великих ошибок, а Францию — от великих несчастий. Но не будем преждевременно объяснять эпоху, которую представлю я вполне, потому что наблюдала ее пристально и могу основывать свои суждения на достоверных документах. Теперь, мне кажется, любопытно будет изобразить Испанию, какою она была в 1805 году, прежде всех волнений, и какою описывали нам ее Сервантес и Лесаж.

С невольным изумлением видишь на краю Европы народ, который посреди величайших неустройств в нравственном и экономическом управлении своем продолжает путь свой с таким же спокойствием и такими же размеренными шагами, как во времена Карла V, когда он, сильный и могущественный, шагал по всему миру. Народ не переменился. Система наследства оставалась там во всей своей силе: зло наследовало злу, добро — добру. Герцог Инфантадо получил в наследство от своего отца восемь герцогств и двадцать семь титулов, а валенсийский бандерильеро — кинжал и нож от своего. Это был порядок в беспорядке, достойный глубокого изучения. Живя в Испании, я, несмотря на свои двадцать лет, любила наблюдать. Кроме того, со мною был друг, сведения которого оказались драгоценны для моих наблюдений. Как я довольна, что пристально наблюдала, когда через шесть лет опять оказалась в Испании среди всеобщего разгрома, среди пожара в стране, которую зажгли мы своими руками. Я опишу, когда придет время, весь разговор мой с императором в Сен-Клу, поразивший его до такой степени, что он сказал в тот же вечер:

— Госпожа Жюно говорила мне об Испании так странно, что я думал, не бредит ли она. Но очень может быть, что мы сами сумасшедшие.

Это было сказано по возвращении из Байонны в августе 1808 года. Я знала Испанию, какою она была до нашествия, когда к императору еще чувствовали великую привязанность. То, что император видел и чувствовал в 1808 и 1809 годах, нисколько не совпадало с моими словами. Но противоречия тут не было.

Почтовые испанские экипажи описаны столько раз, что я не стану повторять известного. Скажу только, что я приходила в ужас, когда на крутом спуске по краю скалы стометровой высоты погонщик пускал вскачь семерых мулов — хоть и по прекрасной дороге, устланной большими плитами на манер римских дорог, которые также составляют одну из прекрасных достопримечательностей Испании. Известно, что мулы привязаны к карете только простою веревкой, которая прикреплена к шкворню, а не к дышлу (его порой даже и снимают). Пусть же судят об ужасе, какой чувствуешь, видя себя во власти этих капризных и странных животных! Когда я увидела, что карета моей дочери катится с непостижимой быстротой, у меня сжалось сердце, потемнело в глазах, и я вся похолодела и была готова кричать, даже вскрикнула, но умолкла, потому что у меня перехватило дыхание. Когда мы остановились под горою, погонщики почти не запыхались, хоть и бежали за своими глупыми и злыми животными. Они начали смеяться, увидев мое испуганное лицо, и подошли к дверцам кареты, протягивая руки.

— Чего им надобно? — спросила я у своего переводчика.

— Они просят ручку вашего превосходительства, как в Италии, — сказал мне переводчик, — говорят, что хорошо съехали с горы.

Ничего нельзя сравнить с первым взглядом на эту страну, совершенно противоположную нашей обычаями, языком и нравами. Англия, отделенная проливом, отличалась тогда от Франции гораздо меньше, нежели Испания от последней французской деревушки на берегу Бидасои. Я выехала утром из Сен-Жан-де-Люза и ночевала в Ируне, деревушке на другой стороне ручья или, лучше сказать, болота, где находится остров Конференции и где один министр когда-то говорил другому: «Пиренеев больше не существует»[154]. Эти слова, сказанные в 1660 году, должны были дать надежду, что в 1805 году мы увидим, по крайней мере, какие-нибудь сношения между двумя народами; но их не было. Напротив, несмотря на видимый союз, открытый со времен Директории, несмотря на братство, внешне установившееся между двумя народами, я заметила, что они не были друзья на границе. Любопытство, какое возбуждали мы, не имело в себе ничего благосклонного, и я уверена, что на стоянках нас заставляли платить гораздо дороже, нежели какого-нибудь итальянца и, может быть, даже англичанина, хоть он и был еретик.

Сначала мне нужно было найти замок Лерма на холме, расположенном в нескольких сотнях туазов от деревни того же имени. Замок этот, построенный кардиналом Лерма, казался тогда королевским жилищем, с тройными аркадами, павильоном и обширными дворами. Все, что самая тщеславная роскошь может сделать с деньгами и силою, было в свое время соединено в этом доме министра-любимца. Но я нашла тут одни развалины. Этот замок принадлежал, и теперь принадлежит, герцогу Инфантадо.

Я не буду говорить теперь о Бургосе и Вальядолиде. Жюно нетерпеливо ждал меня в Мадриде, и я рассмотрела эти города, уже возвращаясь во Францию. Но настоящим образом я изучила их только, когда жила там несколько месяцев и чувствовала все, что может пробудить воспоминание о протекших годах, особенно при том оригинальном характере, какой придавала моим чувствам война. Вот почему я думаю, что описание моего путешествия по Испании будет гораздо занимательнее посольства в Лиссабоне.

Я приехала в Мадрид первого марта в три часа пополудни. Жюно знал о моем приезде и выехал навстречу с генералом Бернонвилем, нашим послом в Мадриде. Я знала генерала в Париже и обрадовалась, увидев его. Когда Жюно поцеловал меня и нашу дочь, он сказал мне, что Альфонс Пиньятелли не обманывал нас, говоря, что его дом едва пригоден для житья.

— Жена моя также сожалеет, — сказал генерал Бернонвиль — что не может предложить вам комнат в доме французского посольства: мы сами помещаемся там кое-как…

Все это говорилось на пути к улице Клавель, где был дом Пиньятелли. Я увидела дом, белый, совершенно во вкусе английских домов. Небольшая дверь, каких много в Мадриде и Лондоне, отполированный до блеска медный молоток, маленькая, красивая, светлая прихожая, выложенная мрамором и усыпанная песком, как во фламандских жилищах, небольшая, как и сам дом, изящная лестница, наконец, передняя и столовая — все было прелестно. Гостиная и спальня отличались совершенной простотой; а в такой стране, где все вызолочено, это, как и весь дом, казалось, наверное, неприличным для знатного человека. Постель в спальне была устроена в виде корзины из позолоченной бронзы, украшенной множеством искусно изготовленных цветов. Над нею в золотом кольце был привешен огромный занавес из пурпурного газа, в ширину пальца вышитый золотой нитью. Он окружал постель, составляя то, что в жарких странах называют moustiquiere (москитная сетка). Большой диван и прочая мебель достойно дополняли убранство этого прелестного жилища, а дорогие картины, изящный фарфор и французская бронза делали его одним из самых приятных мест в Мадриде после домов Оссуна и маркиза Аризы.

Довольный моим восхищенным изумлением, Жюно сказал мне, что придумал эту шутку, желая приятно изумить меня, и в самом деле преуспел совершенно, потому что я ожидала найти дом холостяка, неустроенный и неприспособленный для жилья.

Двор выехал из Эскуриала в Аранхуэс в то же время, когда я приехала в Мадрид. Весна была во всем своем великолепии, и это время года являлось самым благоприятным для посещения прекрасного убежища испанских королей. Еще проезжая по Кастилии, я видела вокруг множество самых редких и благоухающих цветов, а поля в окрестностях Бургоса представили мне истинные сокровища натуральной истории. Одно из главных украшений этих лугов, предмет уже очень редкий в Испании — асфодела (asphodelus ramosus). Другое растение, цветущее во всей Испании, — чрезвычайно душистый тимьян (thymus mastichina), его находят во всех областях. Я страстно люблю ботанику и признаюсь, что такое прелестное средство развлечения во время продолжительного пути приятно изумило меня. Въезжая в Испанию, я представляла себе, что окажусь посреди песков и скал, никак не ожидая, что стану ходить по пестрому ковру, украшенному самыми прелестными цветами. Обе Кастилии, но особенно Старая — богатое поприще для натуралистов! Вокруг Мадрида природа не так прекрасна, тут почва неблагодарная, земля голая и открытая. Обширная долина, окружающая город, совершенно однообразна; немногие холмы нарушают это однообразие; но они стоят без зелени, без деревьев, и только оливы и дубы растут на них: от этого ландшафт делается еще печальнее. Вверх по Мансанаресу можно добраться до рощи зеленых дубов, которая простирается до Прадо, чудесного замка, где часто бывал Карл III. Вот единственная приятная местность вокруг Мадрида. Там горы сближаются и составляют довольно приятное противопоставление долине. Там мало тени и множество диких коз. Охотничий замок, заброшенный после Карла III, показался мне печальным и пустынным и, как все королевские резиденции в Испании, ничем не напоминал своих высоких властителях.

Когда я была в Испании в первый раз, при дворе еще сохранялись обычаи, введенные Филиппом V, который позаимствовал их из Франции. Двор оставлял Мадрид чуть не на целый год. Жили сначала в Аранхуэсе, удивительном своим совершенно романтическим сельским местоположением. Дворец построен в прелестной долине над Тагом, к юго-западу от Мадрида. Все, окружающее это королевское жилище, зеленеет, цветет, дает тень. Но за каналами и ручьями, текущими в прелестных тамошних лугах, нисколько не смотрят, и оттого, как только наступает жара, двор не может оставаться там. В конце мая королевская семья переезжает в Ла Гранху или Сан-Ильдефонсо, дурное подражание Версалю, исполненное Филиппом V. Ла Гранха располагается к северу от Мадрида, на склоне высоких гор. Такое местоположение точно делает ее подходящей для летнего жилища, и потому-то королевская семья проводит тут июнь, июль и август. Третье прибежище двора — Сан-Лоренцо или Эскуриал. Там-то жестокий характер Филиппа II оставил по себе ужасные воспоминания. История этого царствования вся на этих черных стенах, на этой громаде камней, составляющих в одно время дворец и монастырь, но без всякого величия и без той религиозной строгости, какую должно иметь жилище отшельников. Там королевская семья остается до декабря, то есть все холодное время года. Но Эскуриал выстроен в открытом месте, на склоне Гвадаррамы, и потому климат в нем очень суров. Окружающие его горы составлены из голых разбитых скал. Природа мертва подле этих вершин, покрытых вечным снегом, и подле этих скал, беспрерывно палимых солнцем. Я еще буду говорить об Эскуриале, описывая свое возвращение во Францию. Тогда я осмотрела его подробно, прожив в нем три дня; теперь же я желаю только дать понятие о королевских жилищах, об этих лагерях бродячей королевской фамилии.

Я описываю Мадрид и Испанию того времени, когда еще не начиналась война, когда интриги нескольких безвестных людей еще не ввергли это государство в сети, расставленные со всех сторон, и когда раздраженные против нас жители не изменили вида страны не только в нравственном, но и в физическом отношении. Когда я видела Испанию по дороге в Лиссабон, все было спокойно и ничто не предвещало вторжения, особенно с нашей стороны. Напротив, союз Франции с Испанией казался более тесным, нежели когда-нибудь. Во всех гаванях Андалузии вооружали флот для соединения его с нашим. Жюно имел особенное тайное поручение в этом отношении. Он должен был сблизиться с Князем мира ради этого союза, которым император дорожил чрезвычайно.

Приближаясь к столице Испании, вы не догадываетесь о близости великого города, но, въехав в самый город и проезжая по нему, верно, удивитесь. Улицы его широки и прямы. Улица Алкала — одна из прекраснейших в Европе, это наша Королевская улица, только втрое длиннее: с одной стороны она оканчивается великолепным Прадо и прекрасным дворцом герцога Альбы, а с другой — воротами дель Соль. Улицы Майор и Толедо, о которой столько говорится в «Жиле Блазе», улица Аточа не имеют подобных себе ни в Лондоне, ни в Париже.

Мадрид долго был безвестной деревенькой, принадлежавшей архиепископам Толедским. Филипп II устроил тут королевскую резиденцию. Его пленило удачное расположение и чистый воздух. Вода в Мадриде также здоровая, и ее много. Почти во всех частях города имеются фонтаны; правда, они гадки по рисунку и скульптурной работе, и это довольно странно, потому что их сооружали в эпоху Возрождения, когда Испания приобретала лучшие произведения искусства. Помню, как, увидев фонтан на небольшой площади Антон Мартин, я не могла удержаться от смеха. Это была такая куча разных предметов, что они походили на фантастическую работу какого-нибудь нечистого духа. Таков же был фонтан на Пуэрта дель Соль. Я думаю, в царствование короля Жозе они исчезли оба. Не говорю здесь о фонтанах в Прадо, это дело совсем иное.

Я заметила в испанцах великие добродетели и великие недостатки; но испанец редко бывает порочен, и пороки его — больше следствие обстоятельств, нежели собственной его природы. Он скромен замечательным образом, так что страсть и гнев не изгоняют этого качества — в нем нисколько нет скрытности. Он чрезвычайно терпелив, и эта добродетель, может быть, всего больше вредила нашей несчастной экспедиции против них, потому что с нею соединялись постоянная любовь к своему государю и вера, а испанцы набожны от чистого сердца; по крайней мере таковы они были в ту эпоху. Знаю, что после прокрался к ним яд, опасный для народа непросвещенного: поверхностная образованность, научающая неверию и вольнодумству. Таков один из прекрасных даров наших испанцам.

Набожность женщин представляла собой умилительную картину, которая поражала и трогала меня: они преданы Святой Деве, они обожают ее под тысячью разных имен, и каждый день у них новый праздник. Вообще религия испанцев удивляет, если можно так сказать об этом важном предмете. Бесчисленное множество святых, упоминаемых в молитвах прежде имени Бога или Иисуса Христа, кажется странным, особенно французу, религия которого проста в сравнении с религией испанца.

Все, что рассказывают об отвращении испанцев к пьянству, совершенно справедливо. До вторжения я проехала весь полуостров и видела только двух пьяных, да и то один был француз. Страбон пишет, что один испанец кинулся в костер от стыда, когда его назвали пьяницей. Не знаю, так ли совестливы они теперь. Не думаю. Этим изменением они также обязаны нам. Кастильцы, которых я знаю лучше других, горды и важны. В них есть гений, есть сила в душе и возвышенность в чувствах. Они недоверчивы; делаются друзьями только после продолжительного испытания, но зато бывают уже друзьями преданными. У них все сильно и все внушает доверие. Я высоко уважаю жителей этой части полуострова.

Да, я утверждаю, что испанцы — народ великий и благородный. Когда вспомним о средствах, употребленных для угнетения их, нельзя не удивляться, что они еще таковы, какими видим их! У них есть пороки, но у какого же народа нет? Какой человек свободен от них?

Недостаток, в котором можно упрекать их, хоть он и мог быть их достоинством, — недостаток, скучный для иностранцев, потому что оскорбляет и раздражает их, — это их беспримерная народная гордость. Немногие испанцы не почитают своего народа первым во вселенной и не говорят вам этого со всею приличной вежливостью. Они живут, еще вспоминая о завоевании Нового Света и о том времени, когда Карл V мечтал о мирной монархии. Впрочем, в этом они таковы же, как мы в настоящее время. Мы все еще погружены в эпоху революции и Империи, думая о наших победах и блестящей славе, и в эпоху Людовика XIV — в отношении своем к вежливости и учтивости, а между тем мы далеки от того и другого не только в действительности, но и потому что идем обратным ходом.

Глава XII. Князь мира

Двор находился в Аранхуэсе, когда мы приехали в Мадрид. Жюно хотел немедленно переговорить с Князем мира и увиделся с ним на другой же день после своего приезда. Князь знал, что он сообщит ему много важного, и хотя аустерлицкие громы еще не огласились в Европе, однако Испания оставалась самой верной союзницей Франции; разумеется, столько же по расчету, сколько по дружбе. Нужно сказать, что такое побуждение к верности могущественнее всех других — и у народа, и у частного человека, оно не бывает обманчиво.

Князь, желая понравиться императору, продемонстрировал столько любезности при свидании с Жюно, что тот возвратился очарованный им.

— Бертье говорил вздор, когда злословил об этом человеке! — сказал он. — Он описывал его наглецом и говорил, что все знатные жалуются на это; а я увидел в нем только придворного, какими представляю себе придворных Филиппа V. Например, он не любит принца и принцессу Астурийских и предупредил меня, что они примут нас очень дурно. Он сказал мне, что принц — первый враг Франции. «Его возбуждает против нас жена, — прибавил он, — дочь короля Неаполитанского, и единственно за то, что Франция — союзница Испании. Ах, господин посол! — сказал он мне. — Испания будет несчастна, когда он сделается королем! Этот двойной союз с Неаполитанским домом свяжет нас и с Австрией, где теперь властвует третья дочь короля Неаполитанского. Все эти женщины — враги Франции. Новая слава ее оскорбляет их, и союз этот составлен и управляется самой королевой Неаполитанской. Наша всемилостивейшая государыня, которую да хранит Господь, старается всеми силами своего ума и материнской любви к сыну отвратить это дурное влияние, но…» Он ударял себя в сердце правой рукой и много раз качал головой с расстроенным видом.

— Я удивляюсь твоим словам, — сказала я Жюно. — Дядя Димитрий часто рассказывал мне о принцессе Неаполитанской, нынешней принцессе Астурийской. Он знал ее в Неаполе, когда его посылал туда граф Прованский; она очаровательна, как он сказывал мне; она прекрасна и совершенна не только как принцесса, но и как светская женщина. Она говорит на семи или восьми языках, она превосходная музыкантша, отлично рисует, вышивает, словом, она истинное совершенство. Так что не по делу говорит твой Князь мира.

Жюно засмеялся:

— Не он, а ты, моя бедная Лора. Почему принцесса не может быть совершенством в том смысле, как говоришь ты, и вместе с тем самой злобной женщиной на свете?

— Потому что нельзя быть злым, когда занимаешься всем деятельно. Мне кажется, что женщина, которая с утра до вечера занята музыкой, живописью, поэзией и любит изящные искусства, может питать в душе своей только возвышенные чувства. Я не скажу этого о твоем Князе мира; говорят, он едва умеет писать.

— О, это решительно ложь! — вскричал все еще очарованный Жюно. — Вот, посмотри, можно ли иметь почерк лучше.

И он показал мне записку, полученную им утром от Князя мира. Писано было по-испански, то есть неразборчиво для иностранки, но почерк был прекрасный.

— Это писал не он, — сказала я.

— Какая ты упрямица! — отвечал Жюно. — За что ты ненавидишь этого человека? Что он тебе сделал?

Это начало благосклонности к Князю мира так любопытно, что я должна сказать о нем несколько слов, тем более что этот человек, по несчастью, имел большое влияние в Европе.

Дон Мануэль Годой родился в Бадахосе, в Эстремадуре. Отец его был незначительный провинциальный дворянин, или, как мы говорим во Франции, un gentillatre (дворянчик). Старший брат дона Мануэля, дон Луис Годой, по особенной милости герцога Инфантадо вступил в гвардию. Дон Луис, высокий, прекрасной наружности молодой человек, похожий на своего брата, обратил на себя внимание одной особы, которая, несмотря на возвышенность своего сана, умела отличать приятное для нее во всех слоях общества. Дон Луис скоро сделался любимцем и брата своего тоже поместил в эту армию. Привязанности никогда не были прочны в сердце (или в голове) его покровительницы. Дон Мануэль, более приятный и красивый, тоже ей понравился. Он быстро вознесся, и вскоре испанский двор увидел, что для него вновь настало время фаворитов. Но Валенсуэла и отец Нитгард [фавориты Марианны Австрийской] или кардинал Лерма [фаворит Филиппа III] были людьми с дарованиями, и во время их управления Испания не покоилась в летаргическом сне, от которого пробудилась, чтобы упасть в бездну.

Вскоре Мануэль Годой бал наименован сначала герцогом Алькудия, а потом Князем мира. В последнее время он был министром иностранных дел. Все милости, какие только может оказать государь своему подданному, были ему оказаны. Менее чем за десять лет он стал первым любимцем своих властителей, любимцем, каких Испания не видела еще около королевского трона.

Но тот ошибется, кто заключит по словам моим, что Князь мира лишен всяких дарований. Он быстро схватывает и умеет трудиться — редкие качества у испанца, которые обыкновенно медлительны. Кроме того, у него имеются здравые идеи и часто верное суждение. Эти качества должны были бы сделать из него хорошего министра; но, видно, Бог не хотел этого, и его правление до сих пор является причиной слез Испании.

Между тем он не зол. Намерения его как испанца и министра были добры. Он покровительствовал многим художникам, которых судьба оставляла в ничтожестве, пока он не отыскал их. По его приказанию были предприняты многие путешествия людьми, способными принести своему отечеству полезные сведения в науках и промышленности. Он строил мосты, улучшал дороги; он осмелился восстать против инквизиции, и в этой борьбе победа осталась за светской властью.

Откуда же эти бедствия, бывшие следствием могущества Князя мира? Отчего ненавидел его весь народ? Верно, были ясные, основательные причины для недовольства всего народа одним человеком.

Я уже сказала, что во время нашего приезда в Мадрид двор был в Аранхуэсе. Жюно сначала ездил туда без меня, не знаю почему. Наконец было решено, что меня представят 24 марта en confidence, то есть без фижм и не в парадном платье.

Мы отправились в Мадрид 23 марта, в четыре часа вечера, чтобы приехать в Аранхуэс поужинать, переночевать там и предстать на другой день перед их величествами в час пополудни, то есть немедленно после их обеда и прежде чем король отправится на охоту.

Все, что поэты рассказывают об Аркадии и прочих местах, любимых богами, не может сравниться с Аранхуэсом. Въехав в долину, вы тотчас забываете о меловых равнинах Новой Кастилии: тут нет больше запустения, нет бесплодных полей; везде прекрасная тень, везде цветы, луга, цветущие и плодоносящие деревья. Вы вдыхаете ароматы и чувствуете новую жизнь. Замок не красив: это довольно обыкновенный, скромный деревенский дом, очень простой; он мог бы принадлежать обычному богатому человеку.

Я пришла в восторг при виде этого земного рая. Мне хотелось надеть белое платье, соломенную шляпу и гулять по этим очаровательным лугам, по этим прелестным аллеям столетних вязов, которые составляют удивительный и прохладный свод, так нежно освещенный в самое жаркое время дня, что нельзя вступить под него без чувства восторга. Все это кружило мою молодую голову, и очень не хотелось идти одеваться, но надобно было представлять госпожу посланницу, и я оделась. На голове, на шее и в ушах были у меня бриллианты. Я желала бы надеть жемчуг, потому что днем бриллианты кажутся мне слишком ослепительными, но при первом слове об этом маркиза Ариза и другие дамы ужаснулись, как будто я хотела оскорбить кого-нибудь; поэтому я надела бриллианты. Они предупредили меня еще об одном обстоятельстве, но я не поверила и думала, что они смеются надо мной: они объявили мне, что королева не принимает ни одной женщины в перчатках, даже белых.

«Пожалуйста, не забудьте скинуть их, — сказала мне герцогиня Осуна, — иначе это произведет неприятное впечатление».

Я только посмеялась над советом и, одевшись, даже не вспомнила о нем и надела прекрасную пару белых перчаток. Но каково было мое удивление, когда у дверей комнаты, в которой король и королева должны были принять меня, камарера-майор (старшая статс-дама) остановилась, взяла меня за руки и сделала мне знак, чтобы я сняла перчатки. Она не говорила по-французски, а я не понимала ни одного испанского слова, и потому разговор наш был не шумен, но оживлен нашими движениями. Помню, я еще спрашивала себя, для чего мне, француженке, то есть иностранке без всякого титула при испанском дворе, подвергаться этому глупому и нелепому обычаю? Может быть, я легче согласилась бы, не будь так упряма. Но камарера-майор никак не могла уговорить меня, и я, отдергивая свои руки в перчатках, только повторяла ей:

— Nada, nada, senora.

Наконец, видя, что я противлюсь не на шутку, она улыбнулась, взяла меня за руку довольно сильно и начала стягивать с меня перчатки своими темными, худыми пальцами. Я подумала, что смешно мне сражаться с этой старухой, и снисходительно позволила снять с себя перчатки. Она осторожно свернула их и отложила, а потом, взглянув на мои руки, воскликнула:

— Jesus! Jesus! Muy bonitas!.. Оh!..

Она, верно, хотела утешить меня за то, что я вхожу на аудиенцию в длинном платье, в бриллиантах и с голыми руками. Нет ничего необыкновенного, когда все входят так; но, признаюсь, сначала я не могла перенести мысли представиться в таком виде владетельным особам.

Камарера-майор пошла доложить, и меня тотчас ввели.

Король и королева стояли так близко к дверям, что мне трудно было сделать три свои поклона. Королева подошла ко мне и встретила с необыкновенной приятностью. Она сначала говорила о моем путешествии, с участием, разумеется, неискренним, потому что я ее мало интересовала, но она делала вид, и это уже значит много со стороны монарха.

Королева постарела, но показалась мне прекрасной. Она уже начинала полнеть, второй подбородок значительно ее старил. Но волосы ее были убраны по-гречески, в них — или, лучше сказать, в ее шиньон — были вплетены жемчуг и бриллианты. Шея и плечи ее были очень открыты. Желтое платье из тафты было сплошь покрыто английским кружевом удивительной красоты. Голые руки украшены браслетами из дорогого жемчуга, с замочком из большого рубина, прекрасней которого я не видывала. Я не могла не вспомнить о своих перчатках, увидев руки королевы. Быстрый взгляд ее тотчас угадал причину незаметной улыбки, которой я не могла удержать.

— Вы удивились, госпожа посланница, что вас не допустили остаться в перчатках? Таков обычай, и вам нечего на него жаловаться, потому что ваши руки очень хороши.

Лицо и вид Карла IV были чрезвычайно оригинальны: высокий рост, волосы редкие и седые, нос чрезвычайно длинный, не украшавший лица, от природы невыразительного, в котором, однако, видны были доброта и желание быть приятным. Когда я увидела короля в первый раз, наряд его не отличался богатством: он был в синем полуфраке, довольно поношенном, с желтыми металлическими пуговицами, в штанах из мягкой кожи и в голубых чулках, натянутых до колен, как носили наши прадеды. После я узнала, что это его охотничий наряд. Он любил удовольствие или, лучше сказать, утомление от охоты и, так же как отец его, охотился каждый день, невзирая на погоду.

«Дождь не изломает костей», — приговаривал он.

Поговорив о моем путешествии и о моей дочери, королева выбрала странный предмет для разговора, начав расспрашивать меня об императрице Жозефине. Ей удалось сказать немного, потому что я отделывалась общими фразами, но мне легко было заметить, что мнение, которое выражала она, принадлежало не ей.

— Как одевается она? — спросила меня королева.

— Чрезвычайно щегольски, со вкусом, — отвечала я. — Она законодательница мод, и не потому, что она наша государыня, но потому, что изящный вкус ее показывает нам, что красиво и хорошо.

— А носит ли она розовый цвет?

Я отвечала, что не носит, и это было справедливо в то время. Странно, что императрица часто потом носила розовое, но не помню, чтобы я видела на ней розовые наряды во время Консульства и в первые годы Империи.

— А носит ли она цветы? — спросила королева.

Я отвечала утвердительно, но должна была перечислить, какие именно, и поневоле описала ей многие наряды императрицы, бывшие на ней во время празднеств и церемоний коронации.

Потом королева спросила:

— Вы видели мою дочь, королеву Этрурскую? Не правда ли, она мила и похожа на меня?

Я не знала, что отвечать, так как и представить себе не могла кого-нибудь безобразнее королевы Этрурской. Я побоялась, не ловушка ли это, потом подумала, что материнская любовь могла ослеплять до такой степени. Поэтому сначала я была в замешательстве, но здравый рассудок тотчас показал мне, что королева спрашивает от чистого сердца. Я отвечала, что королева Этрурская в самом деле имеет с нею чрезвычайное сходство.

— О, это еще ничего, — сказала она, — вы увидите мою Карлотту в Лиссабоне: она удивительно походит и на своего отца, и на меня. Заметьте, она точная копия отца в верхней части лица и меня — в нижней.

Смешно сказать, но это было справедливо, хотя королева Португалии была безобразна, а мать — красива. В 1804 и 1805 годах, когда я видела ее, Карлотта была очень дурна: у нее не было зубов, а те, что вставил ей дантист, никого не могли ввести в заблуждение.

Король кивками одобрял все слова своей Луизы, глядел на меня и улыбался с довольным видом. Я мало видела таких добрых лиц. Вдруг, видно заскучав из-за того, что его оставляют безмолвным, он спросил у меня, каковы показались мне дороги в его государстве и не удивили ли меня мулы, которые, верно, были для меня новостью.

Я не могла не засмеяться, потому что, правду сказать, я была смешливая молодая женщина, и отвечала, что лучших мулов доставляет ему одна из французских областей, именно Пуату. Никогда не забуду, какое удивление появилось на этом добром, почтенном лице. Он поглядел на меня с таким изумлением, будто я сказала, что Перу находится в Мадриде.

— Знала ли ты это, Луиза? — спросил он у королевы.

Королева отвечала ему знаком, что да.

Я не упомянула еще об одной особенности моего посещения Аранхуэса, а она достойна упоминания. Комната была не очень велика, и я могла легко видеть, что в ней происходит. Я увидела на другом конце комнаты человека. В этом еще нет ничего особенного, если бы его вид и положение были таковы, какими должны быть в покоях короля и королевы Испании. Но зрелище было странным и необыкновенным.

Этот человек казался лет тридцати пяти. Прекрасная наружность его, прекрасная в том смысле, что он был красивый здоровый мужчина, отличалась беззаботностью в движениях и не показывала ни малейшего благородства: а это редкость в Испании, где рыцарская наружность могла измениться, но не представляет из себя, по крайней мере, ничего пошлого. Человек, которого я видела, был обвешан множеством орденов. На нем сверкали главный испанский орден Золотого Руна, орден Святого Януария, большой крест Карла III и Святого Фердинанда, Мальтийский орден, орден Иисуса Христа. Я могла догадаться, что это человек значительный, и в самом деле не ошиблась — это и был Князь мира.

Но мне показалось странным не то, что я увидела его в комнате королевы, где проводил он целые дни; меня удивила его поза. Опершись на небольшой столик в конце комнаты, он почти лежал на нем, играя кистью драпировки, которая была у него в руке. Не могу сказать, какое впечатление произвел он на меня, представ в таком неприличном виде. Никогда не могла я объяснить себе, почему не был он осторожен в своем поведении при иностранке? Или, может быть, именно при мысли, что я иностранка, он позволял себе показаться мне таким домашним человеком в королевском семействе? Я предполагала это тогда, думаю так же и теперь. А может быть, привычка была в нем так сильна, что уже не казалась ему ни смешною, ни необычною.

Благосклонность к нему была тогда безгранична и не имела примера даже в этом государстве, где короли в продолжение веков пользовались только правом сидеть на троне, а все свое могущество передавали в руки какого-нибудь privado. Князь мира пользовался благосклонностью короля и королевы, и в этом-то странность судьбы его. Когда Мануэлито не бывал вблизи Карла IV, его призывали, потому что король с трудом переносил его отсутствие. Он имел титул принца, он был первый министр, государственный советник, шеф и инспектор четырех рот королевской гвардии, генералиссимус сухопутных и морских сил — чин небывалый в Испании и выдуманный нарочно для него, чтобы дать ему преимущество над генералами. Надобно прибавить, что незадолго до того он женился на принцессе из дома Бурбонов, дочери инфанта дона Луиса, сестре архиепископа Толедского. Этот брак, о котором я слышала много странного, еще раз доказал, что никогда не надо принуждать к вечному союзу. Супруги часто ненавидят друг друга; но ничто не может сравниться с ненавистью Княгини мира к тому, кого она не хотела признавать своим мужем.

— Она дурно примет вас, — сказал Бернонвиль Жюно, — если будет предполагать, что вы хороши с Князем.

Не так говорил Князь мира, потому что, когда Жюно был представлен княгине, он сказал ему:

— Это вознаградит вас за хмурые лица, которые увидите вы и госпожа Жюно. По крайней мере, здесь встретит вас хороший прием и приятное лицо.

Хмурые лица, о которых говорил он, были принц Астурийский и его супруга.

Княгиня мира ненавидела мужа до такой степени, что однажды в Мадриде, говоря со знакомым моим, генералом Лагранжем, она прибавила, указывая на свою дочь, которая бегала в комнате:

— Словом, я ненавижу его так, что даже не люблю этого ребенка, и лишь потому, что она его дочь!

Я думаю, трудно найти другой пример дурного сердца и злой души. Князь мира, может быть, не так хорошо обходился с женою, которую владетели его отдали ему как награду, как милость; но ее слова, кажется, оправдывают все, что стало с нею.

В Мадриде тогда многие говорили, будто он женат на госпоже Тюдо, которую видела я в театре и которая показалась мне прекрасной. У нее был дом, где жила она среди довольно многочисленного семейства, принадлежавшего, как сказывают, Князю мира; впрочем, я не утверждаю этого и передаю только слухи, которые носились в свете, как обыкновенно случается в больших городах. Прибавлю даже, чтобы показать все свое беспристрастие, что я, как и многие, считала Князя мира женатым на госпоже Тюдо до брака с принцессой Бурбонской и думала, что честолюбие ослепило его и заставило сделаться двоеженцем. Недавно, буквально несколько дней назад, одна особа, которой я доверяю, убедила меня в противном, сказав, что сама видела бракосочетание Князя мира с госпожою Тюдо в Риме после смерти графини Чинчон[155]. Не для чего праздновать свадебную церемонию в церкви дважды, и потому верно, что Князь мира был женат самым законным образом на принцессе Бурбонской и что, напротив, она сама часто пренебрегала своими обязанностями.

Говоря о Князе мира, я должна рассказать анекдот, который передавался из уст в уста тогда в Мадриде. Он может служить объяснением той удивительной благосклонности, какою пользовался Князь мира.

Он любил королеву, или, лучше сказать, она любила его. Я скорее готова принять последнее, потому что он был молод и хорош собой, а королева, надобно сказать со всем почтением к ней, была стара и дурна. Когда страсть ее несколько поутихла, он хотел продолжать влиять на нее и потому очень рассердился из-за благосклонности ее к молодому человеку, взятому из гвардии, по имени Майо. Гвардеец был красив, статен и мог пойти далеко. Князь сердился, но тщетно, потому что молодой человек был уже в силе и изгнать его оказалось не так-то легко. Могущественный вельможа мстил за себя, отпуская на счет его и королевы злобные эпиграммы. Однажды, гостя в Сан-Ильдефонсо, он стоял с королем и королевой на балконе, и вдруг они увидели, что подъехала карета в четыре лошади, окруженная ливрейными слугами, жокеями и всеми княжескими приложениями.

— О, о! — воскликнул король. — Кто это приехал к нам? А, это Майо! — Чрезвычайно удивленный, добрый король глядел попеременно на Луизу и рrivado, а потом сказал: — С некоторых пор я замечаю, что Майо делает ужасные расходы. Недавно я видел его в Прадо в таком экипаже, который лучше твоего, Мануэлито. Что это значит?

— О боже мой, да очень просто! — отвечал Князь мира, взглянув на королеву, которая, как ни была решительна, но трепетала, чтобы Мануэль Годой не стал ревновать ее. Но он был так умен, что и не думал начинать. — Это очень естественно, — сказал он королю, — одна старая дура влюбилась в него и дает ему денег, сколько он хочет.

— Неужели? — сказал король. — И кто же эта старая дура? Уж не Сантьяго ли?

Князь почел, что наставления его достаточно, и переменил тему разговора. Это было нетрудно с Карлом IV, потому что стоило только сказать о пробежавшем мимо кролике, и дело было кончено. Надобно прибавить, однако, что король прислушивался и к жалобам несчастных и обездоленных, когда тройная ограда вокруг трона позволяла им доходить до него. Он был истинно добр.

Рассказывая о королеве, я забыла похвалить речь ее. Она имела ум довольно острый, любила и умела разговаривать; а это редкость у испанских принцев крови. Она была хорошая музыкантша и очень любила музыку. Король также был страстный музыкант, но это была страсть несчастная. Всякий день по возвращении с охоты он устраивал концерт с самыми приближенными людьми. Король брал скрипку и играл квартет Гайдна, квинтет Боккерини или еще какую-нибудь прелестную пьесу. Можно представить себе, как страдали прекрасные дарования и как мучились некоторые из наших знаменитых скрипачей, бывшие тогда в Испании, когда призывали на музыкальные вечера к королю.

Жюно, исполняя данный ему приказ, проводил совещания с Князем мира и был в восторге от него. Я слышала об этом человеке много худого и не много доброго, а после смерти принцессы Астурийской о нем распространялись самые страшные и оскорбительные слухи. Но, честно рассказывая все, я должна прибавить, что муж мой составил себе о нем иное мнение и после очень подействовал на мой образ мыслей. Брат мой часто виделся с Князем в Марселе во время его изгнания в 1808 году и также рассказывал о нем многое, что могло переменить мое мнение. Он и Жюно бранили меня за несправедливое отношение к Князю мира. Следствием наших раздоров стало с моей стороны большое сожаление о том, что Князь мира не использовал всех тех прекрасных качеств государственного человека, какими наградило его небо.

Мне чрезвычайно хотелось познакомиться с принцессой Астурийской. Я спросила, в каком часу могу быть представлена ей, и мне назначили три часа как самое удобное время для принцессы, которая, занимаясь беспрестанно, не тратила времени на дневной сон, подобно другим обитателям Аранхуэса. Мое желание увидеть принцессу имело свои причины. Я знала ее давно, хоть и не видела никогда. Ее несчастья обратили на нее всеобщее внимание, известность ее была европейской: люди всегда бывают признательны принцессе, умеющей быть выше других женщин! А эта точно была выше. Конечно, свекровь не может иметь сердце матери. Мать гордится успехами дочери своей, свекровь завидует им; а раздраженная зависть тщеславной женщины налагает на все едкий и жгучий налет. Королева Неаполитанская, без сомнения злая женщина, умилялась, однако, видя свою дочь столь ученою и простой, несмотря на ученость. Но королева Испанская хмурила черные брови, с первого дня почувствовала к ней антипатию и после возненавидела прелестную невестку, говорившую с каждым послом на его родном языке. О, ненависть, произведенная завистью женщины, ужасна своими последствиями!

Принцесса Астурийская была еще, можно сказать, новобрачной в то время, когда я представлялась ей в первый раз. Ее привезли в Барселону для двойного размена: она выходила замуж в Испании за принца Астурийского (впоследствии Фердинанда VII), а брат, провожавший ее, брал инфанту донну Марию, которую должен был возвести на трон Обеих Сицилий. Увы, оба эти предположения оказались тщетными. Ни одна из принцесс не возложила на себя короны, которой обе искали далеко от своего отечества. Коронованные главы в блестящих венцах своих, возвышающиеся над другими людьми, как будто виднее для смерти и несчастья. Какая судьба ожидала принцессу Астурийскую![156]

Я слышала от приближенных ее, до какой степени она была несчастлива. Князь мира, возможно, потому, что в самом деле был оскорблен принцем Астурийским или принцессой, обходился с ними так, что, конечно, наследник престола не мог переносить этого, не испытывая жажды мщения глубоко в душе. Справедливо говорят, что царственные особы — такие же люди, как и другие; но, допуская это, надобно допустить и другое, что если они такие же люди, как мы, то они тоже должны иметь страсти и мщение может зарождаться в сердце их, как и в сердце последнего человека в государстве. И потому-то величие царственного характера состоит в забвении и презрении обид, которые очень часто не имеют другого побуждения, кроме неудовольствия из-за то, что не получили места, какое хотелось. Я видала много таких патриотов! Но принц Астурийский не добивался никакого места, хоть я и знаю, что было время, когда он, сжимая руки, просил у императора себе жену[157].

В 1805 году он требовал только справедливости; он хотел, чтобы наследник престола был уважаем, чтобы жена его была счастлива или, по крайней мере, спокойна в домашней жизни и чтобы их не оскорблял дон Мануэль Годой. Повторяю, он хотел только справедливости. Он любил принцессу истинною, полною любовью, какую чувствуют в двадцать лет. Она также любила его истинно и горячо. Я знала, что любовь этих несчастных молодых людей была единственной радостью в жизни их, исполненной непрерывных неприятностей.

Таким образом, зная домашнюю их жизнь, я с еще большим волнением вошла в их комнату. Эти чувства усилил во мне Жюно, сказав, что, вероятно, принцу Астурийскому велели принять нас. Я ужасно боялась, входя в комнату, где стояла она, опираясь на стол перед канапе. Принц находился в ближней комнате. Он тотчас вышел и, так же как супруга его, оперся на тот же стол. Вообще я замечала всякий раз, что, будучи рядом с принцессой, принц следовал за нею глазами и ждал, что она велит делать ему.

Принцесса была не очень высока, но приятной внешности, казалась величественной и хорошо держала голову. У нее были голубые глаза; белокурые волосы обличали северное происхождение. Рот и особенно губы у нее были австрийские; нос Бурбонов, но только орлиный, а не сосед подбородку, как у ее свекра. Она отличалась чрезвычайной свежестью, эта свежесть или, лучше сказать, этот избыток здоровья не совсем приятно выражался в необыкновенной полноте ее груди. Ее руки и ноги были не слишком изящны, но вообще она была хороша и похожа на принцессу[158]. Вид ее был величествен и при первой встрече строг; но, когда взгляд приходил в согласие с улыбкой, все лицо освещалось каким-то тихим светом. Она обошлась со мною очень хорошо, я навсегда сохраню воспоминание об этом, равно как и о доказательствах благосклонности ее ко мне. Я буду говорить о ней, описывая проезд свой через Мадрид при возвращении во Францию вскоре после Аустерлицкой битвы. Прошел лишь год, и принцесса, столь очаровательная, цветущая, была уже едва жива, беспрерывно призывая смерть избавить ее от нестерпимых мучений. Одно воспоминание о ее стенаниях приводит меня в ужас.

В первый раз я увидела принцессу в простом белом платье из английской вышитой кисеи, которую делали тогда так хорошо. Только фиолетовая с белым лента Марии Луизы выделялась в ее наряде. Прекрасные белокурые волосы были просто, но тщательно зачесаны. Гребень, который придерживал их, был осыпан крупным жемчугом и бриллиантами. Эта богатая простота тем больше поразила меня, что в верхнем этаже я видела безвкусную пышность наряда на пожилой женщине. А здесь — молодая, цветущая принцесса, белокурая, с лазурными глазами и улыбкой, тихой и печальной. Я полюбила ее с этой самой минуты и навсегда. У нее был дар завоевывать сердца при первой встрече, дар, который я видела еще только в Наполеоне: это было то же лицо — сначала важное, потом привлекательное и, наконец, волшебное. Принцесса не отличалась красотою, и многие утверждают даже, что она была безобразна. Может быть, но мне она показалась прекрасной и пленительной.

Глава XIII. Отъезд в Португалию

Минута нашего отъезда в Лиссабон приближалась, а мы должны были сделать еще многое, что было чрезвычайно важно для Жюно. Я между тем осматривала Мадрид, все красоты его, и, конечно, надо сказать, что этот город — один из самых удивительных в Европе, прелестный город, где гораздо больше редкостей всякого рода, нежели во многих северных столицах, похвала которым, по пословице, должна умолкнуть перед столицей Кастилии.

Мы отправились из Мадрида в Лиссабон в конце марта 1805 года, удостоверившись в том, что Испания — еще верная наша союзница. Собственно ли польза или, в самом деле, искреннее желание были причиной, но Испания в то время давала нам залог крепкого и окончательного союза. В западных и южных гаванях ее стояли корабли, готовые отплыть под нашим флагом. «Санта-Тринидад», стотридцатипушечный корабль, ожидал наших приказаний, как говорили, в Кадикской гавани. Вскоре я буду говорить о печальном следствии этих приготовлений.

Испанский король приказал, чтобы нас везде принимали с такими почестями, какие должно отдавать французскому послу. Это стоило признательности, потому что Испания, хотя и преданная Франции, отличалась каким-то повышенным чувством достоинства и даже горделивостью, которые заставляли ее почитать неприличной всякую предупредительность, переходящую за границы той, что обыкновенно оказывали иностранной державе в лице ее представителей.

Курьер министерства иностранных дел, который догнал нас в Эстремадуре, привез известие, что император с величайшей пышностью явился в Сенат 18 марта и официально объявил, что принимает корону Италии, согласно желанию Цизальпинской Республики. Речь Наполеона при этом случае нехороша тем, что неискренна. Такой великий человек, как он, никогда не должен был искать предлога для возвеличивания своего отечества. Для чего говорить: «Мы будем всегда умеренны и ничего не прибавим к той короне, которую носим»? Император был уже довольно силен, он мог объявить о планах своих завоеваний, истинной целью которых было падение Англии. Это была единственная цель всех наносимых им ударов. Генералы его думали о том же, и это справедливо. Англия — наша соперница, с которою мы не могли остаться в безопасности и на год: Амьенский договор служил тому доказательством, потому что смешно теперь говорить, будто император был виноват в этом случае. Англия сделала все, за что ее будет порицать потомство.

Тот же курьер, который привез нам известие о принятии итальянской короны, уведомил и о скором отъезде императора в Милан. Наполеон ехал, чтобы стать королем Ломбардии и возложить на себя новую диадему. Эта корона была золотая, а не железная, и ее с благоговением хранили в Монце. Она составляла часть древностей, похищенных из императорской библиотеки. Корона и другие предметы отыскались в Голландии, когда прежний директор Гойе исправлял там должность генерального консула в Амстердаме. Мы были бы обязаны ему признательностью, если бы он, по своей привычке, не упоминал об этом открытии среди множества ругательств в адрес императора. Можно представить себе, что наговорила злость его, когда речь шла о короне, бывшей на голове Наполеона. Из всего написанного против императора ничто не возмущало меня так, как два скучных тома Гойе. Это ненависть самая неловкая, нападающая на все без малейшей уступки. Император становится у Гойе чуть ли не дураком. Хочется откинуть от себя эту книгу за то, что она скучна и противна, как мухи, которые докучают вам без всякой пользы.

Когда мы въехали в Эстремадуру, страна совершенно изменилась, она стала дикой и живописной. Я часто находила удовольствие в том, чтобы поутру идти вперед, между тем как в мой экипаж запрягали семерых мулов. Погонщики только называли по именам своих животных, и они становились в том порядке, в каком были накануне. При одном восклицании старшего погонщика: «Eh!.. Eh! Carbonera! Eh! Peregrina!» — мул, весь остриженный, кроме хвоста, отчего он ужасен видом, становился подле первого, а первый сам шел по команде своего хозяина. Дрессировка этих животных немилосердна: их секут до крови в буквальном смысле, пока они не отвечают на то имя, какое вздумалось избрать их хозяину. После этого я не удивляюсь их послушности.

Уже два дня прошло после выезда нашего из Трухильо, и мы приближались к Мериде, когда утром я проспала и не вышла из кареты даже в то время, как старший запрягал мулов (я ночевала в карете всякий раз, когда придорожная гостиница казалась мне слишком дурной, а это случалось обыкновенно раз в три дня). Я находила, что гораздо удобнее оставаться в своем дормезе на хорошей, теплой, опрятной постели, нежели идти в эти ужасные комнаты испанских постоялых дворов, убогость которых не идет ни в какое сравнение с самыми бедными чердаками и трактирами на больших дорогах, предназначенными для невзыскательных извозчиков во Франции. Кроме того, мне казалось очень приятным лежать до самого завтрака и катиться среди душистых кустарников Эстремадуры, дремля или читая. Когда путешествие продолжается тридцать дней, есть время насмотреться, как мелькает земля под колесами кареты.

Мы должны были завтракать в придорожной гостинице. Я почти оделась, чтобы выйти из кареты, когда она остановилась. Вдруг Жюно подошел к дверцам кареты и сказал мне:

— Лора! Готова ли ты? Выходи скорее.

— Сейчас, но отчего такая поспешность? Видно, утренняя прогулка придала тебе аппетита.

— Спешу совсем не я, а друг детства, который приехал к тебе завтракать из Балтимора. Для этого надобно поспешить.

Я подумала, что он шутит, и нисколько не обратила внимания на его слова. Я не поспешила ни одной секундой и, лишь завязав последний шнурок и приколов последнюю булавку, подняла штору, только теперь увидев, кто ожидал меня. Я вскрикнула от удивления и от удовольствия. Передо мной стоял Жером Бонапарт.

Приключения его были длительны и любопытны. Все знают, что он женился в Америке на дочери балтиморского банкира, девице Паттерсон. Она была прекрасна и богата. Но не все знают, что Жером был гораздо меньше виноват, чем думали и говорили в свете. Император, еще будучи консулом, не имел никакой власти над своим семейством, это старший брат Жозеф с матерью имели право дать согласие или отказать в нем. Известно, что мать Жерома позволила ему жениться на девице Паттерсон и Жозеф также изъявил свое согласие. Гнев императора, когда он узнал о женитьбе своего младшего брата, не имел границ, и в то время, о котором я говорю, выразился в наказании совсем не братском. В Голландии, Испании и Португалии было приказано не впускать жену Жерома Бонапарта, а точнее ту, кто станет называться ею. Несчастная молодая женщина на восьмом месяце беременности пыталась выйти на берег в Голландии, Бельгии, Италии, Испании и, наконец, Португалии; но Серрюрье, бывший тогда нашим генеральным консулом в Лиссабоне, также отказал ей. Жером, в отчаянии от этой строгости, отправил свою жену в Англию и, не находя для самого себя никакого препятствия к высадке, решился ехать к своему брату в надежде, что, увидев и услышав его, император смягчится.

Не могу описать, как я обрадовалась, увидев Жерома. Он всегда был добрый малый, как в свете называют тех, кто не делает зла, даже если не делает добра. Голова его, может статься, была легкомысленна, но это не относилось ко мне, я имела в моей матери пример снисходительной дружбы в отношении Жерома, которой не изменила даже после то, как он обошелся со мной весьма не дружески. Повторяю, я была совершенно счастлива встретить его среди цветущих пустынь Эстремадуры, особенно воображая, как он несчастлив сердечно. Я была тогда очень молода и поддавалась мыслям самым романтическим, не правда ли?

Жюно был также доволен, хотя мало знал Жерома, встречаясь с ним меньше всех других из этого семейства. Когда Жюно стал своим человеком в семействе Бонапарт в Марселе и Тулоне, он видел Жерома еще ребенком; после, во времена консульства, Жюно возвратился из Египта и английского плена только в 1800 году. Жером отправился тогда к своим морским караванам, тотчас по возвращении из Маренго. Таким образом, для Жюно он был лишь молодым человеком, которого он видел ребенком. Это давало повод к самому дружескому обхождению, хотя он не знал в точности его характера.

Мы предложили Жерому завтракать вместе с нами; он согласился. Меня изумила удивительная перемена в его обращении. Он сделался тих, почти серьезен. Выражение лица его, обыкновенно веселое, приняло характер мечтательной задумчивости, и я почти не узнавала прежнего Жерома. Он интересно рассказывал нам о Соединенных Штатах, о тамошних обычаях, нравах, поверьях. За час, проведенный за столом, я получила о нем самое выгодное мнение. Правда, с ним был провожатый, вид и обращение которого показывали человека отличных достоинств, я говорю о господине Александре Ле Камю. После, став королем Вестфалии, Жером наименовал его графом Фюрстенштайном. Он был чрезвычайно почтителен в обращении, но говорил без обиняков и заставил меня думать о себе выгодно. Зависть придворных могла судить о нем иначе в Касселе, но, соблюдая справедливость, я должна высказывать свои впечатления и прибавить, что сужу о графе Фюрстенштайне не по единственной встрече с ним в испанской гостинице.

Мы прогуливались с Жеромом в саду гостиницы. Жюно, беседуя с ним как старинный знакомый, почти с отеческою наставительностью убеждал его не противиться императору. Но Жером отвечал ему благородно и твердо, что это дело основано на его чести, и он, имея позволение матери и старшего брата, не думает, что мог избрать другую дорогу, кроме той, которой решился следовать.

— Брат поймет меня, — прибавил Жером. — Он добр, справедлив. Положим, я совершил проступок, женившись на мадемуазель Паттерсон без его согласия; но разве теперь надо наказывать за это? И на кого падет наказание? На мою бедную, невинную жену. Нет, нет, брат не захочет оскорбить одно из самых почетных семейств Соединенных Штатов… и в то же время поразить смертельным ударом существо доброе и прекрасное.

Он вынул из бокового кармана миниатюру в золотом медальоне и показал ее нам, это был портрет жены его. Я увидела очаровательное лицо, и в нем особенно поразило меня и Жюно сходство с принцессою Боргезе. Я сказала это Жерому; он отвечал, что не одна я сделала такое замечание; что он сам находит тут сходство, и многие французы, бывшие в Балтиморе, заметили то же, что и я. Мне показалось даже, что в выражении лица жены Жерома больше огня и одушевления, нежели в принцессе Боргезе. Я сказала это потихоньку Жюно, но он не согласился. Ему еще памятны были прежние впечатления.

— Судите сами, — сказал Жером, закрыв прелестный портрет, — могу ли я оставить существо, которое соединяет в себе все качества женщины, достойной любви. Я желал бы, чтобы брат согласился увидеть ее, послушать хоть минуту. Я уверен, что она так же пленила бы его, как Кристина, которую он сначала отвергал и наконец полюбил не меньше других невесток. Что касается меня, я решил не уступать. Я чувствую свою правоту и не сделаю ни шага, в котором после мог бы раскаиваться.

Слушая его, Жюно молчал. Сначала он уговаривал Жерома уступить воле императора; но, рассмотрев положение молодой четы, он нашел его чрезвычайно трогательным и спрашивал себя, как после говорил мне сам, не грешно ли подбивать молодого человека на такое дело, которое, по сути, достойно порицания. Он гулял с Жеромом в небольшом саду гостиницы и отвечал на все односложно. Когда мы оказались в нашем экипаже, он признался мне, что последняя часть разговора была для него очень тягостна.

Часа через полтора мы расстались: Жером продолжал свой путь во Францию, а мы отправились в сторону Лиссабона.

Это свидание растревожило меня. Жером напомнил мне мою мать, которая любила его нежно. Такие воспоминания всегда волнуют. Когда мы остались с Жюно одни, он увидел, что меня опечалила эта встреча. Я представляла себе, как огорчилась бы мать моя, увидев, что этот молодой человек, которого любила она с нежностью матери, возвращается в семейство, где все сделались королями, принцами, все покрыты пурпуром. А он один среди них изгнанник, пария! И это за то, что хотел сохранить данное слово. Но после первой минуты этого неизбежного впечатления я начала вернее размышлять о людях… Особенно думала я о характере того, кто занимал меня. Как далек был он в этом от Люсьена! Люсьен — человек особенный, даже в семействе Бонапарт. У него голова и сердце, ум и душа, все это железное и огненное, и между тем все исполнено доброты, все способно к чувствам самым нежным, какие только может иметь человек. Сравнивая братьев, я говорила себе, что Люсьен никогда не уступил бы обольщениям; но за Жерома я не могла отвечать. И когда Жюно спросил меня, отчего я улыбаюсь, я сказала:

— Посуди сам, этот юноша едет к императору в Милан. Он будет там на торжествах коронации. Он услышит там волшебные слова величества, высочества… Я очень боюсь, чтобы очарование любви не оказалось слабее этого волшебства. Не знаю отчего, но я боюсь за эту бедную молодую женщину, такую прекрасную, благородную и доверчивую. Я боюсь, что ее голос не будет услышан из ее далека! Всё, и даже крик новорожденного дитя, звучит слабо за пятьсот лье.

Жюно засмеялся.

— А я уверен, что ты ошибаешься, — сказал он.

События доказали, что я была права.

Меня удивила разница между Испанией и Португалией. Она сделалась заметна тотчас после переезда через границу около Бадахоса. Черные глаза, волосы и загорелое лицо составляют единственное сходство между португальцами и испанцами. У первых губы толстые, нос напоминает негров, волосы черные, часто курчавые. Вообще в их внешности, руках и особенно ногтях заметна кровь метисов. Это особенно разительно после Испании, где у жителей цвет тела также смуглый и глаза черные, но вид европейский.

Зато при въезде в Португалию вас прежде всего приятно поражает ухоженная природа. Оставив обширные песчаные долины и заброшенные луга, вы находите деревни с хорошо выстроенными и ослепляющими белизной домами: крестьяне красят их каждую весну. Португалец вообще больше чем испанец заботится о самом себе. Куртка из темного сукна заменяет у него кожаный плащ и камзол; вместо монтеры (маленькой шапочки) у него шляпа. У женщин волосы просто собраны или закрыты платком, завязанным под подбородком. Обращение их приятно, что в Испании встречается не везде. Впрочем, крестьяне не дают полного представления о португальском народе, и я вскоре покажу это, говоря о Лиссабоне и Опорто.

Еще не доехав до Эльваса, мы увидели первый сад померанцевых деревьев, каких не видали, приехав в Испанию. Вообще все на границе Португалии чрезвычайно отличается от того, что оставляете вы позади себя. В Эльвасе мы удивлялись прекрасному водопроводу, который простирается на целое лье. Он на высоких арках проходит через долину, удивительно плодородную, покрытую садами, прекрасно обработанными, и небольшими померанцевыми боскетами[159]. Его называют os arcos de Аmoreira. Тутовое дерево, подле которого начинается он, дало ему имя.

Но эта ухоженность, этот прекрасный вид есть только наряд кокетки, и Португалия надевает его для того, чтобы унизить свою соперницу. Исчезло все, когда мы оставили Эльвас: нас окружили горы, обнаженные и бесплодные. Но вскоре около какого-то селения мы опять встретили ладанник с его прекрасными белыми цветами и золотым пестиком, бальзамический запах его снова наполнял воздух. Это растение еще замечательнее в Португалии, где почки его и ветви более смолистые, чем в испанской Эстремадуре.

Эстремоз, небольшая военная крепость с гарнизоном, приветствовала нас пушечными выстрелами. Комендант крепости, старик, храбрый человек, думал увидеть светозарного ангела в первом адъютанте Наполеона, потому что, надо заметить, Жюно выставлял впереди всех своих титулов именно этот. Впрочем, кажется, это обольщение также действовало и на старого ветерана: он выражал свое восхищение Францией и ее героями искренними словами, которые идут от сердца и не могут обмануть. Комендант водил нас по своим владениям с доверчивостью самой благородной, а Жюно был чувствителен к этому, душа его понимала все великодушное и высокое.

В Арраиолосе мы уже не слышали пальбы, потому что там нет пушек; зато стрельба из карабинов, сопровождающая приветствия, показывала, что нас хотят принять дружески. Мы видели, что португальское правительство если и не любит Францию, то, по крайней мере, боится ее.

Область Алемтехо, в которой находится Лиссабон, часто сравнивают с Эстремадурой, но никакие воспоминания мои не дадут верного понятия о той красоте, какую представляют песчаные равнины Алемтехо во время цветения удивительных растений, сплошь покрывающих их. Надобно сказать, что, любя страстно ботанику, я с восторгом видела у себя под ногами самые редкие, самые красивые растения и самые замечательные кустарники, которые выращиваем мы в теплицах, — герань всех видов и дикие розы Южной Европы.

Скоро я очень рассердилась на Португалию за то, что всякий день ушибала себе лоб, плечи и руки от толчков моей кареты. Известно, какое мученье дорога, когда вы заперты в движущемся ящике много дней кряду. Прибавьте к этому мученье от тряски по скверной дороге. Я иногда думала, что Португалия нарочно хотела себя отделить этим от Испании. По крайней мере, неоспоримо, и Жюно заметил это, что в большей части Алемтехо дороги дурны и артиллерия не могла бы переехать через рытвины и рвы там, где увязают кареты. Часто португальцы, кажется, даже не знают, что такое большая дорога. Я спрашивала сама себя, каким образом еще четыре года назад местный монарх по собственной охоте решился ломать себе кости, когда приезжал в Бадахос для свидания с державным своим тестем, королем Испании? Этому последнему было совсем не так трудно — дорога от Мадрида до Бадахоса прекрасна и достойна справедливой похвалы. Я говорила об этом бадахосскому коменданту, и он сказал мне, что Князь мира наперед приказал исправить дорогу везде, где надобно было проезжать монарху.

Что касается бразильского принца [Жуана VI], то у него не было фаворита, разве кроме Лобато, любимого его камердинера, который, однако, не мог вмешиваться в починку больших дорог и не был всемогущим министром. На этой ужасной дороге принц только наживал шишки на лбу; но он так же привык к ним, как и другие его спутники, и никто из них не обращал на это ни малейшего внимания. Бедное королевство!

Да, надобно сказать мимоходом, что это была страна, управляемая довольно смешно. К несчастью, она доказывала, что иногда государство может двигаться без головы, без рук и без ног. Тогда оно похоже бывает на шар, катящийся по свету, и всякий может толкнуть его ногой, ударить кулаком и принять неблагосклонно. Все это было на свете…

Глава XIV. В Лиссабоне

Я подъезжала к Лиссабону в четверг на Страстной неделе 1805 года, в четыре часа пополудни. Пораженная, я припоминала похвалы, которые беспрестанно повторяли мне от Парижа до Мадрида, и невольно увлеклась великолепием и блеском декорации, разворачивавшейся передо мною. Думаю, нет ни одного города, который бы представал так, как Лиссабон, когда подъезжаете к нему со стороны Испании. Долина реки Тежу простирается в иных местах на полтора лье в ширину и окружена на другом берегу большим городом, который выстроен амфитеатром на холмах, прилегающих к реке, запруженной бесчисленным множеством кораблей с флагами разных стран. Можно написать, что Лиссабон — огромный, прекрасный город, выстроенный на великой реке, что окрестности его очаровательны, а небо прекрасно и воздух благоухает, можно говорить все это, но нельзя, как бы ни были вы красноречивы, описать словами вид Лиссабона. Мое изумление запечатлелось во мне так, что годы нисколько не изменили его. Мне кажется, я еще вижу этот великолепный город, его реку, сады, купола, монастыри, особняки, — и все это освещено португальским солнцем, лучезарным и пламенным, но еще не тягостным в то время года.

Банкиром нашим был французский негоциант, которого тотчас по выходе нашем из кареты представил Серрюрье, брат маршала. Серрюрье был тогда французским консулом в Лиссабоне; он встретил нас в этом качестве и приветствовал на земле Лиссабона. Нам приготовили прелестнейший загородный дом, где мы забыли все неудобства испанских и португальских постоялых дворов. Вечер привел нас в восхищение. Померанцы, покрытые цветами, и золотые плоды их; гранатовые деревья, покрытые пурпуровыми бутонами, подле гераней и деревьев алоэ; наконец, пальмы, магнолии, датуры — все благоухало, цвело, дышало жизнью.

Серрюрье объяснил Жюно все, что требовалось сделать для первого церемониала, и если бы он описывал мне двор короля Иоанна в XIV веке, я нашла бы в его словах больше смысла. Видно было, однако, что он не шутил. Впрочем, мы уже были знакомы с традиционным церемониалом: Талейран отдал его Жюно перед отъездом из Парижа. Я имела время прочитать эту бумагу и посмеяться, надеясь, что когда мы приедем в Лиссабон, просвещенный ум графа Араухо найдет средство отказаться от нелепого обычая. Я надеялась, что мне даже не понадобятся мои фижмы, я думала… Впрочем, чего я только не думала! И ошиблась, потому что Португалия в 1805 году была той страной Европы, где всего меньше понимали таких умных людей, как граф Араухо.

После обеда Серрюрье отправился известить министра иностранных дел о приезде господина Жюно, посла Его Величества Наполеона, и просить распорядиться о его приеме. Он возвратился поздно вечером: прием откладывался до следующего дня. Вечер мы весьма приятно провели в нашем загородном доме, на другой день утром славно позавтракали и потом ели десерт в саду, срывая померанцы и сладкие лимоны прямо с ветвей, усыпанных цветами и фруктами. Затем мы немного прогулялись по берегу Тежу, ожидая королевского баркаса. Араухо прислал длинное объяснение, почему в честь приезда французского посланника нельзя стрелять из пушек с Белемской башни — это была Великая пятница, а три дня Страстной недели не могли быть потревожены таким изъявлением удовольствия. Даже королева и принц и принцесса Бразильские лишались этой почести, проезжая перед Белемской башней в один из святых дней. Жюно отвечал, что император, государь его, увидел бы в этом уважении похвальное действие и, конечно, сам последовал бы ему.

Я уже говорила, кажется, что в Испании тогда еще не прекратилось ужасное бедствие: желтая лихорадка истребляла жителей прекрасной Андалузии. Кадикс оплакивал большую часть своего народонаселения. Малага, Мурсия — вся эта часть прибрежья полуострова была жестоко поражена. Думаю, именно страх, внушенный этим бедствием, стал причиной освидетельствования нашего здоровья, потому что обычно церемонию эту соблюдают только для приплывающих в страну морем. Тотчас после осмотра мы сошли на берег, подле которого ожидали нас королевские баркасы. Меня удивила наружность матросов. Их было двадцать пять человек, одетых в белое, в черных бархатных шапках с серебряным португальским гербом спереди. Вообще все, что принадлежало к морским войскам, содержалось в порядке, неизвестном в Испании. Влияние Англии на Португалию имело, по крайней мере, это хорошее следствие во флоте.

Я вскоре опишу управление Португалии в то время, о котором говорю. Глаза всех устремлены теперь на эту часть Европы, и, конечно, вам приятно будет найти здесь известия о ней; причем я ручаюсь, что они верны не только в описаниях, но и во взгляде. Я означу также несколько исключений, потому что они есть; да, в Португалии есть люди, дружбой которых я горжусь. Но вообще дворянство, высшее и среднее, не стоит внимания, а простой народ в больших городах отвратителен своим развратом. Надобно заметить также, что все, кто составляет исключение, воспитывались далеко от Португалии и, живя с иностранцами, приняли их обращение. Мы скоро будем говорить о них.

Я взошла на яхту принца-регента[160] с Жюно, Рейневалем, первым секретарем посольства, Лажар-Шервалем и полковником Лабордом, старшим адъютантом Жюно. Дочь моя с гувернанткой госпожой Легуа и несколько сотрудников посольства взошли на один из баркасов, которых было четыре вместе с королевскою яхтою. Мы проехали таким образом огромную долину, образуемую Тежу между Альдейя-Галега и Лиссабоном. По мере нашего приближения открывались новые виды. При всяком повороте обнаруживали мы новую красоту. Переправа была продолжительна, и, верно, мы плыли часа два, потому что нам хотели показать город с разных точек. Наконец мы пристали к берегу между Белемом и набережной Содре. Там нашли мы Кастро-Марино, португальского гранда, только что возведенного в графское достоинство; он встретил Жюно по выходе на берег. Они вдвоем сели в придворную карету, запряженную шестеркой лошадей. Рейневаль и Лаборд сели в третью карету, а средняя оказалась пустою; таков был обычай, и я тотчас же восстала против него. Легуа и другие посольские ехали в следующих каретах. Я вышла на берег через пять минут после Жюно, потому что этого требовал церемониал, и села в придворную карету, тоже запряженную шестью лошадьми; со мною оставался Шерваль, который, не имея никакого чина в посольстве, не мог принадлежать к главному кортежу. Дочь моя с гувернанткой заняли вторую карету, третью — моя свита. Мы ехали не по одной дороге с главным поездом, хоть и не удалялись от берегов Тежу, и приехали гораздо раньше посла и его провожатого; а этого я и хотела, побившись с Жюно об заклад, что он не расстанется с графом Кастро-Марино без смеха. Потому-то я хотела наблюдать его при выходе из кареты; а дело касалось пятидесяти луидоров против кошелька моей работы. И вот почему.

При португальском дворе есть обычай: приезжающий посол, войдя в дом, назначенный для него, предлагает закуску, то есть огромный обед, хоть его всегда называют закускою (collation). На столе должно быть двадцать пять приборов; но посол и его провожатый садятся вдвоем, один против другого, могут даже не развертывать своих салфеток, и должны пробыть в этом положении, как две китайские куклы, минут пять. Таков нелепый обычай, изобретенный, конечно, не здравым рассудком; тем смешнее, что приезжающий, например, морем не может распаковать и привезти всего необходимого для этого церемониала. Но глупого обычая не мог истребить никто, и посол вынужден занимать у какой-нибудь дружелюбной державы все, что понадобится для завтрака. Нам ссудила все необходимое Испания.

Так вот, я побилась с Жюно об заклад, что он не сумеет сохранить важного вида, сидя за столом напротив графа Кастро-Марино. Этот граф немножко беспокоил меня. Я представляла себе какого-нибудь старого идальго, который носит трость с золотым набалдашником и выкашливает свою душу при каждом слове. Можно ли смеяться с таким человеком? Но я была приятно удивлена, увидев человека очень молодого, правда безобразного, как гусеница, однако молодого и, следовательно, способного иногда рассмеяться. Суждение мое было основательно; но в Португалии не всегда можно рассуждать по законам логики.

— Я выиграю, — сказала я полковнику Лаборду, — потому что эти два почтенных господина не просидят, не расхохотавшись, друг против друга и двадцати секунд.

Став подле дверей столовой, я глядела оттуда на обоих спутников, которые важно всходили на большую лестницу в доме посольства, кланялись при виде всякой двери, и граф Кастро-Марино тщательно наблюдал, чтобы посол оставался по правую руку. Таким образом, с лестницы на лестницу и от поклона к поклону, они наконец пришли в приемную. Там отвесили они друг другу еще один глубокий поклон: вся эта картина удивительно напоминала китайских мандаринов. Метрдотель известил их, что кушанье подано, и бедные жертвы, преданные пытке поклонов, поклонились еще три или четыре раза и только затем перешли в столовую. Там-то я ожидала их.

Но несносный португалец не только не был жертвою, как я думала, но, казалось, еще радовался этой глупой церемонии. Он сохранял такую важность, что Жюно почитал себя обязанным платить за нее двойною важностью, и они глядели друг на друга, как будто наблюдая, кто из них засмеется. Наконец, через шесть минут, которые считала я на часах, граф Кастро-Марино и Жюно встали, поклонились еще друг другу дюжину раз, и португальский гранд, крошечный, надо сказать, человечек, уже один уехал в огромной карете, которая, кстати сказать, походила на кареты времен Людовика XIV. Образец их хранился в дворцовых каретных сараях; это были кареты раззолоченные, расписные, тяжелые, массивные, подарок Филиппа V, когда он помирился со своим португальским братом. Жюно сходил с лестницы, кланяясь на каждой ступеньке и не меняя своего важного вида. Он упрятал своего провожатого в огромную карету и в два скачка возвратился в гостиную, где нашел меня в бешенстве от проигранного пари.

— Стало быть, ты не знаешь, — сказал мне Жюно, — что видела не дебют мой в дипломатии. Я в жизни своей исполнял много таких поручений. А ты приготовь свой заклад. Я, как вежливый муж, дам тебе пятьдесят золотых наполеонов на шелк.

И он начал от души хохотать.

Мы принялись за закуску, и она оказалась превосходной. Готовил ее повар испанского посла, и теперь мы могли быть уверены, что граф Кампо-Алланге — человек порядочный, раз имеет хорошего повара. И точно, гораздо справедливее, нежели думают, та мысль, что не умеющий заказать обеда не способен ни к чему хорошему. Афоризм очень строгий, однако в нем есть истина. Я, правда, знаю честных людей, обедающих дурно, и величайших плутов, которые обедают, как Лукулл. Что касается нас, мы пообедали хорошо, и ели геройски, потому что проголодались после морской прогулки и долгого поста.

Генерал Ланн занимал в Лиссабоне большой и прекрасный дом близ Оперы и реки Тежу, подле фонтана Лоретто. Это был один из самых лучших домов в Лиссабоне, наряду с домами господина Араухо и герцогини Кадаваль. Впрочем, в Лиссабоне не любят дворцов, их там почти нет. Когда землетрясение разрушило город, [премьер-министр] маркиз Помбаль решил воспользоваться этим ужасным несчастьем: так же как Нерон перестроил Рим после его сожжения, маркиз хотел перестроить Лиссабон по новому плану. Он дал льготы богатым владельцам и деньги самым бедным с условием построить дворцы и дома с прекрасными фасадами и портиками. Что вышло из этой заботливости о славе государства и благосостоянии его? Богатые не послушались, а бедные проели свои деньги. Но маркиз Помбаль был человек гениальный и не рассердился: гений всегда творит и действует, но действует с терпением. Когда маркиз увидел, что не может заставить исполнить свое желание, он велел строить хотя бы фасады, портики и колонны. Но что вышло и из этого? Были окончены только начатые им здания, и я своими глазами видела в 1805 году, то есть через пятьдесят лет после землетрясения, улицы, заваленные обломками, следами этого бедствия. Всего любопытнее, что даже фасады, начатые маркизом Помбалем, потихоньку разваливались, и за богатыми арками или против коринфской колонны пряталась бедная хижина или торчала кровля, покрытая еловыми ветвями.

Наш квартал был самой оживленной частью города. Из окон небольшой гостиной я могла видеть всю площадь, по которой каждый день проходили тысячи людей. Одежда народа в Лиссабоне не отличается ничем особенным, но она гораздо ярче, чем однообразные наряды в Мадриде (более того, черный цвет придает Мадриду какой-то грустный оттенок). Позже наши обычаи несколько подействовали на испанцев, и теперь женщина может, по крайней мере, выйти днем в шали и шляпке, тогда как в 1805 году ее оскорбили бы за это самым грубым образом. В Лиссабоне только простые горожанки ходили одни по улицам. Сколько-нибудь зажиточная женщина могла ездить только в кабриолете, запряженном двумя мулами, на одном из которых сидел кучер.

Жителей в Лиссабоне было тогда около трехсот сорока тысяч, помимо войск. Город тянулся на две с половиной лье и во многих местах имел в ширину не более двух-трех улиц. Кроме того, он построен на семи холмах, как Рим. Можно представить себе, как трудно передвигаться посреди обломков, въезжать и съезжать по улицам, почти отвесным, вымощенным каменными гвоздями!

Простые горожанки, почти все красивые, одеваются довольно мило, наряд их составляет красный плащ с капюшоном, обшитый черным бархатом, на голове красуется батистовая косынка, с оборками под подбородком. Этот наряд делает красивыми даже тех, кто некрасив, потому что остаются видны одни глаза; а в Испании и Португалии почти у всех женщин глаза прекрасны.

Несколько дней мы устраивались, и потом Жюно просил о своем представлении ко двору. Граф Араухо, которого встретили мы в Португалии с особенным удовольствием, был тогда министром иностранных дел. Он прислал Жюно приглашение, когда миновали все праздники и церемонии Пасхи. Представление происходило во дворце Квелус. Жюно должен был следовать приказаниям, данным самим императором. В Париже знали, что принц-регент был не только покорным слугой, но едва ли не рабом Англии. Он принимал нас не иначе как с трепетом, и посольству беспрерывно оказывали величайшие почести, но в то же время, когда дворяне приезжали к нам с визитами, они по приказанию двора вели себя порой оскорбительно, за что, однако, нельзя было требовать удовлетворения. Граф Сан-Мигуэль, например, должен был сначала, как говорили, получить приказание регента для посещения французского посольства. Другие приезжали в трауре. Кроме того, вздохи, взгляды, скрытые жалобы… Нестерпимо было видеть все это!

Двор был в Квелусе. Королева оставалась безумной. Жюно хотел, чтобы кортеж его выглядел настолько блестящим, насколько это возможно в Лиссабоне. Что касается его самого, он был одет великолепно и казался в своем наряде восхитительным. Странно, что я употребляю это выражение, говоря о мужчине; но я не могу найти другого — он был прекрасен. Для этого дня он надел свой парадный костюм генерал-полковника гусар, весь обшитый золотом. Куртка его была белой, с красными отворотами; панталоны и ментик — голубые; рукава куртки и ментика — с девятью нашивками из галунов и вышитых золотом дубовых листьев; ментик опушен драгоценной голубой лисицей. Этот наряд, в котором Жюно был при коронации, стоил пятнадцать тысяч франков, да еще перо, подаренное ему императрицей Жозефиной, стоило больше ста пятидесяти луидоров.

Жюно был чрезвычайно хорош в этом наряде, истинно военном. Высокий рост его, белокурые волосы, мужественные шрамы — все невольно внушало почтение к этому молодому человеку с заслуженной славой. Говоря это, я должна заметить, что император никогда не глядел на Жюно без красноречивого выражения во взгляде, если взгляд его встречал длинный рубец от виска до нижней части щеки. Он, конечно, напоминал ему другую рану верного слуги его и то происшествие в Милане, когда он взял Жюно за волосы и отдернул руку, омоченную кровью. Он говорил мне об этом случае вновь, когда я возвратилась из Португалии. Разговор получился довольно странный. Император спросил меня, глядела ли принцесса Бразильская на Жюно умильно. «Право, Жюно красавец! — прибавил он. — Эта рана придает ему вид совершенно военный, который вскружил бы мне голову, если б я был женщиной».

Когда император бывал в веселом расположении духа, никакие силы не могли остановить нелепых шуток его с любимыми офицерами. С женщинами — совсем иное дело! Он не шутил с ними никогда: или не говорил ничего, или поражал громовыми ударами. Но страсть его рассказывать женщинам о неверности их мужей бывала иногда прискорбна и всегда неприятна. Я не понимаю, как он, со своим верным умом, не видел неприятности того положения, к которому приводил сам.

Таким образом, Жюно приехал в Квелус с величайшей пышностью, очень хорошо сыграл свою роль дипломата, и его приняли с особенным вниманием, которое, я думаю, внушали и наши восемьсот тысяч штыков[161]. Прибавьте к этому страх при виде вестника мира, каким был Жюно, который мог тотчас сказать им слова древнего римлянина: «Я несу мир или войну в складке моей мантии».

Бразильский принц не произвел на Жюно такого впечатления, какое сам получил от него.

— Боже мой, как он безобразен! — говорил потом Жюно. — Боже мой, как безобразна принцесса, как безобразны они все! Тут одно хорошенькое личико — это наследник, инфант дон Педро[162]. Он прелестен; это настоящая голубка посреди ночных сов. Но я не могу понять, — прибавил Жюно, — почему этот принц Бразильский глядел на меня так пристально. Во мне, кажется, нет ничего необыкновенного, а он не сводил с меня глаз.

В тот же вечер мы узнали, что было причиной этого странного любопытства. Граф Араухо приехал к нам обедать в тот день и рассказал следующее:

— Знаете ли, отчего наш принц мучится любопытством? Ему хочется узнать, почему посол не снимал своего колпака, как он называет это.

— Какого колпака?

— Он называет колпаком гусарский кивер. Что ж делать! Мы в Португалии идем не гигантскими шагами и не умеем правильно называть предметов. Я как житель Берлина[163] и, следовательно, немножко военный, по крайней мере, могу отличить кивер от капота; кажется, так вы называете свои шляпки, госпожа посланница? Я объяснил ему, что кивер не снимают ни перед кем, а иначе это было бы предметом дипломатической ноты. Но вы еще увидите, какое впечатление произвел генерал Жюно.

Я хотела знать, что имел он в виду под этими словами; он улыбнулся и не сказал ничего. Но объяснение не замедлило появиться. Через день после представления к нам явился старший камердинер принца-регента с просьбой французскому послу одолжить его гусарский наряд, чтобы портной Его Королевского Высочества мог сделать такой же ему и молодому инфанту дону Педро.

Я не знала тогда принца Бразильского и не могла смеяться, как сделала после, когда увидела его в этом гусарском наряде, удивительно идущем его толстому брюху, ляжкам и огромной голове с курчавыми волосами, которые были под стать его толстым губам, африканскому носу и цвету кожи. Вообразите еще у такого красавца напудренную косу толщиной в руку, и на все это надет кивер, унизанный бриллиантами и с дорогим пером. О, это воспоминание берегу я для мрачных минут, когда надо вспомнить что-нибудь веселое.

— Бьюсь об заклад, что он не носит этого наряда, — сказал полковник Лаборд господину Маньену.

— Он готов носить его повсюду, — отвечал тот, — он готов на все смешное. Бьюсь об заклад, что он носит его.

Полковник проиграл.

Когда Жюно окончил все свои дипломатические мероприятия, настала моя очередь. Это была трагическая минута. Фижмы заранее наводили на меня ужас, пока я оставалась в Париже и в дороге. Но чем больше приближалась минута, тем больше теряла я мужество, не только как посланница, но и как женщина. Я примеривала эти несносные громадины три раза и два раза, надев, просто падала. Я еще управлялась с ними кое-как в своей комнате, красуясь перед зеркалом. Боже мой, говорила я себе, почти плача и даже в самом деле плача, как глупо и смешно заставлять носить эти орудия пытки!

— Друг мой, — говорила я Жюно как можно трогательнее, — я прошу тебя, умоляю, устрой это как-нибудь! Франция так могущественна!

Но, вступив в должность, он смотрел на нее с важностью, говорил только о дипломатических нотах и обязанностях одного народа по отношению к другому. Он не смеялся, и когда я хотела сбросить с себя фижмы, кричал, как будто от этого зависело объявление войны:

— Фижмы! Боже мой! Фижмы! Но, Лора, подумай: именно потому, что ты посланница, ты должна надеть эти фижмы. Как не надевать их! Да, надень ты уже свои фижмы!

И я расхаживала в них, переваливаясь с боку на бок и падая на третьем шагу. Потом я взбунтовалась и объявила, что не хочу составить эпоху в дипломатических летописях и мне совсем не нравится, что будут говорить: «Ах, да! Это тот год, когда упала французская посланница. Помните, как она была смешна при этом?»

В нашем дипломатическом корпусе было семейство, имя которого сделалось теперь общеевропейским. Оно и тогда было соединением добродетелей и всех редких качеств. Это семейство австрийского графа Лебцельтерна. Я вскоре буду говорить о нем. Однажды рассуждала при госпоже Лебцельтерн о моих страданиях и жестокости Жюно.

— Но, милая посланница, — сказала она, — я не понимаю, почему вы падаете, как вы говорите. Вы легки, стройны, танцуете, как фея при луне, и, кажется, совсем не неловки. Тут что-то не то. Пришлите мне ваши фижмы, это верно от них.

Она в самом деле угадала: у фижм внизу не было легкой полоски проволоки, которая должна держать равновесие всей верхней части, чрезвычайно тяжелой. Я тотчас примерила фижмы, когда получила их назад, и стала ходить, как все, только со страхом, от которого не освободишься по своей воле. Кроме этой чудовищной горы с каждого боку, я надела платье из белого муара, вышитое золотом, с большими золотыми желудями на боках, точно как на драпировке окон. На голове у меня красовался ток с шестью большими белыми перьями, придерживаемыми бриллиантовым аграфом (застежкой). Кроме того, бриллианты были на шее и в ушах.

Наряженная таким образом, но на этот раз в перчатках, я собралась ехать в Квелус. Но надобно было еще взойти в карету. Я очень хотела этого, тем более что люди на набережной уже посмеивались, видя странную фигуру, которая выставит то голову, то ногу, то бок и отступает, не имея возможности разместиться в карете, которая была низка для моих перьев и тесна для несчастных фижм. Жюно не ехал в Квелус и, оставаясь в шлафроке и туфлях, с серьезным видом старался поместить меня в карету, как статую, которая оценена в миллион. Я молила Бога, чтобы проклятые фижмы сломались, и совсем не заботилась о них; но, видно, я наконец нашла нужную точку и втиснулась в карету, села поперек и еще больше наклонившись, чтобы не изломать перьев и не измять прекрасную драпировку платья. В таком положении проехала я два лье от Лиссабона до дворца Квелус.

Меня ввели в малые апартаменты принцессы Бразильской, потому что этикет запрещал принцу или королю принимать посланниц и я должна была нанести визит только принцессе Бразильской; у нее в гостиной собрались и другие принцессы. Были церемонно отданы три обычных поклона. Я ждала, что принцесса начнет говорить со мной о Франции и захочет быть приятною со мной, пусть не для меня, но для женщин Франции, которых я представляла. Она и в самом деле сказала мне, что желала бы узнать императрицу Жозефину, и спросила, правда ли, что она так хороша, как говорят о ней. Я отвечала, что ее величество императрица Жозефина очаровательна и ее рост, стан и вид приводят в восхищение; впрочем, я прибавила, что если ее высочеству угодно видеть портрет императрицы, то я имею честь показать его, потому что он со мной. Это была миниатюра работы Изабе, достойный его образец прелести и сходства с оригиналом.

Принцесса говорила мне о своей матери, много смеялась над перчатками, которые с меня сняли, и наконец спросила о том, нахожу ли я в ней сходство с матерью. Я храбро отвечала да, и это была недостойная ложь, потому что одна хоть когда-то была прекрасной женщиной, а другая всегда оставалась самым отвратительным, безобразным созданием.

Вообразите, что перед вами женщина менее полутора метров, и то с одной стороны, потому что они не были равны. Можно представить себе, какой бюст, какие ноги и как все выглядит у такой маленькой женщины! Если б можно было глядеть только на ее голову; но, Боже мой, какое лицо! Какое страшное лицо! Глаза ее, с красными жилками и злым выражением, не смотрели в одном направлении никогда, хоть и не были окончательно косыми. Кроме того, цвет кожи был совершенно не человеческий, что-то похожее на кору, а не на кожу. О ее носе помню только то, что он касался синих губ, которые раскрывались, чтобы показать удивительные зубы, ошибку природы, зубы, похожие на крупные кости. Наконец, все это великолепие венчала какая-то грива странных волос, сухих, курчавых, бесцветных.

Наряд принцессы Бразильской был в полной гармонии безобразия, если можно так сказать, с нею самою. На ней было платье из индийской кисеи, с золотом и серебром, но как сшитое! Оно почти не прикрывало огромной шеи и груди. Бриллиантовые аграфы застегивали его на плечах и блистали на рукавах, очень коротких, хотя лучше было бы закрыть такие руки. Волосы, взбитые и грязные (надобно же сказать это!) — в косичках, при этом с жемчугом и бриллиантами удивительной красоты. Платье было по поясу обложено рядами драгоценных жемчужин, а в ушах принцессы были серьги и подвески, каких я не видала больше ни у кого, — бриллиантовые груши длиною в дюйм. Превосходны, удивительны были два бутона над серьгами; но они висели вдоль этого ужасного лица и казались совсем не хороши. Боже, каким странным созданием была эта принцесса!..

Глава XV. Аустерлиц

Однажды, когда мы жили в Португалии, Жюно получил собственноручное письмо императора, который извещал его о важных событиях. Горизонт Европы становился темнее ближе к северу, и эта эпоха заслуживает кратких пояснений.

Из всех держав, участвовавших в коалиции, Австрия видела себя в особенной опасности. Владения ее, уменьшенные наполовину, были открыты со всех сторон. Федеративное могущество ее в Германии было сломлено, и, казалось, безвозвратно. В Италии это могущество висело на волоске и отчасти уже было уничтожено. Такое положение заставило Австрию тревожиться за свою будущность, потому что речь шла о жизни или смерти, даже если бы она имела дело не с таким человеком, как Наполеон, а, например, с Фридрихом. Коронование в Италии окончательно убедило Австрию в том, что она даже не любима там, хоть это необъяснимо, потому что власть Австрии обожают во всех ее наследственных владениях. Как бы то ни было, Австрия устрашилась этого больше, нежели громов Маренго и Гогенлиндена. Она видела себя как бы зажатою между истоками Майна и устьем По; чувствовала, что надобно занять более грозное положение, а иначе она погибла. Вероятно, Меттерних, гений которого, еще юный тогда, уже развивался, имел столько влияния, что заставил решиться на третью коалицию. Меттерних — австриец, и первою обязанностью его было спасти свое отечество.

Предлогом избрали нарушение Люневильского договора, утверждая, что в силу одной из его статей Голландия, Швейцария, Ломбардия, Генуя, Лукка и Парма имели право принять свою конституцию, и данные им законы стали притеснением. Утверждая это, Австрия присоединилась к пакту, заключенному между Россией и Англией. Она тотчас начала поход: генерал Кленау перешел через Инн и занял Баварию. Австрийская армия в восемьдесят тысяч человек находилась под предводительством эрцгерцога Фердинанда и под опекой генерала Мака. В то же время тридцать пять тысяч солдат стояли в Тироле под началом эрцгерцога Иоанна, поддерживая таким образом левое крыло армии Кленау и правое итальянской армии, объединенной под личным предводительством эрцгерцога Карла.

Франция вновь видела вокруг себя угрозу. Только юг Европы оставался нам верен, и потому весьма важно было сохранить дружеские отношения между дворами французским и лиссабонским. Англия совершала сверхъестественные усилия для того, чтобы поссорить нас, и ничтожная причина едва не стала поводом к этому.

Жюно посетил один из французских кораблей в гавани. Как только посланник ступил на палубу, его приветствовали двадцать одним выстрелом из пушек. Но в нейтральных гаванях не позволяется устраивать пальбу, и англичане рассердились из-за этого даже больше, чем португальский регент. Видя, что их не слушают и не внимают их требованию справедливости, англичане сделали две тысячи выстрелов в знак траура, с одной стороны, и радости — с другой, по случаю Трафальгарской битвы. Это пустое истребление пороху было более оскорбительно для принцессы Бразильской, чем для нас, потому что она была испанка. Но англичане хотели рассердить Францию и, конечно, достигли бы цели, будь Жюно еще в Лиссабоне. К счастью, он уже скакал тогда в Моравию. Первое движение его, всегда стремительное, когда речь шла о Франции, конечно, превратилось бы в оскорбление для слабой Португалии. Господин Рейневаль, такой же взыскательный, но более спокойный, потому что это было необходимо, удержался от разрыва, к большому неудовольствию англичан.

Я тяжело болела уже недель шесть, когда лиссабонские медики, не желая, чтобы я испустила дух у них на руках, послали меня, несмотря на уже довольно позднее время года, в маленькую деревушку, называемую Калдаш-да-Раинья, где есть теплые воды, преудивительные, как уверяли они. Надежды оставалось мало, однако я отправилась. Соорудили что-то вроде носилок, и на них перенесли меня туда. Я едва дышала и была так слаба, что сначала не могла принимать воды иначе как ложками. Эта вода очень горяча, насыщена серой и укрепляет чрезвычайно. У меня было нервическое заболевание, такое жестокое, что я не могла выпить стакана чая. Горячие воды совершили чудо: через неделю я уже прогуливалась, опираясь на руку господина Шерваля, а еще через две недели уже съела куропатку за завтраком.

Но выздоровление мое шло довольно медленно. Однажды Жюно приехал ко мне, чтобы проститься. Император сдержал свое слово: он приказывал ему ехать к себе при первом пушечном выстреле. «Спеши, как можешь, — писал Дюрок, — я предчувствую, что этот поход не будет продолжителен».

И Жюно, которого, конечно, не нужно было подгонять, отправился к императору. Талейран написал ему, чтобы он оставил полномочия Рейневалю, и говорил еще в своем письме, что я могу возвратиться тоже, делая небольшие переезды, потому что во Франции знали, как я была больна. Жюно пробыл в моей деревушке только несколько часов и тотчас опять отправился в Лиссабон, где вонзил шпоры в маленькую почтовую лошадь и расстался с нею только в Байонне. Там взял он коляску и поехал в Париж. В Париже он провел лишь сутки и поскакал в Германию в почтовом экипаже, раздавая по шесть франков почтальонам, которые за плату летели с ним во всю прыть. Но император двигался еще скорее. Наконец Жюно настиг императора в Брунне, в Моравии, первого декабря. Император был с Бертье в доме, окна которого выходили на большую дорогу. В девять часов утра в туманную погоду еще почти не рассвело.

— Кто это подъезжает там? — спросил император. — Это почтовый экипаж. Но мы, кажется, не ожидаем новостей этим утром?

Чем пристальнее глядел он в подзорную трубу, тем менее казался встревоженным, скорее, желающим угадать, кто бы это мог быть.

— Это какой-то генерал, — сказал он наконец. — Если бы только было возможно, я подумал бы, что это Жюно. Давно ли писал ты ему, Бертье?

Бертье сказал.

— Ну, так это не может быть он. Ему надобно проехать тысячу двести лье до нас; а с самым горячим желанием…

Дежурный адъютант вошел и доложил о генерале Жюно.

— Черт возьми! — сказал Наполеон, идя ему навстречу. — Только ты можешь приехать накануне большой битвы, проскакав для этого тысячу двести лье и оставив посольство ради пушек. Теперь надобно тебе только получить рану в завтрашнем бою.

— И я надеюсь, государь, но лишь последнюю пулю, — отвечал Жюно смеясь. — Русские должны дать мне подежурить при вашем величестве.

— А только это и осталось, мой друг! Ты приехал слишком поздно: все корпусы розданы, и даже твои славные аррасские гренадеры получили достойного командира.

— Да, — сказал Жюно, — я не жалею, что оставил их ему: он поведет их мужественно. Государь, я вознагражден за все тем, что буду опять при вас, как в Итальянской армии. Это счастливое предзнаменование.

Император покачал головой, но задумчивый вид его не выказывал ни малейшего беспокойства. Напротив, он улыбался, а улыбка его внушала уверенность. Он прохаживался по комнате, которая служила ему кабинетом, и его спокойствие могло разуверить самых робких. Он спросил у Жюно о моем здоровье и о том, не от ревности ли к бразильской принцессе я заболела.

Жюно засмеялся.

— Неужели она в самом деле так дурна, как говорят? — спросил император. — Безобразнее своей этрурской сестры? Это было бы трудно…

— Она безобразнее всего, что только есть безобразного, — отвечал Жюно.

— Правда? — воскликнул император. — Кто бы поверил?.. Безобразнее королевы Этрурской?

— Несравненно.

— Ну а принц-регент?

— Во-первых, он глуп, а о безобразии его ваше величество может судить по тому портрету, который жена моя сделала двумя словами, впрочем, совершенно справедливо. Она сказала, что принц Бразильский походит на вола, мать которого взглянула на орангутанга.

— Она сказала это? — спросил император засмеявшись. — Злюка! И это правда?

— Совершенная, государь.

Император задал множество вопросов о Португалии и Испании, и это в такую минуту, когда голова его, конечно, была занята идеями более вдохновенными. Поистине, в этом человеке все удивительно.

Между тем как Жюно оставил дипломатическую тогу и снова явился с саблею и в шпорах гусара, чтобы служить отечеству в дни новых торжеств его, вблизи нас происходили странные и ужасные события. Несчастная Трафальгарская битва прогремела и поглотила последнюю надежду нашей морской славы. Я жила тогда в Лиссабоне и вблизи видела все ее последствия; видела без прикрас, какими лесть старалась прикрыть несчастье нашего оружия, столь печально противоположное лаврам Аустерлица.

Я возвращалась в Лиссабон из Калдаш-да-Раинья, где восстановила свое здоровье. Оставив за собой пески Обидоса, я достигла реки Тежу и села там в придворный баркас, которую для меня приготовили.

Это произошло 21 октября. Погода, сначала довольно хорошая, вдруг изменилась, наступила совершенная тишь. У меня было двадцать гребцов, и мы не беспокоились, когда спускались по реке; но вскоре ужаснейшая гроза разразилась над нами, и с таким бешенством, что мы увидели близкую опасность. Господин Шерваль почувствовал приступ морской болезни, потому что мы были уже в тех водах Тежу, которые подчиняются закону моря. Мне боковая качка не делала ничего плохого; но когда шлюпка наша качалась с носу на корму, это убивало меня.

Уже два часа ветер бросал наше маленькое суденышко по волнам, и с самой вершины их погружал его почти до дна, так что оно могло разбиться. К счастью, со мной не было моей дочери, и я боялась только за себя, а этот страх никогда не смущал моего хладнокровия. Однако смерть была так близко, что я уже думала, как бы ухватиться за жизнь. Мне только исполнилось двадцать лет. Тяжело видеть перед собой смерть в такие годы! Но все обошлось, и в тот же вечер я сидела в своей маленькой желтой гостиной в доме французского посла, лаская дочь свою, среди нескольких друзей, спокойная, почти счастливая, слыша разъяренные порывы ветра и уже не страшась их. О, сколько раз вспоминала я этот вечер! Это был день Трафальгарской битвы.

Прошло дней пять после моего возвращения. Буря, истощив свою жестокость, утихла, и лазурное небо Лиссабона блистало снова. Солнце, осеннее, но несравненно прекраснее солнца наших лучших дней лета, светило на чистом безоблачном небе. Мы с семейством австрийского посла Лебцельтерна составляли план прогулки за город, когда утром меня пробудили пушечные выстрелы, от которых дрожало наше легкое жилище[164]; они повторялись так часто, что я начала тревожиться.

Это было известие о Трафальгарской битве. Оно пришло в Лиссабон ночью; гавань была заполнена английскими кораблями, и, без внимания к нейтралитету, без внимания к принцессе Бразильской, которая, будучи инфантою Испании, теряла от этого несчастья больше, нежели Франция, англичане начали тотчас стрелять из своих пушек, празднуя победу. Но к веселым восклицаниям их примешивались и звуки скорби: лавры победы были куплены дорого — они потеряли Нельсона.

Да, страшно вспомнить! Адмирал наш был, конечно, величайший мерзавец. Он — виновник бедствия нашего, этого кровавого побоища, второго действия и окончания трагедии при Финистерре, итогом которой стала гибель нашего флота.

Трафальгарская битва не раздражила, не вывела из себя Наполеона, но глубоко опечалила его, и, открывая заседание Законодательного корпуса 4 марта 1806 года, он сказал внешне равнодушно: «Буря заставила нас потерять несколько кораблей после сражения, неблагоразумно начатого…» Он не открыл глубины своего сердца, потому что оно было жестоко уязвлено, и рана тогда еще не зажила.

Между тем как волны Гибралтарского пролива обагрились французской кровью, Наполеон торжествовал с нашими орлами и трехцветным знаменем на полях Ульма. Большая французская армия состояла из семи разных корпусов. Огромный резерв артиллерии и кавалерии шел за армией, и все это гигантскими шагами приближалось к Австрии. Все подготовили с таким искусством, что ни в одном случае не знали нужды. Против Франции везде подписывали пакты, но она, прекрасная, великая, сильная, потому что могла свободно показывать свое мужество, с улыбкой противилась всем этим предприятиям, как исполин — усилиям пигмеев. Однако только король Неаполитанский оставался нам верен (вместе с Испанией и некоторыми частями Германии).

Но вдруг, как бы от волшебного удара, французская армия пришла в движение. Путь ее означал истребление всего, что противилось прогрессу. Наполеон изумил Австрию быстротой своего нападения и искусством маневров, и мы каждый день одерживали новые победы.

Я буду говорить только о сражениях, не прибавляя слова победа. Но, упоминая о первой из них, о Вертингенской, я должна из материнской любви отдать справедливость тем, кому она принадлежит. Эту победу приписывали Мюрату, но несправедливо. Слава ее принадлежит генералу Удино и нашим славным аррасским гренадерам. За Вертингеном следовало Гюнцбургское сражение, где маршал Ней побил эрцгерцога Фердинанда; потом занятие Аугсбурга маршалом Сультом; Мюнхена — Бернадоттом; захват Меммингена и четырех тысяч человек в плен — также Сультом. Потом состоялась знаменитая Эльхингенская битва, где маршал Ней взял две тысячи человек в плен и занял мост, чем обеспечил основной успех этого похода. После этого последовала битва при Лангенау, в которой Мюрат взял три тысячи пленных. Короче говоря, за семнадцать дней после занятия 3 октября Вейсенбурга было совершено все перечисленное мной, и 20-го Ульм капитулировал; лишь эрцгерцог Фердинанд ускользнул с частью кавалерии. В Ульме нашли огромные магазины, тридцать тысяч человек гарнизона, семьдесят запряженных пушек, три тысячи лошадей и двадцать генералов, которые были отпущены под честное слово. В семнадцать дней Австрия потеряла пятьдесят пять тысяч пленных и почти всю свою материальную часть, а остатки армии вынуждены были отступить за Инн, куда вскоре прибыл Наполеон.

После беспримерного взятия Ульма французская армия перешла через Инн, и маршал Ланн взял Браунау, место, где пятью годами позже эрцгерцогиня Мария Луиза будет принята королевой Неаполитанской на пути во Францию, куда поедет, чтобы стать императрицей и женой Наполеона! Ланн взял после этого Зальцбург. В Италии Массена был, как всегда, честью нашего войска: Виченца и Верона пали перед ним. Эрцгерцог Карл, минутный победитель при Кальдиеро, заплатил за это немедленным отступлением к Пальма-Нова. Мармон вошел в Леобен в Штирии, в Италии переходили через Тальяменто, а император вступил в Вену.

Неприятель, изумленный такою быстротою побед, предложил перемирие; Мюрат принял его, но Наполеон не захотел утвердить и велел своей армии идти дальше. Даву занял Пресбург. В то же время Итальянская армия перешла через Ицонцо; Градиска, Удине, Пальма-Нова взяты с огромными их складами. Маршал Ожеро прошел через Шварцвальд и взял Линдау и Брегенц, заставил генерала Елачича сдаться с шестью тысячами человек, и французы сделались обладателями всей земли Форарльберг.

Накануне битвы под Аустерлицем император сказал Жюно, Дюроку и Бертье, чтобы они надели на мундиры плащи и пошли с ним осматривать войска. Это было в одиннадцать часов вечера. Бивачные огни прикрывали храбрые солдаты гвардии, которых вскоре стали звать les grognards, Старой гвардией[165]. Никто не думал о сильном холоде первого декабря: везде пели, разговаривали; многие рассказывали о славных победах в Италии и Египте, рассуждали о Маренго, о короновании. Император в своем сером сюртуке незаметно шел позади, с удовольствием наблюдая столько сердец, преданных не только ему, но и славе нашего оружия. Он прислушивался и улыбался с умилением. Вдруг, когда он проходил подле одного бивуака, яркое пламя осветило его лицо — он был узнан.

— Император! — вскричали солдаты. — Да здравствует император!

— Да здравствует император! — отвечали на другом бивуаке. — Да здравствует император!

И по всей линии в бивуаках, под шалашами, крик «Да здравствует император!» огласил окрестности. Солдаты хотели видеть своего вождя. Они соорудили из соломы своих подстилок факелы, осветили темноту ночи и продолжали кричать «Да здравствует император!». Голос их шел от сердца, а к этому нельзя вынудить ни приказаниями, ни обольщением, ни подкупом. Наполеон был растроган.

— Довольно, друзья мои, довольно, — сказал он им, но видно было, что эти доказательства любви ему приятны и душа его понимает их.

Что касается Жюно, он плакал, описывая мне этот случай, когда я увиделась с ним в следующем году, и заставил плакать и меня. Да, чтобы хорошо передать такое событие, надобно не только видеть его, но и чувствовать.

— А, ты хочешь славы?! — сказал один старый усач, который, кажется, не подстригал своих усов со времен перехода через Альпы. — Да, ты хочешь славы. Хорошо, завтра твои гвардейские молодцы дадут тебе ее…

— Что ты ворчишь тут, старина? — сказал император, подходя к старому гренадеру и улыбаясь с той невыразимой добротою, которая была так очаровательна в нем.

Гренадер, так же как и его товарищи, держал в руках соломенный факел, и огонь освещал лицо его, грубое, черное, изъязвленное ранами, но замечательно доброе в эту минуту.

— Ну, генерал, то есть государь… Я говорил, что мы можем потягаться с этими русскими, то есть если вам угодно, потому что дисциплина прежде всего… Да все равно… Да здравствует император!

И воздух огласился новыми криками, которые, конечно, не были приятны врагам нашим, потому что войска, так одушевленные, не могут быть разбиты.

Аустерлицкое сражение завершило не только поход 1805 года, но и третью континентальную коалицию. Наконец Наполеон отдыхал на ложе славы своей; бой барабанов умолк, орел свернул свои крылья; всё было в покое. Мы вполне наслаждались торжеством нашим, видя Наполеона на том троне, который был для него победным щитом народа. Подписав мирный договор, возвращавший императору Австрии его области и народы, потерянные изменчивой игрой случая, Наполеон приехал в Мюнхен и женил Евгения на дочери короля Баварского. Принц Евгений был лучший и прелестнейший молодой человек нашего времени, щедрое сердце и прекрасный, как его сестра. Жюно нежно любил Евгения и писал мне в Лиссабон обо всех подробностях бракосочетания. Не знаю, почему королева Баварии сопротивлялась этому браку, хотя была только мачехой наследному принцу и принцессе Амалии. Однако брак заключили, и он стал поводом для превосходных праздников, которых я не видала, потому что была тогда в дороге, возвращаясь во Францию.

Глава XVI. Возвращение в Париж

Излечившись от продолжительной и жестокой болезни, я забеременела. Удостоверившись в этом, я выехала из Лиссабона 25 ноября 1805 года. Когда мы переправились через Тежу, перед нами вновь открылись песчаные равнины Эстремадуры.

Я путешествовала тихо, но с большой приятностью. Господин Шерваль оказывал мне всевозможную помощь, со мной была дочь моя Жозефина, я приближалась к Франции, часто шла пешком, собирала цветы, делала гербарии, и время проходило очаровательно.

На шестой день пути горничная моя сказала мне:

— Сударыня, заметили ли вы, что у вас талия стала тоньше?

Я поглядела на себя и не увидела никакого уменьшения. Я была даже толста для женщины, беременной пять месяцев.

На следующий день горничная повторила мне прежнее:

— Сударыня, талия у вас стала тоньше!

Это повторение рассердило меня. Моя талия могла тогда назваться весьма хорошею; я прежде была тонка, гибка, особенно в той части, где обыкновенно находятся дети; а тут я видела себя огромною.

— Шапатт, — сказала я очень серьезно, — любовь ко мне заставляет тебя дурачиться, и ты говоришь глупости.

На восьмой день, во время одевания я обнаружила, что корсет, который носила я со времени беременности, сделался просторен. Я с недоумением поглядела на горничную:

— Шапатт, что это значит?

— Да я уже осмелилась говорить вам еще четыре дня назад, что ваша талия…

— Ах, боже мой! Ты опять со своими глупостями?

В самом деле, я никак не могла объяснить себе этого случая: я ела, как едят в двадцать лет при хорошем здоровье, спала прекрасно, смеялась, была счастлива… особенно мыслью, что у меня, наконец, будет мальчик[166].

Утром девятого дня Шапатт и я долго глядели друг на друга, думая, что мы бредим, и, наконец, захохотали… Вся огромность моя исчезла.

— Ах, боже мой! Что же с ним сделалось? — сказала я, наконец. — Позови ко мне господина Маньена (он был небольшой знаток в науке Эскулапа, но мог бы понять меня).

Я рассказала ему свою историю; он уставил на меня свои большие круглые глаза, раза два понюхал табаку и, наконец, сказал мне:

— У вас был тимпанит.

— Что это такое? Разве я не была беременна?

— Нисколько.

— Да что же было у меня?

— Ничего!

— Как ничего?! — Я думала, что он смеется надо мной.

— Да, ничего.

— Вот прекрасно! Так мы, стало быть, можем ехать быстро, и я буду танцевать в Мадриде, где обещают мне столько балов!

И я запрыгала как дикая коза, выпущенная из клетки, потому что уже не было нужды заботиться о моем детеныше.

В Мадриде я остановилась в прелестном домике Альфонса Пиньятелли.

В это время во дворце королей Кастильских происходили страшные, ужасные события. Много говорили о ненависти принца Астурийского к Мануэлю Годою. Если эта ненависть возникла из-за дурного обхождения, которым Князь мира осмеливался оскорблять сына своего короля и его жену, то уже одно это оправдало бы все поступки принца, потому что, повторяю сказанное мною прежде, короли и принцы — такие же люди, как мы, и у них такие же страсти. Они тоже чувствительны к оскорблениям. Для чего же требовать от них невозможного?

Принцесса Астурийская была при смерти и умирала в величайших страданиях; о ее болезни носились странные слухи, и ужасное слово яд вырывалось у самых преданных королеве людей. Рассказывали, что курьер, отправленный в Неаполь, был остановлен: депеши его осмотрели и нашли в них письма принцессы Астурийской к матери. Несчастная принцесса жаловалась на королеву и Князя мира за их унизительное обхождение с нею и принцем. Она оканчивала письмо трогательными сетованиями о своем жребии, сожалениями о разлуке с отечеством и душевным беспокойством о будущем своем жребии.

Королева только улыбнулась, читая эти трогательные жалобы оскорбленного сердца.

— Что следует делать? — спросила она у своего советника, потому что Карл IV только формально занимал трон.

— Надобно отправить это письмо, — отвечал советник, — а потом ответ покажет нам, что до́лжно делать.

Тогдашние слухи, по которым я описываю это происшествие, говорили, что ответ пришел 25 августа 1805 года, и в день Святого Людовика, то есть через пять дней, намерение было исполнено.

После восшествия на престол Фердинанда VII я узнала, что аптекарь, давший яд, сам признался. Но я не была тогда в Испании и не могу подтвердить этого. Знаю достоверно, что об этом говорили тогда все.

Я сохранила о принцессе Астурийской воспоминания, полные любви и уважения, которые поселила она во мне своею благосклонностью и еще больше своими достоинствами и добродетелями; она озарила бы им трон Испании, и ранняя смерть ее стала для нас большим несчастьем. Но еще большим несчастьем было это для Испании. Я уверена, что дела полуострова иначе были бы окончены в Байонне, находись там принцесса.

Я получила из Вены письмо от Жюно. Он писал мне, что император дает ему поручение в Италию, но я должна возвратиться в Париж к должности своей при императрице-матери; я, конечно, буду ехать осторожно, сохраняя свое драгоценное бремя. Я уже говорила, что сделалось с этою драгоценностью!

Я возвратилась в Париж в среду, на масленицу 1806 года. Примечательно, что выехала я из Парижа также в среду на масленице. Но как различны чувства! Как надежда на счастье сладостна в двадцать один год! Как мы были радостны тогда!

Тотчас по возвращении моем я написала баронессе Фонтаж, придворной даме императрицы-матери. Извещая ее о своем приезде, я спрашивала, какой день назначит ее императорское высочество для моего представления. Госпожа Фонтаж тотчас отвечала мне, что я буду представлена императрице в следующее воскресенье, перед обедней. Для меня было важным делом это представление особе, которую привыкла я любить и уважать с самого детства, уважать старинным образом и оказывать ей внимание вовсе не от лести или какой-нибудь корыстной мысли. Я почитала за счастье увидеть госпожу Бонапарт, мать императора, с которою сын ее обходился так, как она того заслуживала. Вот почему я ожидала этого дня с нетерпением, почти радостным.

Я должна отвечать критикам, которые говорят об императрице-матери несправедливо. Ее великодушно наделяют миллионами, а у нее нет и восьмидесяти тысяч франков дохода. Император давал только тем, кто тратил, — он не любил экономии. Императрица-мать получала миллион в год, но только с 1807 года, когда Жером сделался королем Вестфальским. Если что и осталось у нее, то это плоды бережливости с этого миллиона, который получала она в продолжение лишь пяти лет. Со времени бедствий семейства Бонапарт она отказывала себе во всех наслаждениях, столь приятных в ее лета, тщательно вела свои дела, и все для того, чтобы в случае нужды помочь своим детям. Она сделала для них большие пожертвования. Да, госпожа Летиция — благородная, почтенная женщина, и ее имя должны бы уважать газеты, которые, напротив, говорят о ней ложно и несправедливо; может быть, единственно от незнания.

Газеты легитимистов пусть говорят о фантастических сокровищах семейства Бонапарт, извиняя Бурбонов, которые не сдержали своего слова, не исполнили договоров, заключенных с Наполеоном, присвоили все его имения и бриллианты из короны, овладели доходами его семейства и отвергли, изгнали его, — все это понятно, потому что легитимисты идут своим путем. Но другие газеты, что показывают себя беспристрастными и не изъявляют ненависти, тоже измышляют небылицы — вот чего нельзя терпеть. Они так легкомысленно и так поспешно собирают сплетни о Бонапартах, что даже писали о трагической смерти одного из сыновей Люсьена Бонапарта, случившейся будто бы на прошлой неделе. Он застрелился, сообщали нам, на корабле, плывя в Африку. Бог знает, какие комментарии отпускали при этом искусные политики, настоящие полишинели нашего времени. И что же? Еще за пять лет до того на пути в Соединенные Штаты сын Люсьена застрелился, чистя свои пистолеты. Но это случилось не умышленно, а случайно, и кроме того, пять лет назад.

Но гораздо важнее ошибок отклонение от благородного пути, которым должен был бы следовать народ. Как француженка, и француженка, любящая свое отечество, я краснею за него: с 1830 года о семействе Бонапарт вспомнили только для того, чтобы наказать его новым изгнанием. Я краснею, потому что брат императора, Жером, раненный при Ватерлоо, живет только на пенсию, которую дают жене его! А угодно ли вам знать, как мыслит эта семья, как выражает она свои чувства?.. Вот что недавно писал мне один из ее членов:

«Я утешаюсь мыслью, что, воспитанные в бедности, дети этого семейства будут гораздо лучше, нежели были бы они среди блеска богатства и лести».

Глава XVII. Смерть Питта

Еще в Испании услышала я новость, чрезвычайно важную для тогдашнего политического направления дел в Европе, — речь идет о смерти Питта. Я знала, что думал о нем император, и подозревала, что известие это произведет на него глубокое впечатление. Скажу больше, он должен был остаться доволен этим событием, но сказать, что он обрадовался смерти Питта, было бы слишком смело.

Все знают, что Наполеон не любил Питта и был его врагом — неприязненное отношение императора к Англии слишком известно. Но меньше знают вот что: Питт и генерал Бонапарт были враги личные. Как ни покажется это странно, тем не менее это справедливо. Почему были они в таких отношениях, объяснить трудно. Знаю, что еще во время Итальянского и Египетского походов Наполеон не прощал Англии, и очень справедливо, нарушения общественного спокойствия перепечаткой частной переписки. Разводы, самоубийства, навеки разделенные семейства, дети, отвергнутые родителями, — весь тот ад, что может произвести раздор, все это стало следствием поступков британского правительства. За тем следовали дела при Сен-Жан д’Акре и Эль-Аришский договор. Питта справедливо обвиняли в нем, больше, чем герцога Портланда и других вельмож, державших кормило правления в Англии во время умственного расстройства короля. Питт имел в это время немалое влияние, и оно стремилось не к примирительной цели, а только к запутыванию дел.

Бонапарт, став консулом, пытался привлечь Питта на сторону Франции. Предложения были сделаны неловко, хотя столь искусно, что не могли унизить. Но Первый консул чувствовал всю неприятность неудачи. Он чувствовал это, может быть, слишком сильно; но я уже говорила, как он бывал раздражителен в мелочах. Тогда-то родилась в нем против Питта непреодолимая антипатия. Он велел изыскать все подробности его жизни, и французские газеты, равно как и оппозиционные английские, вскоре разразились бранью самого дурного вкуса. Что же вышло из этого? Питт, человек, а не ангел, в свою очередь совершил нападение не на берега наши, а на семейство Первого консула, и с этого дня предметы, самые милые и драгоценные для сердца Бонапарта, были преданы всему, что только может написать и представить публике злое и довольно-таки остроумное перо. Иногда описывали события вымышленные, но часто говорили и правду. Вся Европа с обыкновенным пристрастием к запретному бросилась читать подробности жизни матери и сестер Первого консула.

Первая из статей привела Наполеона в такое бешенство, что вторую уже не смели перевести ему во всей полноте. Однако надобно было пересказать хоть что-нибудь, и тогда-то разразился гнев Юпитера, точно как у Гомера, и движение бровей нашего Юпитера почувствовала вся Европа. Вместо того чтобы отвечать Питту шутками, Наполеон продолжал перебранку, и с такою язвительностью, что вскоре оскорбления личности дошли до последней степени. Ничто не может дать понятия об исступлении Наполеона, когда он читал памфлет, любой из тысячи, которые распространяли на берегах Франции лондонские сплетники, стараясь угодить своему правительству, да еще и заработать деньги.

Известно, что во время Амьенского договора Питт не хотел оставаться в правительстве, чтобы не утвердить, как он сказал, своею подписью стыда Англии и не войти в сношения с человеком, которого почитал он врагом человеческого рода. Может быть, никогда в мире не бывало такой ненависти, какая существовала между этими двумя людьми. Император уже знал в то время, чего хотел, и строил основание для своего обширного здания. Он видел при этом одно существенное и ужасное препятствие — Питт. Этот человек затруднил все его действия. Он маячил перед ним, как привидение. Двадцать три года Питт управлял делами и приобрел влияние даже на дела Франции! Тщетно Наполеон говаривал о нем: «Уильям Питт — великий министр до Дувра, в Кале я уже не боюсь его». Это было несправедливо. Уильям Питт был человек искусный везде, и пусть Наполеон не боялся никого и ничего, но он ненавидел его и страшился, как страшатся талантливого врага.

Воспитанный школой своего отца, лорда Чатэма, Питт начал управлять делами с двадцати четырех лет, утвердившись в правилах, может быть, несколько мелочных: он слишком многим жертвовал для прений и речей парламентских. Он был красноречив и знал это. Он хотел блистать на трибуне и часто жертвовал этому желанию преимуществом молчаливой рассудительности. Он, холодный и осторожный всегда, делался при этом болтуном и краснобаем, похожим на нас. Ненависть его против Франции и против Наполеона была сумасшедшей. Конечно, он оказал услуги своему отечеству, но спасение Англии есть больше следствие ошибок императора, чем политической системы английского премьер-министра.

Питта называют в Англии великим человеком, но так ли это? Что видим мы в Питте? Постоянную ненависть к нашей революции. Увлеченный этой ненавистью, он причинил нам много зла. Можно сказать утвердительно, не боясь возражений даже со стороны англичан, что не упорство в административных и политических успехах Питта привело Францию к гибели и спасло Англию, а ошибки противника, которыми сумели воспользоваться люди бездарные. Они хорошо сыграли теми картами, которые послал им случай.

Смерть Питта произвела сильное впечатление в Испании. Англия пребывала в таком жестоком и страшном своими последствиями раздоре с этим несчастным королевством, что неприязнь его могла справедливо относиться к премьер-министру британского правительства. Питт, управляя делами, выражал свое мнение о союзе Испании с Францией в присутствии всего парламента так неумеренно, что даже в Англии порицали его за это. Не потому ли смерть его казалась каким-то искуплением памяти погибших в Трафальгарской битве? Я жила в Виттории у одного из знатнейших испанцев, и он зажег огни во всем своем доме, празднуя событие, столь счастливое для Испании, как сказал он мне.

— Но как позволили вам сделать это? — спросила я. — Ведь вы праздновали смерть все-таки человека и христианина.

— Он христианин? — лицо испанца выразило множество эмоций. — Он человек? Да я не просил позволения, я давал бал. Но как, сударыня, можете вы говорить, что Питт был христианин? Ведь он был протестант. Еретик!

Я еще не знала тогда и только во время другого путешествия в Испанию увидела, что многие испанцы почитают англичан и большую часть немцев язычниками. Они обожают Пресвятую Деву с особенным благоговением, а этого нет в протестантской религии, и потому они глядят на англичан и немцев как на еретиков.

Глава XVIII. Императрица-мать и ее двор

Боже мой, как я была счастлива вернуться, вновь увидеть мое отечество! Как сладостно было выговаривать это слово — Франция! Произнося «я француженка», я невольно подымала голову, ощущая в сердце какое-то гордое чувство, которое принимала с пламенным вдохновением, и чувствовала слезы в глазах своих, когда видела, что мое отечество уважают и чтят в лице слабой женщины единственно потому, что она француженка и носит имя одного из храбрых сынов Франции.

На другой день по приезде я написала баронессе Фонтаж, придворной даме императрицы-матери, спрашивая, когда могу я представиться. В тот же вечер я получила ответ, что императрица примет меня в следующее воскресенье, до обедни. Это было в четверг.

В пятницу утром ко мне явился некто, довольно неважный при дворе, и, вертясь возле камина, спросил, неужели я не поеду в Тюильри до визита к императрице-матери. Вопрос показался мне неуместным. Я отвечала откровенно, что предполагала ехать в Тюильри, но, еще не забыв придворных обычаев, нахожу больше приличным подождать, пока не буду на своем месте. Я не хотела оскорблять, потому что знала, до каких выражений дошли свекровь с невесткой, и твердо решила не затруднять собой этикета. Я написала госпоже Ларошфуко и спрашивала у нее, когда могу явиться к ее величеству с поклоном. Она тотчас отвечала мне, что доложила императрице и получила приказание пригласить меня к завтраку на следующее утро и сказать, чтоб я непременно привезла с собой крестницу императрицы, мою маленькую Жозефину. Материнская гордость моя утешилась этою благосклонностью, потому что Жозефина была прелестное дитя, с розовыми щечками, на которые падали густые кудри, похожие на тугие мотки пьемонтского шелка; она была так мила, так нежна в обращении. Я позаботилась о ее наряде больше, нежели о своем собственном, и на следующее утро, около половины одиннадцатого, приехала в Тюильри с дочерью.

Конечно, не одно только желание сделать приятное императрице заставило Наполеона снисходительно позволить ей ее собрания, совершенно искренние и неформальные. В первый период Империи Наполеон довольно строго требовал исполнения этикета, и в этом случае он действовал логически, как и во всем другом. Это требовалось не только для монархии, восстанавливаемой им, но и для всякой другой власти, возможной у нас. Французам необходимо обуздание, когда они лицом к лицу с властью. У террора этикетом было революционное судилище, и палач занимал должность церемониймейстера. После этого нечего было ему страшиться, что его станут осмеивать. При начале Империи также необходима была не только строгость, но даже требовательность, чтобы машина могла двигаться правильным образом. Император запретил бы завтраки у императрицы, не будь они для него, хоть и отсутствующего, средством, которое часто использовал он для достижения цели путем, известным только ему одному. Я наблюдала чудные дела, в которых сама бывала орудием, не зная того. И сколько из наших дам находились в таком же положении, хотя и не подозревали этого! Император хотел тогда привести в исполнение свою несчастную систему смешения и позволял завтраки у императрицы, пользуясь ими для своего плана. Туда приглашали многих женщин, которые иначе не допускались ни в большой придворный круг, ни даже на спектакли. Там встречала я множество имен, после появившихся в «Императорском календаре» по собственной их воле, хотя вначале никак не хотели они находиться при госпоже Богарне, как при одной из своих.

Я сохранила особенное воспоминание о том завтраке, на который императрица пригласила меня после моего возвращения, и этому способствовало обстоятельство, которое поразило бы и всякую другую. Когда я вошла в большую желтую гостиную, то увидела там молодую женщину, и ее прелесть, свежесть, ее лицо, совершенно очаровательное, изумили меня; она, улыбаясь, подошла ко мне, хоть и не знала меня, и, наклонившись к Жозефине, сказала: «Какое милое создание! Хочешь ли ты ко мне, мой ангел?»

Она взяла малютку на руки и побежала с нею в угол гостиной. Жозефина, сама очень дружелюбная, любила такое обхождение и отвечала наилучшим образом. Я не успела спросить у госпожи д’Арберг, кто эта хорошенькая особа, когда императрица вышла из своих внутренних комнат. Прием ее оказался так добр, так мил, как только это было у нее возможно, а мы все знали, что когда она хотела, то бывала непревзойденной. Она поцеловала меня, сказала с чрезвычайной благосклонностью, как довольна, что видит меня, и прибавила:

— А где же моя крестница? Разве вы не привезли ее?

Моя Жозефина, привыкшая к ласкам своей крестной матери, прибежала сразу, как увидела ее; для милой малютки не существовало ни приличий, ни этикета.

— А, а! — заметила императрица. — Стефания уже играет с Жозефиной. Вы ведь не знакомы с моей племянницей? — сказала она мне тихо. — Посмотрите на нее; не правда ли, она прелестна?

Я могла отвечать, не боясь упрека в придворной лести, что императрица говорит сущую правду. В самом деле, я мало встречала женщин, которые были мне так приятны, как мадемуазель Стефания Богарне в ту эпоху. Все, что может нравиться: приятные манеры, изящная наружность, все преимущества, каких только может желать женщина в свете, — соединялось в ней. Она пленяла мужчину, потому что была хороша и приветлива, а женщины также не сердились на нее, потому что она была добра и любезна со всеми. Она была дочерью сенатора Богарне, двоюродного брата первого мужа императрицы, и невеста наследного принца Баденского. Жених ее, которого увидела я через несколько дней, показался мне совсем не так хорош, как она.

Я сохранила о том утре воспоминание неизгладимое. Императрица долго говорила о моем путешествии в Португалию и задала множество вопросов о королеве Испанской и принцессе Бразильской. Я вспомнила, когда отвечала ей, с каким любопытством те спрашивали меня об императрице, и не могла не кинуть веселого взгляда на себя, видя, что я могла бы быть, если б хотела, посредницей между тремя царственными особами. Я повторила императрице только то, что королева Испанская сказала мне о ней приятного, и умолчала об остальном разговоре, который был бы для нее любопытен, но не приятен. О, я делалась настоящим дипломатом!

Императрица сказала мне о госпоже Летиции:

— Я очень жалею, что император поместил вас не при мне, а при моей свекрови. Я уверена, что вам будет там неприятно. Там все старухи, их будто выбрали из двора Людовика XV, вы, такая молодая и веселая, потеряетесь в этой гробнице!

Несмотря на благосклонность императрицы и ее лестные слова, я очень хорошо знала, что ей все равно, буду я или нет при дворе императрицы-матери. Потому я приняла их, как должно, и не придала им ни малейшей важности. Я даже не отвечала на ее слова о госпоже Летиции, которая из-за своего образа жизни часто подвергалась насмешкам при дворе; а я, право, не видела ни малейшего повода к этому. Я не представляю тут себя защитницей императрицы-матери, но говорю только, что несправедливо все сказанное о ней, если это относится к ней лично. Я лишь сказала императрице, что госпожа Летиция была добра ко мне с самого детства; что и теперь она, конечно, будет ко мне также снисходительна, и я постараюсь не заслужить никакого упрека. Я не только говорила, но и думала все это, потому что почитала госпожу Летицию своею второю матерью. Я никогда не могла забыть, что, когда мать моя была при смерти, именно она с женою Жозефа приезжала за мною, думая, что я уже сирота. Я помню это и остаюсь признательной к такой постоянной нежной внимательности.

У нас был принят придворный костюм, то есть короткая юбка и длинный шлейф, и я не понимаю, почему не приняли этого костюма для аудиенций принцесс императорской фамилии. Я уже представлялась императору и императрице, но для представления госпоже Летиции оделась сообразно этикету ее двора, то есть ограничилась белым атласным платьем с небольшим шлейфом и прибавила к этому прекрасный жемчужный убор. В воскресенье 25 февраля приехала я в дом императрицы-матери, где нынче располагается военное министерство.

Императрица-мать была возведена в достоинство принцессы императорского двора не в одно время со своими дочерьми и невестками, как я уже заметила раньше, и это единственно за привязанность ее к своему несчастному младшему сыну. Но, к собственной своей выгоде, император возвратился к чувствам, больше достойным его величия, и госпожу Летицию вызвали из Рима и предоставили ей ступень, принадлежавшую ей как матери императора. Когда я возвратилась из Португалии, она уже довольно долго пользовалась своим титулом и богатством, достойно используя то, что давал ей император. Она получала тогда пятьсот тысяч франков в год, а содержание двора ее не стоило и пятой части этого.

Госпожа Фонтаж представила меня и назвала ей. Госпожа Летиция сидела подле камина, но тотчас встала и подошла ко мне.

— О, мне не нужно называть имя госпожи Жюно! — сказала она. — Это мое дитя; я люблю ее как дочь свою и надеюсь сделать как можно приятнее место при старой женщине, потому что оно, боюсь, слишком скучно для вас; не правда ли, госпожа Жюно?

Я отвечала как до́лжно, уверяя, что если уже меня назначили к одному из дворов принцесс, то я восхищаюсь тем, что император избрал меня для ее двора. Когда императрица-мать спросила, не хочу ли я взять продолжительный отпуск, чтобы отдохнуть с дороги, я отвечала, что отпуск и так был довольно продолжителен, потому что я, имея честь принадлежать ей с мая прошедшего года, еще не служила, теперь ожидаю ее приказаний и вступлю в должность тотчас, как она прикажет.

— Ну, так пусть же это будет как можно скорее, — сказала она мне.

Согласились на том, что я приеду в следующее воскресенье, и я откланялась. Госпожа Летиция должна была ехать на обед к императору: это происходило постоянно каждое воскресенье, если не препятствовало поездке что-нибудь очень важное.

На другой день, едва пробило десять утра, мне доложили о приезде господина Ролье, интенданта при дворе императрицы-матери. Я знала его, потому что он женился на корсиканке, и мать моя часто упоминала о нем; он имел заслуженную известность человека прямого и честного. Я не поняла, какое отношение он мог иметь ко мне, потому что была в это время довольно беззаботна во всем, что относится к материальной жизни. Позже мне пришлось, однако, узнать о рычагах, которыми движется все в мире. Получив свой диплом, я нисколько не заботилась, есть ли жалованье на службе у императрицы, но по этому-то делу и пришел ко мне господин Ролье. Он принес жалованье за целый год, потому что служба моя считалась с того дня, когда я была назначена, и госпожа Летиция приказала выдать мне все сполна. Сначала я не хотела принять денег за время своего отсутствия, но Ролье сказал мне, что императрице будет неприятно, если я не возьму их, и потому, хотя сумма была довольно значительна, я приняла ее.

Рассказываю об этом происшествии, явно мало занимательном, потому что, как мне кажется, оно дает понятие о характере императрицы-матери. Если бы она была истинно скупа, как уверяют некоторые, она нашла бы тут благоприятный случай сохранить шесть тысяч франков и могла сделать это тем легче, что я не нашла бы в этом ничего дурного и, следовательно, не жаловалась бы.

Да, именно фактами и реальными событиями надо всегда опровергать глупые слухи, не имеющие никакого основания.

Когда Вальтер Скотт писал свою «Историю Наполеона», он, как известно, приезжал во Францию собрать некоторые документы о своем герое или, лучше сказать, о жертве своего пера. Один из наших маршалов, герцог Тарентский (кажется, он, если не ошибаюсь), предложил историку документы, которые у него были; а это, конечно, архив обильный и драгоценный. Вальтер Скотт отказался принять их. «Я обыкновенно прислушиваюсь к тому, что говорят в народе», — отвечал он. К этим словам я не прибавлю ничего: написанная им «История» отвечает за меня и доказывает, что и высокий ум может впадать в странные заблуждения.

Слишком часто мемуары о семье Бонапарт писались людьми, которые не знали никого из этого семейства, не видели никогда и лишь собирали народные слухи, сохраняя совесть свою удивительно спокойной. Находится много людей, оскорбляемых моим мнением и в порицаниях, и в хвалах. Им кажется, что я несправедлива, неправосудна и даже неправа в своих портретах и описаниях. Если с этим согласиться, то можно подумать, что я никогда не видела ни двора Наполеона, ни его самого, ни его семейства и не могла хорошо видеть, слышать и понимать.

Когда госпожа Летиция была титулована императрицей-матерью, ей было пятьдесят три или пятьдесят четыре года. В юности она отличалась необыкновенной красотой, и все дочери ее, кроме госпожи Бачиокки, подтверждали это своей внешностью. Рост ее таков, какой нравится в женщине, — пять футов и один дюйм; но к старости плечи ее округлились, испортилась талия, хотя походка осталась тверда и приятна. Ее ноги и руки всегда были образцом красоты. Особенно ее ножка, самая маленькая и самая прелестная, какую только я видела: небольшая, округлая, высокая в подъеме и нисколько не плоская. В правой руке ее имелся недостаток, заметный, потому что сама рука была прелестна: указательный палец ее не мог сгибаться. Это следствие дурно сделанной операции, и странно было видеть, как госпожа Летиция играла в карты. У нее были еще тогда все зубы, и, как у всех Бонапартов, очаровательная улыбка и умный, проницательный взгляд. Глаза ее, небольшие или даже маленькие, чрезвычайно черные, никогда не имели выражения злого, чего нельзя утверждать о некоторых из ее детей.

Госпожа Летиция одевалась всегда чрезвычайно тщательно и прилично своим летам и званию. Она использовала превосходные ткани, соображаясь со временем года, и наряд ее был сделан так, что критика не могла ничего порицать. Короче говоря, она была чрезвычайно хороша на своем месте. А я еще недавно видела принцев и принцесс, которым непременно надобно было сказать вслух о своем королевском высочестве, чтобы их не приняли за кого-нибудь из простонародья. Единственный и важный недостаток императрицы-матери, и, признаюсь, недостаток существенный, была ее робость и затруднение, с каким говорила она по-французски. Императрица-мать робела, когда ей представляли людей, страшных своею насмешливостью. В ней было так много проницательности и сметливости, что, находясь с вами лицом к лицу, она тотчас понимала вас и знала, что надо делать, пока вы оставались в комнате.

Это случилось, например, в тот день, когда госпожа Шеврез представлялась ей в качестве придворной дамы, против воли приняв это звание. Она явилась к императрице с обычным визитом, дежурной в тот день была я. Когда она вышла, госпожа Летиция спросила у меня тихонько, потому что обходилась со мною вольнее, кто эта женщина. Она еще не знала тогда Сен-Жерменского предместья, не знала его антипатий и привязанностей, следовательно, имя госпожи Шеврез было ей менее знакомо, нежели имена Паоли или какого-нибудь иного корсиканского врага. Но взгляд ее угадал чувства госпожи Шеврез, и, опередив мой ответ, она сказала:

— Эта женщина не любит нас. И верно, ненавидит императора. Я знаю это.

Суждение ее заставило меня онеметь, потому что я знала, как оно справедливо. Я спросила у императрицы, на чем она основывает свое мнение.

— На ее улыбке и презрительном движении головы, когда я сказала ей, что она должна быть очень довольна, находясь при императрице. А потом ее молчание, когда я спросила, находится ли муж ее при дворе императора.

И все это было верно. Когда после госпожу Шеврез изгнали и Наполеон наказал, может быть, слишком строго, не столько государственную преступницу, сколько женщину, не умевшую устроить свою жизнь, императрица-мать напомнила мне слова свои. Но я не удивлялась, потому что знала давно ненависть этого семейства к правительству консульскому и императорскому.

Императрица-мать жила чрезвычайно уединенно. Может быть, это было нехорошо, но не ее в том вина. Император очень любил свою мать, но не окружал ее той почтительностью, какой должна была пользоваться мать Наполеона. Она чувствовала это, но гордость не позволяла ей намекнуть сыну, и она предпочитала жить в уединении и не иметь сношений с невесткой или с кем-либо из окружения сына. Сколько раз поведение многих из этого окружения сердило меня! Министры приезжали к ней в день Нового года; иногда, изредка, и в другое время, но всегда неопределенным и не совсем приличным образом. Иначе поступал только герцог Гаэтский (Годен). Архиканцлер также был любезен с императрицей-матерью; но вообще она не имела значительности, а у придворных такое удивительное чутье, что они никогда не ошибаются в реальности положения. Я нежно любила императрицу-мать, и это отношение настолько же заставляло меня страдать, насколько возмущало.

Таким образом, императрица-мать была при дворе своего сына в положении ложном. Никогда не слыхала я, чтобы она жаловалась на это, но она, без сомнения, страдала. Иногда я говорила об этом Дюроку и Жюно и утверждала, что императрица-мать печалится об отчуждении, в каком оставляет ее сын. Дюрок уверял, что император окружил свою мать величайшим уважением и она не может и не должна жаловаться; и только собственная склонность заставляет ее любить уединение.

Я глядела на него и, признаюсь, не понимала.

— Неужели забыли вы Люсьена? — сказал он мне. — Еще недавно оба брата так спорили, что не свидятся после этого никогда. Императрица-мать встала на сторону Люсьена. Тем не менее она окружена почестями, богатством; чего же она хочет больше?

Жюно соглашался со мной и всегда был для императрицы-матери тем, чем должно. Но я опережаю время, потому что когда я приехала в Париж, он еще не возвратился из своей Пармской экспедиции: император послал его усмирить возмущение в Аппенинах и возвел в звание генерал-губернатора областей Парма и Пьяченца.

Когда госпожа Летиция сделалась императорским высочеством, она оставила дом, в котором жила со своим братом, и переселилась в дом Бриенна на улице Св. Доминика. Дом этот принадлежал Люсьену, который устроил его богато и пышно. В нем остались даже картины, и императрица-мать с первого дня в Париже имела помещение, приличное для ее нового положения.

Двор императрицы-матери был сначала составлен совсем иначе, нежели после. При образовании его к нему принадлежала жена маршала Даву, но она хотела гораздо большего и оскорблялась, что не имеет звания по крайней мере статс-дамы императрицы Жозефины. Сославшись на слабое свое здоровье, может быть, не без основания, она вышла в отставку. Когда я приехала в Париж, она уже не принадлежала ко двору императрицы. Об этом маленьком дворе будет часто идти речь в моих Записках, и потому я представлю здесь не биографию, а описание каждого из составлявших его лиц.

Двор был немногочислен, как и другие дворы принцесс императорской фамилии. Нас было четыре фрейлины, одна почетная дама, два камергера, три конюших, один омонье[167], секретарь и чтица.

Баронесса Фонтаж, которую баронессою сделал император, потому что не хотел иметь придворных без титула, была уже немолода, не владела никаким состоянием и отношение к Сен-Жерменскому предместью имела такое отдаленное, что не могла способствовать знаменитой системе смешения. Я никогда не понимала, почему она получила это место. До революции она не бывала при дворе и мало понимала придворный этикет. Во всей особе этой креолки, если я не ошибаюсь, во всех действиях ее присутствовала та небрежность Нового Света, которую креолки сохраняют и которая недурна во все возрасты жизни. В молодости госпожа Фонтаж, вероятно, была прелестна, самым восхитительным был ее носик, и он был бы еще лучше, не набивай его она этой гадкой черной пылью, которую называют табаком! Надобно сказать еще, что она не кичилась своей должностью при императрице-матери, была с нами безответна и молчанием отвечала иногда на недостаточно уважительное к себе обращение. Почетная дама матери императора должна была бы иметь в свете иное положение. Но таково было следствие незнания императором Сен-Жерменского предместья: известно, что, назначая госпожу Фонтаж, он полагал, что назначает госпожу Фонтаж, дочь господина де Пона, бывшего интенданта в Меце, искреннего друга госпожи Монтессон.

Четырьмя фрейлинами после удаления жены маршала Даву стали госпожа Сульт, госпожа Флерье, жена бывшего морского министра при Людовике XVI, госпожа Сен-Перн и я. Чтица была прелестное, милое существо — девица Делоне. Из всех нас только госпожа Флерье занимала свое место, она словно родилась быть компаньонкой принцессы. Но заметьте, старой, а не молодой, потому что госпожа Флерье словно никогда не была молода. Лицо ее принадлежало к числу тех лиц, на которых незаметен возраст. Я знала ее давно, еще мать моя была знакома с ее матерью. В этой семье имелись подбородки и носы, каких не должно быть на молодых лицах. Зато госпожа Флерье была умна, но я не желала бы такого ума. Вы, верно, знали женщин, которые думают, что достаточно только увидеть их, чтобы убедиться в их красоте, и услышать, чтобы поверить в их ум. К числу таких женщин и принадлежала госпожа Флерье. Ее воспитывала госпожа д’Аркамбаль, ее мать, женщина редких достоинств, но необыкновенно скучная. С молодых лет госпожу Флерье превозносили в кругу матери, а известно, как эти домашние триумфы пагубны для успеха в обществе. Она никогда не была кокеткой и не имела ни одного качества, необходимого для такой роли в свете. Я уже сказала, что она никогда не была ни прекрасна, ни даже хороша; напротив, в ней было все, что делает женщину безобразной и добродетельной. Кажется, за жизнь мою никогда я не видела такого антипода всякой приятности, как госпожа Флерье. Она танцевала с важным видом, как будто собирая в церкви на бедных, поддерживала свою юбку, раскинув руки, и походила на первого гребца в лодке.

Надобно упомянуть еще о двух недостатках, перед которыми, казалось мне, бледнели все ее добродетели. Один — страсть, или, лучше сказать, мания, в отношении к этикету. Это поражало императора, который не подозревал, что можно так много говорить о том, чего не знаешь совершенно. Вот предмет, достойный глубокого размышления, когда встречаем его в таком знатоке света, как Наполеон! Другим недостатком госпожи Флерье была… говорливость! Река теплой воды лилась из ее уст! О, это ужасное воспоминание! В самом деле, невольно послушав ее несколько часов, трудно было решиться заговорить с нею. В заключение скажу, как Брантом: «Это была прелестная и добродетельная дама».

Госпожа Брессье сделалась теперь знаменита: это та самая знаменитая девица Коломбье, о которой Наполеон говорит в «Дневнике». Госпожа Брессье была женщина остроумная, добрая, тихая и приятная в обращении. Я очень хорошо понимаю, как император мог ходить в шесть часов утра собирать с нею вишни и, не думая ничего лишнего, только разговаривал. Не будучи красавицей, она была очень приятна. В первый раз, когда я увидела ее, меня поразило особенное участие, с каким наблюдала она малейшие поступки императора. Глаза ее следовали за ним с вниманием, которое шло от души. Я знала от самого Наполеона, что в первой молодости его, когда он жил в Валансе, дело шло к браку его с девицей Коломбье. Можно представить себе, как я желала увидеть ее. Я не сообразила, что она была почти одних лет с Наполеоном и шестнадцать лет прошли для нее так же, как и для него. Лавры закрывали поредевшие волосы Наполеона, но госпожа Брессье не имела такого средства прикрыть морщины, которые уже появлялись на ее лице, и я встретила в ней женщину почтенную, тогда как надеялась увидеть молоденькую. Повторяю, однако, что ее нежный ум и уважительное обхождение делали для меня приятными те отношения, какие мы имели с нею.

Госпожа Брессье поступила на место госпожи Сен-Перн. Вот еще одно имя, которое рука моя не может написать без того, чтобы сердце не сжималось от горести. Госпожа Сен-Перн не могла называться красивою: лицо ее было угревато, но зато грудь, плечи, руки были удивительны. Кроме того, она обладала прелестными волосами, прекрасным ростом и отличными манерами. Какой очаровательный характер! Вполне чувствуя тоску, какую только может испытывать человек в изгнании (она была родом с Корсики), госпожа Сен-Перн выказывала при этом удивительную покорность судьбе и говаривала мне иногда в часы скуки, которые сокращали мы дружескими разговорами: «Все это для моих детей, для их отца». В этих немногих словах видна вся чувствительность души, к какой только способна женщина. Чудесный голос ее дрожал и глаза наполнялись слезами. Не знаю, где ее дети; даже не знаю, живы ли они; но если они еще в нашем печальном мире, то пусть узнают от меня, как я любила их мать.

У госпожи Дюпюи, нашей сверхштатной фрейлины, как называли ее, прекрасным был рост; нос, правда немаленький, был все же прямым; черные волосы прелестны — о, все это было в ней неоспоримо прекрасно! Но со всем этим, и еще с изящными ногами и руками, которые кажутся мне даже важнее глаз для красоты женщины, со всем этим никому, кроме принца Боргезе, не приходило в голову утверждать, что госпожа Дюпюи прекрасна. Она была добрая женщина, насколько это возможно для ленивой креолки; а известно до чего доводит такая доброта. Вообще же она была скучна, а кроме того, любила польстить, что казалось мне чудовищным, потому что я не привыкла к такому способу быть вежливой. Я уважала госпожу Летицию как друга моей матери и женщину, которая всегда желала мне добра. Но это уважение, несравненно более высокое, чем то, какое я должна была питать к ней как к матери императора, было следствием моих собственных чувств к ней. Напротив, в госпоже Дюпюи, которая не имела, подобно мне, воспоминаний и опоры для общения с императрицей-матерью, я находила смешным ее стремление целовать, к примеру, госпоже Летиции руки. Довольно часто говорили, что я была горда и тщеславна; пусть лучше эти эпитеты, нежели другие, меньше приятные для женщины.

Мадемуазель Делоне была примечательна своим умом, не только отточенным образованием, но и природным; она превосходно музицировала, очень хорошо пела и писала миниатюры, так что императрица-мать заказывала ей свои портреты, которые потом раздаривала. Со всеми этими преимуществами она соединяла характер весьма любезный и приятный. Короче, это была одна из тех особ, к которым нельзя остаться равнодушною. Что касается меня, я оценила ее, как только увидела, и признательна ей за приятные часы, которые доставляла мне она во время приездов моих на службу в Пон (имение Пон-сюр-Сен под Парижем).

Итак, я описала женщин при дворе императрицы-матери. Теперь мне остается говорить о мужчинах.

Камергеры и конюшие подбирались самым странным образом, учитывая ее характер и вкус. Исключаю только одного: это мой превосходный друг граф Лавилль, прежде бывший при короле Сардинском. Но господа Бриссак, д’Эстерно, генерал д’Эстре и господин Бомон чрезвычайно скучали у императрицы, и служба их отличалась этим очень заметно. Однако я напрасно помещаю господина Бомона в один ряд с другими. Если он скучал сам, то не был скучен другим, потому что был очень остроумен и весел, особенно при дворе; он был зол, как язва, и насмешлив так, что готов смеяться над своею бабушкою. Я любила встречаться с ним, и мы всегда смеялись самым беззаботным смехом. Он брат господина Бомона, бывшего камергера императрицы Жозефины; но ни тот ни другой не родственники генерала Бомона, бывшего адъютанта Мюрата.

Господин д’Эстерно мало знаком мне, и я не могу судить о нем положительно. Он редко дежурил у императрицы-матери, и мы встречались там, только идя к ней с поклоном. Впрочем, д’Эстерно так хорошо известен в свете, что нет нужды писать портрет его. Он зять герцога Виченцского (Коленкура) и тесть господина Морне, одного из величайших завоевателей сердец, какие бывали когда-нибудь.

Господин Лавилль — человек, какого только можно было пожелать при дворе императрицы-матери. Если бы император нарочно назначал для нее камергера, он ничего не придумал бы лучше: прекрасные манеры и самая утонченная вежливость, образец изящной придворной учтивости. Кроме того, он знал, чего стоили окружавшие его, а этого не знала ни почетная дама наша, ни другие, включая графиню Флерье, потому что, кроме господина Бомона, все они как будто уснули во времена Иакова и только что проснулись. Лавилль управлял маленьким двором императрицы-матери с удивительною ловкостью, так что она не могла требовать лучшего. Помню, однажды император за семейным обедом расспрашивал мать свою, как маленькую девочку, о том, что у нее происходит. Много раз он хмурился; но когда доходило до того, как действовал Лавилль, он только одобрительно кивал. Господин Лавилль был дружен с госпожою Сен-Перн, и мы составляли искреннее трио во все непродолжительное время, пока была жива бедная Сен-Перн.

Господин Бриссак был прекрасный человек, кроткий, тихий, самый безответный в мире. Он был безобразен, стар, горбат; но, повторяю, это был прекрасный человек. Императрица-мать не любила его, но бедняга вовсе не подозревал истинной причины этой неблагосклонности.

Хотя госпожа Бриссак не принадлежала ко двору императрицы-матери (к величайшему своему сожалению), но нельзя говорить об этом дворе и не упомянуть о ней, потому что она больше всех нас бывала с госпожой Летицией. Каждый вечер приезжала она играть в карты с ней, господами Клеманом де Рисом, Казабьянкой, Шоле и двумя-тремя другими старыми сенаторами, которые преследовали меня даже во сне, когда я, бывало, проведу с ними весь вечер, сидя в гостиной императрицы-матери. Эти древние старцы представлялись мне ожившими гобеленами, только разговоры их не походили на древние легенды. Но госпожа Бриссак, со всем своим умом (потому что она была очень умна, может быть, менее, чем ее сестра, принцесса Роган-Рошфор, но зато более остроумна), — госпожа Бриссак играла с этими старыми париками, улыбаясь, точно ей было это приятно. Странная женщина! Она была нехороша, никогда не была хороша. Низкорослая и какая-то угловатая, она, несмотря на это, кокетничала напропалую. Впрочем, это кокетство имело похвальную цель: она была влюблена в своего мужа, причем влюблена так, как бывают только на заре жизни. Он в свое время почитался изменником, любил девицу Ротелен, потом любил другую и оставил ее также.

— Как же вы сделались женой его? — спросила я госпожу Бриссак однажды, когда она рассказывала мне о любви своей к мужу.

— Да так! — отвечала она простодушно. — Я ждала и дождалась.

Никогда не забуду я выражения лица ее, истинно комического в ту минуту.

Она была чрезвычайно глуха. В день представления императору она очень переживала, какие вопросы задаст он ей и что должна она отвечать. Ей сказали, что император почти всегда спрашивает представляемого ему человека, из какого он департамента, сколько ему лет и сколько у него детей. Не надеясь на свои уши, которые могли слышать еще хуже от робости, госпожа Бриссак рассчитала, что император станет спрашивать ее в том порядке, в каком расположил вопросы говоривший с нею. Следовательно, император должен был спросить у нее сначала, из какого она департамента, потом — сколько ей лет и, наконец, сколько у нее детей. Но император не ставил себе законом всегда спрашивать одно и то же и спросил:

— Ваш муж не брат ли герцога Бриссака? Ведь вы наследовали его поместья?

На что госпожа Бриссак отвечала, улыбаясь с самым приятным видом, потому что была точно добра и простодушна:

— Из Сены-и-Уаза, государь.

Хоть император и не обращал большого внимания на ответы, но несообразность этого, видно, поразила его, и он, глядя на госпожу Бриссак с изумлением, спросил:

— У вас ведь нет детей?

— Пятьдесят два, государь. — И опять та же улыбка.

Император не спрашивал ее больше и обратился к кому-то другому. Он понял, что госпожа Бриссак, по крайней мере, глуха.

Должна прибавить, что она была добрым другом и почтенной женой. Я знаю ее довольно хорошо и могу сказать, что она была также очень добрая мать.

Глава XIX. Новое честолюбие и жадность

Когда я возвратилась в Париж после долгого отсутствия, больше всего меня поразила перемена в обществе. По приезде из Арраса я обнаружила, что жизнь вокруг меня чрезвычайно отличается от прежних времен, и из четырех месяцев, которые пробыла я в Париже, два прошли в удивлении и наблюдении за тем, как люди рассудительные увлекаются игрушками, брошенными им маленькой рукой императора. Я оставила Париж с убеждением, что эта горячка вскоре утихнет, но, возвратившись, увидела, что она усилилась еще больше. Жадность, возбужденная честолюбием, находилась на высшей степени пароксизма. Особенно нестерпимо было видеть и слышать, как выражали свои требования женщины. Это была жажда мест, почестей, денег. Каждый день обер-камергера, обер-церемониймейстера и маршала Дюрока обременяли нижайшими просьбами те самые люди, которые после отвернулись и от императора, и от его двора.

Наследный принц Баденский приехал в Париж. Он умер теперь, и я не огорчу его, сказав, что он был самый неприятный человек, какого я встречала когда-либо, сердитый внешне, как наказанный ребенок, и, кроме того, некрасивый, — словом, не милый принц и особенно не милый жених. Когда я увидела его в первый раз, то не могла удержаться, чтобы не перевести взгляд на прелестное существо, которое вскоре должно было принадлежать ему, — она показалась мне еще очаровательнее. Что за судьба! Она улыбалась на празднике своего жертвоприношения, но в улыбке ее мелькала грусть. Могла ли не грустить она?

Из числа праздников за время этой первой царственной свадьбы в семействе императора один особенно отличился от других тем, что увеселения его представили разнообразие совершенно новое. На нем танцевали кадриль впервые в Париже после революции. Принцесса Каролина, только что получившая титул великой герцогини Клевской и Бергской, подала мысль к этому празднеству, истинно королевскому. Долго не могли выбрать костюмы. Наконец, как всегда бывает, когда слушают двадцать различных мнений, выбрали костюмы нестерпимо безобразные. Император не любил Людовика XIV, но для двора своего брал образцом его двор. Помню, по возвращении моем из Португалии он как-то разговаривал со мной (под словом разговор я разумею несколько фраз, которыми мы обменялись) и с явным удовольствием заставлял пересказывать истории о жалком состоянии, в каком посреди своих драгоценных камней жили владетели Испании и Португалии. Он высказал решительное намерение сделать свой двор самым блестящим в Европе. Я видела, что воля его творит чудеса как при дворе, так и во всем другом.

Кадриль, о которой я начала говорить, состояла из четырех цветов — белого, зеленого, красного и голубого. На белых дамах были бриллианты, на красных — рубины, на зеленых — изумруды, на голубых — бирюза и сапфиры. Наряд походил на испанский: платье из белого крепа с атласными вставками цвета кадрили, обшитыми серебром; на голове черный бархатный ток с двумя белыми перьями. Мы были еще сносны, хотя наряд не мог называться красивым; но мужчины оказались удивительно смешны в своих нарядах из белого бархата; еще у них был шарф цвета кадрили, завязанный на боку, и черный бархатный ток, такой же, как и у нас. Не знаю, в самом ли деле этот наряд был так смешон, как казалось мне, но я долго не могла без смеха глядеть на некоторых мужчин из нашей кадрили. А как танцевали эту кадриль! Вот опять богатый источник воспоминаний! Впрочем, зачем вспоминать об этой попытке великолепия и изысканности, если позже наш двор затмил все богатые празднества Франциска I и Людовика XIV.

Важные политические события готовились в Европе. Неаполитанское королевство заняла одна из наших армий под началом Жозефа Бонапарта, у которого были Массена, Сен-Сир и Ренье. Сколько рассуждали об этом овладении Неаполем! Я не хочу извинять императора во многих самовластных поступках, за которые упрекают его, может быть, справедливо; но это событие не из числа их. Договором от 21 сентября 1805 года неаполитанский король Фердинанд обязался хранить нейтралитет во время войны с Австрией. В трактате именно так и было сказано: король Неаполитанский обязывается также не вверять никакого начальствования офицерам русским, австрийским или принадлежащим к другим воюющим державам, а равно и французским эмигрантам. В вознаграждение за то император Наполеон обязывался отозвать все войска свои из Неаполитанского королевства. Но Фердинанд IV забыл данное им слово, или, лучше сказать, помнил, чтобы не сдержать. Это было оскорбление, а мог ли Наполеон перенести его? По крайней мере, тогда мы думали иначе.

Казалось, само провидение назначило 1806 год быть столь же пагубным для нашего флота, сколь был он благоприятен для наших успехов на суше. Император услышал о новом поражении. Я уже описывала, что была свидетельницей удовольствия, какое чувствовал он, получив известие о победе Альхесирасской. Случай заставил меня быть свидетельницей и его горя, когда он узнал, что вице-адмирал Линуа взят англичанами на обратном пути из Индии. У него оставались один линейный корабль и один фрегат, а неприятель явился с целой эскадрой. В первую минуту император пришел в неописуемое состояние, он разразился ужасною бранью. Императрица Жозефина сказала ему несколько слов тихим голосом; он отвечал с прежним бешенством, но вскоре оправился и, придя в себя, говорил об адмирале Линуа в самых лестных выражениях, каких заслуживает этот храбрый, искусный моряк. Он вспомнил об Альхесирасе, а я могу засвидетельствовать, что он плакал от радости при известии об этой битве — я уже говорила это об этом и теперь повторяю снова.

Увы, произошедшая за несколько недель перед тем битва между английским адмиралом Даквортом и французским контр-адмиралом Лессегом нанесла смертельный удар нашему флоту. Вот рана, которая не могла закрыться! Взятие адмирала Линуа было последним ударом кинжала. У нашего флота отрубили руки и ноги при Трафальгаре; голова его пала в битве, проигранной Лессегом в заливе Сан-Доминго. Постоянная неудача преследовала нас и в том, что мы встречались с неприятелем всегда с меньшими силами. Так случилось и в этот раз. У англичан было семь кораблей, два фрегата и два шлюпа; на всей их эскадре находилось пятьсот восемнадцать пушек; у нас было только пять кораблей, два фрегата и один корвет. Мы могли противопоставить только четыреста двадцать шесть пушек. Бой продолжался два часа с половиною, и ожесточение его не поддается описанию. Один из моих кузенов, служивший тогда во флоте, принадлежал к экипажу корвета и рассказывал мне после, что все известное о бедствиях трафальгарских не может дать понятия об ужасе битвы при Сан-Доминго; несмотря на героическое сопротивление наших моряков, три французских корабля были взяты, а два другие отброшены к берегу и сожжены.

Жюно все еще оставался в Парме. Я часто получала от него письма, в которых, между прочим, он поручал мне спросить у императора, не нужно ли мне поехать к мужу. Я понимала эту маленькую хитрость: ему хотелось знать, долго ли он сам пробудет в Парме. Но Наполеон не принадлежал к числу тех людей, которые отвечают на ваш вопрос, когда само дело им не нравится. Потому-то я посоветовалась с принцессой Каролиной, все еще находясь с нею дружеских сношениях, которые она поддерживала, а я этому не противилась; мы обе не хотели нарушать приличия. Она сказала мне, что не худо мне поговорить с императором, когда встречу его у императрицы-матери или у одной из принцесс. «Но не просите у него особой аудиенции для этого вопроса», — прибавила она.

Замечание ее было справедливо. При первом же слове о моем путешествии император спросил с некоторой досадой, не Жюно ли поручил мне быть посланником и есть ли у меня аккредитация по форме. Я остереглась отвечать, что Жюно писал мне и велел даже просить аудиенции, а только сказала, что сама осмелилась спросить у него, могу ли поехать к мужу с детьми, которых не видел он уже шесть месяцев.

Надобно снова заметить здесь, что Наполеон чрезвычайно дорожил семейным спокойствием и согласием. Затрагивая эту струну, можно было наперед знать, что он выслушает все благосклонно. Он обернулся ко мне, медленно понюхал табаку, что делал обыкновенно, размышляя о чем-нибудь неприятном для него, и с полуулыбкою сказал:

— Так вы сами вздумали ехать к Жюно?! Да, это прекрасно. Но еще было бы лучше, раз уж вы везете к нему детей, чтобы вы везли к нему мальчиков. Но у вас только девочки.

Он ласково кивнул мне и удалился.

Я описала мужу этот маленький разговор, и ответом была горячая просьба отправляться к нему как можно скорее. Ему не терпелось свидеться со мной и, еще больше, поцеловать своих дочерей, из которых младшей мы не брали с собой в Португалию, и он не видел ее около двадцати месяцев. Он писал мне, что дворец герцогов Пармских превосходно устроен; он описывал мне мои комнаты, и я очень желала поцарствовать, припоминая слова его. Парма из числа тех мест, на которые могу я указать как на свидетельство чести и славы отца моих детей.

В апреле и мае 1806 года мы все еще танцевали, хотя уже настала весна. Император хотел, чтобы двор его блистал; он видел, что это невозможно без праздников и балов. Однако собственный нрав его не видел в этих безумных удовольствиях ничего привлекательного. Он любил, напротив, если не уединение, то, по крайней мере, жизнь спокойную, но деятельную, то есть предпочел бы проскакать десять лье галопом, потому что сильное движение не мешало полету глубоких мыслей. А на балу, на празднике он поневоле занимался женщинами и мужчинами, говорил с ними — в доказательство того, что властитель занимается ими. Но сколько не противна была Наполеону эта шумная сторона жизни, он видел ее необходимость. Мог ли после этого такой человек, как он, пожертвовать важной пользою своему личному желанию, своим удобством?

Жюно писал мне в это время, чтобы я снова отпрашивалась и спешила к нему. Он скучал в Парме и хотел увидеть меня и детей; но я не могла ехать. Обе дочери мои были больны, особенно старшая болела довольно серьезно крапивной лихорадкой, а у младшей обнаружилась опухоль в горле. Драгоценный Деженетт вылечил их тогда, но они не могли тотчас же пуститься в путешествие за четыреста лье. Я писала Жюно, что отправляюсь в конце мая, но не прежде.

Он совершил чудо, исполняя свое поручение в Парме, или на Апеннинах, если уж говорить точно. Инсургенты были строго наказаны: это оказалось необходимо, хотя несчастных нельзя назвать первыми виновниками. Народ играл там такую же роль, как везде: его использовали в качестве орудия не только против других, но и против самого себя. Аустерлиц еще оставался у всех в памяти. Римский двор также помнил неуспех своего путешествия в Париж…

К несчастью, в это же самое время странное честолюбие овладело великой душой Наполеона. Братья и сестры его сделались королями и королевами. Госпожа Мюрат уже называлась великою герцогиней Бергской; Жозефа Бонапарта вырвали из его мирной жизни и посылали властвовать над древней Парфенонией. «Оставь меня владетелем поместья Морфонтен, — говорил он своему брату. — Я гораздо счастливее в этом своем владении; правда, я вижу границы его, но могу делать счастливыми окружающих». Жена его тоже с сожалением оставляла свою тихую жизнь; но Наполеон сказал — и надобно было только молчать и повиноваться. «Неаполитанский дом перестал править, и новый король дан Обеим Сицилиям», — таковы были слова властителя.

Прежде всех из своего семейства император наделил титулом сестру Элизу: он отдал ей Лукку, которую превратил в княжество. Когда принцесса Каролина увидела на старшей сестре своей корону, она захотела украсить свое высокое чело такой же. Ее сделали великой герцогиней Бергской. Настала очередь принцессы Полины. О, с этою владычицей император должен был выдержать целую войну. Наконец сделали ее герцогиней Гвасталльской. Если бы существовали воздушные царства, как во времена сильфид, то ее посадили бы на розово-голубое благоухающее облако и отправили царствовать в одну из тех блаженных стран, где народы повинуются букету цветов, а не скипетру. На бедной земле нечего было и думать об этом. Ее милые слезы и прелестное нетерпение некоторое время забавляли брата; но он был нетерпелив от природы и в конце концов рассердился. Тут опять на сцене появилась герцогиня Клевская. Потому ли, что в герцогстве ее не было герцога Немурского[168], или потому, что одна из ее подданных, дочь дюссельдорфского башмачника, ставшая важной дамой при императорском дворе, говорила с нею слишком дерзко, только она не очень радовалась своему уделу и очень жалела, что из него сделали маленькое королевство. Принцесса Элиза находила, со своей стороны, что Лукка и Пьомбино — ничтожные княжества. Она жаловалась, принцесса Каролина жаловалась, принцесса Полина жаловалась, это был хор жалоб.

— Да что же это такое?! — вскричал император. — Почему эти женщины вечно недовольны? Право, можно подумать, мы делим наследство нашего покойного отца-короля!

Однажды я поехала с императрицей-матерью в Сен-Клу. Она должна была обедать там у принцессы Боргезе, которая жила тогда в нижнем этаже дворца. Император пришел к нам вечером и, увидев меня, сказал смеясь:

— Ну что ж, госпожа Жюно, вы еще не отправились?

— Государь, я жду, чтобы совершенно выздоровели мои дочери, и тогда поеду немедленно.

— Ах, Наполеон! — сказала императрица. — Ты должен оставить при мне моих дам. Госпожа Жюно не служила при мне целый год, а теперь ты ее посылаешь в Италию.

— Не я посылаю, она сама хочет ехать. Спросите у нее сами.

Он глядел на меня с улыбкой и делал выразительные знаки. В такие минуты лицо его было истинно очаровательно.

— Ну, скажите же, что вы сами непременно хотите ехать в Парму.

— Государь, я не умею лгать, мне нисколько не хочется ехать туда.

Он расхохотался, что было необычно для него, потому что вообще он очаровательно улыбался, но хохотал редко или скорее не хохотал никогда.

— А почему же не хотите вы уехать отсюда, госпожа Лоретта? — Мое бедное ухо было все исщипано. — Добрая жена должна всюду ехать за своим мужем, это евангельский закон.

— Государь, позвольте мне сказать, что в этом случае я совсем не добрая жена. Кроме того, может статься, я буду лишняя в Парме.

— А! Вам насплетничали! Какие болтуньи эти женщины! Но для чего же вы слушаете этих злыдней? Курица должна молчать перед петухом. Если Жюно веселится в Парме, так вам что за дело? Жены не должны мучить своих мужей, иначе мужья становятся еще хуже.

Он сказал это, глядя не на меня, а искоса на императрицу, которая, как умная женщина, делала вид, что решительно ничего не понимает. Сцены ревности случались часто, и, правду сказать, к ним бывало довольно поводов.

Но я с изумлением глядела и слушала, что говорит император, я ничего не знала о том, что узнала после; в самом деле, и сердиться было не на что. Но я глядела на императора с выражением, видимо, очень комичным, потому что он снова сделал мне честь — захохотал.

— Ну, вот вы уж совершенно онемели от безделицы! Это по поговорке, для нас пустяки, когда мы знаем, и ничто, когда не знаем. Подумайте, что должны об этом сказать вы, женщины? Ну, что должны вы сказать? Угодно ли, чтобы сказал я?

— Государь, я слушаю.

— Извольте: совершенно ничего. Но так как вы, женщины, не можете молчать, так вы должны только хвалить это.

— Вот прекрасно! — вскричала императрица-мать.

— Какая гадость! — сказала принцесса Боргезе. — Я очень желала бы видеть, как принц Камилло вздумает заставить меня одобрить подобное. Фу!

Она переменила позу на своем канапе и закуталась в шали. Императрица Жозефина не говорила ничего, но в глазах ее блестели слезы, и я уверена, что еще одно слово заставило бы ее заплакать; а император не любил этого. Уверена даже, что слезы женщины производили на него глубокое впечатление, и потому-то он страшился видеть их. Человек, который не мог без сердечного волнения слышать звона колоколов в сумерки, который видел особенное очарование в том, как под большими деревьями гуляет стройная женщина в белом платье, этот человек, конечно, был способен к живым чувствам и только скрывал свою природу под корою грубой и непроницаемой; после эта кора сделалась, может быть, второю природой его. Но для тех, кто хорошо знал его, нет сомнения, что наряду с множеством черт, на которые указывают недоброжелатели — и справедливо указывают, потому что он жил, не подражая никому, — бывали минуты, когда воля его могла гнуть железо, она делалась тверда, как алмаз. О, как глубоки и прекрасны таинства этой великой души и сколько нечистых взглядов хотели бы проникнуть в глубину этого святилища, с грубым невежеством стараясь открыть там что-нибудь новое, чтоб заработать несколько лишних монет! Сердце мое трепещет от негодования, когда я вижу, что на этот величественный колосс слетаются литературные вороны и раздирают лохмотья, которыми он еще покрыт. Но оставим это.

Двор был тогда внимателен ко всему, что делал император. Он был влюблен во время коронования, и любовь его была истинной. В мое отсутствие ситуация ухудшилась. Императрица оскорбилась поступками любимой особы, и та была приглашена ехать на воды. Император сделал уступку, но с досадой, и императрица чувствовала это, потому что, хоть сердце императора и было занято, он не отказывал себе ни в каком развлечении и даже разнообразил их, как говорили, во время путешествия в Италию на коронацию.

В описываемое мною время в императорском семействе царило замешательство. Уже потихоньку начинали поговаривать об отъезде принцессы Гортензии. Правда, она хотела занять трон; но не без сожаления думали об удалении ее от двора, душою которого она оставалась. Она напоминала мне Генриетту Английскую. Что касается принцессы Каролины, тут было совсем иное. Из всего семейства, она, может быть, одна так и не научилась вести себя как принцесса. Даже сестра ее Полина оказалась в этом случае гораздо лучше. Великая герцогиня Бергская приняла какой-то насмешливый вид, который нисколько не шел ней. Она могла смеяться над теми, у кого не было такого тела, как у нее, но это как-то отзывалось дурным вкусом, не говоря уже о том, что невеликодушно смеяться над тем, что не зависит от нас.

Довольно странной выглядит разница в наружности сыновей и дочерей семейства Бонапарт, между тем как лица их так сходны одно с другим. Лица эти созданы по одному шаблону: те же черты, те же глаза, то же выражение (исключая императора); но формы тела различны. Принцесса Боргезе была пленительной нимфой. Ее статуя работы Кановы — образец прекрасного. Говорили, что художник исправил недостатки ног и бюста, но я своими глазами видела ноги и всю фигуру принцессы и не заметила в них никаких недостатков. О совершенстве ее стана могли судить по походке. Она двигалась медленно, потому что часто бывала нездорова, но прелесть ее движений показывала, как хорошо согласованы между собой все члены ее. Как красиво она поворачивала голову, как мило кланялась! Великая герцогиня Тосканская (Элиза) была не просто дурно сложена, руки и ноги ее были словно кое-как пристегнуты к угловатому и слишком костлявому телу. Принцесса Каролина всем своим видом доказывала, что три сестры могут походить одна на другую и быть в то же время очень различны. Я уже говорила о ее лице. На первый взгляд оно было прекрасно, потому что необычайная свежесть сначала пленяет своим блеском. Но, приглядываясь, вы находили, что глаза все же малы, волосы не светлые и не темные; зубы чрезвычайно белы, но улыбка показывала их неровность, совсем не такую, как у императора и сестры его Полины. Величина головы требовала, чтобы рост был по крайней мере двумя дюймами больше. Плечи, очень полные и белые, были округлы, она казалась погруженной в них, и оттого движения головы, столь пленительные в женщине и особенно важные для грации принцессы, оказывались довольно неприятны и, скажу даже, слишком простонародны. Руки ее были поистине прелестны: полные и белые той прозрачной белизной, в которой есть что-то идеальное, напоминающее чудесный сон, но мне гораздо более нравятся руки королевы Гортензии. Они так же белы и хороши, но они к тому же комильфо: переведите это слово как угодно, я не могу использовать другого, потому что оно тут самое уместное. Ногти ее удивительны: выпуклые и длинные, и пальцы длинные, гибкие в суставах. Видно, что эта рука владеет резцом, кистью, лирой. Руки же другой принцессы, напротив, годились лишь общипывать розы, на которые она походила некогда.

Такое же несходство было и между братьями. Император, король Испанский и король Голландский, все трое невысокие, были сложены в совершенстве. Принц Канино (Люсьен) и король Вестфальский представляли такую же их противоположность, как сестры между собою. Голова короля Вестфальского погружена в плечи, как у принцессы Каролины; а принц Канино высок в сравнении со своими братьями, но у него тот же недостаток фигуры, что у великой герцогини Тосканской. Впрочем, все они отражались в одном общем зеркале — в лице императрицы-матери. В нем были черты каждого из них.

Однажды вечером я занималась дома приготовлениями к отъезду, собираясь выехать через день, когда мне сказали, что приехал генерал Бертран, тогда адъютант при императоре. Он был тих, чрезвычайно вежлив и любим всеми своими товарищами. Я виделась с ним всегда с удовольствием, но он не ездил ко мне, а так как он тогда еще не был женат, то я и встречалась с ним только в Тюильри, но, повторяю, всегда с удовольствием. Понятно, что я удивилась его визиту, и, верно, он заметил это, потому что сказал мне улыбаясь:

— Как ни желал засвидетельствовать вам мою преданность, я дождался бы приезда Жюно и тогда только имел бы честь явиться к вам. Но теперь я по высочайшему повелению.

— Боже мой! — воскликнула я. — Что общего между мной и высшим посланием?

— Император приказал мне сказать вам, чтобы вы не отправлялись в дорогу.

— Слава Богу, это хоть не так ужасно. А что, возвращается Жюно?

— Об этом я не знаю ровно ничего.

— То есть не знаете положительно, но знаете как слух?

— Едва ли больше. Я не могу быть болтлив, но могу сказать, что ваш отъезд задерживает что-то очень счастливое.

Генерал Бертран уехал. Я некоторое время еще оставалась подле постели моих дочерей. Жозефина уже не была больна, но еще выздоравливала, и я радовалась, что ей не нужно будет переносить трудностей далекого пути. Я оставалась с нею, пока она не заснула, а потом велела подать экипаж и поехала известить об отсрочке друга, которому я была тогда дорога, виделась с ним каждый день и любила его искренне, — к герцогине Рагузской (госпоже Мармон). Она принимала немногих и предпочитала жить уединенно. Я бывала у нее чаще всех, и ее прелестный богатый ум превращал ее в одну из самых приятных собеседниц перед камином.

Теперь, когда мой отъезд был отсрочен на неопределенное время, я опять начала являться на службу и на следующей неделе приступила к своим обязанностям при дворе императрицы-матери. Вместе с нею поехали мы на семейный обед, который устраивался каждое воскресенье. Император нарочно велел позвать меня в свой кабинет, где находились и принцессы. Он стоял перед камином, хотя там не было огня, и, пока я здоровалась, глядел на меня с таким насмешливым видом, что это почти выводило из терпения.

— Ну, госпожа Жюно, видите, что получилось с вашим путешествием? Однако как прекрасно вы теперь делаете поклоны! Не правда ли, Жозефина? — Он повернулся к императрице: — Не правда ли, что у нее теперь блистательная наружность? Это уже не девочка. Это госпожа посланница! Это милостивая государыня! — Он глядел на меня с выражением таким внимательным и проницательным, что я покраснела, сама не зная отчего. — А как же вы хотите, чтоб называли вас? Знаете ли, что немного есть имен, которые могли бы достойно заменить титул госпожи посланницы?

Произнося эти слова, он еще усилил звук голоса, который бывал так важен и звучен в своих интонациях. Но все понимали, что император в добром расположении. Может быть, никогда не видала я его более расположенным к веселому разговору. Он все еще глядел на меня, и я заулыбалась. Я знала его характер: не стоило с ним увлекаться. Он тоже улыбнулся и сказал:

— О, я уверен, что вы очень желали бы знать, почему вы не отправились, не правда ли?

— Точно так, государь! И я хотела даже спросить ваше величество, не подвергаемся ли мы, бедные женщины, в этом случае военным законам, то есть солдатской дисциплине, потому что иначе…

С невероятной быстротой он прервал меня. Это был молниеносный взгляд и быстрое слово. Вся веселость его исчезла в одно мгновение.

— А что бы вы сделали тогда?

— Уехала бы, — отвечала я очень спокойно, потому что никогда не устрашал он меня так, чтобы я не могла говорить.

Веселость его тотчас возвратилась.

— Я, право, очень рад был бы отпустить вас в дорогу, — сказал он, опять смеясь, — но нет, останьтесь спокойно дома беречь своих детей. Они больны, как сказала мне синьора Летиция. Императрица утверждает, что моя крестница — самая хорошенькая девочка в Париже. Она, однако, не лучше моей племянницы Летиции[169].

Императрица не отвечала ничего, но явно было, что она желала бы отдать преимущество моей Жозефине; а я, как мать, была бы готова согласиться с нею. Императрица-мать заметила, что обе девочки очень красивы. В самом деле, маленькая принцесса Летиция была тогда очаровательна, как амуры Гвидо или Корреджо; но и моя Жозефина была прелестна.

— Вы еще не говорили мне, довольны ли вы госпожою Жюно, синьора Летиция? А вы, довольны ли тем, что служите при моей матери? — прибавил он, обращаясь ко мне.

Вместо всякого ответа я взяла и поцеловала руку императрицы-матери, как преданная дочь. Эта превосходная женщина притянула меня к себе и поцеловала в лоб.

— Это доброе дитя, — сказала она, — и я постараюсь, чтобы ей не было у меня слишком скучно.

— Да, да! — улыбнулся император, дергая меня за ухо. — Особенно постарайтесь, чтобы она не заснула, глядя на ваше бесконечное реверси и пристально рассматривая картину Давида. Впрочем, эта картина — живой урок для тех, кто проливает кровь свою в битвах: она напоминает, что все властители неблагодарны[170].

Я пришла в величайшее смущение! Эти самые слова были сказаны мной за день перед тем вечером в одном доме, которого не назову я, сказаны при трех других особах, которых я также не назову. Вот почему я пришла в смущение и была в порядочном замешательстве. Я всегда замечала, однако, что император имел удивительный дар оскорбляться только тогда, когда имел охоту и свободное время наказать; вообще же мое мнение не значило для него ничего. Он только сказал мне с выражением важным, но дружеским:

— Они таковы не все.

Императрица-мать, которая не всегда легко могла следовать за разговорами на французском, поняла, однако, глядя на выразительное лицо своего сына, что между нами происходит какой-то спор.

— Нет, — вмешалась она, — Жюно может не бояться, что мы забудем его! По крайней мере, я никогда не забуду, как он пришел ко мне в слезах и сказал, целуя мне руки, что вы в тюрьме. Он хотел спасти вас или умереть вместе с вами. О, в тот день я полюбила Жюно как своего шестого сына.

— Да, — сказал император, — Жюно верный и прямодушный друг. И славный малый! Прощайте, госпожа Жюно! Прощайте.

Он сделал мне знак рукой, улыбнулся дружески и вошел в свой кабинет. Но, еще не выйдя за дверь, он остановился опять, взглянул на меня, когда я кланялась, и прибавил:

— А знаете ли, госпожа Жюно, что лиссабонский двор сделал из вас настоящую придворную даму?..

— Хорошо же вы знаете их, — заметила императрица Жозефина с досадой. — Неужели госпожа Жюно должна непременно усаживаться на пол, как придворные дамы принцессы Бразильской, и еще на пол, худо натертый?!

Возвратившись домой, я размышляла об этом разговоре, или скорее об этой сцене, и мне пришло в голову все, что уже несколько дней говорили друзья мои. Глухо шептали, что Жюно станет парижским губернатором. Рассказывали также о близкой войне; но политические новости казались тогда столь сомнительными и о них рассуждали так тихо, что за достоверность можно было ручаться только, когда они переставали быть тайной. Говорили, что во время Аустерлицкого похода волнения в Париже остались бы незаметными, если б городом управлял Жюно. Император хорошо знал его мужество и верность, и такой выбор в самом деле был бы приличен на время отсутствия в столице императора.

Глава XX. Жюно — парижский губернатор

Через несколько дней после этого разговора я проводила вечер у одного из моих друзей, когда за мной приехали туда и сказали, что Жюно возвратился. Погода была прекрасная, и я тотчас пошла пешком, потому что уже отправила карету. На улице Шуазель я встретила моего мужа: он так хотел видеть меня, что уже сел в карету, чтобы ехать за мной. Жюно сразу сказал, что не имеет понятия, для чего его вызвали. Я передала ему немногие слова, слышанные мной от генерала Бертрана, и мы заключили, что бояться этого возвращения нечего.

На другой день Жюно поехал в Тюильри; император принял его с самым искренним радушием.

— Ах, — сказал мне муж, возвратившись, — можно ли не отдать своей жизни за такого человека?

Слухов носилось тогда много, и каждый составлял свои. Принц Луи был признан королем Голландии 5 июня в силу договора, заключенного между Францией и Батавской республикой; следовательно, он перестал быть парижским губернатором; с другой стороны, ходили слухи, как уже я сказала, о близкой войне. Таким образом, место губернатора следовало занять человеку, преданному Наполеону и способному стать для него и для парижан верным хранителем на случай отсутствия императора.

— Ничем другим не мог бы император так наградить меня! — сказал Жюно, передавая свой разговор об этом с принцессой Каролиной. — Быть парижским губернатором — самая высокое желание моего честолюбия.

Но император молчал. Он обходился с Жюно как нельзя лучше, но не говорил, зачем вызвал его из Пармы, где Жюно был еще нужен. При всякой встрече с ним он лишь подробно расспрашивал его об этом небольшом уголке Италии.

Незадолго до возвращения Жюно император обозначил свои намерения по поводу дворянства — не тем, что установил кавалерские ордена, но тем, что облек Талейрана достоинством почти феодальным. В июне 1806 года этот человек, которого Наполеон почитал тогда преданным ему и его династии, получил титул князя и герцога Беневентского.

Наконец приезд Жюно объяснился самым блистательным образом — для его друзей и к большой досаде его врагов и завистников: 19 июля 1806 года его назначили парижским губернатором. Объявляя ему это, император сказал, взяв его за руки, следующие замечательные слова:

— Жюно, ты губернатор города, который я хочу сделать величайшим из городов. Я назначил тебя на эту важную должность, потому что знаю тебя, и уверен, что добрые парижане будут больше твоими детьми, нежели подчиненными. Они любят тебя, уважают и, конечно, с удовольствием увидят, что эту должность занимает человек, прощаясь с которым они поднесли ему шпагу с самой замечательной надписью. Мой друг, ты должен заслужить новую.

Император лично назначил Жюно парижским губернатором. Другое приказание, которое последовало дней через десять и стало новым знаком доверенности императора, шло обыкновенным путем, через военное министерство. Это был приказ о командовании первой военной дивизией параллельно с управлением Парижем — единственный пример такого рода. Первая дивизия простиралась тогда за Орлеан, до Блуа или даже Тура.

Через несколько дней после назначения Жюно один из наших искренних друзей, господин Фрошо, приехал ко мне утром. Жюно не было дома. Друг наш сказал мне, что город Париж хочет выразить нам свое расположение в начале новых отношений, и, из благодарности лично мне, за то, что я делала зимой 1803 года, просят выбрать, что мне больше нравится — ожерелье жемчужное или бриллиантовое.

— Мой выбор услышите вы сейчас же: я не желаю ни того, ни другого, — отвечала я.

— Ну почему? Не отказывайтесь до возвращения Жюно. Посоветуйтесь с ним.

— Если вам угодно, я сделаю это, но предупреждаю, что при нем вы будете отбиты с еще большими потерями. Берегитесь, чтобы он не почел этого за оскорбление.

Предвидение мое исполнилось. Когда Жюно возвратился и услышал об этом деле, то отвечал резким отказом.

Фрошо огорчился.

— Очень хорошо, — сказал он, — не будем говорить об этом больше. По крайней мере, госпожа Жюно согласится принять цветы и фарфоровое дежене, прибор для завтрака, в день ее именин, с которыми мы хотим поздравить ее. В этом не может отказать нам ни генерал Жюно, ни она.

В самом деле, это было бы слишком — ведь нам хотели всего лишь изъявить знак признательности. Муниципальный совет знал, что Жюно через мои руки раздавал больше двадцати тысяч франков милостыни в год, и признательность города выражалась через его представителей.

— Наслаждайтесь этим торжеством, — говорил мне друг граф Луи Нарбонн, — это ваше торжество, потому что никогда и ни одна парижская губернаторша, будь она хоть трижды Бриссак или Шеврез, не видела, чтобы к ней пришли старшины и главы торговых домов.

Десятого августа, в день святого Лорана, ровно в полдень, префект Сены (тогда господин Фрошо) и с ним двенадцать мэров пришли поздравить меня с именинами. Это была одна из тех минут моей жизни, когда я испытала чрезвычайно глубокое чувство. Не помню, что я отвечала на остроумное приветствие господина Фрошо, помню только, что была очень растрогана. Он сказал мне о фарфоровом дежене и подал корзину, наполненную изящными искусственными цветами. Корзина была больше метра в диаметре, можно судить, сколько в ней помещалось цветов. С обеих сторон корзины были выставлены два кашпо: одно — с огромным померанцевым деревом, другое — с гранатовым.

— Вы позволили подарить вам несколько цветов, — сказал господин Фрошо. — Теперь то время года, когда легко можно иметь их свежими; но мы решились лучше представить вам эти, чтобы воспоминание о нашем чувстве сохранилось дольше.

Фрошо прибавил, что дежене, подносимое мне городом Парижем, должно быть с гербом города, а для этого необходимо время.

— Но мы надеемся, — прибавил он, — что через месяц все будет готово.

— Ну, госпожа губернаторша, — сказал мне император в день св. Наполеона, когда я приехала к нему с поклоном, — вы играли роль маленькой владычицы?

Я решила сначала, что Наполеон осуждает поступок двенадцати мэров, но, взглянув на Наполеона, увидела улыбку, тихую и светлую, которая всегда придавала его лицу приятное выражение.

— Это хорошо, очень хорошо; я люблю, когда уважают то, что достойно уважения. Теперь Жюно занимает при мне первое место после Бертье. Знаете ли вы это, госпожа губернаторша?

Так почти всегда стал он звать меня. После моего возвращения из Португалии он неизменно был добр ко мне и беспрестанно говорил что-нибудь приятное. Рассуждая о поступке мэров, он нисколько не находил его достойным порицания. Впрочем, об этом надобно сказать одно: 1 января следующего года, так же как и всегда в Новый год и в день моих именин 10 августа, они возобновляли свое поздравление, и всякий раз император одобрял их.

Глава XXI. У императрицы-матери в Пон-сюр-Сене

В это время я получила от госпожи Фонтаж письмо, в котором призывали меня немедленно к императрице-матери в Пон-сюр-Сен, где она проводила лето. Это была не моя очередь, но госпожа Сен-Перн заболела; болезнь ее казалась серьезною, и все заставляло предполагать, что она долго не будет иметь сил снова занять свое место. Моя очередь шла за нею, и потому надобно было ехать. Я оставила Жюно нянчиться с детьми, не имея возможности взять их с собою в Пон, хотя императрица-мать предлагала мне комнаты, где могла бы я поместиться с дочерьми. Но я знала, что детям бывает слишком скучно в чужом доме. Кроме того, Жюно ушибся и должен был лежать на диване большую часть моего дежурства у императрицы-матери; потому я поехала спокойная насчет моих дочерей и насчет него. Госпожа Кампан нашла мне молодую воспитательницу, англичанку, католичку, соединявшую, как говорила эта бесценная женщина, все качества, необходимые для ее должности. Но воспитательница могла приехать ко мне не раньше октября. Я отправилась из Парижа, отдав дочерей на попечение Жюно и Фаншетты, няньки моей Жозефины, а с собой взяла только горничную и одного слугу.

Судьба этой горничной так странна, что стоит рассказать ее. Эта девушка жила у меня давно, ее звали Шапатт, так почему-то хотел ее отец. У нее было и другое, очень простое имя — Маргерита. Приехав в Пон, я заметила, что она много плакала в первые дни. Глаза ее были красны, а лицо так печально, что трудно было этого не заметить. Я очень любила Шапатт, почти воспитала ее, и все умения ее были получены от меня. Но добрые намерения мои превратились во зло. Шапатт не ограничилась тем, что выучилась писать и, следовательно, хорошо говорить, причесывать меня, шить платья, стирать кружева и шелковые чулки — словом, узнала все правила хорошей горничной. Она вообразила, что надобно прибавить к этому знание сердца, которое билось под атласом шитых ею платьев. И не выдумала ничего лучше, как изучить его в романах госпожи Коттен, а они тогда наделали много шума, и право, не без основания, потому что, по правде сказать, не думаю, чтобы «Мальвина», «Амалия Мансфильд», «Матильда» и даже «Клер д’Альб» были чем-нибудь хуже романов, написанных в наши дни. Их упрекали в безнравственности, но они представляют проступки, совершенные из чувства истинного и выраженного очень естественно. О да, выражено это чувство было так хорошо, что моя бедная Шапатт замечталась и, находясь в состоянии, когда пробужденная душа ищет блаженства, встретила молодого человека, тоже вышедшего из своего класса и желавшего доказать, что понимает сферы более возвышенные. К несчастью, он понимал только пороки их.

Этот молодой человек был старшим берейтором Жюно. Хозяин полюбил его за сметливость, хотел использовать его способности в полной мере и нанял учителей для своего любимца, который писал очень хорошо, говорил по-немецки, по-итальянски, по-португальски, по-испански и отлично знал географию большей части Европы. Молодого человека звали Анри Шапелль, и он был очень привязан к своему господину и ко мне; а это последнее обстоятельство и погубило бедную Маргериту, потому что в Лиссабоне всякий раз, когда надобно было отправить курьера с важными депешами, Жюно отправлял Анри, и тот из услужливости всегда заходил спросить у Шапатт, нет ли у меня писем во Францию или каких-нибудь поручений. Шапатт отдавала мне отчет во всем, что говорил ей Анри, сначала исправно и вполне равнодушно; но вскоре я заметила, что она говорит мне о молодом берейторе, даже когда его нет при нас. Однажды, одевая меня, она заплакала.

— Что с тобой? — спросила я.

Она не отвечала ничего.

— Что с тобой, моя милая? — спросила я ее с большим участием, потому что истинно любила девушку.

Она заплакала сильнее и не проговорила ни слова. Вечером Жюно был сердит: уже два дня ожидал он из Франции ответа, а Анри все не приезжал.

— Может, его убили в Пиренеях, — предположил господин Рейневаль.

Ложась спать вечером, я увидела, что глаза у Шапатт покраснели и веки опухли. Она не плакала больше, но ее угрюмое, печальное лицо показывало глубокое отчаяние. На другое утро, едва проснувшись, я позвонила, и она вошла в мою комнату веселая, легкая, с блестящими глазами, с улыбкой, и жизнь казалась для нее совсем иной, чем накануне. Во время завтрака я узнала, что Анри возвратился.

— А! — сказал Жюно. — Думаю, у нас скоро будет свадьба.

И я рассказала ему все, что заметила.

— Я никак не могу согласиться, — вскричал он, — чтобы мой красивый курьер женился на этой сове Шапатт! Какая польза, что она умна, что она вышивает и сентиментальничает? Он будет возвращаться к жене своей всего на несколько дней и будет нуждаться только в очаровании красоты. Кроме того, я предназначаю этого молодого человека к чему-нибудь большему. Пожалуйста, постарайся выгнать из ее головы все эти глупые идеи.

Но я не послушалась Жюно. Я расспросила бедную девушку, и ее простодушные ответы показали, что если сердце ее и оказалось слабым, то Анри тоже был виноват. Правда, все ограничивалось пока только нежными взглядами, словами, письмами, может быть, отрывками из романов. Все это сжигало сердце молодой девушки. Анри говорил ей о браке и ждал его нетерпеливо, но во всех своих письмах убедительно просил Маргериту, чтобы она тайно пришла на свидание с ним. Она не соглашалась.

— Ах, сударыня! — сказала она плача. — Когда мы жили в Синтре, он в три ночи приходил тихонько петь под моим окном, со стороны маленького померанцевого сада госпожи Ларош; однако я не отвечала ему. Он умолял меня выйти, но я не соглашалась. Если он хочет жениться на мне, то, верно, потому, что я честная девушка. Но что ему во мне, когда все станут смеяться, говоря: «Она его любовница!»

Это ее собственные слова. Я сохранила их потому, что они просты и трогательны, особенно когда знаешь печальный конец этой истории.

— Так он любит тебя? — спросила я.

— Ах, сударыня! — Лицо ее, обычно не очень приятное, просветлело.

Я поглядела на нее, и не могла не повторить в мыслях своих пошлой, но справедливой поговорки: любовь слепа. В самом деле, молодая девушка не имела красоты даже своих двадцати лет. Она была бледна, болезненна и так некрасива, что только самая странная прихоть или тонкий расчет могли заставить жениться на ней. Я не ошиблась.

Отъезд Жюно в Аустерлицкий поход разрешил все намерения, какие я могла иметь о счастье моей любимицы. Анри отправился с Жюно, и я видела Маргериту в большой грусти. Эта грусть сделалась наконец так сильна, что я встревожилась и начала говорить с нею, ответом мне были только слезы. Я еще тогда могла бы догадаться о причине слез и после всегда упрекала себя, что не подумала хорошенько. Она получала от Анри письма, отвечала ему, и часы, употребленные на это печальное и сладкое занятие, были единственной отрадой бедной девушки.

Тогда с нами жил друг детства Жюно, господин Маньен. Услышав от меня о приключениях Маргериты, он вздумал утешить ее. Душа ее была нежна, но открыта только для одного человека. При первом же слове Маньена она почла себя оскорбленною, расплакалась и пришла ко мне жаловаться. Человек грубоватый, Маньен не понимал, как оскорбительны любовные слова для молодой девушки, бедной и добродетельной. Он только изумился, когда я с недовольным видом сказала ему, что он может искать себе удовольствий и развлечений где хочет, но не в моем доме. Он довольно бесстыдно заметил даже, как безобразна бедная Маргерита. В самом деле, это была правда, если только можно сказать так о девушке, у которой тем не менее прекрасные глаза, прелестные зубы и такая талия, что скульптор Шинар просил у меня, как милости, позволения снять с нее модель. Он даже предлагал ей за это большую сумму денег, но она не согласилась ни за что и позволила снять модель только со своей ноги.

Горничная моя впала в такое жесточайшее горе, что я наконец сжалилась над ней и написала об этом Жюно. Он отвечал мне так, что беспокойство мое о бедной любимице удвоилось. Он, оказывается, сомневался в верности Анри и, что не меньше ужаснуло меня, как будто оправдывал или, по крайней мере, не порицал его.

«Для чего же говорил он ей, что любит ее? — писала я в ответ. — Я не знаю, как договариваются с собственной совестью, учитывая время и погоду. Если он мог один раз выразить ей свою страсть, если ухо молодой девушки услышало слова любви, он отвечает за счастье всей ее жизни».

Жюно не отвечал на это, и Анри перестал появляться курьером в Париже. Бедная Маргерита плакала, но молчала. Она худела. Руки ее, прежде образец совершенства, похудели и покрылись морщинами. Но Жюно возвратился, и в ней произошла перемена, как будто по волшебству. Один месяц на щеках ее блистали розы, потому что юность привязана к жизни непостижимым могуществом и нужна сильная буря, чтоб сломать этот цветок. Бедная Маргерита! Как она плакала! Между тем мы отправились в Пон, и там я заметила в молодой девушке еще большую перемену. Она не хотела выходить в общую столовую, была бледна, худа. Однажды я нашла ее на постели, она рыдала, прятала лицо в подушки и даже упрекала Бога, что он не шлет ей смерть. Я хотела выйти, сказав, что иду за врачом императрицы-матери, который находился в соседней комнате у госпожи Сен-Перн. В одну секунду Маргерита очутилась у моих ног, судорожно обнимала мои колени, всхлипывая:

— Ах, нет, сударыня! Не призывайте медика; может ли он пособить этому?

Я взглянула на нее. Она была едва одета, когда я застала ее нечаянно. Бедная девушка! Один взгляд показал мне все ее несчастье.

Я подняла ее и посадила на постель, говоря:

— Он женится на тебе, дитя мое, он женится на тебе. Я отвечаю за это.

Она покачала головой, но с такой грустью, что в этом движении была видна вся уверенность ее в собственном бедствии.

— Он не женится на мне, — сказала она наконец, — и я умру от этого.

Отчаяние ее было так истинно, так глубоко, что истерзало мне сердце. Я в тот же вечер написала к Жюно о своем открытии; он отвечал немедленно. Душа у него была пламенная, а голова — горячая, как говорили те, кто склонялся перед его возвышенным словом и огненным взглядом, но меньше меня знал, до какой степени эта душа исполнена благородства и чести. Обесчестить девушку, наложить печать позора на ее чело, дать жизнь ребенку, который не будет иметь честного имени… Это мог сделать только бесчестный человек, думал Жюно, чистый сын революции, которая в первые годы свои была столь же блистательна, сколь и требовательна во всем, что относится к чести. Тогда не прощалось ничто оскорбительное для нее, и Жюно за всю свою жизнь не заслужил ни одного упрека в этом роде. Может статься, он был не очень щепетилен, лишая спокойствия мужей, но думаю, это совсем другое дело. Женщины, которые любили его (впрочем, гораздо больше, нежели он любил их), не от него научились любви: известность имени многих из них подтверждает мое мнение. Так или иначе Жюно питал глубокое презрение к тем ничтожным людям, у которых достало духу лишить счастья беззащитное существо. Я вскоре покажу, как смотрел он на поведение мужчины в таких обстоятельствах. Теперь окончим историю Маргериты.

Когда Жюно возвратился в Париж, я спросила у него, что думает он сделать для нее.

— Пока я не знал того, что написала ты, — отвечал он, — я не соглашался на этот брак, потому что Шапатт в самом деле очень дурна, а Анри красивый малый. Теперь я опять желал бы сказать нет, потому что вижу, как она добра и нравственна, а в нем нет этого нисколько. Но вознаграждение необходимо, и Анри даст его.

Призвали виновного и сказали ему, что он должен жениться. Когда он увидел, что мы знаем все, то не мог скрыть своего гнева.

— Она обещала мне не говорить никому, — сказал он, бледнея. — Она раскается в этом.

— Шапелль, — сказал ему Жюно, — ни слова больше, или я тебя сейчас же выгоню.

Еще накануне я переселила Маргериту к одной бабушке, где ухаживали за нею, как за мною. Вскоре она родила дочь. Мне тотчас сказали об этом, и я в ту же минуту велела известить об этом Анри. Он пришел, бросился к ногам моим и умолял не принуждать его жениться на Маргерите.

— Если вы будете столько добры, сударыня, что оставите это, то хозяин не будет принуждать меня.

— Ты хотел сказать: если я буду столько зла, не правда ли, Анри? Довольно, не противься больше; выбирай одно из двух: или тебя сошлют под всею тяжестью гнева твоего господина, или я и он будем покровительствовать тебе, дадим две тысячи четыреста франков жалованья тебе и твоей жене, а обещанное приданое я удвою. Говори да или нет.

Он пробормотал да, но таким глухим голосом, что я почти не расслышала этого, и бросился в дом, где была Маргерита со своим ребенком, которого он еще не видел. Молодая мать держала дитя на руках. Это было на третий день после родов, и она страдала молочной лихорадкой. Анри быстро взбежал по лестнице, с шумом отворил дверь и сел перед постелью родильницы, которая настолько же испугалась, насколько обрадовалась его появлению.

— Я пришел сказать, что женюсь на тебе, — сказал он. — Хозяева объявили, что выгонят меня, если я не женюсь на тебе. Так что надобно жениться…

Он скрежетал зубами и едва не топал ногами.

— Анри, — сказала ему молодая мать, подавая дитя. — Не будьте так жестоки со мной. Благословите свою дочь: вы должны любить ее, бедную малютку. Поцелуйте ее.

Бедная девушка протягивала ему руки с драгоценным бременем.

— Я не люблю твою дочь! И тебя тоже! — отвечал он. — Я люблю другую, а ты… — и он погрозил ей пальцем.

— Анри! — Маргерита глядела на этого злодея с умоляющим видом.

— Да, меня заставляют жениться на тебе. Хорошо, ты будешь моею женой, но всю жизнь свою ты будешь плакать кровавыми слезами о том дне, когда кюре соединит нас.

— Анри! — несчастная застонала глухо и страшно. Глаза ее погасли, все черты исказились, и руки судорожно прижали дитя к груди.

— Не хочешь ли сторговаться? — сказал он ей. — Я отдаю тебе все приданое, каким награждают нас господа. Возьми и скажи, что сама не хочешь выходить за меня замуж.

Руки Маргериты ослабели, дитя упало на постель. Глаза ее в последний раз обратились к Анри. Он испугался, начал звать на помощь, но она была уже мертва.

Я долго не могла забыть этой смерти. Шапелль, как выяснилось, уже страдал от чахотки и начал быстро угасать под дланью мстящей судьбы. Он умер через год, чуть ли не в тот самый день, когда убил молодую девушку! Правосудие Божие иногда медлит наказывать, но час его настает непременно.

Я не хотела прерывать этого рассказа и еще не говорила об императрице-матери и ее дворце в Пон-сюр-Сене, а его следует описать.

Не знаю, как могли купить для матери повелителя Франции такой замок, как Пон. Конечно, здание было хорошее: но это груда прекрасных тесаных камней, и я не помню, чтобы там приятно было жить. Замок Пон-сюр-Сен в департаменте Об, в семи лье от Труа, находится на берегу Сены. Может статься, до революции это было приятное жилище, потому что, вероятно, при нем имелся парк или хоть какие-нибудь деревья давали тень для прогулки. Но когда императрица-мать сделалась владелицей его, подле замка и даже в окружности его была только одна аллея, и то очень короткая и почти без тени. Все деревья в парке срубили во время переворота; а, несмотря на успехи в науке, еще не найдена возможность восстанавливать так же легко, как уничтожать, и потому надобно было ждать лет сто, чтобы иметь прежнюю тень, уничтоженную прихотливым ударом топора.

Замок Пон, принадлежавший некогда князю Ксаверу Саксонскому, находится подле Бриенна, того самого Бриенна, где император жил в годы своей юности. Не хотели ли, чтобы мать императора могла во время частых встреч с госпожою Бриенн изъявлять признательность за все добро, какое делала та молодому Наполеону? Не знаю, но почти готова верить этому. Однако если такова была цель императора, ее худо исполнили, не потому, что императрица-мать дурно обходилась с госпожою Бриенн, но потому, что между ними никогда не было дружеских отношений. Госпожа Бриенн жила как маленькая владелица в своем собственном замке; императрица-мать наезжала туда в первый и второй год своего житья в Пон-сюр-Сене, и ее принимали с чрезвычайной пышностью. Не знаю отчего, но она возвращалась оттуда всегда с досадой; уверена, что там ей не нравилось.

Лицо госпожи Бриенн было самое грубое и неприятное, какое только я видела в жизни. Встретив ее в первый раз, я онемела от ее отвратительного вида и маловежливого обращения, чтобы не сказать хуже.

Между тем болезнь госпожи Сен-Перн легко было бы вылечить, но лечили ее худо. Вместо того чтобы сесть в карету при первых признаках нездоровья, она уступила просьбам императрицы-матери и осталась в Пон-сюр-Сене. Намерение госпожи Летиции было самое похвальное: она знала, что госпожа Сен-Перн небогата и хотела избавить ее от издержек на путешествие и лечение. Но госпожа Сен-Перн умерла на пятнадцатый день своей болезни.

В это же время случилось маленькое происшествие, которое надобно пересказать, потому что оно показывает, как несправедливы пересуды об императрице-матери. Подробности тут неприятны; но пусть видят, что иногда императрица-мать даже и не знала того, в чем ее обвиняли.

При ней была старая горничная по имени Саверия, о которой говорила она, что эта старуха не менее ее самой мать всех ее детей. Очень привязанная ко всему семейству Бонапарт, она была не только бережлива, но и скупа: когда госпожа Сен-Перн умерла, она не хотела дать и простыни для умершей. Моя горничная, которая разделяла с сердобольными сестрами, приставленными к госпоже Сен-Перн, все попечения о больной, пришла в слезах рассказать мне то, что справедливо называла она мерзостью. Мы с госпожою Бриссак советовались, надобно ли идти к императрице-матери, чтобы сказать ей о таком гадком поступке. Лавилль, искренний друг госпожи Сен-Перн, негодовал еще больше нас. Саверию призвали и велели выдать все, что требовалось. Она хотела еще противиться, говоря, что у госпожи Сен-Перн есть свое белье. Я погрозила ей, что тотчас же иду к императрице-матери, и она сделалась послушна. Поверят ли, что это происшествие пересказали совсем иным образом и составили трагическую историю, в которой императрица-мать играет отвратительную роль, тогда как она и не слыхала о нем ничего? Я знаю множество подобных анекдотов; но в них императрица-мать, уверяю вас, столь же невинна, как в этом.

В Пон-сюр-Сене мы вели жизнь однообразную и печальную, она не могла не быть скучна для женщины моих лет. Но здесь надо заметить, что я не скучала никогда в жизни. Это может показаться немного преувеличенным, но это так. Оставаясь одна или вынужденная оставаться с людьми, чуждыми мне, я обращалась к самой себе, и воображение мое разыгрывалось. Вот почему иногда меня почитали гордой и невежливой в обращении с людьми глупыми и скучными, от которых я внутренне отодвигалась и показывала, что я с ними только улыбкою и словами: Ах, да… Конечно… Вы совершенно правы… Если бы и случилось, что скучный человек вдруг оказался виноват, то, конечно, он никогда не признался бы в этом, и ему с уверенностью можно говорить: вы правы. Предлагаю это как совет женщинам молодым и даже старым, если они имеют несчастье часто бывать с людьми не по сердцу.

Возвратимся в Пон. Поутру вставали там в каком угодно часу, завтракали в полдень — тогда собирались все обитатели замка. Со мною были в этот год господин и госпожа Бриссак, господин Гиё, секретарь императрицы-матери, граф Лавилль, генерал Казабьянка и господин Кампи, умный, достойный человек, республиканец, который отличался спартанской строгостью в жизни, пил только воду и никогда не ел мяса, за это его называли оригиналом. Были у нас еще баронесса Фонтаж и мадемуазель Делоне, которую я уже описывала: она умела приятно развлечь в этой пустыне, оставленной миром.

Нам выпал счастливый случай, какого я и ждать не могла: это приезд Джанни. Я слышала о нем как о самом искусном импровизаторе Италии и чрезвычайно хотела узнать его.

— Вы поберегитесь, госпожа Жюно, — сказала мне императрица-мать в день приезда поэта. Наклонившись к моему уху, она прибавила: — Не беременны ли вы? — Я сделала знак головою, что нет. — Ну тогда надобно остерегаться, потому что вы увидите едва ли не чудовище.

В самом деле, я увидела человека непостижимо безобразного, ростом около полутора метров, с широченным туловищем и такими руками, что он мог завязать и развязать ленты на башмаках, не наклоняясь. Кроме того, у него был горб спереди и горб сзади.

В одно время с ним приехал к нам гость, чрезвычайно приятный для жизни в замке, потому что он был добр и удивительно вежлив, если и не обладал таким дарованием, как Джанни. Это кардинал Феш. Редко в жизнь мою встречала я человека более кроткого, безответного и готового к добру. Это единственное в своем роде существо. Что бы ни случилось после (а случилось много чего), но в Поне мы не сражались, кардинал особенно помогал нам проводить время приятно. После завтрака вышивали ковер; часто в жаркие дни императрица-мать играла в карты. Потом возвращались к себе или навещали друг друга. Тут наступал час туалета: одевались и обедали. В длинные летние дни садились в коляску и ехали гулять по берегу Сены или по лесам, ближе к Параклету. Древний монастырь, славный именами Абеляра и Элоизы, был тогда собственностью человека, нисколько не похожего на своих предшественников, — Монвеля, актера и драматурга. Это Джанни, беспрестанно вспоминавший об Элоизе, предложил ехать в Параклет, и все согласились. Но ехать надо было довольно далеко, а нас было много. Начали думать, как совершить путешествие.

— Что ж, — сказал Джанни, — поедем на ослах.

— Да, да! — вскричали мы хором. — Поедем на ослах!

Велели собрать всех этих глупых животных со всех окрестностей, и в назначенный день двадцать ослов, порядком грязных и растрепанных, ожидали нас во дворе. Не помню, ездила ли с нами госпожа Бриссак. У меня осталось воспоминание только о горбе Джанни, который видела я между ушей моего осла, и, правду сказать, этот горб затмевал все другие, виденные мною когда-либо. Императрица-мать ехала в коляске. Погода была удивительная, и мы радостно пустились в наше путешествие, но, видно, у моего осла случилось другое настроение. Обыкновенной его должностью было, я уверена, возить навоз из конюшен в огороды. Он не хотел и слышать о другом пути, не узнавал себя на большой дороге и прыгал так отчаянно, когда я принуждала его повиноваться моей воле, что наконец мы поссорились совершенно. Он сбросил меня на землю и затрусил прочь, вся слава битвы осталась на его стороне.

Императрица-мать взяла меня в свою коляску, и мы возвратились в замок, где мне пустили кровь, потому что я все-таки ушибла голову о камень. Императрица-мать проявила в этом случае материнскую доброту. Но почему сказала я в этом случае? Она была такова всегда, если же случалось иначе (впрочем, редко), то всегда оказывалась виновата я сама. Она велела написать Жюно о моем приключении и в то же время запретила ему беспокоиться.

Когда месяц моего дежурства кончился, я стала просить у императрицы-матери позволения возвратиться к Жюно, дом мой требовал этого. С тех пор как его назначили парижским губернатором, он принимал гостей только один раз, и то без приличной торжественности. Мне надобно было жить дома. Она сразу поняла это, и я отправилась на другой же день, взяв с собой госпожу Бриссак, которая в первый раз в жизни рассталась на несколько дней со своим мужем.

Но я не знала, что навязала себе, взяв ее в свою карету. Правда, накануне отъезда ее муж сказал мне:

— Позвольте просить вас не очень быстро ехать. Госпожа Бриссак боязлива в карете, и вы чрезвычайно обяжете меня, если не велите своим лошадям слишком галопировать.

— Мои лошади — почтовые, — отвечала я. — Не думаю, что они любят галопировать. Но будьте спокойны за вашу супругу: я отвечаю за нее.

Но хоть я и была предупреждена, а никак не могла предвидеть того, что случилось. Мы отправились утром. На большой дороге почтальоны пустили лошадей в галоп, забыв мое приказание, потому что почтальон всегда сочтет насмешкой, если вы станете приказывать ему ехать тише. Вдруг чувствую, что моя попутчица судорожно вцепилась в мою руку и запросила пощады. Я думала, не сошла ли она с ума, но вспомнила, что говорили мне о ее трусости, засмеялась и попыталась вырваться из ее рук, потому что это было очень больно.

— Ах, — сказала я, — садитесь (она стояла в карете и, будучи чрезвычайно мала ростом, не доставала головой до империала), садитесь же; нельзя так проехать двадцать лье.

Толчок бросил ее на меня. Я усадила ее, несмотря на сопротивление; новый толчок — и она опять вцепилась в меня, щипала и щипала и была точно сумасшедшая. Сначала я смеялась, но она не переставала бесноваться. Я чувствовала такую боль в руках, плечах, даже в ногах, по которым она била своими ногами, что наконец мне уже расхотелось шутить. Я рассердилась, но она была настоящий ребенок, не понимающий ничего. Мне оставалось или переносить ее крики, или решиться ехать шагом. Я предпочла слушать ее жалобы и ехать хорошей рысью, мне хотелось оказаться в Париже к обеду, а при такой езде, какой она требовала, мы пропутешествовали бы три дня. Наконец мы приехали в мой дом, где она благоволила остаться обедать. Я была рада угостить ее, но клялась, что никогда не соглашусь более путешествовать в одной карете с нею.

— Ну, госпожа губернаторша? Итак, вы упали с осла? — сказал мне император, когда я приехала в Тюильри.

Он знал все. Конечно, не обо мне именно получал он известия, хоть и знал, что я упала с осла; это лишь доказательство, что он имел сведения каждый день обо всем, что делалось у его матери.

Приехав в Париж, я узнала новости, изумившие меня. Говорю узнала, потому что в Пон-сюр-Сене госпожа Летиция поставила за правило никогда не говорить о политике. Вот почему только в Париже узнала я, что Россия отказалась подтвердить предварительный мирный договор между нею и Францией, подписанный в Париже 20 июня. Первого августа сейм в Регенсбурге был извещен о том, что Германская империя отделяется от Австрии, император Наполеон принимает титул протектора Рейнского союза, а четырнадцать немецких государей уже вступили в этот союз. В шесть последовавших лет к союзу присоединились все немецкие государства, кроме Австрии, Пруссии, герцогов Брауншвейгских и Ольденбургских, короля Швеции (в качестве герцога Померании) и короля Дании (как герцога Голштинского). В то же время император Франц II отказался от титула императора Германского и принял титул наследственного императора Австрийского под именем Франца I. Так перестала существовать империя Германская, официально называемая Священной Римской империей.

Войска, которые обязывался выставлять Рейнский союз, распределили таким образом: Франция — двести тысяч человек, Бавария — тридцать тысяч, Вюртемберг — двенадцать тысяч, Баден — восемь; всего двести шестьдесят три тысячи человек.

Глава XXII. Родственники Наполеона

Я уже говорила, кажется, что Голландия избрала принца Луи Бонапарта своим королем. Но французы зря смеялись над тем, что составляло честь их, — Голландия сама требовала у нас владетеля. Подобные насмешки сердили императора: он не любил игр с властью и утверждал, может быть справедливо, что если мы шутим над теми, кто управляет нами, то не уважаем их.

Голландия прислала от себя депутатов. Двор находился тогда в Сен-Клу. Император принял депутатов с непритворной радостью. Я думаю, что он любил своего брата Луи больше всех других братьев, кроме Жозефа; он также питал отеческую нежность к его жене и детям. Блестящая голландская корона, предложенная брату и невестке, стали прекрасным доказательством этого. Он не принимал сопротивления своей воле; он требовал неограниченной покорности и думал, что счастье всех зависит лишь от повиновения ему; но в братьях своих он встретил упорное сопротивление, основанное на их чести и совести, в чем он мог видеть меру их благородства. Поведение Луи в Голландии достойно всякой похвалы.

Император принял голландцев, как уже я сказала, с величайшей благосклонностью и, чтобы выразить это явно, велел призвать юного принца Луи-Наполеона, представил его депутации и сказал ему, чтобы тот мило обошелся с теми, кто пришел просить отца его быть их повелителем. Но как может показать свою любезность пятилетний принц? Разве что прочитает басню, стихи или что-нибудь похожее — придворным все равно! Луи-Наполеон, говорят, не заставил себя упрашивать и тотчас прочитал наизусть басню «Лягушки, просящие царя».

Довольно странно, что я так и не смогла узнать, точно ли произошел этот случай. Я видела, что император очень сердился на эту шутку, и не смела узнавать подробности. Я хорошо знала людей, служивших при молодых принцах, но не настолько, чтоб спрашивать их о подобной истории. Знаю только, что происшествие это долго почитали за верное.

Когда мы дойдем до эпохи смелого сопротивления Луи, желавшего защищать независимость Голландии, я буду счастлива отдать справедливость другу моей матери и всех моих родных: он был человек добродетельный, прямодушный, думающий только о своих обязанностях. Так всегда надобно представлять его себе.

Предчувствие мое в отношении Жерома сбылось в полной мере: он тоже хотел насладиться могуществом и отрекся от клятв своих раньше, чем пропел петух. Он стал императорским и королевским высочеством, был окружен камергерами, кавалерами, пажами, а бедная девица Паттерсон, чье прелестное лицо так восхищало меня, была оставлена; воспоминание о ней очень мало занимало ее мужа-повесу.

— Не правду ли говорила я тебе? — сказала я Жюно, когда мы в первый раз увидели Жерома в придворном наряде.

Впрочем, думаю, не много найдется женщин, которые могли бы сравняться в совершенстве с нынешней его супругою. Я скоро дойду до того времени, когда узнала ее, и почту за счастье написать ее портрет.

Я уже говорила об отъезде принца Жозефа в Неаполь, где был он теперь королем, но еще не описывала домашней жизни старшего брата Наполеона, который был бы главой семейства Бонапарт, если бы великий человек не сместил его.

Жозеф Бонапарт родился на Корсике, как и все его братья, но в его французской речи это заметно было меньше, чем у всех известных мне корсиканцев. Трудно встретить такое прекрасное лицо: это лицо принцессы Боргезе, но мужское. Улыбка у Жозефа такая же, как у императора, — тонкая и нежная, и это естественно, потому что душа его светла и сердце превосходно. Брошенный в свет во время господства раздоров, когда низость и наглость первыми достигли власти, он совершал человеколюбивые и благодетельные поступки, подававшие надежды, после вполне оправдавшиеся. Жозеф хорошо знает не только нашу литературу, но и литературу английскую и итальянскую. Он учился очень хорошо в юности, продолжал учиться и позднее. Он любит чтение, любит окружать себя учеными и писателями. Его жизнь в этом отношении была даже лучше, чем Люсьена, хотя сам он не писал стихов, как его брат. Словом, Жозеф — человек, с которым приятно встретиться во всякое время, везде; знакомство с ним — наслаждение, дружбой с ним можно гордиться.

Говорили, что у него слабый характер; это неправда. В душе его есть нежность, в сердце доброта и человеколюбие, ум у него острый и проницательный. Все эти качества, кроме последнего, могли только вредить ему в возмущенной стране, где пришлось бы править с помощью силы и принуждения. Но и во время несчастного царствования своего в Испании он поступал безупречно. Положение братьев Наполеона всегда было тягостно, когда он сажал их на трон. Он хотел сделать их государями, но требовал от них повиновения как от префектов: одно не вязалось с другим. Впрочем, император встречал в братьях своих сопротивление, которое некоторых из них прославило самым благородным образом. Принц Канино оказался первым: он во всеуслышание объявил, что свободен в своих привязанностях, и остался верен супружескому обету. Я не говорю, что этот поступок честного человека уникален, но думаю, что иные из тех, кто видит в этом самое обычное дело, не отказались бы вкусить сладость измены. Принц Луи также поступил благородно, Голландия еще помнит об этом.

Прекрасен венок любви народной, когда им награждают того, кто уже не царствует более: тут нет обольщений власти, которая раздает милости. Любить поверженного короля опаснее, нежели любить простого чужеземца.

Жозеф уезжал из Франции с большим сожалением. Я уже сказала, что он умолял брата не облекать его королевской властью: «Оставьте меня царствовать в Морфонтене», — говорил он. Я видела его в Морфонтене: там легко было судить о его кротких взглядах на жизнь и о его высокой доброте. Он был примерный отец и муж, несмотря на все, в чем его упрекали. Добрый, верный друг, он не забывал прошлого и любил вспоминать о нем. Я видела, до какой степени он благоговел к чувствам юности своей, когда мы приезжали в Морфонтен с моим братом Пермоном, который был с ним так дружен когда-то. У меня еще сохранились письма его, писаные к моей матери и брату; но и став принцем Империи, он вел себя как человек, который писал эти письма. Король Жозеф — человек добродетельный, чистый душой и с большими способностями, а это особенно ценно, когда основано на чувствах благородных. Я опишу поступки его в Испании во время разрушительной войны, предпринятой больше по воле императора, нежели для того, чтобы сесть на трон, которого он не хотел, и эти поступки покажут меру его чести и достоинств, если кто-то о них не знает.

Кому в Париже не известно имя жены его, королевы Испании? Все, жившие там в одно время с нею и еще не умершие, помнят это исполненное всех добродетелей существо, вмещающее в душе своей многие совершенства. Жюли не красавица, но пленяет собою, потому что уклонилась от старого закона, заставляющего женщину быть прекрасною только потому, что она женщина; она заменила это обязанностью быть доброй, человеколюбивой и всегда снисходительной ко всем поступкам.

Достоинства королевы почитала она только новым побуждением к заботе о своих детях: «Я отвечаю за них перед подданными, которые некогда будут под их властью, — говорила она, — скипетр тяжел и в руках крепких, а как тягостно было бы рукам немощным держать его, если не придать им новой силы, которую можно найти только в добродетели!»

Королева Жюли — одна из тех женщин, характеру которых я удивляюсь особенно. Многие романы представляют нам вымышленных лиц в их совершенстве, как будто упрекающем обычное человеческое несовершенство и злополучную натуру нашу. Но королева Жюли была само совершенство, хоть и человек из плоти и крови. Я долго наблюдала ее, видела и в искренности дружбы, и окруженную блеском могущества, который должен был изменить ее в глазах моих; но этого не случилось. Она понимала важность искусства повелевать; но, отбрасывая блеск всякого рода, вооружалась только скромностью. Она не хотела ничего показного ни в своих поступках, ни в своих нарядах. Всегда одетая просто, она носила драгоценности, только приличествующие ее сану.

Император уважал ее как нельзя больше и любил нежно. Муж уважал ее и любил всею привязанностью своей души. Склонный к удовольствиям, он вел жизнь несколько бурную, но врожденное благородство всегда ставило границу между ним и всяким поступком, оскорбительным для сердца королевы, жены его. Он любил ее как друга, как мать своих дочерей, и я уверена, что и теперь эти супруги были бы счастливы, живи они вместе.

Отъезд Жюли в Неаполь стал большим горем для императрицы-матери, которая любила ее больше других невесток, особенно после смерти жены Люсьена. Госпожа Летиция не любила Жозефину, а надобно сказать, что Жозефина вела себя очень хорошо в отношении нее со времени коронации. Счастье ли сделало ее любящей тех, кто замышлял гибель ее, или император приказал ей, только мы видели большую разницу в поступках ее с императрицею-матерью. Но угодливость, основанная на вежливости и расчете, не могла заменить дружбы истинно дочерней и материнской. Часто, думая о королеве Жюли, о доброте, исходящей от нее, и тех похвалах, которые окружали ее имя, я сердечно грустила о ней…

В это время императорский двор сильно уменьшился из-за отсутствия принцесс и двух братьев императора. Принцесса Боргезе, постоянно больная, беспрерывно заботящаяся о своем здоровье, не могла поддерживать блеска двора. И тогда эта обязанность досталась принцессе Каролине. Я уже говорила о ней как о госпоже Мюрат и императорском высочестве и теперь мне остается изобразить ее как владетельную принцессу. Это положение новое, и мне надобны иное перо, иные краски.

Я много раз упоминала в этих Записках, что мы очень дружно жили с госпожою Мюрат, когда она была еще Каролиною Бонапарт. Я была с нею не в такой дружбе, как с Лорой Казо, искренней моей подругой, ум, дарования и склонности которой больше соответствовали моим, чем всё, что было в Каролине, которая никогда не занималась ничем: несколько черточек, нацарапанных карандашом на белой бумаге, и то кое-как, назывались у нее рисованием. Она оставалась таковой же, сделавшись великой герцогиней Бергскою; переменившись только нравственно, стала уже настоящей принцессой: с величайшим благоговением говорила о самой себе и с насмешкою — о других, что, правду сказать, часто нравилось многим. Ее суждения обо всех предметах были неистощимы; не знаю, как все это вмещал ее разум. Она обладала умом природным, но нисколько не обработанным.

Когда она была ребенком, в ней видели живость и что-то милое; но в первой юности, когда брат ее сделался главнокомандующим Итальянской армии и льстецы сбегались на блеск славы его семейства, ее тоже окружили лестью. Надобно быть философом, чтобы предупреждать в детях зародыш пороков и недостатков, и потому они взрастали свободно, несмотря на добрую волю госпожи Кампан, у которой Каролина два года провела в пансионе. Госпожа Кампан, женщина в целом достойная, имела величайший недостаток: она никогда не была строга к бывшим у нее в пансионе девицам из богатых и могущественных семей. Только сами матери могут дать воспитание образцовое; что же касается молодых девушек, воспитанных госпожою Кампан, они еще все живы и всякий может судить о них сам. При этом исключаю из списка трех племянниц самой госпожи Кампан.

Таким образом, все надежды двора обращались к принцессе Каролине, или великой герцогине Бергской, как она любила называть себя. Принцесса занимала тогда прелестный дворец на Елисейских Полях и уже принимала как принцесса, несмотря на свою насмешливость, к которой начинали привыкать. Двор ее составляли многие, и иным было бы гораздо лучше (для себя и для других) занимать какое-нибудь иное место. Перечислю их.

Я уже говорила о госпоже Ламбер. Это женщина поистине прелестная. Она невысока ростом, но в ней все так соразмерно! У нее большие, удивительно красивые глаза, белые маленькие руки, которые рисуют пейзажи, как живописец Вателе, и играют на фортепиано, как знаменитый Герц; маленький рот ее изрекает мысли самые остроумные, потому что она истинно умна, мила и приятна! Я очень люблю госпожу Ламбер. Муж ее был один из отличнейших чиновников в армии и старый друг моего отца.

Госпожа Богарне, жена сенатора и кузина императрицы Жозефины, добрая, прекрасная особа, чрезвычайно вежливая, почти никогда не вмешивалась в домашнюю жизнь принцессы. Из трех братьев ее, Лагранжей, один начальствовал над мушкетерами, не помню, каким именно полком. Женой его была девица Галь, дочь живописца и вдова несчастного Сюло, убитого 10 августа Теруанью де Мерикур, женщиной, у которой женского было только имя[171].

Другого Лагранжа, Шарля, неизвестно почему называли прекрасным Лагранжем; он, конечно, и был таков; но что же сказали бы о прекрасном д’Орсе? Надобно же делать различие…

Третий брат, Огюст Лагранж, адъютант Мюрата, был, как говорят в свете, добрый малый, вежливый и безропотный.

Был, наконец, господин Камбиз, дворцовый адъютант, обер-шталмейстер принцессы, прозванный Царем Персидским, зять госпожи Лагранж. Он женился на сестре ее, очень хорошенькой женщине, потому что в семействе Лагранжей все были красивые. Но сам он был безобразен, как редко кто бывает или, лучше сказать, только он один. Говорят, в детстве, плакал ли он, смеялся ли, но всегда корчил такие гримасы, что другие дети убегали от него, называя чудовищем. С тех пор он не похорошел. Мне еще надобно посчитаться с ним за один старый долг.

Я упомянула о его жене. Никогда не встречала я такой говоруньи. Когда я увидела, или, вернее, услышала ее в первый раз, от разлива бесцветных слов, бесплодного обилия ее речей и фраз, нисколько не занимательных, этого потока теплой воды, именно теплой, не холодной и не горячей, едва не сделалось у меня головокружения. Воспоминание почти ужасное! Впрочем, она была добрая женщина, только стала с годами сверх меры полной.

Господин д’Алигр был камергером принцессы. Я уже упоминала, что император оказывал какое-то предпочтение всем, кто был из Сен-Жерменского предместья, и старался приблизить их к своему двору или двору своих сестер и братьев. Он не любил этих людей, и его план смешения, о котором он говорил беспрестанно, совсем не выполнялся. Мужчины и женщины, беспрерывно раздражаемые, униженные (надобно произнести именно это слово), нетерпимые в своих мнениях, — можно ли было надеяться, что они сделаются его друзьями, когда их соблазняли обольщениями самыми несоблазнительными? Например, только что названный мною д’Алигр, обладатель четырехсот ливров дохода, вынужден был — в роли камергера — носить в кармане белые башмаки принцессы Каролины, между тем как мог бы свободно играть роль владетеля в своих поместьях.

Правда, что император, призывая д’Алигра ко двору, имел особенные намерения: он хотел выдать его дочь за господина К. Наполеон сначала велел объявить ему о своем желании или, точнее сказать, о своей воле, а потом, видя, что дело не ладится, призвал его в свой кабинет. Господин д’Алигр, и так высокий от природы, вырос на две головы при свидании с таким человеком, как Наполеон, который не только повелевал всем, что окружало его, но и действовал при своем дворе с какою-то обаятельной силой, заставлявшей склонить голову, если орлиный взгляд его встречался с вашим. Но д’Алигр был отцом и справедливо почитал отцовскую власть главною; он отказался выдать за господина К. свою дочь. Причина была ужасна, но он открыл ее, а для этого надобна была смелость. В результате девица д’Алигр вышла замуж за другого.

Император был очень недоволен сопротивлением. Только Дюрок сумел отсоветовать ему назначить семейный совет, который вместе с императорским прокурором уполномочил бы главу государства располагать рукою девицы д’Алигр, потому что отец ее по причинам, оскорбительным для чести правительства (никогда не забуду этих слов), отказался исполнить дело, выгодное со всех сторон. Следовательно, в первые минуты император был истинно ужасен и так странно несправедлив, что самые верные слуги не могли показать ему большей привязанности, как взяв на свою ответственность отсрочку исполнения дела, предписанного в гневе. Всего любопытнее, что сам К. в то время был страстно влюблен в одну очаровательную женщину, любовь которой ценил он гораздо дороже сокровищ девицы д’Алигр. И в то время как император гневался и думал заставить уважать свою власть, господин К. с твердой решимостью не хотел принимать руки, которую император сватал ему. Сколько раз во все годы Империи видела я такие браки, заключенные лишь властолюбием и бывшие поводом к несчастью и несогласию!

Глава XXIII. Поход 1806 года

Возвратившись из Пона в Париж, я увидела, что многое переменилось. Важное событие придало другое направление делам в Европе: умер Фокс. После смерти Питта он был премьер-министром Великобритании и смотрел на дела иначе, чем ученый его соперник, а с самого начала Французской революции — на действия Сент-Джеймского кабинета. Тогда он считался одним из лучших ораторов в парламенте, и все речи его доказывают, что он не был одержим идеей и думал только о пользе своей страны и человечества по отношению к остальной Европе. Он противился войне, иначе смотрел на Французскую революцию и утверждал, что надобно не воевать против нее, а предоставить ее собственному течению. Соглашаясь с мнением знаменитого публициста Берка, он оставался убежденным, что это огромное событие должно оказать большое влияние на Европу и даже на весь мир. Но он думал, что лучшее средство предупредить пагубные следствия революции — дать ей свободный ход и направить к возможно благой цели. «Стремительный поток не опустошит полей, когда выкопают для него русло», — сказал он в парламенте 24 января 1793 года.

Фокс был, может статься, менее глубок, менее искусен в управлении делами, нежели Питт, но у него был не менее изощренный ум, чем у его предшественника. Говорю здесь о человеке частном, а не государственном, потому что как личность Фокс был гораздо прямодушнее и откровеннее Питта. Питт часто бывал коварен; у Фокса же вырывались те счастливые слова, которые увлекают массы.

Фокс хотел восстановить согласие между Францией и Англией, хотел от чистого сердца, и это доказывают переговоры, начатые им. Смерть его разрушила все. Переговоры кончились ничем, и дух Питта занял место в британском кабинете. Это был важный момент для Европы.

В это время смогли судить об обширности намерений Наполеона: случай был, по-видимому, не важен, но показывал, до какой степени хотел этот человек воздействовать всеми средствами на своих северных соседей. Я говорю об усыновлении, так сказать, иудейского народа. Главные раввины уже собрались в прошлом июле для написания своей петиции к императору. Они хотели просить, чтобы единоверцы их были допущены к гражданским и политическим правам, но только с некоторыми изменениями. Великий синедрион собрался, и Наполеон принял под особенное свое покровительство этот народ, справедливо отвергаемый всеми и наказываемый в тысячном поколении своем за убийство Сына Божия.

Император выказал большую находчивость, покровительствуя евреям. Он знал, что в Польше, России, Богемии и Венгрии существуют целые поселения этих людей и их сердца, отягощенные несчастьем и корыстолюбием, с восторгом станут приветствовать человека, который указал им их достойное будущее. Предвидение Наполеона исполнилось. Все последователи Моисеева закона в России, Германии и особенно Польше (а известно, что их там очень много) предались ему телом и душой, и он получил помощников даже в тех местах, где не могли бы подозревать их даже самые преданные его приверженцы.

Горизонт омрачался с каждым днем.

Однажды вечером Жюно возвратился из Сен-Клу с чрезвычайно серьезным выражением лица. Его пригласили на охоту с императором, но время, назначенное для отстрела зайцев, было употреблено на разговоры о том, как лучше убивать людей. В Иллирии шли сражения. Генерал Мармон одержал победу близ Рагузы и разбил корпус возмутившихся черногорцев. Война стала неизбежной, и я видела, как Жюно печалится, что, занимая почетное место в Париже, не может участвовать в походе. Император в первый раз не брал его с собой, и, сколько я ни старалась успокоить встревоженные его чувства, мне не удавалось преуспеть в этом или, по крайней мере, заставить его согласиться, что он может служить императору и не вынимая шпаги из ножен. В тот день, когда о войне стало известно, он десять раз хотел отказаться от места парижского губернатора и ехать в армию. Наконец я упросила его разобрать со мной и с самим собой законные обязанности его перед императором. Лишь тогда он убедился, что в том еще неверном положении, в каком находилась Империя, вернейшие друзья должны беспрекословно служить Наполеону, а не быть эгоистами и ехать в армию искать новой славы. Жюно всей душой принял эти слова. Он обещал мне более не жаловаться и скрывать свою тоску; и это была большая жертва.

В то время случилось происшествие, которое не произвело сильного впечатления в Европе, потому что другие важные события обращали на себя общее внимание; но оно имело непосредственное влияние на дела Испании, которые, в свою очередь, влияли на всю Европу; потому я не могу умолчать об этом происшествии. Наполеон записал его в своей памяти, и нельзя отрицать, что этот поступок Князя мира, может статься, был первою причиной действий императора в отношении Испании.

Дон Мануэль Годой, герцог Алькудия, Князь мира, лаская нас сладкими словами, питал при этом к Франции ненависть, скрытую и мстительную, к какой способны люди, являющиеся невольниками как своей слабости, так и превосходства ненавистного им человека. Они как будто не прощают вам, что вы гораздо выше их, а они так мелки перед вами. Мануэлито не любил Франции, ни ее славы, ни ее императора; но у этого императора были такие длинные руки, что дотрагиваться до него можно было только с большой осторожностью. Так что Князь мира сделал глупость, выпустив в октябре 1806 года красноречивую прокламацию, в которой призывал народ к оружию. Он говорил в ней об опасностях, о врагах, которых не хочет называть, о вероломствах, на которые укажет… Словом, эта прокламация есть произведение самой глупой и недальновидной политики.

Конечно, Князь мира хотел избавиться от влияния Франции, которое она уже имела на Испанию. Но в таком случае, для чего же было оставаться робким, покорным союзником? Минута показалась ему благоприятною: Франция, по его мнению, не могла выдержать четвертой коалиции и должна была пасть. Но Испания дурно выбрала время для своего освобождения, предполагая, что ее тогдашнее рабство, только лишь нравственное, было тягостнее того, которому подверглась она через два года и от которого освободилась лишь после опустошения своих полей, истребления городов и смерти сынов своих.

Знаю, что император, читая прокламацию Князя мира, не показал явно никакого неудовольствия; он даже сделал вид, что не принимает слова его на счет Франции или на свой. Он как будто разделял опасения со стороны Португалии и Англии; но, по правде сказать, я всегда полагала, что поступок Князя мира, столь же неискусный, сколь оскорбительный, послужил Наполеону причиной вступить в Испанию.

Минута отъезда императора настала слишком быстро, так что все изумились этому, а больше всех жители провинции. Неудовольствие выразилось на юге, но север оказался гораздо умнее. Император требовал строжайшей дисциплины во всех корпусах, которые проходили через северные департаменты. Таким образом, они только выиграли и ничего не теряли от этого необыкновенного перехода войск, между тем как южные области чувствовали войну только по тому, что народонаселение их уменьшалось, а налоги увеличивались.

Все письма, какие получала я из Лангедока и Бордо, были наполнены жалобами. Особенно Бордо после непродолжительной надежды, что переговоры с Англией приведут к счастливому следствию, вдруг увидел, что его вновь ожидает остановка всех дел и процветания. Я показывала эти письма Жюно; многие из них шли от таких искренних друзей, что мы не могли сомневаться в истинности их слов. После этого Жюно не мог равнодушно читать моих писем. Он сказал о них Дюроку, своему другу, настолько же преданному императору, насколько и своим ратным братьям. Его поразило общее выражение писем. Они были из Бордо, Тулузы, Монпелье, Байонны.

— Дай мне поступить по-своему, — сказал Дюрок Жюно. — Император должен видеть эти письма; одно из них писано женщиной, но, видно, у нее мужественная душа. Другие тоже сильны.

Дело в том, что тулузское письмо описывало довольно сильное волнение, которое началось в деревнях между Фуа и Памье по случаю конскрипции, а император ничего не знал об этом. Осведомились; происшествие оказалось справедливо.

У императора была привычка — не знаю, хорошая или дурная, но постоянная, — говорить всякий раз, когда случалось что-нибудь дурное или неприятное: «Вот что значит не иметь министров!»

На этот раз он вновь сказал и повторил свою фразу с большой досадой. Шапталь, бывший министр внутренних дел, получил выговор. Он, конечно, не был виноват, потому что даже префект мог не знать об этих волнениях. Я сама, проезжая два раза по Южной Франции, видела общее неудовольствие, но во мне уже было столько дипломатии, что если я не совсем пропустила эту подробность моего путешествия, отвечая на подробные расспросы императора, то упомянула о ней лишь слегка, так что он мог не обратить на нее внимания. Почему бы у префекта достало больше смелости, нежели у меня? Наполеон очень сердился на этот способ изъявлять ему умолчанием, как называл он это, придворную учтивость. Может быть, он и говорил справедливо, но ведь кому хочется возбуждать гнев львиного величества?..

Император отправился из Парижа 25 сентября ночью, сколько могу припомнить. Перед его отъездом Жюно получил письмо от государственного секретаря, которое подтвердило мои слова о том, что парижский губернатор зависит только от императора:

«Выписка из общего порядка службы, установленного Его Величеством императором 24 сентября 1806 года на время его отсутствия:

Губернатор Парижа, начальник парижского гарнизона и войск первой военной дивизии, принимает приказания от архиканцлера».

Жюно был приглашен обедать с императором и императрицей в замке Сен-Клу как раз 25-го; император должен был отправиться ночью. Он видел, как Жюно расстроен, что не едет с ним, и, надобно отдать ему справедливость, обходился со своим старым другом как нельзя лучше. Властитель опять делался другом, с которым прогуливались они в Ботаническом саду. Жюно был тронут: все, что говорило сердцу его, казалось ему наградой, если шло от Наполеона. Следующим утром он сказал мне, что император был чрезвычайно мил:

— Мы были, как Сюлли и Генрих IV.

— Кроме того только, что ты совсем не так благоразумен, как министр короля. И кроме того… Император гораздо более великий человек, чем Генрих IV, но так ли он добр, это еще вопрос.

— Право, странно, — сказал недовольно Жюно, — что ты, моя жена, можешь говорить такую глупость, и еще мне!..

Он сердился, и я видела, что готовится буря; но я не позволила ей разразиться, тем более что он не понимал меня. Это объяснение возобновлялось уже много раз, и я еще ни разу не смогла заставить мужа понять меня. На этот раз я хотела говорить так ясно, чтобы впредь слова мои не оставались для него загадкой, и я привожу их здесь потому, что есть люди, которые как будто удивляются моему критическому мнению о личном характере императора и моему почти обожанию человека общественного, великого человека, героя, бессмертного гения.

В Наполеоне всегда присутствовала безотчетная потребность властвовать и покорять. Уже в детстве он чувствовал, что когда-нибудь станет властителем мира. Слишком серьезные размышления препятствовали тем сентиментальным впечатлениям, которые могли бы сопутствовать высоким помыслам, но обитают только в душах, глубоко преданных своим пенатам. Наполеон никогда не имел кровавых нероновских желаний; но, став властителем мира, мог слушать и голоса, призывавшие его к мщению. Я много говорила о молодом Бонапарте. Я наблюдала главнокомандующего Итальянской армии в знаменитых походах его за Альпы и за пирамиды. Я старалась представить его таким, каким видела, — великим, бессмертным, как его слава. После я нашла в нем руководителя государства, первого человека республики, которую, ради здравой политики и высоких чувств, он должен был бы сохранить чистою, какою предстала она в 1800 году. Теперь он опять передо мною, и все тот же военачальник, герой; но он уже не просто француз — он государь, император; он уже не говорит мои сограждане, но — мой народ. Переменился не он, переменились обстоятельства. Во всей вселенной нет человека, который вышел бы невредимым из такого огненного испытания. Наполеон подвергся общему закону, потому что он не Бог, но при этом великом перевороте он сохранил свое высокое положение и светлый ореол своего призвания.

Я говорила выше, что лишь император отдавал приказания парижскому губернатору; а в его отсутствие только архиканцлер мог приказывать Жюно.

Камбасерес находился в новом положении с тех пор, как сделался в Империи вторым лицом (разумеется, после принцев императорской фамилии). О нем говорили много, потому что во Франции говорят обо всем и всегда стараются высмеять власть, какова бы она ни была. Император был столь огромен, что над ним не смеялись и никогда не осмеливались и слова проронить даже о форме его башмаков, необычайно остроносых. В этом человеке было какое-то волшебство, при взгляде на него охватывал какой-то сладостный ужас и, если он удостаивал улыбкой, — восторг, но не было даже мысли острословить на его счет. В Камбасересе видели себе ровню, и наш насмешливый ум мстил за себя; впрочем, несправедливо. Камбасерес, как уже я говорила, был человек не только замечательных дарований, чему не нужны подтверждения, но и любезный, приятно любезный. Он особенно отличался своим вежливым обхождением, может быть несколько формальным, в котором присутствовала какая-то спесь, какая-то вежливая жестокость, этакая сухая предупредительность, похожая на принужденный поклон. Может статься, это обращение и было прилично главе всей юстиции и юриспруденции во Франции; в доказательство скажу, что оно не удивляло никого, и архиканцлера любили все, кто был знаком с ним. Он всегда оставался добр и совестливо обязателен. Он оказывал Жюно и мне много дружеских знаков, и мы платили ему тем же. Я с большим удовольствием увиделась с ним в 1819 году, по возвращении его из Голландии.

Во время отсутствия императора ничья власть не перевешивала и не стесняла власти архиканцлера. Императрица Жозефина не имела никаких прав в этом отношении; у нее не было никакой повелительной воли, и архиканцлер видел от нее только добрый прием и всегда ровную приветливость. Принц Жозеф находился в Неаполе, принц Луи — в Голландии; оставался только принц Жером, но и тот был, кажется, в армии. В Париже существовала только одна воля, и эта воля заключалась в женщине, я скоро буду говорить о ней.

Я всегда страстно желала иметь загородный дом. Жюно, правда, подарил мне Биевр; но, с тех пор как он стал парижским губернатором, этот дом уже не годился. Он был далеко и слишком тесен для нашего семейства, уже многочисленного тогда не только из-за наших детей — с нами проживало множество родственников Жюно.

Однажды Жюно сказал мне:

— Ты должна обедать сегодня в Ренси. Уврар позволил мне пострелять там диких коз, и я хочу, чтобы ты ехала со мной на эту охоту в коляске.

Погода стояла удивительная, дело было в первых числах октября. Охота кончилась удачно, и я с наслаждением гуляла по тенистым аллеям в Ренси. Этот замок, на три четверти уничтоженный вандалами, был еще прекрасен среди зеленых громад деревьев. [Финансист] Уврар сделал из него то, что делает он из всякого места, которое достается ему, — чудесный дворец. Особенно ванная показалась мне так хороша, что я не могла удержаться от восторга, когда вошла в нее. Очаровательное место! Две ванны, из черного и серого гранита, цельные и чрезвычайно большие. Располагаются между четырьмя пилястрами из того же гранита; три шторы из белого атласа делают их маленькими кабинетами. Пол выстлан большими квадратами из плит белого и черного мрамора. Камин из зеленого гранита. Стены превосходно отделаны мрамором. Обширная полукруглая ниша в стене обита зеленым бархатом. На потолке с удивительным мастерством изображены разные мифологические образы. Лампа изумительной работы висит посередине. Подле ванной залы, достойной времен Рима, располагались комнаты, убранные с тем вкусом, каким обладает Уврар; а известно, что в этом он неподражаем.

— Боже мой! — воскликнула я. — Какое счастье жить в таком доме!

Жюно подошел ко мне, поглядел на меня, улыбаясь, и, взяв за руку, привел в гостиную. Это обширная комната, разделенная на три части колоннами, между которыми стоят статуи с канделябрами: в одном конце ее находится бильярд, в другом — музыкальная гостиная, в середине — приемная. Прежде тут была спальня герцога Орлеанского. Из всех трех комнат вид в парк, который доступен только для жителей замка. Эта часть парка устроена согласно самому простому плану: она составляет обширный луг, окаймленный речкою, на берегу которой располагается оранжерея, также выстроенная Увраром, и домик для свиданий. Направо и налево по выходе из замка идут две бесконечные аллеи. Вид из окон гостиной был удивительный, я не могла наглядеться на него.

— Нравится ли тебе этот замок и этот парк? — спросил наконец Жюно.

— Ах, это место волшебное!

— А что, если бы каким-нибудь волшебством ты сделалась его хозяйкой? Что сказала бы ты?

— Не знаю, потому что этого, конечно, не будет.

— А ты очень желала бы этого?

Я покраснела от одной мысли, что это возможно, и могла только глядеть на Жюно с выражением, которое, конечно, понравилось ему, потому что он схватил меня, обнял и промолвил:

— Он твой!

В жизни бывают горькие часы, и, конечно, я могу подтвердить это больше, нежели кто другой, но бывают минуты мимолетные, но столь яркие, незабываемые, которые дают счастья на целую жизнь…

Моя свекровь была тогда в Париже. Она приехала увидеть своего милого сына, минуты его славы. Добрая мать! Как она была счастлива моею радостью в тот день, счастлива всем окружавшим ее и даже воздухом, которым дышала.

— Я желала бы провести остаток моей жизни с вами, здесь, — сказала она мне в тот же вечер. Увы, желание ее скоро исполнилось!

Мы поселились в Ренси. Жюно удобно было ездить в Париж и возвращаться обедать. Что касается меня, я была самой счастливой из женщин, когда поселилась там.

Четвертая коалиция, на сей раз без участия Австрии, образовалась и объявила об этом. Император отправился из Парижа в конце сентября, приехал 6 или 7 октября в Бомберг и тотчас выступил против короля Пруссии, который встревожился из-за движения французских войск в Германии и привел свои в оборонительное состояние с удивительной быстротой.

Принц Людвиг Прусский имел большое влияние на события 1806 года и после на события 1807 года. А потому весьма важно познакомить с этим лицом тех, кто мог иметь о нем мнение ошибочное, потому что император был пристрастен.

Принц Людвиг был прекрасен, и ему были признательны уже за то, что он был красивый, умный, любезный человек, лучше многих европейских принцев, даже в сравнении с принцем Уэльским, который, впрочем, долго пользовался незаслуженной славой.

Воспитание Людвига можно было бы назвать совершенным, если бы, к несчастью, он получил его не в ту эпоху, когда общее ниспровержение идей и нравственных правил делало бесполезным все. Советы, предупреждения, правила — все было напрасно для человека в возрасте принца Людвига, когда мир сотрясало повсеместное падение нравственности, религии, добродетели. Единственная добрая мысль, которую вынес он из этого крушения, была собственная решимость его сделаться человеком ученым и искусным. Добро не казалось ему столько же необходимым, и он нимало не заботился о нем, а наставники и друзья не думали противоречить ему, потому что он был принцем.

Зато все, что человек может выучить и узнать, он выучил и узнал. Он хотел проникнуть в самые отвлеченные науки, обладать всеми дарованиями, приобрести самые разнообразные сведения и преуспел во всем. Я видела письма его, написанные по-французски: только Гамильтон и мадам Севинье могли бы написать их так.

Принц сделался не республиканцем, что, по крайней мере, можно было бы понять и объяснить, а отчаянным демагогом. Но он не был злым от рождения, он был только неосторожен; а неосторожность всегда ведет к несправедливости и к излишествам. Он утешал себя в ложном своем положении при берлинском дворе частыми поездками в Гамбург. Об этих путешествиях имеются подробности, которых не может описать скромное перо, но которые очень любопытны своей оригинальностью. Впрочем, он был человек с самыми высокими способностями. Он имел такие отличные дарования, что величайшие художники в Европе не смели состязаться с ним. [Композитор] Дюссек уверял меня, что Людвиг был гораздо искуснее его в импровизации. За несколько дней до сражения под Заальфельдом, где несчастный принц погиб, он был в одном загородном доме с госпожою Лихтенау, которую, как известно, любил искренно, и играл на фортепиано так, сказывал мне Дюссек, что ему не случалось слышать ничего подобного.

Принц, как мне кажется, угнетенный личным несчастьем, уже не имел той уверенности, которая заставляла бы его думать о победе. Он сражался против дивизии генерала Сюше, принадлежавшей к корпусу Ланна, и руководил авангардом в корпусе князя Гогенлоэ. Смерть его не отличалась от смерти последнего гусара под его началом, и следствием ее стало поражение прусской пехоты, потеря тридцати пушек и тысячи человек пленных, доставшихся французам[172].

Жюно был в отчаянии, что не мог следовать за императором в этот поход, и хотел, по крайней мере, наблюдать путь его, быстрый и славный. Он разложил карты Германии в библиотеке замка Ренси и в своем парижском кабинете, чтобы по получении каждого бюллетеня тотчас оказываться рядом, хоть мысленно, с тем, кого так любил. Красные и голубые булавки украсили собой карты, и все вечера проходили почти единственно в том, что он следовал за императором и армиями французскими и прусскими по карте. Сон его часто смущала мысль, что он далеко от императора и опасность может приблизиться к нему, как будто один он мог рассеять ее!

Здесь, кстати, говорят о том могучем волшебстве, которым очаровывал Наполеон офицеров и генералов, окружавших его с давних лет; я назову здесь этих людей, с некоторыми исключениями: это Дюрок, Жюно, Бессьер, Ланн, Рапп, Лемарруа, Арриги, Лакюэ, Ровиго, Евгений, Каффарелли, к ним прибавлю Бертье и Мармона. О последних говорили много худого. Но я думаю, что один из них невиновен, а другой пребывал только в заблуждении. Но каково бы ни было их поведение после, они долго были в числе приверженцев императора, и именно в ту эпоху, о которой говорю я сейчас.

Власть Наполеона над людьми, власть столь решительная, началась гораздо раньше времени его величия. Так, Жюно любил его и готов был поделиться с ним последним куском хлеба, пролить за него свою кровь. Я думаю, что волшебство его слова, яркого, живого, сильного и вместе точного, много способствовало этому. Жюно рассказывал мне один случай, свидетелем которого стал в Италии, незадолго до Кампо-Формийского договора. Сражение с неприятелем выдалось жаркое, день уже склонялся к вечеру. Один пехотный батальон, пробыв целый день в огне, проявил неосторожность и к вечеру был окружен австрийским полком. Увидев неприятеля, солдаты наши, измученные усталостью, дрогнули и побежали к резервному корпусу. Жюно, тогда адъютант главнокомандующего, ехал с каким-то приказанием в дивизию Массена.

— Как? — вскричал он, увидев бегство солдат, и, конечно, употребил при этом сильное словцо. — Вы бежите, а главнокомандующий надеется на вас! Я видел, как вы поступили, и сейчас скажу ему, что вы бежали.

Многие солдаты бросились к его лошади и закричали:

— Нет, нет! Вперед, вперед! Смерть немцам! Да здравствует республика!

Но гораздо большее число голосов воскликнули: «Да здравствует наш генерал!» И те люди, которые убегали от австрийцев, как чайки от бури, опять стали у дула пушек, чтобы остановить неприятеля, потому что им напомнили только имя Бонапарта.

Да, в этом человеке, даже в самых мелких подробностях его жизни, было чудное, властительное могущество над душами. Особенно все, кто получил близ него огненное крещение, как называл он это сам, были преданы ему телом и душой, точно как последователи Магомета голосу своего пророка. И совсем не блеск трона ослеплял и привлекал его сеидов. Даже когда голос его шел уже не с высоты трона, где казался он в громовом облаке, чело их так же склонялось перед его именем. И солдаты всех стран, жители разных широт, кто только мог видеть и слышать его, сохраняли это волшебное удивление, которое служило ему вместо алтаря. Но те, кто любил его всегда, остались в преданности ему и в обожании восторженном, благоговейном. Я не укажу на доказательство, часто, слишком часто приводимое в пример: преданность последовавших за ним на остров Святой Елены…

Никогда не видела я так ясно любви Жюно к императору, как во время Йенского похода; можно назвать отчаянием то, что чувствовал он, получая каждый новый бюллетень. Да, я видела, сколько проливал он слез, как был несчастлив, как любил его!

Поход 1806 года принадлежит к числу бессмертных походов императора, битва Йенская — один из прекраснейших дней его. Французскую армию составляли семь корпусов под началом Лефевра, Бернадотта, Ланна, Даву, Ожеро и Сульта. Резерв на границах Вестфалии был под началом Мортье; вся кавалерия находилась под руководством Мюрата. Войска, принадлежавшие к Рейнскому союзу, в первый раз сражались со своими земляками и находились под предводительством француза, маршала Лефевра. Прусская армия состояла из двухсот тридцати тысяч человек, одетых и обученных превосходно. Кавалерия прусская давно почиталась первою в Европе; артиллерия была многочисленна и прекрасна. Всею армиею начальствовал генералиссимус принц Брауншвейгский. Гений Фридриха Великого еще вдохновлял дряхлое тело фельдмаршала Мёллендорфа и Калькрейта, знаменитого своими военными успехами. Там был и Блюхер, еще безвестный, которого должны были прославить ошибки его неприятеля.

Бернадотт открыл поход сражением при Шлейце, небольшом городке и столице крошечного княжества Рейсс; затем последовало сражение Заальфельдское. Наконец, 14 октября, через три недели после отъезда императора из Сен-Клу, была одержана Йенская победа, одна из славнейших побед его военного поприща. Говорят, что Мюрат решил жребий дня атакою смелою и неудержимою. Кавалерия устремилась вперед с такой пылкостью, писал Дюрок Жюно, что преследовала неприятеля почти до самого Веймара, то есть около пяти лье. Примечательно, что пруссаки называют 14 октября не Йенским днем, а в честь Ауэрштедта, деревни между Наумбургом и Дерибургом, где стоял маршал Даву с тридцатью шестью воинами, между тем как против него было больше пятидесяти тысяч и главная квартира прусской армии, в которой находился король Фридрих-Вильгельм со своей прекрасной супругой. Положение Даву было очень опасно, но его твердость и непоколебимая воля принесли победу, долго оспариваемую Калькрейтом и Блюхером, которые, воодушевленные присутствием своего короля, сражались с удивительной храбростью. Судя по всему, что я видела на картах и планах Жюно, кажется несомненным, что истинная слава этого дня принадлежит маршалу Даву. Довольно лавров окружает голову императора, и он может уступить несколько листиков своим сподвижникам.

Помню, что тогда странным образом судили о запоздалом движении корпуса Бернадотта, который очень поздно появился на левом крыле императора под Йеною. Вспомнив об этом, я справилась с заметками, писанными рукою Жюно, и нахожу в них ту же мысль: уже с этого времени все, окружавшие императора, были убеждены, что Бернадотт не любил 18 брюмера.

Последствия этого сражения под Йеною и Ауэрштедтом были ужасными для побежденных: они потеряли убитыми, ранеными и взятыми в плен сорок две тысячи человек. В бюллетенях сказано пятьдесят четыре, кажется; но я говорю, следуя заметкам, которые почитаю более верными; а в них сказано: сорок две тысячи, включая в это число саксонцев. Неприятель потерял также двести восемьдесят пушек и огромные склады припасов. Двадцать шесть прусских генералов были взяты в плен. Герцог Брауншвейгский и Мёллендорф, последний луч славы Фридриха, были смертельно ранены и умерли через несколько дней. Принц прусский, тоже раненый, был вынужден скрываться на болоте и пробыл там несколько часов в холодную и дождливую осеннюю ночь. Наша армия потеряла только двенадцать тысяч человек, одного генерала и восемь полковников.

Едва имели мы время прочитать подробности об этих удивительных днях, как получили известие о капитуляции Эрфурта.

«Это настоящее волшебство, — писал Бертье, — вы не можете представить себе этого поражения».

Не буду описывать дальнейших событий войны, слишком известной. Мюрат вступил в Варшаву, и это заставило Россию объявить себя противницей воинственного духа Наполеона.

Глава XXIV. Разные события 1806 года

Увы, мы вступаем на тот путь, где каждый шаг будет означен переворотом государств. Мы скоро сделаемся равнодушными к этим великим потрясениям и проснемся только при шуме крушащейся Империи.

Мне надобно иметь такое же мужество, какое имел мой муж, когда писал ко мне однажды из Парижа в Ренси: «Я получил сегодня утром письмо от императора из Берлина. Я плакал, читая его, и плачу еще теперь, когда пишу тебе. Дружба такого человека могла бы дать душу и тому, у кого ее не было. Я часто открывал тебе мое сердце и тоску, бывшую иногда следствием слова или письма, несколько жестокого или несправедливого. Но то, что получил сейчас, надолго изглаживает всякое воспоминание о боли, какую иногда он причинял мне. Он говорит доверительно и тем отдает мне должную справедливость. Умереть за этого человека — вот что я должен сделать, вот чему научу я своих детей!»

Письмо императора к Жюно из Берлина 23 ноября 1806 го-да было все написано собственной рукой его. В этом письме император хотел выразить ему важность двух предметов; одним из них было утверждение, особенно в Париже, континентальной системы с величайшею строгостью.

«Пусть ваши жены, — писал он, — пьют швейцарский чай: он не хуже китайского; а кофе из цикория так же хорош, как арабский. Пусть они подают пример в своих гостиных, а не забавляются бестолковой политикой, как госпожа де Сталь. Пусть также берегутся, чтобы я не увидел их в платьях из английских тканей, скажите это госпоже Жюно. Если жены моих первых генералов не будут подавать пример, от кого же могу я требовать его? Это вопрос жизни и смерти Франции и Англии, и потому-то я хочу найти помощь в окружающих меня. Что касается тебя, Жюно, я полагаюсь на твою привязанность и на твое усердие. Архиканцлер сообщит тебе мои приказания».

Это письмо, очень длинное, есть может быть единственное, которое император написал слогом довольно странным для того, кто не знал его в искреннем обхождении; но оно совершенно в его характере, если знать, до какой степени сближались у него мелкие идеи с выдающимися. Впрочем, нельзя назвать мелкой идеей то, что он вдруг хотел прекратить потребление сахара, кофе и всех колониальных товаров, раз их доставляла Англия.

Существование Англии довольно искусственно. Это государство, как и земля его, выставлено для всех порывов ветра и бурь с моря, всегда недружелюбных; вся жизнь его, вся кровь приходит из Индии; высадка в Англии была бы нелепа, потому что сердце ее в Индии. И вероятно, Наполеон никогда и не думал на самом деле нападать на Великобританию где-нибудь, кроме Индии. Лишить ее ввоза и вывоза — вот вернейшее средство нанести ей смертельный удар. Торговля с Южной Америкой и Южной Европой уже была отнята у нее после заключения подневольного союза с Испанией и почти насильственного с Португалией; но все равно цель оставалась та же, и Наполеон достиг ее. Что касается нас, то наши мануфактуры, лионские и всего севера и юга, фабрики сукна, батиста, марены, сахарной свеклы, все виды промышленности процветали, несмотря на войну, что бы ни говорили об этом после. С 1805 по 1812 год последний крестьянин во Франции так же, как первый великий офицер Империи, был счастлив своим жребием. Потом настала минута, когда, конечно, надобно было бы остановиться; но мы не дошли еще до этой эпохи.

Я уже писала, что у нас случались периоды чрезвычайно различные, и тот, который я описываю сейчас, — один из самых удивительных. Вот цитата из письма Жюно того времени:

«Вандам вступил в Глогау, — говорит Жюно. — Итак, войска наши в Нижней Силезии. Взятие этой крепости обеспечивает завоевание всей Пруссии и, мне кажется, служит началом завоевания всей Польши; а со дня сражения под Шлейцем (9 октября) прусский поход продолжался только шестнадцать дней до Берлина и пятьдесят восемь до того дня, когда орлы наши появились под стенами Глогау… А я не с ним! а́…>

Можно было думать, что Аустерлицкий поход своими последствиями остановит всякое новое нападение на нас; но, видно, солнце нашей славы беспрерывно поражает неприятелей, которые рождаются от этого солнца хоть бы для того, чтобы на минуту поднять свою голову. Мы удивляемся Фридриху Великому как полководцу и как королю-философу, но дух его страны решительно переменился. Саксония поступила благоразумнее. Они, конечно, были уверены в союзе с Россией; я думал об этом с первых поступков Пруссии. Я известил Его Величество, потому что неприятели наши действовали скрытно: я удостоверился в этом, поговорив с одним офицером, который женат в Берлине и приезжал иногда по торговым делам в Париж. Он служил во втором батальоне Кот-д’Ор и был взят в плен при Лонгви, где так искрошили мне голову. Этот человек остался французом в сердце своем, хоть и женился на уроженке Берлина; не потому ли, что она старше его пятнадцатью годами? Он сказывал мне еще в августе обо всем, что говорилось и думалось в Берлине. Я предупредил об этом императора; помню, он улыбался; конечно, он знал или предвидел все.

До какой степени гений этого человека не засыпает никогда и не может быть захвачен врасплох, показывает уже одно то, что после Аустерлицкого похода французские войска остались не только в Германии, но и заняли владения новых наших союзников, в которых, может быть, мы не были уверены. Это имело два следствия, равно полезные: одно, что мы были на месте, когда двинулась саксоно-прусская армия, другое — что мы удержали новых друзей своих на военной ноге. От них и не требовали больше. Надобно было только, чтобы они шли с нами, а для этого наш барабан звучал достаточно сильно.

Что касается земель, которые сначала отреклись от покровительства Франции, например города Ганзы, герцогства Мекленбургское и Гессенское, они во власти Наполеона и как бы завоеваны им. Пруссия подала Европе замечательный пример гордости: она все еще почитала себя во временах Фридриха! Она достигла высокого положения между военными державами в сонме европейских государств; но вся значительность ее заключалась в тени ее героя, потому что Фридрих был великий человек. Она достигла этого возвышения постепенно и теперь вдруг отодвинута дальше, нежели была при курфюрсте Бранденбургском до завоевания Силезии. В шестнадцать дней наши солдаты прошли леса, горы, стремнины Франконии, переправились через Заале, через Эльбу и вступили в Берлин. Эта минута в жизни Европы будет считаться легендарной в истории. Как можно поверить, что император Наполеон, выехавший из Парижа в конце сентября, будто перелетает Южную Франконию, Ашаффенбург, Бамберг, Байройт, Шлейц и дает в этом городе первое сражение, а еще только 9 октября! Тут большая армия составила три колонны: император управляет центром; у него пехота императорской гвардии, войско которой первое в мире по храбрости и его можно назвать, как стражей персидских царей, бессмертным. (Императорскую гвардию везли из Парижа на почтовых; гвардейская кавалерия находилась дальше и не могла следовать за нею.) Две другие колонны направились к Йене, описывая сходящуюся линию к той точке, на высоту которой должна была прийти колонна центра.

Императорская гвардия, вызванная по почте решить жребий великого вопроса, даже не имела надобности участвовать в Йенской битве: успех этой битвы так же невероятен, как истории о славных рыцарях, победителях исполинов, которые слышали мы в детстве. А я не с ним! А я не с ним!..»

Между тем Италия оставалась покорною на всем пространстве своем, несмотря на потрясения на севере Европы. Попытки на Адриатическом море не имели ни малейшего успеха. Что касается Франции, мы были тогда счастливы. Отбытие нескольких тысяч конскриптов, воспламененных желанием вписать свои имена в победные бюллетени армии, могло быть почитаемо несчастьем для государства только лицемерами. Я не защищаю эпохи следующей; но до нее мы были счастливы. Франция была спокойна, горда и исполнена надежд.

В то время как орлы наши возвышались над иноземными столицами, в столице Франции начинали возобновляться зимние удовольствия. Императрица Жозефина, проводив императора до Майнца, возвратилась в Париж и принимала в Тюильри со всем достоинством своего высокого сана. Великая герцогиня Бергская делала то же в Елисейском дворце. Архиканцлер принимал в своем дворце, и все министры следовали его примеру. Жюно как губернатор Парижа должен был также давать праздники и принимать императрицу. Я хотела сделать памятным свое жилище в Ренси и просила Жюно устроить в нем праздник для императрицы-матери, прежде чем пригласить кого-нибудь другого из императорской фамилии. Он согласился на это. Но когда я приехала к ней просить ее назначить день и тех, кого хотела она видеть вокруг себя, она отказалась от каких-либо празднеств. Она выразила желание приехать ко мне, но не иначе, как на завтрак, назвала тех особ, которые должны были съехаться туда, и, по особенной благосклонности, приехала довольно рано. После завтрака я велела приготовить коляски, и мы проехали по большому парку, императрица-мать видела огромные деревья, окружающие паровую машину, луг, внизу которого располагался псовый двор, и девственную часть, где находятся Шелльские ворота, и более веселую сторону, где деревня. Быстрый бег наших колясок часто заставлял оленей и диких коз скакать по самой роще, и это удивительно украшало ландшафт.

Императрица до тех пор не знала Ренси; он была восхищена им и благосклонно сказала, целуя меня, что для нее истинное наслаждение видеть меня счастливой обладательницей этого поместья.

Во время завтрака с императрицей-матерью произошел один случай, очень простой, но ставший приятным и трогательным в следующие дни. Моя свекровь, госпожа Жюно, жила с нами в Ренси. Я говорила ранее об этой редкостной женщине, я хвалила ее, но могла дать только неполное понятие о ее доброй, любящей душе, чистоте ее сердца и добродетели, соединенной с совершенною кротостью и снисходительностью. Словом, я опять нашла мать в матери отца моих детей, которых любила с нежностью. Но ее сын! Сын! О, с какой любовью глаза ее следовали за малейшим движением его! Как она вслушивалась в его слова, даже самые незначительные, и как он был хорош со своей старой матерью! Она, уже в преклонных летах, видела от него такое внимание, какое оказывал бы он юной дочери короля. Добрая мать с глубоким умилением наслаждалась этой нежностью своего сына. Она была очень счастлива, и такое счастье не могло быть продолжительно…

В тот день, когда императрица-мать приехала в Ренси на завтрак, я имела честь представить ей мою свекровь. Госпожа Летиция, добрая от природы, оказала особенную благосклонность матери Жюно, которого любила как одного из своих сыновей. Она посадила ее подле себя, разговаривала почти все с госпожою Жюно и завоевала ее совершенно. За завтраком моя свекровь сидела за столом рядом с графом Лавиллем, камергером императрицы-матери. Господин Лавилль, всегда удивительно вежливый, разговаривал с нею и старался занимать ее. Я с удовольствием видела ее лицо, спокойное и счастливое. Заметив, что она не ест и как будто беспокоится о чем-то, я послала к ней моего доверенного камердинера Иосифа, спросить, здорова ли она. Она тотчас взглянула на меня с тихой улыбкою, и глаза ее наполнились слезами, но знакомое мне движение головы показало, что я не должна беспокоиться. Моя золовка, госпожа Мальдан, которая сидела в некотором отдалении от нее, тотчас заметила волнение своей матери. Когда вышли из-за стола, я подошла к свекрови и спросила, отчего была она в волнении за завтраком.

— О, тут нет ничего, кроме того, что я счастлива! — отвечала она, и голос ее прервался, а глаза опять наполнились слезами.

— Но вы плачете, милая маменька!

— Да, плачу. Но от радости. От счастья. Когда я увидела себя за одним столом с императрицей-матерью, когда увидела подле нее мое дитя, моего милого сына, я сказала сама себе: в этом доме теперь две самые счастливые матери во Франции. И я заплакала! Мое сердце было так полно.

Я тоже заплакала, слушая ее. Добрая, превосходная женщина!

Императрица-мать грела ноги подле камина, но подошла к нам, захотев узнать причину нашего волнения. Я тотчас сказала ей все. Она подозвала Жюно и, взяв его за руку, проговорила с неизъяснимою прелестью:

— Вы, может быть, не знаете, что Жюно так же и мой сын? Вы не знаете, что однажды он готов был погибнуть, чтобы спасти моего Наполеона? Но я напрасно сказала вам это, вы на меня рассердитесь.

— Ваше высочество! — вскричала моя свекровь. — Ах, нет! Я очень хорошо знаю любовь моего сына к императору: он отдаст свою жизнь за него. Мой сын любит вашего как брат.

Тут свекровь моя испугалась, не сказала ли лишнего, и взглянула на меня с беспокойством, но императрица-мать была так добра, так снисходительна и так чужда всякого этикета, что даже не заметила, о чем беспокоилась моя свекровь. Она взяла ее за руку со словами:

— Да, они любили тогда друг друга как братья. — Выйдя на каменное крыльцо, которое вело в парк, она прибавила: — Мой сын и ваш не только любили друг друга, как братья, но Жюно исполнял иногда и братские обязанности в отношении Бонапарта, а я знаю, что эта ваша материнская бережливость давала ему средства к столь благородным поступкам.

Жюно взял руку императрицы-матери и поцеловал ее с почтительной нежностью. Он всегда любил госпожу Летицию; но в то утро, когда она была так добра к нему в его собственном доме, она навеки освятила его нежную признательность к ней, и, провожая императрицу-мать в карету, он сказал ей это.

Вечером, за обедом, я заметила, что моя свекровь изменилась в лице. Я думала, что волнения этого дня утомили ее, но она не соглашалась, и я не смогла уложить ее спать раньше обыкновенного.

На другой день великая герцогиня Бергская должна была приехать к нам охотиться на серну. Погода стояла прекрасная, и хотя в конце октября холод уже давал себя чувствовать, небо было так лазурно, так чисто, а деревья еще так зелены…

Свекровь моя непременно хотела ехать на охоту и сказала мне смеясь:

— Я хочу этого для вас же: ведь вы не ездите верхом; так я буду вашей спутницей.

В самом деле, я тогда не умела ездить верхом, потому что муж мой не соглашался, чтобы я училась.

«Несчастный случай такого рода слишком ужасен для женщины, — говорил он мне всегда. — Я не могу решиться позволить тебе ездить верхом. Не хочу этого, или ты должна выучиться ездить по-мужски. В манеже у Пеллье ты будешь брать уроки; но только тогда, когда будешь уметь править лошадью и заставлять ее слушаться, насколько может женщина заставить слушаться зверя, который сильней ее. Тогда я соглашусь. Надобно уметь ездить верхом, как госпожа Гамелен, или не ездить вовсе, потому что женщины, которые поворачивают налево, когда галопируют правою ногой, не разбивают себе головы только по милости судьбы… О, ты никогда не будешь подражать им!»

Следствием этих милых страхов со стороны человека, который не знал страха сам, было то, что я долго не умела ездить на лошади. Ученье в манеже пугало меня, так что я предпочитала ездить на осле, что, однако, не помешало мне упасть в Поне, как я рассказывала.

Великая герцогиня Бергская приехала к нам на другой день. С нею были Адель Лагранж и господин Камбиз, совсем не царь царей и даже не царь шталмейстеров. С ними приехал и господин Монбретон, шталмейстер принцессы Боргезе, добрый, прекрасный человек, уважаемый и любимый всеми своими друзьями. Целое утро гонялись за оленем; потом обедали и вечером занимались музыкой. Я пела дуэт из «Камиллы» Фьораванти с Никола Изуаром, любезным артистом, которого видела я у себя часто и всегда с удовольствием. Не думаю, чтоб великая герцогиня радовалась, слушая меня и Николо, потому что у нее был самый фальшивый голос и вкус в музыке самый странный; но она любила говорить о музыке, и у нее даже бывали музыкальные вечера. (Зато как я счастлива, что помню один вечер, куда имела честь быть допущена, и слышала, как их императорские высочества принцесса Каролина и великий герцог Вюрцбургский пели итальянские ноктюрны и даже дуэты. Вот было что послушать!)

После этой охоты, на которую приезжала великая герцогиня, случился другой визит, гораздо более приятный для меня, потому что я уже предчувствовала, как пагубна будет чрезвычайная благосклонность великой герцогини для будущности Жюно. Увы, я не ошиблась! В этом можно найти причину его смерти…

Нас удостоила своим посещением императрица Жозефина. Она приехала провести большую часть дня в Ренси и была любезна со всеми, кто находился у нас. Моя свекровь была так счастлива, так радостно счастлива вниманием и матери и жены Наполеона! И с каким сердечным движением говорила она Жозефине, что Жюно любит императора больше всех. Императрица с чувством поцеловала ее говоря: «Я тоже люблю вас, хотя бы за то, что вы показываете мне, до какой степени еще любят Бонапарта старые друзья его».

Во время завтрака рассуждали о происшествии, которое привлекло тогда внимание целой Европы — о деле княгини Харцфельд. Императрица рассказывала нам о нем. Она получила накануне известия из Берлина, и маршал Дюрок описывал ей любопытные подробности. Она также получила письмо от императора и привезла его Жюно. Здесь надобно заметить, что со времени отъезда императора она стала еще добрее к Жюно.

Дюрок писал императрице по приказанию императора, как объяснял он это сам в первых строках. Император и сам писал, но несколько слов, впрочем замечательных. Должна сказать, что видела и читала его письмо: оно нисколько не похоже на то, которое приводит в своих Записках Бурьен. В нем было едва четыре строчки, и я помню их отлично, потому что там встречалось достопамятное слово о счастье играть роль Траяна. Но я не помню точных выражений письма и потому не могу переписать его и выдать за оригинал.

Думаю также, что издатель Записок господина Бурьена ошибся, заставив Мюрата подписаться Иоахим в 1806 году. Такое могло случиться, и я не говорю, что это ложь; но мне кажется, что такая царственная подпись не приличествовала ни Мюрату, ни Бернадотту, ставшему через несколько месяцев князем Понтекорво.

В словах Наполеона не было ничего изящного, но они были мощны. Его выражения были блестящи, молниеносны, в его речи присутствовало какое-то волшебство, роскошное, упоительное, и весь этот букет всякий раз оказывался, так сказать, брошен слушателям. Наполеон был большой охотник рассказывать. Часто он повествовал о Востоке, о Персии или о горах Ливана — там находил он своих героев. Помню, однажды он рассказывал историю о Горном Старце[173], и в самой середине повести в комнату вошел архиканцлер. Император подошел к нему и поинтересовался, к какому законодательству надобно отнести такое производство дел, какое применял Горный Старец.

Я никогда не видела человека, смущенного вопросом более, нежели Камбасерес. Сначала он подумал, что с ним шутят; но император не шутил, и архиканцлер быстро понял это. Потому-то, когда Наполеон повторил свой вопрос, Камбасерес отвечал ему:

— Государь! Горский закон кровавой мести не принадлежит никакой стране; они не управлялись никаким законом, кроме воли кровожадного фанатика. Горный Старец был убийца!

Император усмехнулся и поглядел на архиканцлера со странным выражением. Несколько секунд молчал он и потом прибавил с важным видом:

— Не то, совсем не то, господин архиканцлер. Горный Старец был злодей, но не кровожадный убийца; вы не понимаете этого человека.

Я не смогла понять, что хотел выразить император, делая различие между кровожадным убийцей и злодеем. Через несколько недель, говоря с кардиналом Мори, я поделилась с ним своим недоумением.

— Я понимаю разницу, обозначенную его величеством, — ответил он мне. — Горный Старец не был ни кровожаден, ни жесток в своих владениях; он, напротив, соблазнял, показывая рай прежде смерти, а это не признак свирепого в душе человека. Если этот человек обольщал, действовал он ради ангелов своего рая, ради избавления Востока от завоевателей-крестоносцев, угрожавших его владениям, это не требует никакого объяснения, хоть и не заслуживает похвалы. Но такого человека нельзя назвать кровожадным. Я очень хорошо понимаю его величество.

— А я, признаюсь, не поняла его тогда, не больше понимаю и теперь. Злодей не всегда гнусный кровопийца, но гнусный кровопийца всегда злодей…

Но вот как заболталась я в своем отступлении! От Берлина и госпожи Харцфельд я перенеслась к Горному Старцу, который, я думаю, не прощал, имея в руках доказательства преступления. Поступок императора в этом случае тем более удивителен.

Дюрок играл вторую роль в истории княгини Харцфельд; его поведение было безупречно. Он, как я уже говорила, очень часто писал Жюно после отъезда императора. Тогда курьеры Государственного совета ездили из Парижа в Берлин, как теперь ездят из Парижа в Сен-Клу, и известия приходили к нам обыкновенным путем, а сам Лавалетт доставлял нам письма наших друзей. Бертье писал тогда еще довольно часто; но Дюрок был вернее всех своему обещанию. Рапп тоже писал три или четыре раза, исполняя слово, данное им на завтраке, куда многие съехались прощаться к своему ратному брату.

Известно, что князь Харцфельд оставался в Берлине после отъезда короля и королевы Прусских. Вполне естественно, что такого важного человека окружили тщательным надзором. Князь отправил королю письмо, в котором содержался отчет обо всем, что происходило в Берлине, и сообщал о передвижениях, числе, и настроении французских войск; это, конечно, был большой промах. Император, прочитав письмо Харцфельда, разгневался. (И именно за такие вспышки и называли его самым страстным человеком в мире.) Он тотчас же велел создать военную комиссию и предать уже арестованного князя Харцфельда суду. Комиссия должна была вынести приговор немедленно.

Услышав это ужасное известие, бедная жена князя, вне себя от отчаяния, вспомнила, что во время многочисленных путешествий маршала Дюрока они с князем всегда радушно принимали его в Берлине. Чуть ли не в беспамятстве она стала искать Дюрока, не нашла и узнала, что император в Шарлоттенбурге, но Дюрока с ним нет. Она продолжила поиски и наконец нашла свою последнюю надежду. Положение князя растрогало Дюрока. Он понял, что тот погибнет, если госпожа Харцфельд не повидается с императором в тот же день. Дюрок постарался успокоить княгиню, сколько мог, но он знал также императора, знал великодушие его в подобных случаях и почитал себя вправе ручаться, что мягкость в этом деле сделает больше, чем лишние сто тысяч солдат в Пруссии. «Вы увидите императора, — сказал он госпоже Харцфельд, — положитесь на меня».

Император делал большой смотр своим гвардейцам, которые переживали, что не участвовали в Йенской победе. (Увы, в дальнейшем они могли жаловаться разве что на противоположное.) Наполеон, стараясь предупредить малейшее их неудовольствие, поехал на смотр и потому отлучился из Берлина. По возвращении он с изумлением увидел, что Дюрок ожидает его с видимым живейшим нетерпением. В самом деле, отчаяние госпожи Харцфельд вселило тревогу в доброго Дюрока, и после разговора с нею, до возвращения императора, он виделся с двумя судьями несчастного ее мужа: жребий его казался несомненным. Дюрок попросил у императора минутной аудиенции и пошел за ним во внутренний кабинет. Едва войдя туда, император устремил пристальный взгляд на Дюрока и сказал ему, с выражением довольно строгим:

— Ты утверждал, мне кажется, что Берлин в смятении: не удивляюсь; но завтра они увидят страшный пример, который излечит их от желания бунтовать.

Дюрок понял, что дела князя хуже некуда. Он понял также, что сама княгиня — лучший ходатай за виновного, и ему удалось выпросить позволение ввести княгиню. Когда эта несчастная женщина увидела человека, от которого зависело убить или спасти ее мужа, она имела силы только броситься к ногам Наполеона. Он тотчас поднял ее и начал говорить чрезвычайно благосклонно. Госпожа Харцфельд рыдала и могла только повторять: «Ах, государь, муж мой невиновен!»

Император, не отвечая ничего, подошел к своему бюро, вынул письмо князя и, по-прежнему не говоря ни слова, поднес его госпоже Харцфельд. Она взглянула на несчастную бумагу, залилась слезами и, сжав виски судорожно сжатыми пальцами, вскричала: «Ах, это его рука!»

Император, как видно, был тронут этой откровенностью, которая заставила госпожу Харцфельд в самую минуту опасности объявить всю истину, что было лучшим ходатайством за ее судьбу. Он, вложив пагубное письмо в ее руки, сказал с благосклонностью, которая удваивала цену благодеяния:

— Я отдаю его в ваше распоряжение. Пусть не будет этого письма, единственного доказательства, по которому могут обвинить вашего мужа, и тогда я не смогу судить его.

И он указал ей на пылающий огонь в камине. Письмо сожгли немедля, и мгновенный пламень его стал радостным знаком для князя. Не знаю, был ли признателен избавленный — желаю этого для чести человечества.

После я узнала от Дюрока, до какой степени растрогала императора откровенность госпожи Харцфельд. Глубокая скорбь ее и преданность мужу проникли в душу благородного человека и тронули ее. Что бы ни говорили, это случалось, и, может быть, гораздо чаще, чем думают.

Этот рассказ о сожженном письме напоминает мне одно происшествие, которое случилось с императором и Жюно в Египте, но я пропустила его в начале книги. Хорошо, что в Записках можно возвращаться к прошедшему, если только дело стоит того.

Я говорила, как Жюно любил Дюпюи, полковника знаменитого 32-го полка, о котором Бонапарт как-то сказал: «Я оставался спокоен: там был тридцать второй полк».

Эта привязанность была взаимной. Дюпюи любил Жюно как брата, и оба они знали это. По приезде в Египет Дюпюи имел некое поручение, вынуждающее его воспользоваться средствами, запрещенными главнокомандующим. Но экспедиция его была безуспешной и даже имела пагубные последствия. После расследования протоколы представили главнокомандующему, и он учредил комиссию для суда над Дюпюи.

Тот был человеком, исполненным чести, и, узнав о приказании главнокомандующего, сказал Жюно:

— Что ж, надобно признаться, я скучал в Египте. Я люблю здесь только тебя. Теперь я решился: пущу пулю в лоб, и все кончено. Это все-таки лучше, чем оказаться перед военным судом.

Жюно выслушал его, нахмурился и, не отвечая ничего, пошел к главнокомандующему. Добившись у него аудиенции, он сказал прерывающимся голосом:

— Генерал! Вы верите моему честному слову, не правда ли?

Бонапарт поглядел на него с некоторым удивлением, но отвечал не задумываясь:

— Так же, как своему собственному. Но для чего этот вопрос?

— Следовательно, когда я скажу вам: даю честное слово, что это так, вы поверите мне?

— Ну, конечно!

— Хорошо, генерал. Я даю вам не только честное слово, но ручаюсь головой своей, что Дюпюи невиновен.

— Дела такого рода не касаются тебя, — заметил Бонапарт с досадой и строгим голосом. — Это не твое дело.

— Это не твое дело? — вскричал Жюно и дал волю своему громовому голосу. — Это не мое дело?! Когда мой друг, мой военный брат говорит мне: «Брат! Я убью себя, если они вздумают меня судить». Это не мое дело?..

Главнокомандующий остановился, услышав эти странные слова, и пристально поглядел на Жюно, который не обратил на это ни малейшего внимания, потому что был слишком взволнован. Он повторил свою просьбу, но снова безрезультатно. Не сказав Дюпюи ничего о своем неуспехе, он пришел к главнокомандующему на другой день опять. Но, может статься, Бонапарт был слишком убежден в виновности Дюпюи или находился в том сердитом расположении, когда сердце не слышит никаких просьб, — он вновь отверг мольбы Жюно, который убеждал его привести к себе бедного Дюпюи, чтобы тот мог сам объяснить все дело.

— Пусть объясняет его судьям своим, — сказал Бонапарт. — Это нисколько не касается меня.

Жюно чрезвычайно оскорбился этим упорным отказом. Он пришел к Дюпюи, снова расспросил его обо всех подробностях дела и сам устроил следствие на месте. Когда все, что задумал Жюно, было кончено, он явился в последний раз к главнокомандующему и опять заговорил с ним о деле Дюпюи. Бонапарт нахмурился, и глухой рык вылетел из уст его. Это уже был гнев Юпитера:

— Я сказал, что запрещаю тебе вмешиваться в дело Дюпюи; оно дурно во всех отношениях. Завтра состоится суд.

— Нет, генерал, его не будут судить.

— Как, не будут судить?

— Нет, генерал.

— А почему бы это? — спросил Бонапарт, почти развеселившись от резкого тона своего бывшего адъютанта.

— По причине самой простой: обвинителю необходимы бумаги дела, и только по ним может он написать свое донесение; а у него не будет ни одной.

Бонапарт бросился к своему бюро, начал искать дело Дюпюи: оно исчезло. Он повернулся к Жюно: глаза его сверкали. Конечно, надобно было очень любить его, чтобы раздражать таким образом.

— Генерал! — сказал Жюно спокойно (потому что теперь дело шло уже только о нем самом). — Я взял все бумаги, которые относились к делу моего друга… Я взял их и сжег: они теперь погибли. Если вам угодно мою голову, возьмите ее. Я не столько дорожу ею, как своим другом, и особенно другом невиновным.

Главнокомандующий сначала не сказал ничего; он глядел на Жюно, который не показывал гордыни, но и не отводил взгляда.

— Вы останетесь на неделю под строгим арестом, — сказал наконец Бонапарт.

Жюно поклонился и тотчас вышел.

На другой день Евгений зашел к нему по делам службы и, с удивлением узнав, что тот под арестом, спросил у него, за что. Жюно отвечал, что причина самая пустая и он даже о ней не вспоминает. Евгений заявил, что будет просить у отчима отмены ареста, потому что на другой день дает большой завтрак, а Жюно должен быть там. Жюно не хотел просить милости, но вечером Евгений принес освобождение из-под ареста, данное главнокомандующим. Жюно оставался убежденным, что это Бонапарт прислал к нему своего пасынка, чтобы иметь случай освободить его из-под ареста. Что касается дела Дюпюи, оно оставалось в том же состоянии. Жюно предоставил необходимые сведения и новые доказательства следствию и Бонапарту о том, что Дюпюи невиновен.

— Это, — сказал он мне, — был один из лучших дней моей жизни.

Можно с гордостью носить имя такого человека.

Глава XXV. События зимы 1807 года

На наших балах в 1806 году сказывалось отсутствие штаба Бертье и многих других маршалов, однако это не мешало министрам давать праздники, как уже я упоминала раньше. Зимой наступающего 1807 года великая герцогиня Бергская была царицею на них, потому что отсутствие королевы Гортензии и возраст императрицы Жозефины, которая не танцевала больше, оставляли поле деятельности свободным. Она являлась там не печальной принцессой, а, напротив, владычицей, уверенной в своем успехе. В самом деле, она была тогда очень хороша, свежа, и недостатки ее, описанные мной в предыдущих главах, больше относились к нравственности, нежели к наружности, за исключением слишком полных плеч. Она была женщиной самой модной; открывала балы с парижским губернатором, играла в вист с парижским губернатором, ездила верхом с парижским губернатором, принимала парижского губернатора наедине, так что наконец этот бедный парижский губернатор, человек, а не ангел, голова которого и сердце принадлежали мне и детям его, однако были доступны мимолетным впечатлениям, не смог противиться обольщению, окружавшему его так же, как христианских рыцарей во дворце Армиды. Он влюбился и влюбился страстно. В великую герцогиню Бергскую! И не то чтобы принцесса отвечала любви его, она уверяла меня в противном, и я должна верить ей.

Я пишу Записки свои не для подобных историй и даже не говорила бы здесь об этой, если б не необходимость объяснения разных обстоятельств жизни Жюно, которые иначе останутся темны. Не обвиняю никого. Буду только рассказывать и покажу, как опасно любить принцесс. Например, господин Канувиль, который недавно лишился головы[174]; господин Ф., который был изгнан; герцог Абрантес, который также был изгнан, потому что место губернатора или вице-короля Португалии, называйте как угодно, было не что иное как изгнание, позолоченное, но, однако изгнание; господин Сетёй потерял после ногу, оттого что не мог больше любить принцессу Боргезе… О, любовь таких дам доставляет не только наслаждение. Я объясню причины, породившие всю эту интригу, но теперь хочу говорить о других особах императорского двора, весьма известных лицах и именах.

Я упоминала уже Реньо де Сен-Жан д’Анжели, но еще ничего не сказала о его жене, а я виделась с нею часто, даже была дружна, и знаю ее достаточно.

Госпожа Реньо хорошего происхождения. Мать ее, госпожа Бонней, была самая восхитительная женщина, какую только я видела. Дочь не имеет с ней ни малейшего сходства, хотя тоже прекрасна: у одной вздернутый носик, другая есть самый чистый античный образец, с изящными размерами и округлостями. Волосы госпожи Реньо, совершенно черные, волнистые от природы, не было нужды завивать щипцами. Зубы ее, ровные и белые, имели лишь тот недостаток, что выступали немного над нижней губой, но и это бывало заметно только в разговоре. Ее стан был совершенство соразмерности. Никогда госпожа Реньо не надевала корсета, даже для выезда ко двору. Руки ее и пальцы могли и еще могут быть образцом для художника. Ноги, маленькие и полные, также замечательны. Словом, госпожа Реньо очень красива, и она справедливо пользовалась славой красавицы.

Но надо еще показать ее в семействе и в сношениях со своими друзьями. Госпожа Реньо — женщина очень остроумная, образованная и не только без всяких претензий, но даже слишком скромная в этом отношении, так что надобно долго жить с нею, чтобы узнать все ее разнообразные дарования. Например, она владеет странным для женщины искусством: она скульптор, и с большими способностями. Она поет, и поет прекрасным голосом. Она сохраняет верность и постоянство в дружбе с теми, чьи несчастья стали для нее как бы новым поводом к привязанности. Молодая, прекрасная, она и в самые счастливые минуты жизни никогда не жертвует им обязанностями жены, дочери или сестры.

Характер у нее сильный, она доказала это в тот год, когда после изгнания, возвратившись наконец, встретила на границе отечества преследование, даже несчастье — и в какую минуту? Когда муж ее, как и мой, склонял свою голову под железным скипетром бедствия беспримерного. Задержанная незаконно в стране, где могла почитать себя свободною, она бежала, переодевшись мальчиком и показав удивительное присутствие духа и мужество, столь редкие в женщине.

В последние минуты жизни несчастного своего мужа она вновь была удивительна. Реньо, прежде чрезвычайно крепкого здоровья, был поражен болезнью мозга и другой ужасной болезнью, которая и свела его в могилу. Опасно было даже приближаться к нему. Но госпожа Реньо не страшилась, вернее, не показывала этого, и все это время оставалась самой усердной сиделкой. Они жили тогда в Брюсселе, Монсе, Антверпене и в других городах, откуда гнали их и где бедная госпожа Реньо просила только одной, печальной и ничтожной милости: дать несколько часов сна своему умирающему мужу. Один наш общий друг встретил ее во время этого горестного перемещения. Увы, он сам был изгнанник!

Император, несмотря на свой неизмеримый гений, принадлежал к тем правителям, кто порой, несмотря ни на что, остается предубежденным против какой-нибудь женщины своего двора. Знаю, что источником этого оказывались почти всегда впечатления ложные, ибо предметы представлены ему были в ложном свете. Госпожа Реньо имела несчастье принадлежать к числу тех, кто не нравился Наполеону.

Все знают, каковы при дворе весьма многочисленные собрания; знают этот тройной круг женщин, окруженный тремя кругами мужчин, столь же любопытствующих услышать комплементы и дерзости императора в отношении женщин. Теперь можно говорить все, что угодно, ибо легко демонстрировать мужество после битвы. Что касается меня, я, вероятно, не так храбра, как многие из этих дам, хоть и бывала под огнем неприятеля. Вот почему скажу я, что, когда император выходил из двери в дни больших собраний и бывал при том с нахмуренным лицом, все пугались: сначала женщины, потом мужчины, потом и группа придворных, всегда располагавшаяся в углублении среднего окна… В этой группе многие мужчины, украшенные драгоценными камеями и кавалерскими орденами, трепетали, да, трепетали. Я видела и понимала их трепет перед этим небольшим человеком, который выходил быстрыми шагами из своих комнат в скромном мундире конно-егерского полковника. Если представители могущественных стран склоняли свое чело перед ним, то как же слабым бедным женщинам показывать храбрость, которой я никогда не видала в них?

Впрочем, давно говорят, что исключения подтверждают правила, и это справедливо. Я видела многих женщин (и почитаю себя в числе их), которые, сохраняя все должное почтение к своему государю, встречали, однако, императора с благородством и достоинством, и это нравилось ему больше, чем глупый страх или низкопоклонство. Когда он обращался со строгим словом к женщине и она отвечала ему с умом и почтением, он уже никогда не возобновлял своих упреков. Что касается меня, вот доказательство: когда, бывало, я отвечала ему слишком живо, он в продолжение двух или трех собраний не говорил со мною ни слова, но никогда и не сказал бы мне ничего оскорбительного.

Госпожа Реньо де Сен-Жан д’Анжели оказалась однажды в таком же положении на балу у великой герцогини Бергской, который та давала в прекрасных садах Нейи. Император был сердит. Он с нетерпением обходил круг женщин и, я думаю, даже не обращал никакого внимания на тех, с кем говорил. Госпожа Реньо попалась ему на глаза, так что не могла уклониться. Он остановился, взглянул на нее, измерил глазами с головы до ног, сначала рассмотрев ее наряд, который был прелестен: белая креповая юбка, убранная букетиками роз, белых и розовых, лиф из розового атласа, букет на груди тоже из розовых и белых роз; в прическе были они же. Должна сказать, что ни у кого в тот вечер не было такой прически, как у госпожи Реньо, потому что ее волосы, мягкие и блестящие, имели нежность бархата, восхитительно сочетавшуюся с этими прелестными розами. Я остановилась на подробностях, по-видимому, смешных в рассказе об императоре, но предметы связываются невольно. Если угодно теперь прибавить к наряду ее прелестное правильное личико и удивительные руки двадцативосьмилетней женщины, то, мне кажется, можно вообразить очаровательное существо. Мы стояли с нею рядом, и император прошел быстро, не остановившись передо мною. Не помню точно, но, кажется, госпожа Дюрок стояла между мной и маркизою Куаньи. Он шел сказать что-то маркизе, но вдруг остановился перед госпожой Реньо и начал разглядывать ее наряд и свежие розы. Видно, этот роскошный наряд и красота рассердили его, как иногда в Риме сердит луч солнца в прекрасный весенний день, когда в душе почему-то мрак и страдание. Наполеон горько усмехнулся и поднял глаза на прелестную женщину.

— Знаете ли, госпожа Реньо, что вы ужасно стараетесь? — сказал он ей, усиливая звучание и ясное выражение своего голоса, хоть в нем и оставалась торжественность.

Первая минута была тягостна для госпожи Реньо. Быть таким образом представленной вниманию тысячи человек, из которых, верно, сто женщин с наслаждением слышали каждое слово, это слишком для женщины, как бы ни была она умна. Но госпожа Реньо после мгновенного размышления доказала здравое суждение свое и ясный ум. Она взглянула на императора с тихой улыбкой и отвечала ему довольно твердым голосом, так что могли слышать каждое ее слово:

— Мне было бы очень прискорбно слышать слова вашего величества, если б я была в том возрасте, когда можно сердиться на это.

Ей было тогда двадцать восемь лет, как я уже сказала. Несмотря на почтительный страх, который внушал император, раздалось одобрительное, едва заметное жужжание. Наполеон поглядел на госпожу Реньо и не отвечал ей ничего; через несколько минут, проходя опять мимо нас, он взглянул на меня с коварной улыбкой и сказал, придавая своему голосу приятное выражение:

— А вы, госпожа Жюно, почему не танцуете? Разве уж слишком стары для танцев?

Эта же фраза была повторена другой молодой женщине, стоявшей подле меня, кажется, госпоже Дюрок.

Но, несмотря на такое предубеждение императора, госпожа Реньо оказывала ему удивительную приверженность, которая превратилась в явное обожание с той минуты, когда на него обрушились несчастья.

Жюно часто встречал в одном из домов наших друзей господина и госпожу Б. Госпожа Б. была невесткой госпожи Контад, Меротты, и каждый раз, когда я могла сделать ей приятное, я делала это с удовольствием; Жюно поступал так же; но различия во мнениях стали причиной того, что между нами так и не смогла укрепиться дружеская связь. У Жюно случались продолжительные споры с маркизом, всегда бесполезные, потому что, как уже я сказала словами одного очень умного человека, «спорить надобно только с теми, кто одного с вами мнения».

Помню, однажды Жюно яростно спорил с некоторыми особами из Сен-Жерменского предместья, и в числе их находился маркиз Б. Жюно вел себя с ними как нельзя лучше; впрочем, случаи, когда я могла гордиться им, были нередки. Возвратившись домой, он в тот же вечер сказал мне:

— Я рад, что овладел собой. Я спорил, но не начал ссоры. Впрочем, господина Б. трудно обвинить, и я нисколько не думаю порицать его за то, что он благородно держится старых установлений. У господина Б. твердое мнение, и я должен уважать его.

Через день после этого за завтраком мы развернули «Монитор», и в длинном списке имен увидели имена господина и госпожи Б.: она была назначена придворною дамой, а он, кажется, плац-адъютантом при Наполеоне.

— Боже мой, как досадны эти два назначения! — сказал Жюно. — Император не любит отказов, а ведь господин Б. и жена его не займут этих мест. Мнения их о Наполеоне и его правлении так резки!

В тот же вечер он встретил маркиза в одном доме. Увидев Жюно, маркиз смешался. Жюно подумал, что тот не смеет выразить перед ним своего неудовольствия за почетный выбор, который унижал его. Он подошел к нему, взял его за руки и был сама дружеская любезность.

— Император может оскорбиться вашим отказом, не понимая, что обстоятельства поставили вас в такое положение…

Господин Б., казалось, онемел и, наконец, пробормотал:

— Иногда трудно… Бывают обстоятельства… Вы понимаете, что…

Он был в таком смущении, что Жюно изумился и не смог скрыть этого.

— Но, — сказал он с улыбкой, потому что уже начинал понимать, в чем дело, — стало быть, вы приняли?..

— Да, но…

— О, так это превосходно! А я и не знал, что мы одержали такую победу! Ведь это стоит взятия в плен целого полка! Потому что если вы не служите в нашей армии, то уже не будете и в неприятельской. — И прибавил с выразительной улыбкой: — По крайней мере, я надеюсь.

Будь у меня больше времени и места, я могла бы рассказать здесь многое о маркизе Б. и его сыне, тогда вы увидели бы, сколько можно причинить зла с самыми добрыми намерениями и совершенной преданностью. Разве мы не видим этого в настоящую минуту?

Большое несчастье поразило наше семейство в это время. Я лишилась своей свекрови.

Надобно знать любовь Жюно к своей матери, чтобы постигнуть глубину его горя. Я хотела избавить его от тяжелых часов и скрывала опасность, так что известие о ее смерти поразило его совершенно неожиданно. Люди, которые говорят о Жюно и представляют его чуждым нежных и добрых чувств, эти люди должны узнать, каков он был всегда. Они увидели бы образец истинного и прямодушного друга, образец доброго сына и отца. Я упомянула, что свекровь моя выразила желание провести с нами остаток своей жизни в Ренси. Она сказала это 2 или 3 ноября, в тот день, когда у нас завтракала императрица-мать. Всегда веселая, всегда в ровном настроении, всегда желавшая видеть смех и забавы молодых людей, окружавших ее, она беспрестанно мучила меня просьбами, чтобы мы танцевали, пели и гуляли в парке. Добрая женщина, как я оплакивала ее!

Через несколько дней после завтрака с императрицей она почувствовала себя нездоровой. Но она никогда не жаловалась, и только моя заботливость могла заметить перемену в ней. Я принудила ее лечь в постель. Жюно беспрестанно занимался тогда смотрами войск, которые отправлял в Германию. Он приезжал в Ренси только обедать и возвращался в Париж рано на другое утро, если не уезжал еще в тот же вечер, чтобы провести его у принцессы Каролины, которая начинала уже очень привечать его. Он был в ужасной тоске. Я видела, что успехи французской армии смущали его, знала, что он проводил ночи без сна или спал очень тревожно, все время упрекая себя в бездействии. Могу удостоверить, что именно тогда доказал он императору свою привязанность и преданность. Я сказала это после самому Наполеону, когда мы разговаривали с ним однажды полтора часа.

Свекровь мою похоронили в Ливри, небольшой деревне, где священник принадлежал к числу наших искренних друзей. Зная необыкновенную чувствительность Жюно, я боялась за него во время похорон. В самом деле, когда надобно было окроплять тело святой водой, он упал без чувств и долго не мог оправиться после. Никогда не говорил он о матери без слез. О, это было сердце благородное, золотое сердце!

Император написал самое дружеское письмо, исполненное чувств, которые прямо идут к страдающему сердцу. Кроме того, он написал это письмо собственной рукой! Особенно замечательно также, что в нем император говорил Жюно ты и выражался, как бывало в Тулоне или в Итальянской армии.

Письмо оканчивалось фразой, достойной внимания. Чтобы понять ее хорошенько, надобно знать, что мой свекор был смотрителем лесов и вод в департаменте Кот-д’Ор. После смерти моей свекрови он почувствовал такую жестокую печаль от разлуки с подругой жизни, что не хотел заниматься ничем и отказался от своей должности. Он написал об этом сыну и просил его ходатайствовать у императора о возможности передать должность зятю своему, господину Мальдану. Жюно исполнил его просьбу. Император отвечал Жюно, как я уже сказала, с истинною добротой, с самым дружеским отношением. Но о господине Жюно он выразился так:

«Я не понимаю, почему отец твой хочет оставить свое место. Он кажется мне человеком с благородной душой и сильным характером. Что общего между его женой и его должностью? Если жена необходима ему для представительности, пусть женится в другой раз».

Из этих слов можно заключить, что в Наполеоне не было решительно никакой сентиментальности. И в самом деле, его занимало столько серьезных помышлений, что он не мог входить во множество обыкновенных мелочей жизни. Впрочем, отказав сначала в передаче должности, он согласился на нее через несколько месяцев.

Часто случается, что мы сами делаем то, что не одобрили бы, если б так поступили другие. Вечером в тот же день, когда Жюно получил письмо от императора (оно было из Варшавы), он ездил в Тюильри к императрице. Она уже слышала о полученном письме, потому что архиканцлер докладывал ей обо всех новостях. Жюно думал, что сможет обратить внимание императрицы на судьбу своего отца, и говорил ей о его печали и желании получить отставку. Он прибавил к этому ответ императора и пересказал его весь, потому что сам был огорчен. Императрица огорчилась совсем по другому поводу, когда услышала слова Наполеона. Она заставила Жюно повторить их, и только при повторении заметил он, что она огорчена — и даже оскорблена — невнимательностью императора к женщинам. Она, однако, говорила с Жюно с большим участием и показала всю внимательность, всю прелесть чувства, к какому была способна.

Тот же самый курьер привез Жюно два других письма, и я перепишу их здесь, потому что в них есть любопытные подробности о нашей армии того времени. Одно из них писал Дюрок, другое Бертье.

«Я с прискорбием получил, мой милый Жюно, известие о несчастье, которое поразило тебя. Я передал императору письмо, посланное тобой через меня, и Его Величество поручил мне изъявить живое участие, которое принимает он в твоей горести. Что касается меня, мой милый Жюно, ты уверен в моем дружеском отношении и, следовательно, в моем сочувствии тебе.

Мы движемся теперь медленнее… Второй поход начался 25 ноября, после того как первый окончили мы в девятнадцать дней. Ты знаешь, что меня посылали к королю Прусскому. Он всегда благосклонно обходился со мной, и я желал бы явиться к нему вестником мира, но не преуспел в этом, к большому моему сожалению. Обстоятельства были перепутаны с обеих сторон. Я присоединился к императору уже в Познани и нашел его в большой досаде. До Познани мы шли по дорогам вполне приличным, потому что было много пищи, фуража и места для квартирования. Император приехал в Познань 27 ноября, и мы оставались там семнадцать дней. Печальный городишко, несмотря на превосходное сопротивление его северному герою![175] Видимо, мы страшнее или жители переменились, потому что они не только не защищались, но вышли навстречу императору, возглавляемые важнейшими чиновниками своими, и встретили его с каким-то энтузиазмом, который трудно понять.

Его величество издал 2 декабря прокламацию, в которой напомнил солдатам, что это день его коронования и, особенно, день Аустерлица. Никогда не видал я такого энтузиазма в войсках. Если б император вздумал повести их в Китай, я уверен, что он мог бы сделать это. Они безумствовали, и когда в тот же день другая прокламация известила их о том, что русские пришли на берега Вислы, воздух огласился воинственными криками.

Здесь мы на зимних квартирах; живем славно. Я давно знал, что польки самые милые женщины в Европе, но надобно было мне прийти в Польшу, чтобы постигнуть все их очарование. Варшава — очень приятный город, и в нем прекрасное общество. Мюрат очень нравится полякам своими перьями и блестящими мундирами, а всего больше своею храбростью, которую ты знаешь. Мы по целым дням принимаем депутации. Никогда не видел я императора в таком хорошем расположении духа. Однако он некоторое время сердился на маршала Ланна за его сражение с Беннингсеном; шумел он изрядно, Ланн отвечал, что дело выиграно, когда неприятель оставил поле битвы; однако мы потеряли множество людей. Ланн также жалуется на одну дивизию Даву, которая должна была помочь ему и выполнила это довольно худо.

Впрочем, не знаю, что тут правда. Ланн — друг наш и никогда не лжет; вот все, что я могу сказать. Ты, верно, знаешь, что бедный Рапп опять ранен. Несчастье не оставляет его. Ему нельзя показаться на передовой без того, чтобы его не ранили.

Я обещал тебе, милый Жюно, писать и, ты видишь, держу слово. Правду сказать, я не могу делать это так часто, как бы желал; тебе известны мои разнообразные обязанности, но никогда не помешают они мне сохранять нашу нежную дружбу.

Прощай, мой милый Жюно. Напиши мне обо всех ваших развлечениях. Говорят, у вас очень весело. Расскажи! Свидетельствую мое почтение госпоже Жюно.

Дюрок».

Письмо Бертье короче, и в нем видна та грусть, которая всегда владела им в удалении от Парижа и особенно от госпожи Висконти:

«С большим прискорбием узнал я, мой милый Жюно, что вы лишились матери. Постигаю, как должна опечалить вас эта потеря; но вы отец, вы муж, и в этих двух качествах найдете большое утешение. Император здоров и весел; все идет хорошо. Однако печальная страна эта Польша. Чего не отдал бы я за то, чтобы возвратиться в Париж. Только в этом милом городе можно жить. Но я думаю, мы воротимся туда нескоро. Вы знаете, что Бреславль взят; в нем было восемь тысяч гарнизона. Император чрезвычайно доволен Вандамом. Что касается нас, мы на квартирах и ждем хорошей погоды. Прощайте, мой милый Жюно. Не забывайте меня и верьте моей дружбе. Мое почтение госпоже Жюно.

Князь Невшательский».

Глава XXVI. Скандал после битвы при Эйлау

Суровость времени года в самом деле заставила Наполеона дать своим войскам роздых. После Пултусского сражения он закончил поход и, как и говорил Бертье, разместил свою армию по квартирам. Армия была тогда чрезвычайно огромна: она увеличилась войсками Голландии и Рейнского союза; потому-то во Франции оставалась надежда на успех и французы доказывали это своим спокойствием, которое, разумеется, происходило не от жестокости и не от равнодушия. Оно показывало только, до какой степени Франция доверяла своему императору, предводителю наших детей, братьев, друзей. С ним они должны были победить.

Отдых не был продолжителен. Несмотря на холодное время года, император выехал из Варшавы 1 февраля. У меня перед глазами письмо, где сказано, что в это время было на метр снегу, а термометр показывал десять градусов ниже нуля. Потому переход через Вислу не был так удачен, как прежний: лед разломал большую часть мостов. Мюрат, неизменно удивляющий своей блистательной храбростью, оказался далеко впереди и отличался беспримерными кавалерийскими атаками. Его хладнокровие, соединенное с кипящим мужеством, могло, конечно, извинить все, и даже смешной наряд его. Но, по совести, не правду ли говорил император, когда называл его большим франтом? Кто не слыхал о его сюртучках на польский манер, о его шапках, киверах и прочих странных головных уборах, особенно смешных для военного? Меньше известна высокая цена перьев, украшавших эти прекрасные шапки. Принцесса Каролина рассказывала мне, как, изумленная множеством перьев, затребованных герцогом, выяснила, что за четыре месяца получил он их на двадцать семь тысяч франков. А ведь можно было вести французов к победе и не с таким множеством плюмажей, как доказало это белое перо Генриха IV.

Здесь надобно рассказать о таинственном происшествии, которое случилось в то время, но стало известно императору (да и то без подробностей) только по возвращении его из Тильзитского похода.

Уже в то время в обществе слышался глухой шепот по поводу того, что император грустит, не имея детей; он и в самом деле показывал эту грусть иногда своим верным слугам. Но власть императрицы была утверждена непоколебимо и основывалась не только на привычке, но и на том сладостном чувстве, которое для такого человека, как император, всегда волнуемого огромными помышлениями, казалось эдемом, где любил он отдыхать. Таким образом, в 1806 и 1807 годах ничто не могло тревожить супружеского счастья императрицы Жозефины; но она беспокоилась совсем о другом, когда император отправлялся на войну, и это беспокойство смущало ее с особой жестокостью. Принц Евгений, пасынок Наполеона, был любим всеми, и любим справедливо, потому что, храбрый, приветливый, добрый по отношению к солдатам, он представлял все качества, каких могли требовать от сына императора. Императрица знала это очень хорошо и часто хотела поговорить с императором о важном вопросе усыновления, но робость побеждала в ней выгоды супруги и матери. Кроме того, в ее положении было еще одно неудобство, которое мешало ей действовать открыто: ее дочь и дети ее дочери наследовали бы Наполеону после его кончины.

Однако надо было на что-нибудь решиться. Императрица видела вблизи себя женщину, которая с необыкновенным искусством старалась выдвинуть своего мужа в то положение, в каком Жозефина хотела видеть своего сына, — это была великая герцогиня Бергская. Прежде всего скажу, что я не предполагаю ни в госпоже Мюрат, ни в императрице Жозефине никакого намерения, вредного для спокойствия или славы императора. Но они хотели подготовиться к несчастью и — почему не сказать настоящего слова? — хотели, каждая со своей стороны, в случае если бы император был убит ядром или пулею, чтобы народ сказал, как прежде: Император умер! Да здравствует император! Разница в том, что одна хотела этого для своего мужа, другая — для своего сына.

Но они не могли иметь никакой надежды на успех, пока оставался перед ними человек, не обольщенный ими, — это Жюно. Страннее всего, что обе эти женщины без лишних слов понимали одна другую. Императрица первая решилась приступить к делу, и, как только получили известие о возобновлении неприятельских действий, за два дня до Эйлау, Жюно был приглашен к ней на завтрак. Она завела с ним самый странный разговор. До того они довольно приветливо общались друг с другом, но, не знаю отчего, между ними присутствовала какая-то холодность. Жюно оставался с ней почтителен как с императрицей, но я почти уверена, что она со своей стороны хотела поссорить его с императором. Как бы то ни было, Жюно огорчала холодность императрицы, и потому он с радостью и удивлением встретил знак доверительности и даже искренности ее. Это и в самом деле имело смысл, если сообразим, что Жюно командовал большим войском, и в ту минуту, когда пришло бы трагическое известие, мог, покончив со всякой нерешительностью со стороны народа, дать ему властителя гораздо легче, нежели делали это преторианские когорты или янычары.

Императрица начала разговор уверением в том, что она весьма способствовала назначению Жюно парижским губернатором. Меня уверяли, что на самом деле она просила этой важной должности для человека, нисколько не способного к тому. На ее слова Жюно не ответил ничего. Он бывал иногда осторожен. Впрочем, призыв к дружеским отношениям привел его в доброе расположение духа, и это придало какой-то приятный оттенок разговору. Тогда-то императрица приступила к главному предмету беседы и, надо сказать правду, сделала это весьма искусно. Она сказала, что император, наравне с последним солдатом своей армии, может быть убит или смертельно ранен. Что же будет с Францией? Подвергнется ли она вновь безначалию Директории?.. Этого нельзя допустить.

— Но, государыня, мне кажется, — сказал ей Жюно, — что этот случай предусмотрен императором и Сенатом. Король Жозеф займет место императора, а если не будет его, то принц Луи; а не будет Луи, то его двое сыновей и, наконец, даже принц Жером.

— Ах! — сказала Жозефина. — Не обижайте французов, неужели вы почитаете их столь бесчувственными, что они признают государем своим Жерома Бонапарта? И вы думаете, что Франция, которая еще не залечила ран междоусобия, подвергнется новым, приняв регентство? Я уверена, напротив, что мои внуки встретят большое сопротивление, а, например, мой сын Евгений не увидел бы никакого.

Рассказывая мне после об этой интриге, Жюно говорил, что при упоминании принца Евгения, чрезвычайно любимого в армии, который стал бы зваться Евгением Наполеоном, он почувствовал мгновенную нерешительность. Наконец, сообразив, что это только разговор, он отвечал с приличной осторожностью, чтобы не запутать себя ни одним опрометчивым словом. Беседа оказалась продолжительной и заставила Жюно подумать о многом.

Но в Париже находилось и другое честолюбие, гораздо более деятельное, потому что императорская корона мужа увенчала бы и чело жены, если б Франция допустила это в случае естественной смерти императора. Я уже говорила о великой герцогине Бергской. Мюрат пользовался в армии громкой известностью. Конечно, Ланн, Макдональд, Удино и многие другие генералы также заслужили признательность отечества; но Мюрат, зять императора, являлся народу уже титулованным. Жена его, самое хитрое существо, какое только создавал Бог, понимала силу своего положения и не предполагала встретить серьезные препятствия. Но не могла же она идти прямо к парижскому губернатору и просить, чтобы он объявил, когда будет надо, императором ее мужа?! Вот почему она никогда не спрашивала Жюно, сделает ли он государем ее мужа, если император падет в битве? Но она говорила ему много другого, и смысл ее речей и действий был вполне ясен: когда настанет минута, он ни в чем, ни в чем не откажет ей. Замысел, самый коварный, какой только я знаю!

В этой нового рода борьбе проходили дни Жюно. Сначала он глядел на свое беспрерывное сопротивление императрице как на несчастье. Конечно, она не могла сердиться, что он не хочет нарушать данных ему приказаний и законов Империи; но она желала, чтобы в день опасности он указал на нее как на мать нового императора. Жюно был в замешательстве. Он поехал к архиканцлеру и рассказал ему все. Камбасерес обладал замечательным умом, но знал людей и не вполне верил им. Пока он слушал Жюно, тысячи странных мыслей пролетели в уме его. Он думал, не хотят ли играть им, и глядел на Жюно так испытующе, будто желал проникнуть в его душу. Он спросил, что думает Жюно о великой герцогине Бергской и ее муже. Тогда Жюно не предполагал, что его хотели перехитрить убийственным очарованием нежной вкрадчивости, и даже позже, когда он узнал об этом, самолюбие уверяло его, что он сам составляет предмет воздыханий великой герцогини. Он верил простодушно… и очутился в Португалии, где заключил прекрасную конвенцию; но это была не победа, а император хотел только побед. Потом… Но остановимся! Не следует предупреждать события, мы еще дойдем до этого позже.

— Однако, — сказал ему Камбасерес, — что же вы поняли?

— Я ясно понял, — отвечал Жюно, — что императрица предлагала мне провозгласить Евгения императором и королем, если наш император падет в битве. Вот что слышал я своими ушами.

— На что же решились вы?

— Как! — сказал Жюно. — Разве можно тут делать выбор? Если император погибнет, чего не приведи Бог, то разве король Неаполитанский не будет царствовать здесь? И конечно, у нас не может быть лучшего государя. Самое верное средство доказать свою привязанность императору — это исполнить его волю. Людовик XIV был тиран, деспот, и еще не привезли в Сен-Дени тело его, как уже последняя воля его была нарушена. Моим императором будет король Жозеф, если несчастье поразит Францию смертью Наполеона.

Камбасерес опять внимательно поглядел на Жюно и начал говорить о госпоже Мюрат.

В середине февраля морской министр давал бал. Гостей было множество: тысяча четыреста приглашенных, как он мне сказал, и последние сотни уже оставались без мест. Бал этот замечателен тем, что его давали точно в день битвы при Эйлау. Увы! В тот день многие молодые женщины поехали домой, упоенные удовольствием, а через неделю получили страшные известия, и розовые гирлянды их сменились трауром. Известно, как была ужасна битва при Эйлау. Никогда не видывали такого кровопролития! Я слышала описания, заставлявшие трепетать. Особенно замечательна была превосходная атака гвардейской кавалерии. Но довольно странно, что император, о котором говорили, будто он не жалел людей, чтобы выиграть битву для пустого тщеславия, не ввел в дело своей пешей гвардии. Она оставалась в резерве, и отмороженные ноги солдат были единственными их ранами, потому что гвардейцы долго находились на снегу.

Трудно судить об этой достопамятной битве, потому что донесения и описания очень противоречивы. Но нет сомнения, что мы потеряли чрезвычайно много людей. И для чего лгать? Гораздо разумнее тот, кто говорит истину по расчету ли или по величию души. Император, откровенно объявляя потери свои в битве при Эйлау, кажется мне гораздо выше того, кто говорит нелепости, особенно голосом сына или племянника полковника Семелье, начальника двадцать четвертого линейного полка. Этот полк, один из прекраснейших в армии, составлял почти бригаду, и их истребили всех!

Но тут война, также ужасная для нас своими последствиями, началась между Мюратом, с одной стороны, и Ланном и Ожеро — с другой. Все они доказывали свои права на победу. Император указал в бюллетене, что Мюрат решил исход дня своим мужеством. Но тысяча описаний, сделанных офицерами, которые не имели повода ни для лести, ни для мщения, доказывают, что великий герцог Бергский произвел свою атаку лишь в последнем акте этой кровавой трагедии.

Маршал Ожеро был груб. Я в отчаянии, что пишу это слово подле имени маршала Империи; но это печальная истина. Маршал Ланн был столь не похож на него, что еще прискорбнее ставить рядом эти имена. Но маршал Ланн упорно утверждал, что Мюрат пошел в атаку только в конце дня. У меня есть письма, где вся битва описана в этом смысле. Голова Ланна была увенчана таким великолепным густым лавровым венком, что ему нечего было бояться потерять из него несколько листков; но он говорил, что не хочет лишиться ни одного. Вскоре после битвы, во время отдыха, Ланн устроил при императоре сцену, столько неприятную для Наполеона, что храбрый и прямодушный солдат сам увидел, как далеко зашел. Слова Ланна были грубы и язвительны:

— Этот шут, самохвал, зять ваш! Он со своей рожей фигляра и вычурными перьями похож на собаку, которая пляшет под дудку фокусника. Вы, верно, насмехаетесь надо мной! Вы говорите о его храбрости… Да кто же не храбр во Франции? На трусов у нас указывают пальцем. Мы с Ожеро исполнили свой долг и не хотим отдать этой чести вашему зятю. Его императорскому и королевскому высочеству принцу Мюрату… Смех и горе! Вы что, хотите сшить ему плащ из славы, которую отымаете у нас с Ожеро?

Этот разговор пересказывал мне человек, бывший очевидцем, находившийся в это время, как всегда, вблизи императора. Сцена вышла горячая и тем более прискорбная, что император отвечал Ланну с властной жесткостью и досадой оскорбленного государя, а Ланн, совершенно увлекшись гневом и своими страстями, беспрестанно повторял, улыбаясь с самым презрительным видом, чем выводил из себя императора:

— Вы хотите отдать ему нашу славу? О, возьмите ее! У нас еще останется довольно!

Наполеон не мог больше сдерживаться и вскричал:

— Да! Я отниму ее у вас и отдам, кому мне захочется! Вы должны понять, наконец, что мне, одному мне обязаны вы славой и успехами!

Ланн побледнел, ему сделалось почти дурно. Он пристально поглядел на императора и сказал дрожащим голосом, опираясь на Дюрока, который вошел в это время, встревоженный шумом:

— Да, да, вы прогулялись по этому кровавому полю битвы, которое похоже больше на место казни, и почитаете себя великим человеком после Эйлау? И теперь ваш петух, убранный чужими перьями, ваш зять споет кукареку! Этому не бывать… Я не отдам своего… Впрочем, где же она, эта победа? Уж не эти ли двадцать тысяч трупов, брошенных в снегу и павших за вас, чтобы сохранить за вами поле битвы, поле адского ужаса, ибо это трупы французов?..

Эту сцену слышали многие, но не так ясно, как описала ее я. В продолжение нее император сохранял внешнее спокойствие, но она оказала на него ужасное действие, тем более что он очень любил Ланна. Этот последний в пылу гнева имел неосторожность назвать Ожеро; но у Ожеро совсем еще не было защиты славой и заслугами перед отечеством, как у Ланна.

Как загадочна военная слава, основанная на храбрости! Одной храбрости мало. Можно уметь славно наносить удары саблей и не знать, как защитить от них свою голову. Ожеро, совершенный невежда, грубиян в обращении, мог опираться только на 18 фрюктидора и Аркольскую битву, где он действовал по приказанию главнокомандующего Итальянской армией, который понимал тогда, что новая эмиграция — единственное средство предупредить контрреволюцию, грозившую залить Францию кровью. Ожеро отличался дерзкой храбростью и такой грубостью, что это отдаляло от него даже солдат. Наполеон говаривал: «Солдат смотрит не на физическую силу и даже не на необычайную храбрость своего командира. Достаточно, если тот не трус. Но он хочет уверенности, что его генерал, полковник, капитан, словом, тот, кто им командует, — человек знающий, что он предвидит все и может предупредить всякий случай, какой бы ни встретился на войне и в сражении».

Я слышала, как император много раз высказывал это мнение и, между прочим, в тот день, когда Ожеро устроил историю с Жюно на балу у русского посланника. Я не люблю забегать вперед, но, говоря об Ожеро, помещу здесь слова Наполеона, потому что они будут уместны.

Мы были на балу у русского посланника. Я танцевала, и Жюно, собираясь уехать, ждал только, чтобы я закончила свой контрданс. Он был величайший соня, но ни разу не сказал мне, что хочет ехать. Жюно был удивительно добр, и даже мать моя не оказывала мне больше снисходительности, ожидая, когда мне вздумается уехать с бала. Он ждал, хоть бы до пяти часов утра, и только не сдерживал своей зевоты; а за это нельзя было сердиться.

На балу у князя Куракина он, по обыкновению, зевал, глядя на мелькавшие вокруг головки, увенчанные цветами, и, верно, думал, что гораздо лучше было бы надеть на голову колпак и лечь спать. Но, повторяю, он выдерживал роль мужа превосходно. А вот Ожеро был не так терпелив. Он подошел к Жюно и, разинув от уха до уха свой безобразный рот, в который заглядывал его ястребиный нос, сказал:

— Ну, что же ты, экая дурачина! Какого черта ты остаешься здесь? Зачем так долго ждешь свою бабу?

Жюно знал его манеру изъясняться и не удивился изящным словам своего военного брата[176]. Он отвечал ему спокойно, стараясь скрыть свою зевоту:

— Жена танцует. Надеюсь, она не останется на другой танец. Впрочем, еще не так поздно.

Он вынул часы, шел первый час пополуночи.

— Черт возьми, — сказал Ожеро, — а она у тебя славная плясунья! Смотри, как ловко вертится. Да ты и сам у нас мастак… А правду сказать, я и сам люблю покрасоваться. Посмотри!

Жюно взглянул на него тогда в первый раз, потому что достаточно было и слушать его, и увидел, что военный брат его в парадном костюме. Но, советуясь только со своим портным, которому требовалось употребить побольше золота, он получил от него платье удивительное: кафтан из голубого бархата, шитый золотом по всем швам, и при этом штаны из белого атласа, с подвязками, также расшитыми золотом. Эта роскошь в сочетании с грубым лицом и сержантской прической с огромной косой, напудренной и напомаженной, весь этот мужицкий вид, претендующий на благородство, да еще и желание казаться модным были совершенно нестерпимы. Однако Жюно только расхохотался.

— Чего ты смеешься? — спросил Ожеро изумленно, потому что в самом деле почитал себя одетым прекрасно.

Жюно отвечал, что он смеется, видя столько золота на таком яром республиканце.

— Что же делать, душа моя! Другие времена, другие нравы, как говорит пословица. При дворе надобно быть, при дворе… Я выполняю эту обязанность не хуже любого другого; да и посещать двор можно не без пользы.

И он, подбоченившись, важничал, выставив ногу, и с большим удовольствием рассматривал ее, затянутую в шелковый чулок со стрелками. Жена его вальсировала в тот момент, кажется, с Сент-Альдегондом.

— Поди сюда! — сказал он ей резко, скорее бросил на плечи, чем надел шаль и сильно подтолкнул пониже спины, прибавив невежливо и очень громко: — Вперед, марш, марш!

Я не одна слышала это; и теперь еще есть люди, которые, верно, помнят описанное мной приключение. Оно произошло в 1810 году; но я не смогла сдержать своего желания рассказать эту историю, заговорив об Ожеро.

Мы часто ездили к императрице в ту зиму, когда император боролся с восточноевропейскими морозами. Она желала, чтобы Жюно открыто выразил свое мнение о принце Евгении, и однажды сказала ему это так ясно, что, возвратившись из Тюильри, он не выдержал и пересказал мне ее слова.

— Право, мне могут придать вид заговорщика, а я не буду ничего и знать об этом, — сказал он. — Что мне делать? Я могу решиться на что-нибудь, но только в случае несчастья, бедствия, о котором не хочу и думать. Если и предположим, что такое несчастье поразит Францию, то у нас есть неаполитанский король Жозеф, а за ним Луи и его дети. Я ни за что не выйду из этой черты, назначенной самим императором.

— А Мюрат? — спросила я, пристально глядя на него, потому что собственными глазами уже видела планы великой герцогини Бергской. Но Жюно еще не замечал этого.

— Мюрат?.. — переспросил Жюно. — Мюрата в императоры? Полно! Тогда уж почему не отдать короны Массену, Ланну, Удино! Черт возьми, если дело только в храбрости, то все генералы нашей армии храбры. К тому же Мюрат хвастун, и его не любят. А последняя дурость его с луидорами отняла и последнее уважение к нему.

Жюно говорил правду. Мюрата гораздо меньше любили во французской армии, нежели принца Евгения, простодушие и доброта которого были оценены всеми, от солдата до маршала.

Глава XXVII. Маршал Лефевр становится герцогом Данцигским

Весной 1807 года у меня обедали люди, весьма интересные по своим политическим взглядам, — иудеи. Великий синедрион их собрался и открыл большое заседание в начале февраля, а окончил свои заседания 8 или 9 марта. Следствие совещаний его было так любопытно, что стоит сказать об этом два слова. Народ со странною судьбой, предназначенный скитаться под тяжестью проклятия в продолжение пятнадцати веков, наконец увидел для себя отечество, и из признательности за покровительство и убежище, какие давали ему, охотно подчинился законам той страны, которая решила принять его. Одна статья особенно поразила меня и показала благоразумие этого народа, отверженного, но достойного уважения. Объявили, что в законе есть постановления религиозные и политические; что первые неизменны, но другие, предназначенные управлять еврейским народом в Палестине, уже не годятся для него с тех пор, как он не составляет единого народного и географического организма, и должны быть изменены. Я находила в этой уступке много мудрости.

Известно, что императрица Жозефина чрезвычайно любила раскладывать большие пасьянсы, просто гадать по картам и даже гадать на себя. Всякий вечер на столе ее лежали две колоды карт, и эти пасьянсы[177] точно становились испытанием терпения присутствующих. Императрица истинно любила императора и, я уверена, столь же беспокоилась о нем как о человеке, как и о государе. Она старалась рассеять свое глубокое беспокойство всеми средствами, и в число их входили карточные пасьянсы. Однажды вечером мы были у нее. Испробовав разные комбинации, которых я не упомню теперь, императрица раскладывала теперь карты для того, чтобы узнать, придет ли в тот вечер курьер. Было девять часов.

— Я не могу спать, — сказала императрица, — не узнав, получу ли сегодня вечером известия.

Она снова начала большой пасьянс и еще не разложила его до половины, как уже была уверена в успехе. В самом деле, едва успела она положить последнюю карту, как вошел архиканцлер, по своему обыкновению размеренными шагами, и подал императрице письмо от императора. Это письмо было особенно приятно ей тем, что в нем содержалось известие об отдыхе всей армии в марте и размещении ее между Вислой и Пассаргой. Эта подробность осталась у меня в памяти потому, что императрица никак не могла прочитать в письме строчку, в которой находились названия двух рек. Она показала ее нам, думая, не прочтем ли мы, но я скорее разобрала бы надпись на Клеопатровой игле[178]. В ту минуту вошел Жюно. Он привык к почерку Наполеона более, нежели императрица, и, когда ему отдали прочитать неразборчивую строку, он тотчас прочел ее.

— В самом деле, — сказала императрица, — я очень счастлива, что вы вздумали сами приехать за госпожою Жюно: без этого мы не увиделись бы с вами и я не прочитала бы, что армия находится между Вислой и Пассаргой.

Императрица говорила с кротостью, но в словах ее заметно было недовольство моим мужем за то, что он оставался для нее только тем, чем и должен был быть перед императрицей. Смеясь, сказала она ему на ухо несколько слов. Жюно покраснел, взглянул на меня, как будто стараясь заметить, не наблюдаю ли, не слушаю ли я, и отвечал таким голосом, что заметно было, как он оскорблен. И могло ли быть иначе? Он чувствовал себя виноватым.

На другой день великая герцогиня Бергская прислала за мною, но в ту самую минуту, когда ко мне пришли от нее, у меня в комнате и в самой моей постели была другая знаменитая особа.

Я чувствовала себя тогда нездоровою. Не зная наверняка причины своего недомогания, я догадывалась о ней, однако, и это наполняло радостью мое сердце, потому что я надеялась, наконец, иметь сына после пяти дочерей. Нездоровье вынуждало меня оставаться в постели, хотя было уже довольно позднее утро. Вдруг слышу в гостиной своей страшный шум; дверь отворилась и на пороге комнаты появилась принцесса Боргезе.

— Ну, моя миленькая Лоретта! Так ты больна? Я очень верю, по тебе видно, ты невесела. Рассказывай! Нет, постой.

И вот она забралась ко мне на постель, уселась у меня в ногах и едва не изломала их, беспрестанно повертываясь, пока не нашла для себя удобного положения. Я позвонила и хотела спросить подушек, хотела встать и переодеться, чтобы явиться перед такой высокой особой, как и полагается придворной даме, не в спальном наряде. Но она не разрешила, и у нас завязался разговор самый странный, какой только может случиться между двумя женщинами.

— Ах, послушай, Лоретта! Для чего это вы с мужем не устроили мне праздника в вашем Ренси?

— Потому что вы, ваше императорское высочество, не можете ездить даже в карете; а единственный праздник, какой могли мы вам предложить в Ренси, была бы травля оленя.

— А почему это я не могу охотиться, как Каролина? Разве только для нее даете вы праздники?

— Но ваше высочество ведь не ездите верхом…

— Так что же? Меня несли бы за вами в паланкине. Видела ли ты мой паланкин?

— Нет, но все равно, в паланкине нельзя гоняться за оленем.

В самом деле, эта мысль показалась мне такой нелепой, что я не могла не засмеяться.

— Да, да, они тоже захохотали, когда я сказала им, что буду на охоте с моими носильщиками. Господин Монбретон заявил, что я с ума сошла. Но посмотрим; я хочу поговорить об этом с Жюно. Где же он?

Я позвонила и спросила, где Жюно; его не было дома.

— Ах, уже уехал! Как рано он начинает свои посещения. Может быть, это для праздника императрицы. Он главный директор всего, что делают теперь на Елисейских Полях. Ты не должна бы терпеть этого, — сказала она, очень забавно приняв важный вид.

— Я не властна в этом, — отвечала я не без грусти, потому что знала, на что намекает она. — Но о каком празднике говорите вы, ваше высочество?

— О каком? О 19 марта, дне святого Иосифа. Мы будем приветствовать императрицу, нашу сестру. Мы будем играть комедию в Мальмезоне. Ты одна из главных актрис. Как, разве ты не знаешь этого, миленькая Лоретта?

В эту минуту и пришли ко мне от великой герцогини. Я отвечала, что немедленно исполню ее приказание; но нелегко отделаться от такой особы, как принцесса Боргезе. Сначала предстояло узнать все подробности о ее нарядах, о том, как она будет петь; выслушать жалобы на тех из ее дам, которые недостаточно почтительны к ней. Разговор получился самый бессвязный. Она говорила о победах императора, потом о моей ночной кофточке, о костюме своем для роли Розины (она хотела играть Розину). Наконец, она обратилась ко мне с самыми комическими жалобами на то, что Жюно забыл о ее красоте. О, смешное существо!

Вдруг, опомнившись, она спросила:

— Миленькая Лоретта, знаешь ли ты моего нового камергера?

— Нет, ваше высочество; какого?

— Господина Форбена.

Брат мой хорошо знал его; я видела его редко, но слышала, что он удивительно остроумен и любезен и положению в свете обязан исключительно своим достоинствам.

— Как, Лоретта, ты не знаешь моего нового камергера?!

Она наклонилась и вдруг дернула за три шнурка от колокольчиков подле моей постели. Камердинер и горничные мои прибежали все разом.

— Введите сюда человека, что ждет в гостиной, — сказала она камердинеру.

Не знаю, может быть, у меня образовалась болезнь всех стареющих женщин, но я скажу с чувством глубокого убеждения, что теперь нет таких любезных мужчин, отличных видом и обращением, каких прежде было множество. Но и между ними Форбен выделялся резко. Прекрасное лицо, благородная наружность; он отличался даже тем, как говорил — всегда приятно и изысканно. Это не мешало ему быть отличным живописцем и литератором, а также весьма остроумным светским человеком, самым приятным в гостиной.

Таков был господин Форбен, когда принцесса Боргезе привезла его ко мне и велела ввести в мою комнату, между тем как я была еще в постели. Но ей хотелось показать мне своего камергера, как будто она еще не привыкла видеть вокруг себя прекрасную толпу, всегда готовую к ее услугам.

Мы приблизились к эпохе чрезвычайно замечательной не только в жизни императора, но и в политической жизни Франции. В 1807 и 1808 годах фортуна оказала ему последнюю благосклонность — преданность женщины, которая умела страстно любить. И еще после он будет победителем: гром его будет греметь над главами сильных мира сего; он оденет в траур многие иностранные семейства и кинет нам несколько лавровых листков в награду за наши потери. Но эти потери будут неисчислимы, а лавры больше запятнаны нашей кровью. Какова же первопричина этого изменения в судьбе его и славе? Почему победа, всегда свершавшаяся по его приказанию, не шла к нему с прежней готовностью? Победа тоже женщина; она утомилась этой беспрерывной бродячей жизнью; кроме того, она прихотлива — она хотела покровительствовать и нашим врагам.

Несчастья императора начались с 1807 года в Испании. Долго приготовлялось первое звено этой цепи, но ясно, особенно мне, что Испания сама шла навстречу желаниям Наполеона. Я совсем не думаю извинять его; я рассказываю о событиях, как они происходили, потому что знаю большую часть их, довольно мало известных. Я должна рассказать о них, это мой долг.

Однажды вечером приехал ко мне архиканцлер. Он казался озабоченным и, сев в одно из моих длинных кресел, которых я уже не оставляла, потому что беременность была очень тягостна, сказал:

— Я привез вам странную новость. Император восстанавливает не только старинное дворянство, но и титулы. И кто первый в армии украшен им? Угадайте.

— Маршал Ланн?

— Это было бы совсем просто.

— Маршал Массена?

Архиканцлер улыбнулся и покачал головой.

— Ну, так, право, я не могу угадать… Кто же это?

— Лефевр. Я сейчас видел его жену.

— Но, послушайте, мне кажется, это еще не так дурно. Я знаю, жена маршала не может соревноваться достоинством с герцогиней или княгиней; однако она добрая женщина, и, кроме того, вы знаете, император почитает нас никем в своих расчетах. Следовательно, его выбор не был трудным. А Лефевр человек уважаемый. Я уверена, что император очень обдумал этот выбор.

Архиканцлер, всегда умеренный, поглядел на меня с улыбкой, и мы поняли друг друга, не говоря ни слова. Явно было, что Наполеон, решившись восстановить высшее дворянство и двенадцать пэров Карла Великого, хотел, чтобы его двадцать четыре великих офицера Империи получили новый блеск благодаря своим заслугам, которые он, можно сказать, только утверждал за ними. Но нужно было осторожно поступать с обществом, которое боялось только титула короля и согласилось принять императора потому, что он предложил им древнюю идею республики. Наполеон всегда шел вперед с множеством предосторожностей, посреди тысячи подводных скал, хотя, по-видимому, его не останавливало никакое препятствие. Он не хотел раздражать революционно настроенных людей; надобно было привязать их к себе, а это казалось нелегко. Когда приманка была положена, никто не отверг ее, каждый хотел подойти к ней поближе. Титул герцога Данцигского был одной из самых обольстительных приманок. Наполеон знал это и хотел облечь этим титулом человека, неспособного употребить его во зло, и в этом отношении маршал Лефевр был весьма удобен императору: его уважала армия, уважали честные люди и он мог быть достоин любой награды. Имелось одно неудобство, хоть и чрезвычайно большое: его окружение. Жена его уже известна; менее известен его сын. Император знал этого молодого человека хорошо и, к сожалению, оценивал справедливо, то есть очень низко. Вот жалкий человек! Редко встречала я существо более отвратительное по манерам и наружности.

Я часто замечала, как многие авторы книг, написанных за или против императора, говорили о нем, не зная его лично и имея только сведения, более или менее искаженные, какие представляли им слухи в обществе. Титул герцога Данцигского дал повод к одному из самых ложных мнений.

В послании своем к Сенату император, после справедливой похвалы редкому военному дарованию, какое показал Лефевр при осаде Данцига, прибавил замечательную фразу: «И пусть ни один из его потомков не оканчивает своего поприща, не пролив крови в защиту чести и во славу нашей прекрасной Франции!» Монгальяр, автор «Истории Франции», описывая этот случай, восклицает: «Какой человек! Искусство истреблять подобных себе для славы и чести ставит он выше гражданских добродетелей!»

Если бы сочинитель этот вздумал осведомиться у знающих людей, прежде чем произносить свое мнение, он узнал бы истинную причину слов, употребленных императором в своем послании. Он узнал бы, что храбрый маршал Лефевр, в отчаянии от поступков своего сына, говорил о них императору, а Наполеон, надобно отдать ему справедливость, был второй отец, второй глава каждого семейства Франции. Награждая отца и благородно свидетельствуя ему свою признательность именем отечества, он не хотел наградить тем же и сына. Поэтому он и включил условие, которое потом стало стандартным: титул не был наследственным, а слова об обязанности проливать свою кровь в защиту чести и во славу нашей прекрасной Франции предназначались единственно для молодого Лефевра, который в то время казался мало расположенным проливать свою кровь во славу чего бы то ни было. Причем эта фраза не оставалась загадкой ни для кого, и только Монгальяр истолковал ее как ему вздумалось. Он ненавидел Наполеона и таким образом заставил его как бы говорить каждой матери: «Я назначаю твоего сына для битвы».

Сколько суждений об императоре произнесено, следуя выводам совершенно ложным!

Но я отвлеклась. Важное дело, которое в это самое время занимало императорский двор, состояло в том, что хотели знать, как новая герцогиня Данцигская будет носить свой новый титул. Но она тотчас решила это сама, когда приехала благодарить императрицу Жозефину за милость, оказанную ей императором. Императрица была в Тюильри, в большой желтой гостиной. Госпожа Лефевр приехала, камердинер, привыкший называть ее маршальшей, вошел принять приказание дежурного камергера, и, вернувшись, обратился к ней со словами: «Госпожа маршальша может войти».

Маршальша поглядела на него искоса, но не сказала ничего и вошла в гостиную. Императрица встала с софы, сделала несколько шагов навстречу приехавшей и сказала ей с тою удивительной прелестью, которую умела передать всегда, когда хотела:

— Все ли вы в добром здоровье, герцогиня Данцигская?

Госпожа Лефевр, не отвечая ей, сделала выразительный знак, тотчас повернулась к камердинеру, который в тот момент закрывал за собой дверь, и, показывая ему язык, сказала:

— Вот тебе, голубчик, так-то!

Я часто встречала госпожу Лефевр и могла судить, как справедливы все рассказы о ней. Но к концу Империи она сделалась несносна и говорила почти как госпожа Фабр де л’Од, которая ответила однажды императору на вопрос его, когда родит она своего двадцать пятого ребенка: «Когда угодно будет вашему величеству!»

Однажды, когда пять королей-директоров готовы были поменять свои директорские шапки на золотые монеты, в голову одному из них пришло взять себе товарища, легкого умом и тяжелого рукой для защиты их цитадели, то бишь Люксембургского дворца, на случай, если бы на него напал народ-властитель, которого они сделали рабом. Об этом написали Лефевру, предлагая ему должность директора. Тот решил посоветоваться со своей женой. Часто она выступала в роли хорошей советчицы и сейчас ясно доказала это.

— Надобно ответить им нет! — сказала она. — Что тебе делать у них? Оставайся здесь. Верно, им уж очень худо, раз они хотят сделать королем такого дурака, как ты.

В этих словах удивительно много истины. Лефевр послушался, и хорошо сделал.

Много говорили о доброте герцогини Данцигской. Я сама слишком долго верила этому и не могу порицать тех, кто так думал о ней. Но как горестно изумилась я, узнав, что племянник ее мужа живет в Париже в самой крайней бедности! Я встретилась с ним случайно: он давал уроки гитары моему старшему сыну. Он лишился жены, обожаемой им, которая оставила ему двух маленьких детей, и бедный отец с великим трудом воспитывал их. Он добрый малый и охотно готов трудиться. Воспитание он получил хорошее, так что мог занимать любые должности, приличествующие обычному здравомыслящему человеку. Узнав о близком его родстве с маршалом, я спросила, почему тетка не пускает его в свой дом. Он отвечал, что причиной этому стала его женитьба: он женился по любви и за то был изгнан из дома своего дяди. Признаюсь, я не могла в этом поступке разглядеть женщину, известную своей добротой и человеколюбием. Получается, госпожа Лефевр, как и многие другие, настолько поддалась удовольствию ощущать себя герцогиней, что, по ее мнению, бедный племянник оскорблял дядю, приводя к нему свою неродовитую жену. После смерти жены несчастный всячески старался, чтобы тетка помогала, по крайней мере, его бедным малюткам. Но ничуть не бывало: отвергнутый племянник по-прежнему остался бедняком.

Я попробовала отыскать для него какое-нибудь место, но в наше время быть сыном или племянником храбреца времен Империи не слишком лестная рекомендация… О, жалкие людишки!

Глава XXVIII. Королева Гортензия и ее двор

Большое несчастье поразило семейство императрицы Жозефины: старший сын королевы Гортензии умер в Голландии от крупа. Императрицу глубоко поразило это событие; казалось, каждая слеза, пролитая на свежую могилу молодого принца Луи, грозила ей разводом. Какая перемена в будущем! Быть бабушкой царствующего императора или невесткой принцессы Каролины, великой герцогини Бергской! «О, какое несчастье!» — повторяла она, плача навзрыд.

Если бы этот ребенок, принц Луи, остался жив, он стал бы славным человеком. Он был удивительно похож на своего отца и, следовательно, на императора. Людская злоба, преследуя императора даже в самых святых его привязанностях, сделала это сходство предметом клеветы, столь отвратительной, что я почла бы неуважением к самой себе опровергать ее. Молодой принц был прелестный ребенок, добрый и твердый характером, что придавало ему внутреннее сходство с дядей. Думаю, Наполеон был спокоен за будущее Франции, глядя на это дитя. Однажды в Сен-Клу он рассказывал о чрезвычайно любопытном событии, и рассказывал с той выразительностью во взгляде и голосе, какую наблюдала я только в нем. Молодой принц, сначала сидевший на коленях императрицы, сполз потихоньку, стал против императора и устремил на него одухотворенный, удивительно прекрасный взор своих больших голубых глаз. Это были два блистающих сапфира. Грудь его вздымалась, и видно было, что он сильно увлечен рассказом.

Император и в самом деле рассказывал о происшествии, которое могло тронуть сердце ребенка с незаурядными способностями. Я уже говорила, кажется, что Наполеон имел особенный дар повествовать и делал это с удовольствием. Часто он даже несколько изменял историю, чтобы придать ей больше занимательности и действия. Но в этот вечер видно было, что он не прибавил ничего, о том могли судить по собственному его волнению.

Он описывал морскую битву и, как Гомер, могучим словом своим подымал волны, заставлял греметь гром и изображал крики умирающих. Он переносил вас на усеянную трупами палубу корабля, обагренную кровью, огонь уже взвился по мачтам и снастям. Еще несколько часов назад на этом корабле, величественно стоявшем на Абукирском рейде, находилось более пятисот человек, сильных и здоровых. Но сейчас корабль был пуст: все, кого пощадило ядро врага, в надежде избежать верной смерти бросились в воду и плыли к берегу. Один лишь человек, с окровавленным и почерневшим от пороха и дыма лицом, оставался на палубе и, скрестив руки на широкой груди, мрачно глядел на другого человека подле большой мачты. Несчастный с оторванными ногами, истекавший кровью, но еще дышавший, тот не издавал ни стона, ни звука. Напротив, он благодарил Бога за то, что уходит из этого мира. Взгляд умирающего был устремлен на знамя Франции, которое развевалось над его головой. В нескольких шагах от него стоял мальчик лет четырнадцати, в голубом мундире, без знаков отличия; небольшая сабля висела на бедре его, а за пояс были заткнуты два пистолета. Он глядел на умирающего с выражением глубокого отчаяния и покорности судьбе: видно было, что и он свел счеты с жизнью. Корабль был «Восток». Умирающий человек — Казабьянка, капитан адмиральского корабля в Египетском походе, а мальчик — сын его.

— Возьми этого ребенка, — сказал капитан шкиперу. — Спасайтесь оба… еще есть время… оставьте меня одного умирать…

— Не подходи, — воскликнул юноша, останавливая шкипера рукой. — Спасайся! А мое место здесь — я не оставлю моего отца.

— Сын мой! — проговорил умирающий, бросив на благородного ребенка взгляд, в котором выражались все радости, какие могут наполнять сердце человека. — Сын мой! Приказываю тебе идти…

В это мгновение страшный треск раздался внутри корабля, и пламя охватило его со всех сторон. Шкипер вздрогнул на мгновение; глаза его обратились к берегу, который был от него в двухстах метрах!

— Я должен и хочу остаться! — вскричал юноша. — А ты не должен терять времени! Пусть небо спасет тебя!

Новый треск из глубины корабля, как тяжкий вздох, заставил моряка содрогнуться. Он бросил блуждающий взгляд на пороховую камеру, которую на его глазах охватывало пламя. Еще несколько секунд, и уже будет поздно. Молодой человек понял этот взгляд, лег возле своего отца и обнял его.

— Ступай! — закричал он шкиперу. — А ты, отец мой, благослови меня!..

Это были последние слова, которые слышал моряк. Он бросился в море и поплыл к берегу. Не прошло и минуты, как «Восток» взлетел на воздух…

— Это было благородное дитя, — продолжал рассказ император. — Тем более жаль, что он умер. Он, может быть, пошел бы еще дальше, нежели Дюге-Труэн или Дюкен. Я с гордостью думаю, что он принадлежал к моему семейству[179].

Любопытно и примечательно было в ту минуту выражение лица мальчика. Он не сводил голубых глаз с императора с таким вниманием, что это невозможно описать. Когда его дядя закончил, он подошел к нему, взобрался на его колени и медленно спросил:

— То, что ты рассказывал, — правда?

— А зачем тебе знать это? — спросил в свою очередь император.

— Я буду молиться Богу за этого мальчика и его отца, — отвечал молодой принц.

Император пришел в умиление, поднял племянника и поцеловал.

— Ты и сам будешь добрый и славный малый! — сказал он ему.

Затем он поставил его на пол и смотрел на него нежным отеческим взглядом, чувствовалось, что с этим ребенком он связывает большие надежды.

В такие минуты императрица бывала истинно счастлива. Тогда она избавлялась от мыслей о разводе, а между тем в это время о нем говорили больше, чем когда-нибудь.

Однажды император ехал на смотр или уже возвратился с него, и его шпага и шляпа, знаменитая шляпа, лежали на креслах в гостиной. Молодой принц, будучи баловнем императора, завладел шпагой, повесил ее себе на шею, надел шляпу на голову и начал маршировать позади императора с величайшей важностью, подражая голосом звуку барабана. Император засмеялся, но был глубоко тронут. Жерар написал с этой сцены прелестную картину.

Вообще я должна сказать, что, хотя император не был сентиментальным, семейные радости производили на него сильное впечатление. Можно даже подумать, что он только притворялся равнодушным.

Гортензия, королева Голландская, оставила свои болота и залитые водами долины: она поехала искать — не утешения (потому что какое сердце матери утешится в потере своего дитя?), но, по крайней мере, облегчения в том ужасном отчаянии, которое убивало ее. Она объехала тогда все Пиренеи. Невысокая, прелестная, легкая и быстрая в движениях, она, словно сильфида, скиталась средь диких скал и могла там плакать, будучи не только на свободе, но и с утешительной мыслью, что простые люди, сопровождавшие ее, сочувствуют ей и желают облегчить ее горести.

В 1809 году я оказалась в тех же местах. «Бедная дама! — рассказывал мне один местный испанец. — Когда по дороге мы встречали женщину с ребенком, мы слышали, как она рыдала в своем портшезе. Тогда мы начинали гнать лошадей, чтобы быстрее проскакать мимо. Ах, она очень сильно плакала!..»

Ее обожали в горах, и слово обожали здесь справедливо. Это не лесть и не одно из тех пустых слов, которые соотносят с именем принцессы. Ее обожали. Да и могло ли быть иначе? Добрая, человеколюбивая, она помогала бедным и находила утешительные для сердца слова. Она выкупала конскриптов, выдавала замуж молодых девиц и благородно обеспечивала сносную жизнь своим близким.

Она возвратилась в Париж в том же 1807 году, и мы опять наслаждались милой веселостью ее. Возобновились ее очаровательные вечера, на которые собирались лучшие актеры Франции. Принцесса могла тем более оценить их дарования, что сама была сведуща и даже просвещена в их искусстве. Сколько приятных часов проводили мы у нее! Как незаметно пролетало время! Тогда-то сочинила она множество романсов, которые мы знаем и поем до сих пор.

В другие дни у нее собирались за большим круглым столом. Там бывал Жерар со своим бессмертным карандашом; Изабе, которому можно подражать, но с которым нельзя сравниться; Гарнерей, долго занимавшийся прелестным рисунком для альбома и наконец изобразивший комнату, где мы собирались. Он очаровательно изобразил все мельчайшие подробности, даже резьбу на стульях в комнате.

Я всегда думала, что если бы королева Гортензия царствовала как регент, как властительница, ее царствование стало бы одним из самых счастливых. Много доброго, что другие государи делают вследствие политики здравого смысла, она делала бы только из желания общего блага и уважения к своим обязанностям. Она в полной мере постигла бы, что спокойствие ее народа зависит от спокойствия ее души. Я думаю, например, что она часто прощала бы, имея силу наказывать, но мщение казалось бы ей уделом души низкой, испорченной.

Говоря об этом, я должна привести здесь слова, сказанные императором одному человеку, который пользовался особым его доверием и повторил мне их недавно. Этот человек принес однажды императору список из семнадцати имен, которые могли тревожить Наполеона, потому что принадлежали людям, важным по своему общественному положению и богатству и составившим заговор, но так неискусно, что все их действия были известны уже в самом начале. Император улыбнулся и пожал плечами. Он готовился тогда к Ваграмскому походу и внутренние дела Франции, хотя еще спокойные, не могли не беспокоить его.

— Что угодно будет приказать вашему величеству касательно этого дела? — спросили у него.

— Ничего.

Спрашивавший поглядел на императора с изумлением. Император повторил, улыбаясь:

— Совершенно ничего, милый граф. Я наказываю своих врагов только в том случае, когда они поступками своими противятся добру, которое хочу я им сделать. Именно за это, а не за то, что я им не нравлюсь, я наказываю их. Да, я гораздо менее корсиканец, чем думают.

Эти слова, повторяю, узнала я всего несколько дней назад. Они кажутся мне превосходными. Тот, кто слышал и пересказал их мне, долго разговаривал со мной о взгляде Наполеона на окружавших его людей. Он отличал своих друзей от тех, кого награждал только за услуги. Он был меньше привязан к ним, менее благосклонен, но часто награждал их щедро. Фавориты не были в моде при его правлении, и предпочтения редко перевешивали истинные достоинства. Наполеон оказывал милости тем, кого любил, например Жюно, Дюроку, Ланну и многим другим. И когда эти самые друзья заслуживали высоких наград, он осыпал их ими. Но эти люди были столпами государства, служа ему пером или шпагою, жертвуя здоровьем в кабинетных трудах или проливая за него кровь в сражении. Все это казалось как бы их обязанностью.

Император любил порядок. Всякий месяц господин Эстев подавал ему счет его частной казны и общую финансовую опись его хозяйства. Часто обнаруживались сбережения. Тогда император делал список и награждал главнейших своих генералов. Многие были молоды, любили удовольствия, может быть, даже пышность, почему бы нет? Роскошная, а иногда и сибаритская жизнь казалась им вдвойне сладостнее после нескольких лет, проведенных в шатре, среди тропических песков, в хлябях Польши, в снегах России, на скалах Испании. Человек, наслаждавшийся этой роскошной жизнью, повторял себе: «Этим я обязан моей храбрости, моим благородным подвигам!» Так могли говорить военачальники Наполеона Жюно, Ланн, Рапп, Мармон, Бессьер, Дюрок и многие другие, которых нужно было бы назвать всех. Император превосходно понимал этих людей, проливавших свою кровь за отечество, потому что, как ни велика была привязанность их к нему, Франция всегда оставалась величайшим и первым двигателем их в этих благородных жертвах. Император знал, что надобно осыпать наградами того, кто отдает делу свою жизнь. Человек, который умел убеждать, знал, что самый дорогой товар, если б можно было его купить, — руки, ноги и все тело. За такой товар трудно назначить цену, надобно вознаграждение, и потому-то он не жалел милостей для верных, храбрых людей, окружавших трон. Но, несмотря на всю недоверчивость к человеческой природе, он обманулся в своих печальных и подозрительных предвидениях! Недавно я узнала, что при ежемесячном разделе сумм, Удино, генерал Рейнской армии, хоть и не имел перед императором таких прав, как его самые верные генералы, однако получал по восьми и по десяти тысячи франков каждый месяц, и очень долгое время.

Конечно, император говорил о маршале Удино так же, как о моем муже; конечно, о нем он отзывался иногда так же обидно, как о Жюно, по словам Лас-Каза. Почему же не передали нам этих суждений? Я могу назвать причину.

Несколько месяцев назад я вышивала покрывало в своем кабинете, подле меня сидела одна знакомая моя, женщина преклонных лет, но чрезвычайно умная и самая приятная рассказчица. Послушать ее — значит провести веселый час в жизни. Это графиня д’Опуль.

Мы больше не разговаривали; мы смеялись. Я отдыхала, перебирая в голове множество историй, рассказанных ею мне, одна смешнее другой. Игла моя ходила вверх и вниз. Собеседница глядела на меня и, погрузившись в мягкую бержерку, покачивала маленькой ножкой своей, всегда хорошо обутой и напоминающей ногу малого ребенка. Вдруг, подмигнув, она спросила:

— Разве вы не будете отвечать ему?

— Кому?

— Ну этому Лас-Казу?

Мы ни разу не произнесли имени его за весь вечер; но довольно часто упоминали его, так что я тотчас поняла ее мысль — вот польза от разговоров с умными людьми…

— Конечно, — сказала я ей, — буду отвечать. Но понимаете ли вы эту злобу его против моего мужа? Он покрыл нас славой, меня и моего мужа, пожертвовав нам чуть не целую главу. Кто этот человек? Вы знаете его?

— О, конечно! Неужели вы не знаете его, вы?

— Вообразите, моя милая, что при дворе было сто камергеров; это были планеты низшего порядка (говорю это не для того, чтобы сказать глупость: умные люди поймут меня). Что же удивительного, если я не знала господина Лас-Каза, который совсем не принадлежал к моему кругу и не был знаком с ним, как он и сам говорит. Но тем больше я удивляюсь его ненависти к Жюно.

— Ах, моя милая, он был ваш деревенский сосед, и даже очень долго.

— Лас-Каз?

— Он самый.

— Боже мой, но где же?

— В Биевре. Ведь подле вас был дом господина Шамильи?

— Именно.

— Была госпожа Монтессон в большом Биеврском замке?

— Да, но все это не Лас-Каз.

— Постойте, мы дойдем и до него. Помните ли вы англичанку, леди Кла ***, которая заняла замок госпожи Монтессон?

— Без сомнения, и по причине самой верной или, скорее, дурной.

— Но зачем вам было ссориться с нею?

— Совершенно не за чем! Но я все равно не понимаю, причем тут господин Лас-Каз.

— Лас-Каз знал леди Кла *** в Англии. Она была к нему добра как нельзя более; она привезла его во Францию и…

— Ах, боже мой! Что вы говорите? — вскричала я, вскочив так поспешно, что едва не опрокинула свою работу, лампу и стол.

Моя собеседница подумала, не сошла ли я с ума.

— Так вы говорите, что Лас-Каз — друг госпожи Кла ***. О, так вот объяснение всех гадостей в этом дневнике Святой Елены…

Госпожа д’Опуль захлопала в ладоши и начала хохотать.

— Да, вот почему герцог Абрантес путешествует не иначе, как с подставными лошадьми, вот почему слова о нем так горьки! Почему же вы не сказали мне раньше об этом ничего?

Теперь задвинем этот ящик и снова обратимся к королеве Гортензии.

Кроме госпожи Брок, урожденной Огье, одна из сестер которой была женой маршала Нея, а другая графиней Сезар де ла Виль, при королеве находилась еще одна придворная дама, прелестная госпожа Вильнёв, дочь знаменитого графа Гибера, умом и манерами превосходящего многих умных, прекрасно воспитанных людей. Дочь наследовала обаяние своего отца. Я находила ее очень приятной: она была стройной, с правильными чертами лица, прекрасными черными глазами и красивыми белыми зубами, и все это было еще украшено приятностью и грацией. Я любила госпожу Вильнёв. Муж ее, камергер королевы, превосходен в обращении, хорошо говорит, это превосходный светский человек. Без таких людей жизнь в обществе была бы скучна и даже тягостна.

При дворе была еще одна знатная дама, госпожа А-н. Это истинно прекрасная женщина, и, казалось, все должно быть в ней привлекательным. Она высокого роста, стройна, и разве только в дурном расположении духа не скажешь о ней, что она очень красива. Но никто не остановится даже взглянуть на нее. Общий друг наш всегда говорил мне много хорошего о ее сердце и уме. Пусть же объяснят мне, почему я печалилась, как только видела госпожу А-н? Она внушала мне чувство какой-то боязливой печали. Странно. Но не менее странно, что она производила такое впечатление на всех.

— Отчего это? — спросила я однажды у маркизы Куаньи, которая рассказала мне, что госпожа А-н производит на нее точно такое же впечатление.

— Оттого, — отвечала она, — что госпожа А-н всегда будто съела слишком горячий суп.

Две другие дамы находились при молодых принцах, это госпожа Бушпорн и госпожа Бубер. Первая из них была самой хорошенькой при дворе, само очарование. Радостно было даже глядеть на нее. Я ни у кого не видывала таких волос. Мы встречались с госпожой Бушпорн только у королевы Гортензии; нигде в другом месте я не видела ее, разве только иногда по службе приезжала она во дворец, провожая молодого принца к его дяде. Не помню, чтобы я когда-нибудь видела ее танцующей. Казалось, муж ее боялся воздействия придворного воздуха на лицо столь прекрасное и девственное. Это прелестное и, верно, доброе существо, и представить невозможно, чтобы под такой оболочкой скрывалась злая душа.

Госпожа Бубер, гувернантка молодых принцев, была совершенная противоположность госпоже Бушпорн. О, конечно, она была самой добродетельной, самой почтенной из женщин. Но лицо ее (как у всех девиц Фолар) портил нос. Какой нос! Длина, ширина, глубина — в нем было все. Бог да простит меня, но я думаю, что перед ее рождением отец думал о каком-нибудь бастионе, потому что она была дочерью кавалера Фолара, знаменитого стратега. В лице ее, казалось, все сообразно этому носу; она вся была неприятна. Но это вознаграждалось редкой, удивительной добротой ее, всеми добродетелями, всеми совершенствами души.

Королева Гортензия имела при себе также чтицу, не очень красивую, но нравившуюся всем своим характером, и я любила ее также. Она была остроумна, вежлива и всегда весела — три качества, для меня больше всего достойные уважения.

Мужчины, принадлежавшие ко двору королевы Гортензии, были также очень хороши — какое отличие от дворов других принцесс!

Глава XXIX. Император озабочен добродетелью своих сестер

Поход 1807 года продолжался блистательно. Император лично пошел на Гутштат с маршалами Ланном и Неем и захватил город после жестокого сопротивления. Одна пуля пролетела так близко от его уха, что он, можно сказать, слышал ее свист. Когда Дюрок сообщил нам об этом, я вскрикнула, но он добавил, что здесь нет ничего особенного. Император часто рисковал жизнью. О положении императора в армии Дюрок рассказывал мне такие подробности, что удивление мое, конечно, увеличилось бы, если б это было возможно. Жюно почти так же представлял мне его в Итальянской армии, но я воображала императора непохожим на главнокомандующего Итальянской армии и ошибалась. Он был точно тот же человек: он знал людей и умел властвовать над ними; знал, что для победы французам особенно необходима храбрость.

В Польше сражались каждый день. Сражение Деппенское следовало за Гуттштатским; после него было сражение при Гейльсберге, где мы потеряли ужасное количество людей. Особенно офицеры и генералы пострадали в нем; а это почти всегда показывает, что солдаты дерутся неохотно. Император сказал замечательные слова в тот гибельный для наших войск день, когда мы лишь сохранили честь, едва завоевав поле битвы. Маршал Ланн находился возле императора в самую критическую минуту того дня и заметил Наполеону, что русские совершенно переменили построение своих войск и научились действовать артиллерией: в тот день они поражали нас своим огнем и держались в укреплениях.

— Они делаются лучше, — сказал Ланн.

— Да, — отвечал император, — мы даем им уроки, и скоро они станут нашими учителями.

Сражение под Гейльсбергом случилось незадолго до знаменитой Фридландской битвы. Здесь уместно заметить неизмеримую разницу в войсках, с которыми мы сражались. В двадцать дней мы завоевали Пруссию. Русские, напротив, были достойными противниками, и победы наши, совсем нерешительные, имели то почтенное преимущество, что успехи оспаривали у нас мужественно. Фридланд находится в восьми лье от Прейсиш-Эйлау и в пятнадцати лье от Кенигсберга. Таким образом, с 8 февраля — кровавого дела у Эйлау — до 14 июня — дня битвы Фридландской — мы смогли завоевать только малое пространство, и это за четыре с половиной месяца. Русские защищались как мужественные солдаты и люди, решившиеся пустить нас на свою землю только после гибели последнего воина, который падет на границе. И когда, после превосходной защиты, мы видим пожар Москвы, то можем сказать, что русский народ предвещает себе великую судьбу.

Фридландская битва состоялась 14 июня, день в день через семь лет после битвы при Маренго (14 июня 1800 года). Это дело тем больше радовало Наполеона, что при Эйлау большая часть славы досталась неприятелям… Да, следует говорить откровенно и не скрывать известных истин. При Эйлау император не мог сказать я победил, но под Фридландом победа решительно возвратилась к своему любимцу. Потому-то Наполеон, как рассказывали мне те из моих друзей, которые не оставляли его весь день, был весел и радостен и не мог скрыть этого, несмотря на желание сохранить свое императорское достоинство. Это даже поразило окружавших его, потому что на поле боя у него редко видели веселое выражение лица. Во время сражения император стоял на возвышении перед фермой, обозревая оттуда обе армии. Успех предначертаний его, как видно, сделал его столь радостным, что он вздумал дурачиться и говорить много смешного. Он был голоден и попросил хлеба и вина, Шамбертена.

— Но только я хочу хлеба здешнего! — закричал он, ибо стоял перед домом мельника.

Однако это не посмели устроить, потому что хлеб тамошний — ржаной, с отрубями и соломой, — дурен во всех отношениях. Но Наполеон настаивал со словами: «Ведь солдаты же едят его?»

Когда ему принесли кусок этого хлеба, от которого мы убежали бы, он начал грызть его своими крепкими зубами. Зато когда солдаты узнали, что любимый полководец их ел солдатский хлеб и нашел его хорошим, кто из них осмеливался бы жаловаться?

Под Фридландом Виктор, которого солдаты называли Солнцем, в первый раз отличился как командир корпуса. Бернадотт был ранен за неделю перед тем в сражении под Шпанденом, и Виктор заменил его. Но всего больше способствовал успеху битвы маршал Ней.

«Вы не можете представить себе, — писал Бертье архиканцлеру, — блистательного мужества маршала Нея. Его поведение почтут легендарным, потому что о таком читали только про рыцарей. Всего больше ему обязаны мы успехами этого достопамятного дня».

Французский народ приветствовал возвращение императора в Париж так же, как когда-то после Маренго. Радостные восклицания встречали его везде, где он появлялся; он видел, как его любили. Да, его обожали тогда во Франции, и он заслужил это. Разумеется, при этом не жалели ни речей, ни адресов. Он слышал их из всех уголков Франции, но в самых замечательных речах превозносили его в Париже.

Необходимо, однако, остановиться на таком важном событии в жизни всех нас и поговорить о нем подробнее.

Император возвратился в конце июля 1807 года. Это событие должно было иметь чрезвычайно важное следствие для моей домашней жизни. Я предвидела это давно и, к несчастью, не имела никаких средств отклонить бурю. Никто не станет сомневаться, что я любила Жюно; но я, конечно, не сделала бы ему никакого упрека за его отношения с великой герцогиней Бергской, потому что вовсе не почитала их преступными. Я, однако, видела, на какой путь он выходит и к чему это может привести. Император придерживался особого образа мыслей касательно своих сестер и, вследствие этого, требовал от них величайшей осторожности в поведении. Он был уверен, что ни одна из принцесс не подала повода ни к какому легкомысленному слову на свой счет. До сих пор Фуше и другому человеку, которого я не назову, потому что он еще жив, было все равно, заставляют сестры императора говорить о себе или нет и точно ли граф Ф., С. и прочие компрометируют этих дам или сами скомпрометированы ими. Принцессы были очень милы с Савари, Фуше и многими другими, и один император не знал того, что знали все. Он думал, что принцесса Полина — хорошенькая ветреница, не послушная Корвисару, когда ей хочется надеть красивое платье и ехать на бал, и виновная только в том, что не остается дома, когда он приказывает ей…

Когда император приехал в Париж, гроза уже была готова, облака накапливались от самой Польши. Императору писали, что Жюно компрометирует имя великой герцогини Бергской, его мундир замечают в неприличные часы во дворе Елисейского дворца и множество обстоятельств подтверждают то, о чем доносили. Обвинителем был один из товарищей Жюно, здравствующий и доныне.

Эта новость задела Наполеона за живое, и, когда он увидел Жюно по возвращении своем из Польши, он вынужден был встретить его строгими словами. Душа Жюно была одной из самых гордых и прекрасных, какие только облекал Создатель смертной оболочкой. Он не мог выдержать холодности императора и просил у него аудиенции. Аудиенция была тотчас дана, и самая бурная. Император беспрерывно обвинял его, а Жюно, глубоко оскорбленный, не хотел отвечать и говорил только, что император должен верить заботе его о чести имени Наполеона.

— Государь! — вскричал он наконец. — Когда в Марселе я любил принцессу Полину, а вы почти готовы были выдать ее за меня, я любил ее как сумасшедший, но вспомните, как я вел себя? Как честный человек. Государь! Я не переменился с тех пор: я все тот же человек, который может сказать, что он предан вашему величеству и всему вашему семейству. Государь! Ваше недоверие оскорбительно.

Император взглянул на него внимательнее, потом сложил руки на груди и стал ходить молча, но чело его оставалось грозным.

— Я хочу верить всему, что ты говоришь мне, — сказал он наконец. — Но ты виноват в том, что неосторожен. И ты, и сестра моя в таком положении, что неосторожность превращается тоже в проступок, если не хуже. И что значит, например, сплетня о том, что великая герцогиня Бергская ездит в твои ложи в театр? Для чего ездит она туда в твоей карете? А! Ты удивляешься, Жюно, что я так хорошо знаю дела твои и этой дуры госпожи Мюрат!

Жюно смутился из-за того, что император знал эту подробность, довольно важную, так что она могла обратить на себя внимание не только полиции, но и публики. Он, казалось, сам был изумлен естественным следствием своих поступков.

— Да, — продолжал император, — да, я знаю это… и многое другое, в чем готов видеть только неосторожность. Но я вижу в этом и большую вину с твоей стороны. Твой мундир не должен мелькать в два часа ночи во дворе великой герцогини! Ты вредишь имени моей сестры!..

И Наполеон бросился в кресла.

Но прежде чем пойдем дальше, я хочу назвать причины, почему решилась приподнять завесу, которой собственноручно скрыла частную жизнь Жюно. Все прежние связи его касались лишь только моего собственного счастья, а отнюдь не судьбы его самого. Здесь было совсем другое. Не раздумывая ни минуты, обвиняю эту несчастную связь моего мужа с королевою Неаполитанскою во всех его горестях и вижу в ней причину его смерти. Скажу больше, я не хочу клеймить эту связь намеками постыдными и не почитаю ее преступной: довольно печальных последствий. Верю даже, если надобно сказать это, что тут и было только внешнее, но внешнее ужасное, потому что оно воспламенило гнев льва. После этот Везувий устроил извержение… В этом-то отношении, политическом, решилась я говорить обо всем, что будут читать далее. Это как бы предисловие, необходимое для того, чтобы объяснить, что происходило с моим мужем в России в 1812 году, и описать трагедию, которой окончилось это в 1813 году. Семейство, лишенное своего главы, дети в сиротстве, знаменитое имя, открытое для нападений… — о, это, конечно, может придать моим словам пафос, приличный таким обстоятельствам и удаляющий мысль о ничтожной любовной интриге. Тут не нужно ни ревнивой страсти, ни романтической горести — надобно представить только события.

Теперь пусть войдут со мной в Тюильри, проникнут в кабинет Наполеона, увидят его там не одного, но окруженного всеми, кто отравлял жизнь ему донесениями, причем даже не ежедневными, а ежечасными. Это были не Ланн, не Бессьер, не Массена и даже не Сульт, которому отдаю справедливость, хоть и не люблю его. Это не был и Дюрок, что бы ни говорили о внутренней полиции, которую он вынужден был поддерживать во дворце, и не Жюно, несмотря на множество донесений, которые получал он каждый день как парижский губернатор. Нет, никто из этих людей, честных и, конечно, ненавидящих интриги, никто из них не вмешался бы во вздорные сердечные тайны своего товарища и не сочинил бы двадцати страниц неблагопристойного доноса, который не имел никакой полезной или политической цели. Сам автор его не сомневался в этом и мог своим доносом только на минуту занять императора, который находил удовольствие в том, чтобы знать, кто сколько крупинок соли насыпал на кусок хлеба с маслом.

Люди, которые играли эту отвратительную роль, известны. Презрением и общей ненавистью награждены по достоинству их гнусные поступки. Особенно двоих осуждало общественное мнение. Один из них умер, и как христианка я простила его за все зло, сделанное им Жюно; но как вдова и мать я не прощаю ему невознаградимого зла, причиненного отцу моих детей. Другой, столько же виновный, еще не явился перед судом Божьим дать отчет в своем поведении как человек и гражданин. Он не только живет, но и продолжает творить зло, угрожает, имеет силу. Но умолкни, душа! Умолкни! Скоро ты сможешь раскрыть свои горести и вернуть стрелы туда, откуда они пущены — это моя обязанность.

Непонятно, как император мог не знать ничего об истинном поведении своих сестер? Но достоверно, что он точно не знал этого, и я не понимаю, каким образом, потому что орлиные глаза его проникали во многие другие тайны. Фуше, Дюрок, Жюно, Дюбуа — эти четыре человека, державшие в руках своих всю всезнающую полицию Парижа и Франции, молчали обо всем, что знали, имея уважение к Наполеону; двое — из привязанности к нему, а двое других — страшась не понравиться ему самому или принцессам. Император наконец узнал все, но мимоходом и таким необычайным способом, что поверил весьма немногому. Он приписывал слухи, часто ходившие в обществе, неосторожности молодых женщин и говорил своей матери: «Синьора Летиция, в чем дело? Поговорите с вашими дочерьми. Я не хочу, чтобы они вредили своему имени с этими хахалями. Пусть танцуют с офицерами моей гвардии. Хоть они и не красавцы, но, по крайней мере, славные ребята».

Я не стану отвечать на все ужасы, которыми старались окружить некоторые связи императорской фамилии. Кто бывал в искреннем окружении Наполеона, тот знает образ его мыслей и мнение о нравственности. Кровь моя кипит, когда я слышу обвинения в том, что он хотел развращать умы: это те же выдумки, что его желтый цвет лица или табак, который он носил в своих карманах! Тысячи подобных вздорных глупостей были сказаны на его счет. Может быть, мне самой возразят, указав на сцену в Мальмезоне, описанную мной в своем месте, и я буду отвечать самой этой сценой. Наполеон не применил бы никакой хитрости, желая увлечь меня. Исполни я его желание, он презирал бы меня, как часто видела я это, потому что жена его друга, изменяющая мужу с властителем, справедливо казалась бы ему презренным существом. И он не был ветреным светским франтом. Если иначе поступал он с женщинами, которые не могли обесславить его за проступок, то он, конечно, не решился бы на это с теми, кто мог возненавидеть его и непременно возненавидел бы. Да и как может клевета, имея столь мало признаков вероятности, столь легкомысленно разливать свой яд на жизнь человека? Как не спросить здесь себя, мог ли человек, строгий во всех привычках своей жизни, отступить от этой строгости и покрыть себя бесчестием? Тогда порок должен был бы иметь для него особенную привлекательность, а этого ничто не показывает во всю его жизнь.

Наполеон узнал о проступках одной из своих сестер как раз во время Португальской войны. Первый обвиненный в том был отправлен в штаб Жюно. Знаю, что это назовут невозможным те, кто хочет смеяться над всеми. Однако это правда, а раз узнав правду, Наполеон, конечно, вскоре был уведомлен обо всем. Таким образом, приключение, в которое был замешан Жюно, достигло слуха императора раньше других, и я уже говорила, как жестоко он рассердился на это.

Не переставая расхаживать по комнате, он спросил, знает ли Мюрат обо всех этих любовных историях, охотах в Ренси и спектаклях, куда ездили в карете Жюно и с лакеями в его мундирах.

Видно, что карета и мундир казались ему особенно неприличными. Жюно начал объяснять, что цвет их у великой герцогини гораздо ярче. Император гневно топнул, поглядел на него молча и спросил строгим голосом:

— А какого цвета ваш мундир?

Жюно опустил глаза и не отвечал ничего. В самом деле, цвета наших мундиров были совершенно одинаковы; различие было только в галунах и отворотах: белых у великой герцогини и желтых у меня; галуны у нее были золотые, у меня серебряные; камзолы же из амарантового сукна были одного цвета. Надобно сказать, что этого непременно хотела сама герцогиня. Я всегда полагала, что с этим соединялась политическая цель, и после увидела доказательства своей мысли.

— Да, — сказал император, продолжая ходить, — если бы Мюрат узнал все это, что сказал бы, что сделал бы он? Ты увидел бы страшную бурю.

Лицо Жюно переменилось в одно мгновение: он побагровел, потом побледнел и снова покраснел. Вдруг, собрав всю силу своего характера, он сделал два шага к Наполеону и сказал твердым голосом:

— Еще недавно мы были с ним равны и на поле битвы, и везде. Если бы теперь он почел себя оскорбленным, я предоставил бы ему удовлетворение, какого бы он ни потребовал. Может быть, он пугает теперь казаков, но меня не так легко устрашить. И на этот раз выбрал бы я оружием пистолеты.

— Ну вот! — вскричал император с удивительным простодушием. — Вот этого-то я и боялся!..

И прибавил тише:

— Но я устроил все… Я говорил с ним… Теперь это улажено.

— Государь, благодарю вас, но замечу вашему величеству, что я не хочу такого примирения с великим герцогом Бергским. Если он почитает себя оскорбленным (хотя я утверждаю, что он не имеет никакого повода), то… мы живем недалеко друг от друга, мой дом подле Елисейских Полей…

— Да, да, — прервал его император, — он уж слишком подле. Кстати об этом: к чему эти частые визиты моей сестры к твоей жене?.. Правда, они были дружны, но теперь другие времена, другие нравы. Это заметили и тоже сделали поводом для разговоров.

— Государь! Моя жена чрезвычайно страдает своей беременностью; она не может выходить, не сделав множества особенных предосторожностей. Ее императорское высочество герцогиня была столь добра, что приезжала к ней дважды или трижды нынешней весной, и вот все, чем ограничиваются эти так называемые многочисленные посещения.

— Неправда, — отвечал император, вынимая из ящика большое письмо. Он еще раз пробежал его и нахмурился. Жюно взглянул на письмо и узнал почерк.

— Простите меня, ваше величество, но если вы судите и обвиняете свою сестру и своего старого друга, самого преданного слугу, по наветам того, кто писал это письмо, я не могу верить вашему беспристрастию.

Наполеон явно изумился, однако не возразил Жюно. Казалось даже, незаметная улыбка скользнула по губам его.

— Это даже не письмо, — сказал Жюно, — потому что он был с вашим величеством, следовательно, это донос! Донос его полиции, переписанный им! Он должен был бы, по крайней мере, уважить сестру вашего величества. Впрочем, есть средства заставить таких людей быть осторожными и вежливыми. Я и употреблю эти средства.

— Жюно! — воскликнул император. — Я запрещаю тебе драться с ним!

Жюно презрительно усмехнулся.

— Вы подозревали меня в измене, государь, и я не могу требовать в этом отчета у вас; но я потребую его у виновника этого позора, ей-богу потребую! После, когда захочет Мюрат, я готов повидаться и с ним, если только не получу пулю в голову, что очень возможно: я видел, как трусы убивают храбрых людей. Но, если выйду из переделки жив и цел, я к услугам герцога Бергского.

Наполеон быстро вскочил и, подойдя к Жюно, который опирался на камин, повернул его к себе, схватил его руку и почти закричал:

— Еще раз, я приказываю тебе остаться смирным! Я не хочу, чтобы ты дрался ни с тем, ни с другим. Обещай мне это, — прибавил он, подвинувшись к Жюно и сжимая его руку, — обещай это своему старому другу!

Такие мгновения бывали у Наполеона мимолетны, но всегда впечатляли. После этого он всегда оставался победителем. В его взгляде, в его голосе было какое-то невыразимое волшебство. Он точно знал, что победит самое упрямое сопротивление. Жюно почувствовал, как исчез гнев его от этого взгляда, от этого голоса. Он взял руку императора, сжал ее и приложил к своей груди.

Император слышал, как сильно билось это сердце, и в свою очередь почувствовал какое-то волнение. Но он тотчас превозмог себя, тихо освободил свою руку и взлохматил густые белокурые кудри Жюно.

— Обещай мне быть благоразумным, упрямец! — только и сказал он.

Этот разговор продолжался очень долго. Дежурный зал был наполнен людьми, которые прислушивались, стараясь узнать, чем кончится продолжительная сцена. Особенно одному человеку хотелось, чтобы она была короче: он знал императора и знал, что никогда не разговаривает тот долго с тем, кого хочет лишить своей милости; и лицо Жюно, когда он вышел, утвердило его в этом мнении. Жюно прошел мимо него в двух шагах и сделал вид, что не замечает его.

— Я не удержался бы сказать ему все, что думал о нем, — говорил мне Жюно через полтора года, когда мы жили в Испании дружнее, чем когда-либо в другое время, и доверительно рассуждали перед камином об этой поре его жизни, которую раскрывал он мне всю. — И это было бы правильно, потому что этот человек — настоящая змея, — прибавил он.

Глава XXX. Жюно получает новое назначение

Прогулки по Парижу в роли нового Гаруна аль Рашида часто доставляли Наполеону удивительное наслаждение. Вот что случилось с ним однажды по возвращении из первого Польского похода.

Это было 15 августа, энтузиазм народа находился в высшей точке; любовь и преданность Наполеону основывались на его знаменитых подвигах и не имели никакой нужды в ослеплении. Чувство, которое заставляло тогда любить императора, было совершенно искренним.

Таким образом, вечером накануне дня святого Наполеона Тюильрийский сад блистал огнями; дворцовая терраса, на которой тогда мог прогуливаться каждый, заполнилась народом. Толпа была столь многолюдной, что едва можно было протиснуться сквозь нее, и люди не слушали концерта и патриотических песен, не глядели на иллюминацию сада; нет, взгляды всех обращались к двум окнам нижнего этажа с надеждою увидеть, хоть на одно мгновение, своего любимого императора. Крики «Да здравствует император!» оглашали темное небо, огни освещенных шатров на набережной как бы отвечали сверкающей массе огней императорского дворца. Дальше в воздухе вырисовывался как символ славы светлый крест Почетного легиона. Этот знак, награждавший пролитую за отечество кровь и труды кабинетного ученого, еще не сделался таким пошлым, чтобы люди пренебрегали ношением его. Тогда многие из тех, кто теперь старается показать, что не уважает знаменитой эпохи, называя ее славой, стоившей слишком большой крови (заметьте, сами эти люди не пролили ни капли своей), удивлялись от чистого сердца тому, что было удивительно, и с радостью и без всякой зависти присоединяли свой голос к общим восклицаниям.

Император вышел вечером из дворца со своим верным другом, который не оставлял его никогда, — с Дюроком. Этот человек постоянно окружал императора своею деятельной заботой, хотя, надо признать, император иногда сбегал от нее, как молодая женщина скрывается от любовника, столь же ревнивого, сколь и влюбленного. Итак, император вышел из дворца взглянуть на праздник накануне дня святого Наполеона.

— Ваше величество, должно быть, очень счастливы, — говорил обер-гофмаршал Наполеону, который, опершись обеими руками на парапет террасы, оглядывал все пространство, описанное мной выше. — Труды ваши, конечно, велики, но зато какие результаты! Вслушайтесь, государь!

В это самое мгновение сто тысяч голосов снова послали к небу восклицания «Да здравствует император!».

Энтузиазм вдруг будто удвоился. Вскоре обнаружилось, что всех привело в заблуждение окно, открытое в нижнем этаже: подумали, что там видят императора. Наполеон усмехнулся и, переведя взгляд на другой берег, снова погрузился в глубокое размышление.

— Ведь это дом Нея, Дюрок? Да? — спросил он у обер-гофмаршала, указывая на особняк Безенваля, незадолго перед тем купленный маршалом Неем. — Да, именно на этом месте должен стоять дом Мишеля Нея! Он истинный храбрец… И мой сын Евгений… и Мортье, Бессьер… И Бертье…

Он всматривался в темную зелень, окружавшую дома на берегу реки, и глаза его были влажны, а сердце взволнованно. Еще некоторое время он глядел на огненную звезду Почетного легиона, которая казалась метеором на фоне мрачного неба, а потом быстрыми шагами сошел в сад в то самое мгновение, когда начались новые крики, от которых затрепетали листья.

Внимание императора привлек мальчик лет пяти, прелестный, как ангел; он тоже кричал нежным голоском и кидал в воздух свою хорошенькую фуражку из черного бархата. Он был один и, по-видимому, не боялся нисколько.

— Да здравствует император! — кричал он так громко, будто ему было лет двадцать.

Император с изумлением увидел, что нет никого рядом с этим ребенком, наряд и все движения которого показывали, что он из хорошей семьи. Наполеон сделал знак Дюроку, и тот подошел к ребенку.

— Кто ты? — спросил он у него. — И почему с тобой нет никого?

Ребенок не отвечал, но устремил свои глаза на вопрошающего с таким живым любопытством, будто хотел сказать ему: «А сами вы кто такой?»

Дюрок повторил свой вопрос.

— Меня зовут Габриэль, — отвечал наконец ребенок. Прелестные белокурые локоны его и головка серафима в самом деле напоминали о небесном тезке его Гаврииле. Он еще взглянул на Дюрока и вдруг отбежал от него на несколько шагов и снова кинул свою фуражку в воздух, крича «Да здравствует император!» еще сильнее прежнего. Тут уже сам Наполеон схватил его и поднял на руки, глядя на него с каким-то изумлением.

— Почему ты кричишь «Да здравствует император!»?

— Потому что я очень люблю его.

— А почему ты его очень любишь?

— Потому что папенька велит мне любить его. Он тоже очень любит императора… Всякое утро и всякий вечер я молюсь Богу за него!

Наполеон был глубоко растроган. Он поставил ребенка на землю и велел Дюроку расспросить его еще. Дюрок спросил мальчика, почему он тут один.

— Я не один, — отвечал маленький ангел. — Вот папенька и маменька.

Он указал на человека лет сорока, который был в нескольких шагах от него и держал под руку женщину, еще молодую, беременную; она вела за руку девочку, годами двумя младше мальчика.

Обер-гофмаршал вежливо поклонился им и спросил, указав на прелестную головку, которую ласкал император, отвернувшись, чтобы его не узнали:

— Это прекрасное дитя ваше?

Отец снял шляпу и отвечал с некоторым беспокойством:

— Да, милостивый государь, это мой сын; не устроил ли он какой шалости?

Дюрок уверил его в противном и спросил его имя; этот вопрос снова привел отца в беспокойство; он, казалось, тревожился за поведение сына.

— Понимаете, сын ваш пробудил любопытство мое и моего друга, — сказал обер-гофмаршал. — Мы заметили, что он кричит «Да здравствует император!» с таким энтузиазмом…

— Вполне естественно, — прервал его отец, — внушать своим детям то, что чувствуешь сам… Я чту нашего монарха, и если дети мои хотят иметь одобрение своего отца, они должны любить императора так же, как я.

Наполеон подошел, держа за руку своего маленького друга, и стараясь оставаться неузнанным, надвинул на глаза шляпу.

— Стало быть, вы служили в армии с Наполеоном? — спросил он отца.

— Нет, сударь, я совсем не военный.

— Может быть, отец ваш состоял на военной службе?

— Тоже нет. Мы из Бретани, доброй провинции, которую прежние правительства слишком принуждали браться за оружие. Но я не прикасался к оружию, чтобы убить француза… Потому что кого бы убил я? Соотечественника! А мой отец, он был адвокатом в парламенте Ренна. Он сложил свою голову, исполняя лучшую обязанность человека, защищая жертв прежней тирании…

— И вы не хотите отмстить за него?

Лицо незнакомца вдруг изменилось.

— Нет, сударь, я отомстил за него, отомстил так, как он сам хотел бы этого: я выиграл святое дело, за которое он умер, или, по крайней мере, способствовал этому.

— А чем вы занимаетесь теперь? — продолжал расспросы император.

— Я служу в министерстве юстиции.

— Начальником отделения?

— О, нет, и место мое даже с самым низким жалованьем. Но у нас мало нужд и совсем нет амбиций.

— Нельзя так говорить, — возразила его жена, подняв палец и грозя своему мужу, — это не совсем правда.

Муж засмеялся.

— Жена моя говорит справедливо. У меня есть одно неотступное желание — увидеть императора. То есть поговорить с ним. Я, правда, видел его на парадах, но это не значит видеть его.

— А между тем вы любите его!

— Ах, милостивый государь, разве для этого необходимо видеть?! Стоит только взглянуть вокруг себя… Например, мы… Наши опустошенные поля, сожженные деревни, разграбленные города — все это осталось только в памяти. Теперь в Бретани все мирно. Нет больше Вандеи, нет междоусобной войны… При Наполеоне нет у нас прежних злоупотреблений, ужасных и возмутительных. Разве не он восстановил наши дома, засеял наши поля? Как же допустит он, чтобы в нас снова стреляли… Нет, нет! С ним наша Франция долго еще будет счастлива… И сын мой сказал вам правду, что мы всякий день молимся за императора.

— Не позволите ли вы мне взять ваш адрес? — сказал Наполеон с каким-то странным выражением.

— Буду чрезвычайно рад, — отвечал честный бретонец.

Он вынул из кармана карточку и подал ее Дюроку; но видно было, что он почти пугается этого повторенного желания узнать его имя. Наполеон сделал ему приветственный знак рукой и удалился, снова приласкав маленького Габриэля.

— Несколько таких сцен за один вечер, и я пропал, — сказал император, смеясь, но глубоко растроганный. — Дюрок! Надобно завтра же… Нет, еще сегодня вечером, собрать сведения об этом человеке.

Имя бретонца было д’Аллом, и жил он в Шальо. Дюрок собрал все нужные сведения, и они оказались благоприятны. Господин д’Аллом получил место выше того, которое занимал, но лишь по выслуге лет и по заслугам своим. От встречи с императором он выиграл только уверенность, что ему воздадут по справедливости.

— Мне было бы досадно, если б не таковы оказались известия, — сказал император обер-гофмаршалу, когда тот принес ему отчет о данном поручении.

Но чего нельзя описать словами, так это радость всего семейства, когда выяснилось, что Наполеон провел с ними четверть часа и целовал их сына! Одно обстоятельство может, однако, дать представление об их восторге: фуражку и курточку, которые были на мальчике в день встречи с императором, положили в шкаф и хранили там как святыни: к ним прикасался Наполеон!.. Император вызвался быть крестным отцом ребенка, которым была тогда беременна госпожа д’Аллом. У нее родилась девочка, и ее назвали Наполеония (Napoleonie).

Жюно должен был оставить Париж и готовился к отъезду. Так искупал он свою вину, которая состояла вся в том, что он слушал льстивые слова сестры императора и отвечал ей нежным взглядом. Его сделали главнокомандующим обсервационной (наблюдательной) армии Жиронды, собиравшейся в Байонне и Бордо. Конечно, это был высокий пост, но он не мог сравниться с местом парижского губернатора. Придя сказать мне об этом, Жюно пребывал в совершенном отчаянии. Он хотел отказаться, хотел сложить с себя полномочия парижского губернатора и уйти в отставку. Я утешала его, а между тем сердце мое было растерзано. Я видела в решении императора желание наказать, но не смела вымолвить этого; у нас уже случались с Жюно неприятные домашние сцены, и всё из-за этого, и я считала невеликодушным вновь повторять мужу жесткие и злые слова: «Я говорила тебе это!»

Ситуация ухудшилась еще больше, когда человек, которого не любил Жюно (да и никто из армейских), занял место на первом плане, место, которое могло принадлежать только Жюно. Это был военный министр Кларк.

Вот человек, странным образом награжденный фортуной, потому что невозможно вспомнить никого более неприятного, чем этот человек, нельзя произнести ничего более прискорбного, чем его имя. Отчего это? Наверно, он сделал много зла. Я знаю только, что он причинил зло Жюно. Император был вынужден сам, так сказать, положить свой скипетр между нами. Я знала образ мыслей Жюно о степени повиновения, какой почитал он себя обязанным продемонстрировать военному министру, и переживала за ту борьбу, которая могла окончиться дурно. Это могло и должно было случиться, когда Жюно готовился в поход поневоле и даже с отвращением. Все это знала я в день праздника, данного городом, и можно поверить, что я была невесела и недовольна положением своим, хотя в этот самый день я видела вокруг себя подтверждение всей моей женской славы, которая могла бы польстить мне и привести в забвение многое.

Не знаю, сказала ли я, как мы встретили его величество. Навстречу императору вышел Жюно; императрицу встретила я с господином Фрошо, по выходе ее из кареты, на большом крыльце ратуши. При мне находилось много женщин, бывших (по именам своих мужей) как бы представительницами торговли банка, в столице и в империи. Этих дам было двадцать четыре. Еще за день я представила список обер-гофмаршалу и обер-церемониймейстеру. Этот список был подан императору. Наполеон расшумелся из-за него, потому что два имени, которых я не помню теперь, напомнили ему имена двух камергеров.

— Я довольно часто вижу женщин, представляемых в Тюильри, — сказал он. — В ратуше я хочу видеть только парижские лица; я хочу видеть там город Париж; понимаете ли вы, госпожа Жюно?

Одна из дам, находившихся в гостиной императрицы, громко насмехалась над странным выражением, какое употребила жена суконного фабриканта, отвечая на вопрос императора: «Чем занимается ваш муж?» Она ответила: «Государь, он на сукнах…» Император повернулся к даме, которой я не называю из вежливости, и сказал ей очень сухо:

— Сударыня! Если бы люди, над которыми вы смеетесь, услышали вашу болтовню, как часто слышу ее я, к моему несчастью, то, право, насмешки последовали бы не с вашей стороны. — Он снова принялся за работу с Фрошо и господином Сегюром и продолжал бурчать: — Гм!.. Это презрение! Только потому, что она потомственная дворянка! Это, наконец, совершенно выведет меня из терпения!

Император был прав. Эта женщина, у которой не было ни доброго сердца, ни красоты, бесилась из-за своего дурного положения в свете, видя себя старою девой без надежды выйти замуж. Досада часто расстраивала ее нервы, а известно, каковы расстройства у старой девицы. Что касается меня, я была очень рада этому уроку, преподанному ей, потому что никогда не видела от нее приветливости.

Императрица приехала поздно. Мы встретили ее так же, как встречали годом раньше. Бал открыли великая герцогиня Бергская, принцесса Стефания, госпожа Лаллеман, одна придворная дама, одна из дам города, жена или дочь одного из мэров, и я. Не помню, как распределились у нас кавалеры. Знаю только, что я танцевала с великим герцогом Бергским, и не танцевала, а только расхаживала, страшась, чтобы со мной не случилось какого-нибудь несчастья.

Тогда много говорили о браке принца Жерома с одною немецкою принцессой. Предположений была тьма, но никто не угадал истинного выбора, когда император объявил, что Жером женится на Екатерине Вюртембергской, дочери наследного принца Фридриха. Незадолго до того были соединены Гессен-Кассель, Брауншвейг, Фульда, Падерборн и большая часть Ганновера для образования королевства Вестфальского. Предполагали, что новобрачные поедут царствовать туда; император не объяснял ничего, и, конечно, не при нем пускались в предположения.

Во Франции между тем началось большое движение, произведенное серьезной и важной мерой, на которую решился император. Речь шла о Трибунате. Со времени коронации это государственное собрание стесняло императора. Он много раз встречал тут сопротивление — и при учреждении Почетного легиона, и при установлении самой Империи, — а потому был сильно предубежден против трибунов. Впечатления его никогда не бывали мимолетны, и, следовательно, решимость его превратилась в необратимый приговор. Каждый раз, когда в палате Трибуната открывалось предварительное обсуждение законов, множество причин возбуждали и поддерживали дурное расположение императора. Удивительно ли, что он уничтожил Трибунат, можно сказать, с радостью? Обсуждение законов должно было производиться после этого тремя комиссиями, составленными из членов Законодательного корпуса: финансовой, административной и законодательной. В тот же день постановление Сената посягнуло на политические права французов, установив, что депутатом имеет право быть лицо не менее сорока лет от роду.

Хоть император и оставил армию, но она беспрерывно побеждала. Маршал Брюн взял Штральзунд. Остров Рюген тоже пал в наши руки, и весь Север сделался нашим союзником. Прусский король запер Балтийское море для английской торговли, и атакованная таким образом Англия вынуждена была склониться перед железной волей Наполеона. Примечательно то обстоятельство, что англичане, тревожимые со всех сторон, оставленные всеми, не приложили усилия, чтобы помочь Густаву, единственному своему союзнику, который оставался верен им, и допустили его низложение, занятые мелкими внутренними интригами в ничтожной и обманчивой политике, как все не чуждые слабости люди, потому что Англия была тогда слаба.

Не следует воспринимать нападение на Копенгаген, совершенное в то время, как доказательство силы английского правительства. Истинно могущественный кабинет не совершает таких робких атак; бомбардировка Копенгагена противоречила и правам народов, и здравой политике. Истребить город, уничтожить его порт, сжечь корабли, и все это единственно за отказ объявить войну Франции! Впрочем, действуя таким образом, англичане только услужили Наполеону, который не мог до тех пор заставить датского короля принять сколько-нибудь определенное решение. Но необдуманный поступок Англии раздражил его, и он приказал взять под стражу всех англичан, бывших в Дании, конфисковать все английские товары, находившиеся в королевстве, и запретил всякую торговлю с Англией.

В то же время во Франции была напечатана прокламация о том, что между державами Европы, союзницами Франции, одна должна быть наказана за свой двуличный союз, а именно Португалия. Наполеон угрожал принцу-регенту Португалии лишением трона, и с этой минуты судьба его сделалась известна.

В то же время император Александр снова объявил в Петербурге вооруженный нейтралитет, знаменитое изобретение императрицы Екатерины. Он издал на сей счет манифест, где объяснил причины этого решения, самые благоразумные.

Еще долго буду я вспоминать впечатление, какое произвел на Жюно приказ императора выехать и принять руководство обсервационной армией в Жиронде.

— Итак, вы изгоняете меня, — сказал он Наполеону с печалью, которая тронула императора. — Вы велите мне оставить Париж в ту минуту, когда возвратились в него. Чем наказали бы вы меня больше, если б я совершил преступление?

— Ты совершил не преступление, но проступок… Необходимо удалиться на некоторое время из Парижа; это скорее рассеет слухи о тебе и моей сестре. Однако все увидят в моем решении доверие, какое я к тебе испытываю. У тебя будет власть неограниченная, будешь переписываться только со мной, и все это время остаешься парижским губернатором. Полно, мой друг, там ждет тебя маршальский жезл.

Он протянул другу руку, Жюно схватил ее и опять заплакал как дитя.

— Вы удаляете меня от себя! — повторял он беспрестанно.

— Но вокруг меня нет теперь никакой опасности, — отвечал император, тронутый чувствами Жюно: он понимал его сердце. — Ты не будешь присутствовать здесь только на праздниках, вот и все… Полно, мой друг, бодрись, перед тобой поле для подвигов! Я думал поручить это дело Ланну или Мюрату, но потом сообразил, что ты не участвовал в последнем славном походе и решил вознаградить тебя за это. Поверь мне, настоящая причина твоего отъезда — собственная твоя слава.

Когда Жюно передал мне этот разговор, я не сказала ему, что поразило меня больше всего: император, по-моему, хотел только пролить бальзам на его рану. Однако если средство действовало, то что мне за дело, какая причина побуждала употребить его. Но как он был искусен! Как он знал людей! Жюно вошел к нему в отчаянии, а вышел счастливый, готовый вновь пролить кровь, чтобы добавить новый листок в триумфальный венок Наполеона.

Возглавив обсервационную армию, истинное назначение которой знал тогда он один, Жюно начал готовиться к отъезду. Я видела, как он был несчастлив, с каким страданием оставлял Париж. Он не мог открыть мне истинной причины этого, но я понимала его, жалела и никогда не прощу той, кто была не только причиной тогдашней немилости к нему (потому что это все-таки была немилость, хоть и позолоченная), но и не имела благородного великодушия признаться, что вся вина лежит только на ней. После я узнала все тайны сердца Жюно, этого благородного человека, в котором никогда не гнездились ложная мысль или порочный план на пагубу невинного существа. Я узнала, как великодушно было с его стороны хранить молчание. По примеру его я тоже буду молчать обо всем, что относится ко мне; но я должна, я обязана в память о нем раскрыть те хитрости, какими старались привлечь его к партии Мюрата, предполагая ужасное несчастье, которое могло случиться с императором во время одного из его военных походов. По крайней мере, тогда говорили только об этом обстоятельстве. Но когда бы понемногу привыкли представлять себе Мюрата в креслах Наполеона, Мюрата на его лошади, наконец, Мюрата, владетеля Французской империи, и когда бы нелепость этой возможности исчезла от привычки глядеть на нее, потому что со временем глаз привыкает находить приличным все, на что глядит он упорно, тогда могли бы сказать: «Неприятельской пули так долго ждать, военные случайности так неверны!» А от этого невелико расстояние и до мысли о том, чтобы ускорить эту неприятельскую пулю.

Глава XXXI. Принцесса Вюртембергская

Август приближался к концу, и 20-го числа муж мой приехал обедать с госпожою Караман к одному из своих друзей, Лаллигану, у которого крестил он дитя. Дом наш был загроможден узлами и чемоданами, а двор — каретами и фурами, и все показывало близкий отъезд одного из хозяев дома. В самом деле, Жюно уже через день должен был отправляться в Бордо. Я позаботилась о том, чтобы ему было приятно и удобно в путешествии, и сама утомилась чрезвычайно. Было девять часов, и я хотела лечь спать, когда камердинер сказал мне, что придворный лакей императора ждет Жюно с письмом и что письмо это от обер-гофмаршала. Я взяла письмо: на нем были слово обер-гофмаршал, а сбоку едва можно было разобрать надпись «очень важное». Весь адрес был написан рукою Дюрока. Я тотчас велела двум слугам сесть верхом, дала им по записке, и они поскакали в разные стороны искать Жюно. Я знала, что он должен был заехать проститься с почтенным архиепископом нашим кардиналом Дюбеллуа; но этот добрый старец ложился спать в девять часов, как дитя, и Жюно должен был уже уехать от него. Пока его искали, он возвратился. Вот что было в письме:

«Жюно! Принцесса Вюртембергская приедет со своей свитой завтра в девять часов утра в Ренси завтракать и отдохнуть там до семи часов вечера. Так распорядился Его Величество. Не угодно ли тебе отдать приказания, чтобы все было готово. Если что нужно для прислуги или для стола, я пришлю все, что скажешь.

С приветом, Дюрок».

— Вот новая забота! — сказала я Жюно, прочитав письмо. — Будто приказание какой-нибудь сказочной царицы подвластной ей принцессе. Жаль, что у нас нет никакого услужливого принца с волшебной палочкой.

Жюно озабоченно расхаживал по комнате, и я поняла, что напрасно жаловалась при нем и не стоит усиливать дурное его настроение. Решив взять дело в свои руки, я отвечала Дюроку, что мы незамедлительно отдадим все приказания для приема ее королевского высочества и благодарны императору за этот новый случай изъявить ему нашу преданность.

Я велела призвать Решо, чрезвычайно искусного, безупречной честности человека, а то и другое вместе бывает довольно редко при его ремесле. Он и брат его учились в доме принца Конде, занимаясь кулинарным ремеслом, и вскоре сделались так искусны, что в мире гастрономов слава их гремела. Когда Решо состарился, мы сделали его нашим метрдотелем. Брат его занимал такую же должность у императрицы Жозефины. Оба они были чрезвычайно проворны и ловки. Решо показал уже мне свои выдающиеся способности, устроив за несколько часов всё, что было нужно для приема маркиза Романы в Ренси. Я призвала его, объяснила, что требуется, и он тотчас понял меня.

— Все будет готово к назначенному часу, — хладнокровно отвечал он.

Я полностью доверяла Решо, а потому, сев в коляску, спокойно отправилась в Ренси в десять часов вечера. Погода была удивительная. Луна напоминала своим сиянием прекрасные лунные ночи Италии, и я благодарила принцессу Вюртембергскую за то, что она заставила меня в этот час прогуляться среди полей. Приехав в замок, я увидела, что фуры с припасами для завтрашнего дня уже стоят во дворе. Всю ночь по дороге из Парижа в Ренси двигались подводы, которые перевозили не только необходимое, но и необходимое для роскоши.

Наконец, на другой день утром я услышала, что кто-то царапает дверь в ванную, рядом с комнатой, где я ночевала, чтобы мои комнаты были готовы для принцессы тотчас по ее приезде. Это был Решо с известием, что все в порядке.

Меня мучило одно: почему принцесса, не доехав четырех лье до Парижа, должна останавливаться в резиденции губернатора, не смея двигаться дальше? Вот что я хотела знать. Жюно было известно почти все, что приказывал в этом отношении император; он знал даже все причины. Наполеону не хотелось, чтобы принцесса Вюртембергская въехала в Париж подобно герцогине Бургундской и ее сестре прекрасной Габриэли Савойской. Вот почему, когда он узнал, что путешествие принцессы дурно рассчитано и она подъедет к заставе Парижа в десять часов утра, он решил, что ей лучше въехать в семь вечера, а день провести в каком-нибудь замке частного лица, и на это время хотел этот замок снять. Император уже отпускал Дюрока, отдав ему все эти приказания, когда вдруг воскликнул:

— Постойте! Жюно! Ведь у Жюно есть Ренси. Принцесса проведет день в Ренси. Это место замечательное, и я надеюсь, оно покажется ей интереснее огромных готических замков Швабии или Баварии. Кроме того, госпожа Жюно умеет беседовать с царственными особами. Напишите Жюно, что принцесса Екатерина Вюртембергская проведет завтрашний день у него и его жены, поэтому и она должна ехать туда; беременность ей не помешает.

Принцесса приехала в Ренси в девять часов, как и планировала: немецкая точность была присуща ей тогда во всем, вплоть до малейших деталей. Я встретила ее высочество по выходе из кареты, в перистиле замка. На мне было платье из белого муара, со шлейфом, и белый ток с двумя перьями. Я оделась так потому, что меня предупредили, как взыскательна принцесса, и прибавили, что в Германии я была бы вынуждена надеть для такой встречи парадное платье. Но мы надевали парадные платья только для приезда в Тюильри. Я была, кроме того, на последних месяцах беременности, что давало мне право не одеваться слишком нарядно.

Мне не терпелось познакомиться с принцессой. Судьба Жерома не могла оставить меня равнодушной, ведь я привыкла с детства любить его, и, несмотря на холодность, какую он один оказал мне после смерти моей матери, я оставалась к нему чрезвычайно привязанной. Я слышала, как он говорил в песках Эстремадуры, как клялся, что никогда не забудет матери своего сына, которая сумела создать ему рай на чужой земле. Я невольно думала об этой молодой жертве, столь прекрасной по описанию, столь сильно любящей! И у нее было уже дитя! И это дитя делалось сиротой! Вот почему я с какой-то холодностью приблизилась к принцессе Вюртембергской. Она обратилась ко мне с удивительной приятностью, тотчас заметила мое состояние и сказала, что, если б знала о моей беременности, то послала бы ко мне курьера как можно раньше с приказанием не подыматься так рано с постели.

Принцессе Вюртембергской было тогда лет девятнадцать или двадцать, она была прелестна с ее горделивой головкой, но выглядела бы еще лучше, если бы не короткая шея и небольшой рост. Она не могла называться прелестною в буквальном смысле слова, однако все черты ее были хороши, а взгляд — приятен, хотя в нем почти никогда не видели приветливости, что придавало лицу ее выражение если не неприятное, то, по крайней мере, слишком гордое.

Когда я увидела ее впервые, удвоенная гордость виднелась в ее поступи и взгляде. Сначала это поразило меня самым неприятным образом, несмотря на предупредительную вежливость, но через несколько секунд я поняла ее и не только не порицала, но еще больше расположилась к ней. Я видела всю сложность ее положения, и могла ли я, женщина, не понять ее?

Уже за день перед тем, по этикету, принцесса рассталась со своей немецкой свитой: император не любил Людовика XIV, но подражал ему, по крайней мере в хорошем. Принцесса Вюртембергская была поэтому разлучена со всеми своими немцами, несмотря на некоторое сопротивление, совершенно понятное в ее положении, потому что оно было не таково, как положение других принцесс, едущих занять трон в иностранном государстве. Надобно было победить, во-первых, народный предрассудок в отношении браков неравных, столь глубоко укоренившийся в немцах: если император, окруженный славою и волшебством власти, которые невольно заставляли изумляться, не подвергался отвержению, то этого нельзя было сказать о его братьях. Жером был в то время для принцессы Екатерины Вюртембергской не более чем человек, у которого жива первая жена, облеченная всеми правами супруги и матери. Это убеждение, прискорбное для всякой другой, делалось гораздо более ужасным для женщины, осужденной молчать и опускать глаза, чтобы не видели ее слез; она должна была скрывать все от своего нового окружения.

Император же окружил свою будущую невестку людьми по своему выбору, и этот выбор доказывал, как он дорожил новым союзом — третьим, заключенным семейством его в Германии с коронованными особами, но первым по своей политической важности. Король Баварский не имел никакой надобности быть тестем принца Евгения, чтобы сделаться нашим союзником, не было сердца более благородного, чем это. Что касается великого герцога Баденского, то он мог бы жениться на ком угодно, и это было бы для него все равно: его мало интересовали женщины. Зато наследный принц Вюртембергский принадлежал к числу тех людей, от которых непременно надобно было добиться если не дружбы, то, по крайней мере, нейтралитета.

Из всех братьев Наполеона Жером — самый непривлекательный внешне. В то время, о котором я говорю, принц Жером не был приятен ни лицом, ни обращением. Когда мне рассказывают, что в Вестфалии он сделался большим ловеласом, это лишь доказывает, как много значит королевский титул даже в любви.

Гостиная в Ренси идеально подходила для свидания, свидетелями которого мы стали. Принцесса сидела подле камина, хотя в нем не было огня, и встала при входе принца. Она сделала два шага вперед и поклонилась чрезвычайно мило и с большим благородством. Что касается Жерома, он не поклонился ни хорошо, ни дурно. Он как будто приехал потому, что ему сказали: ты поедешь туда-то… Жером приблизился к принцессе, и я увидела в эту минуту все мужество, ум и спокойствие женщины и принцессы. Они обменялись несколькими словами, и она указала Жерому на кресла возле себя. Тотчас завязался непродолжительный разговор о путешествии. Затем Жером поднялся и заявил:

— Мой брат ожидает нас. Я хочу без промедления доставить ему удовольствие и представить сестру, которую он получит благодаря мне.

Принцесса улыбнулась и проводила принца до входа в среднюю гостиницу. Только он вышел, как в лицо ей столь сильно бросилась кровь, что я испугалась удара. Она почувствовала дурноту; но воздух и одеколон привели ее в чувство, и через несколько минут она овладела собой. Я убеждена и могу удостоверить, что этот обморок, позже приписанный усталости и жаре, был следствием только чрезвычайных усилий, к которым принцесса принуждала себя в продолжение нескольких часов. Нет сомнения, что для нее, принцессы королевского дома, неразлучной со всеми предрассудками немецких принцесс, имело значение еще и другое, весьма важное обстоятельство: она знала о первом браке того, за кого выходила замуж.

Как бы то ни было, мне казалось, что принцесса не расположена в тот же вечер требовать нарушения прав госпожи Паттерсон. Однако она была готова ехать, когда Жюно пришел сказать ей, что кареты поданы. Я осталась переночевать в Ренси, потому что день оказался слишком утомителен и я изнемогала.

— Госпожа Жюно, — сказала принцесса в минуту отъезда, подойдя ко мне со своей приятной улыбкой, — я никогда не забуду Ренси и доброго гостеприимства, оказанного мне в нем. Это место всегда будет напоминать мне приятнейшие минуты в моей жизни.

Я думаю, эта фраза была достойна самого опытного дипломата, потому что, говоря по совести, последние часы были, конечно, как нельзя более тяжелы для нее. Она отправилась, и Жюно поехал провожать ее вместе с Бессьером. Я услышала после, что в Тюильри ожидала ее вся императорская семья. Император сам вышел навстречу ей почти до большой лестницы, то есть до Зала маршалов. Увидев его, она хотела опуститься на колени и поцеловать его руку, но император тотчас наклонился и поднял ее. Потом он проводил ее в тронную залу, где была собрана вся семья, и представил как дочь и сестру. Ее тотчас окружили, обласкали, и с этой минуты она была принята в число сестер императора.

Глава XXXII. Граф Луи Нарбонн и госпожа Шеврез

Уже давно пора мне рассказать об одном друге, милом для сердца и драгоценном тем более, что его дружба и замечательный ум оказались чрезвычайно полезны в тогдашних моих затруднительных обстоятельствах. Он остановил меня однажды, когда я хотела ехать в Тюильри, чтоб рассказать все об этом недостойном деле. Он отговорил меня: я погубила бы себя и не спасла бы Жюно. «Погодите, — говорил мне мой друг, — погодите, и все само разрешится». С этой минуты я была бы окружена шпионами, и все, что говорила я, все, что писала, было бы известно и передано женщине, душа которой никогда не знала доброго чувства.

Увы, все разрешилось только смертью и разорением.

Этот друг, которого я оплакиваю теперь и буду оплакивать годы, назначенные мне Богом страдать в здешней ничтожной жизни, был граф Луи Нарбонн. Никогда не знала я лучшей души и сердца более благородного, в котором все великодушные чувства были деятельны и живы даже для тех, кто причинял ему зло и старался вредить. Сколько раз слышала я, что его называли легкомысленным и не желавшим добра своим друзьям, то есть всем знакомым! Впрочем, это суждение похоже на все суждения света о людях, которые, как граф Нарбонн, находятся в высших сферах, куда посредственности нет пути.

Граф Луи Нарбонн был не просто добр. Нет, доброта его была деятельна, он с трогательной нежностью любил тех, кто сам любил его истинно, например дочерей своих: до какой степени жизнь его была соединена с их жизнью! Сколько радостей посетило бедное отцовское сердце его, когда он подписывал договоры, обеспечивавшие обеим счастливую и безбедную жизнь!.. Я виделась с ним тогда каждый день; я уже заслужила его доверие, он почитал меня как бы своею третьей дочерью, и я платила ему за это такой же нежностью, как госпожа Рамбюто и госпожа Бранкан. Он привык к интригам двора и научил меня не принимать фальшивого золота за настоящее, а без него это непременно случилось бы со мной в несчастном деле с великой герцогиней Бергской. Все, что относится к этой связи, — это звенья роковой цепи, которая привела Жюно к смерти! И к смерти столь жестокой! Вот почему я должна говорить об этих событиях и, хотя могла бы сказать многое, ограничусь сухим изложением фактов.

Нарбонн знал политическую причину этой связи гораздо раньше, чем я стала подозревать о ней. Каролиной руководила во всем этом деле Адель Лагранж, которая после вышла замуж за адъютанта Себастиани господина К. В то время когда она вкладывала свои мысли в голову великой герцогини, она была совсем не так богата, как после, и честолюбие заставляло ее мечтать о месте придворной дамы ее величества Каролины, супруги Иоахима I. При этом Жюно они говорили не об этом, а лишь о счастье государства.

— Силки расставлены довольно искусно, — объяснял мне Нарбонн. — Дай Бог только, чтобы наш почтенный генерал не попался в них.

Нарбонн обладал особой быстротой и верностью взгляда, который, конечно, может обостриться от привычки жить в свете, но которого нельзя приобрести, если им не обладаешь изначально. Граф часто улыбался во время бесконечного виста, который Жюно задумал ввести у себя под предлогом соединить вист Талейрана, бывшего с императором в Варшаве, и наше собственное гостеприимство. Я этой идее очень радовалась, потому что она приводила в мою гостиную самых остроумных и интересных людей. К нам приезжал также господин Кроуфорд, этот всегда молчаливый и очень любезный человек, любитель искусства, настолько страстный, что розыск какой-нибудь статуи или портрета был для него важным событием, и он занимался этим даже в ущерб своему здоровью и благосостоянию. У него имелись самые любопытные предметы искусства и ценнейшее в Европе собрание картин Миньяра. Кроуфорд также много занимался нашей литературой и являлся автором превосходного сочинения «Литературная смесь» (Me'langes de litte'rature). Он был другом Талейрана и часто помогал ему. Важный и серьезный, как все американцы, он был очень сдержан и заслужил репутации молчальника. Я очень любила его.

Кроуфорд тщательно изучал историю Железной Маски и написал об этом исследование. Император, разговаривая однажды вечером о Железной Маске с герцогом Пьяченцским, опирался во многом на мнение одного из братьев Людовика XIV. Я упомянула при нем о сочинении Кроуфорда, которое тогда только было издано и отличный экземпляр которого in folio автор благосклонно подарил мне. Император задал мне несколько вопросов о господине Кроуфорде и сказал, чтобы я привезла его сочинение. Я послала ему рукопись тотчас по возвращении домой, потому что он не любил ждать, и дежурный адъютант дал моему камердинеру расписку в получении книги[180].

Император прочитал не только все, что относилось к Железной Маске, но и многие другие страницы, обратившие на себя его внимание, потому что Кроуфорд был искусным публицистом. Тут присутствовали размышления о разных правительствах и особенно об ответственности министров и вообще всех правителей, потому что автор рассматривал народы как одно большое семейство. Но в размышлениях его были некоторые противоречия; а поскольку императору не нравились размышления и противоречия, то он рассердился и спросил, как попала ко мне эта книга. Я сказала.

— А, еще один англичанин! Маленький Бурке! Эти собачонки и публицисты воображают себя Цицеронами, потому что им удалось сказать речь, взобравшись на бочку, из которой вино они выпили на своих выборах. А что делает в Париже этот англичанин? — спросил император, обратившись к герцогу Ровиго.

Я поспешила вмешаться и сказала, что Кроуфорд американец. Хоть я и не была в том уверена, но это в любом случае могло только облегчить ситуацию. Жюно как раз уехал из Парижа, и герцог Ровиго, недоброжелатель его и всех его товарищей, мог причинить зло человеку, почитаемому другом Жюно и, кроме того, другом Талейрана, которого Ровиго любил еще меньше. Только несколько лет назад я удостоверилась, что Ровиго был врагом Жюно. И почему? Потому что император любил Жюно лично, любил как друга; может быть, потому, что в самом Наполеоне не было ничего, что не гармонировало бы с великодушной откровенностью, которая составляла основу характера Жюно. Это могло возбуждать зависть честолюбцев, видевших выражение привязанности только в орденах и теплых местах. Потому-то они использовали все средства, чтобы поставить между императором и прежним его адъютантом, другом несчастливых дней, какую-нибудь преграду, о которой он не знал, потому что благородный характер выводил его из круга тайных ухищрений.

— Ты видишься только с моими врагами! — сказал однажды император Жюно.

Жюно остолбенел. До сих пор эта фраза, на которую я не обращала внимания, относилась всегда ко мне, и она была так безрассудна, что, повторяю, я уже не боялась ее. Но Жюно был поражен больше меня этим странным упреком, обращенным к нему, и не отвечал ничего.

— Да, — повторил император, — ты видишься только с моими врагами. Что значит этот вист, который ты завел у себя и за которым собираются все, кто только противен мне?

— Этот вист составляют те же самые люди, которые играют у Талейрана. А до сих пор ваше величество не упрекали его. Вероятно, все упреки сберегались для меня.

— И все же, — сказал Наполеон, — можешь ты объяснить мне, зачем ездишь в один известный дом Сен-Жерменского предместья, где ненавидят меня до такой степени, что, право, я не понимаю, как я еще дозволяю этим людям оставаться в Париже.

— Я не езжу ни в какой дом Сен-Жерменского предместья, государь! В Париже была одна особа, очень близкая душе моей, и у нее часто встречал я людей, которых ваше величество могли почитать своими врагами, но вы ошибались на их счет, многие из них теперь служат при вас.

— Здесь речь идет не обо мне, — возразил Наполеон, нахмурив брови, явно смущенный этим доказательством невиновности. — Что делаешь ты у госпожи Люинь? Как видишь, я знаю все. У меня точные сведения.

Услышав имя госпожи Люинь, Жюно не знал сначала, что и думать, но вскоре изумление его сменилось таким тяжелым чувством, что он вздохнул и прикрыл глаза рукой. Император отнес этот жест к его замешательству и, думая, что Жюно нечего отвечать, повторил:

— Да, да, у меня точные известия, и ты не можешь отрицать их.

— Государь! — сказал наконец Жюно с торжественным выражением, которое тотчас поразило Наполеона. — Я вижу себя вынужденным просить отставки у вашего величества, потому что не могу далее оставаться при вас, раз вы так легко верите нелепой лжи обо мне и моей жене. Вы поверите, вероятно, если вам скажут, что я составляю против вас заговор?

— Но это совсем другое, — отвечал ему гораздо нежнее Наполеон.

— Нисколько, государь! Ваше величество тотчас поймете меня, когда я скажу, что жена моя и я, мы всего один раз были в доме госпожи Люинь. А между тем жена моя очень хорошо знала госпожу Шеврез, когда они были девицами; но позиция этой дамы так общеизвестна, что жена моя не стала возобновлять прежнего знакомства. Что касается того, что меня дурачат глупые болтуньи, я не знаю, когда я дал повод думать, что перенесу дурное обхождение от кого бы то ни было. Ваше величество сами видите, до какой степени надо остерегаться донесений, делаемых вам помимо главных властей, каковыми являемся Дюбуа, Фуше, Дюрок и я.

И Жюно рассказал императору, что могло дать повод к этой клевете. Тут являются многие важные лица последних дней, и потому я тоже опишу это происшествие.

Я уже сказала, что, когда Талейран уехал вслед за императором в Варшаву, Жюно, стараясь утешиться в своем вдовстве, собирал у себя игроков в вист. Луи Нарбонн был не из самых искусных, но стал уже нашим другом и приезжал чаще прежнего. С этого времени он привык ездить каждый день утром и вечером. Однажды он сказал мне:

— Вы знали госпожу Шеврез, когда она была еще девицею Нарбонн; почему не сблизитесь вы? Я уверен, что вы обе нашли бы в этом много приятного.

Я возразила, что никогда не состояла в тесной связи с госпожою Шеврез; а теперь, когда она объявляет такую решительную оппозицию, некстати было бы возобновлять связь, хоть это и могло стать для меня приятным.

— Но она придворная дама, — заметил он мне.

— Именно потому, что она придворная дама, — возразила я.

— Боже мой! Неужели вы почитаете необходимым для императорского этикета, чтобы придворные дамы исполняли волю его величества, даже когда он скажет им: поцелуйте меня? Разве сами вы не поступали иначе?

Я расхохоталась:

— Да, конечно, но здесь дело не в том.

— Извините, что возражаю, госпожа губернаторша, но Эрмезинда вовсе не думает составлять заговора против императора[181] и только удивляется ему издали, как многие другие, потому что, когда ваш лев зевает и протягивает свои лапы, я всегда боюсь попасть под удар его когтей. Нет, позвольте уговорить вас: поезжайте к госпоже Люинь.

Я сама желала этого, потому что госпожа Шеврез и я точно имели отношения дружеские, и с нею осталась в тесной связи одна из самых милых мне особ, девица Казо. Через несколько дней я чрезвычайно удивилась, получив приглашение на бал к госпоже Люинь; Жюно тоже получил приглашение.

— Ты поедешь? — спросил меня он.

— Без всякого сомнения, если тебе это не неприятно.

Он отвечал мне утвердительно. Я еще носила траур по моей свекрови и потому заказала наряд весь белый и без серебра. Хотела надеть только бриллианты, а платье предполагалось самое простое. Госпожа Жермон, которая оставалась лучшей швеей в Париже, сшила мне креповое платье на белом атласном чехле. (Описываю эти подробности, как нахожу их в своих Записках.)

Я уже упоминала, что тогда была искренним моим другом госпожа Зайончек. Она тоже получила приглашение на бал к госпоже Люинь, и я предложила ей ехать вместе. Она согласилась. Я назначила съехаться в половине одиннадцатого у меня. Госпожа Зайончек исполнила это в точности и нашла меня причесанной, обутой, но недовольной, потому что мне еще не привезли платья, и я расхаживала по комнате, дожидаясь его.

Кто не знает скуки ожидания? Но она бывает особенно ужасна, когда перед вами муж, совершенно одетый, готовый к отъезду и поглядывающий на вас с насмешливым видом. Госпожа Зайончек нашла меня в этом состоянии, за которым тотчас следуют слезы.

— Ради Бога, не заплачьте! — сказала она мне. — Я хочу, чтобы они видели вас хорошенькой.

Но когда она узнала, о чем я печалюсь, то засмеялась и стала издеваться еще больше Жюно.

— Право, — сказал император, прервав в этом месте мой рассказ (я пересказывала ему всю историю, по настоятельной просьбе Жюно), — я бы смеялся над вами не меньше! Почему вам хотелось непременно ехать в этом платье? Вот женщины! Ведь в вашем гардеробе висело не меньше ста таких же платьев, уже готовых, потому что все знают, что из всего двора моего вы больше всех тратите на наряды.

— Но, государь, у меня не было совершенно белого платья. А я имею честь сказать вашему величеству, что на него нельзя было приколоть ни одного цветка даже с зеленым листиком!

— А для чего это? Вы же ехали не на первое причастие.

— Я еще носила траур по моей свекрови, государь, не хотела нарушать его и не хотела также напоминать об этом Жюно; иначе насмешливость его и даже веселость тотчас сменились бы совсем иным чувством. Ваше величество знает, как он любил свою мать.

Император глядел на меня несколько секунд, не говоря ничего, потом кивнул головой с видом удивительно добрым и значительным и промолвил:

— Это очень хорошо. Ну, что же дальше?

— Да, государь, я продолжала расхаживать в белых атласных башмаках…

— А, а! Верно, вы любите эту обувь. Счастье, что у вас не было сабли в тот вечер, а, госпожа Лоретта? — И он начал смеяться своим глухим смехом, похожим на смех чревовещателей; это иногда случалось, когда он бывал в самом добром расположении. — Ну, — продолжал он, — белые башмачки… Рассказывайте мне все!

— Да, государь, они были на моих ногах. Я расхаживала в батистовой юбочке, с гирляндою бриллиантовых колосьев и белых фиалок на голове. В это время Жюно, который только внешне казался терпеливым, а внутренне уже сходил с ума, начал насвистывать какую-то мелодию. Но время шло, и на часах пробило еще полчаса. То есть стало уже одиннадцать. Погода была ужасная. Дождь лил ливмя и стучал в окна моей комнаты. Жюно зевнул, потянулся и сказал, что хочет отправиться спать.

— Лучше вам отправиться к госпоже Люинь, — сказала ему госпожа Зайончек. — Вы скажете, что госпожа Жюно сейчас будет и что ей сделалось немного дурно.

— Нет, нет, — отвечал Жюно. — Это можно рассказывать только в дружеском доме. А не у госпожи Люинь, с которой я почти незнаком. Если Лора согласится со мной, то мы не поедем вовсе.

Пока он говорил, мы услышали в передних комнатах поспешные шаги: это была швея госпожи Жермон, которую мой камердинер привез в фиакре.

Я была очень сердита, но, как только увидела сверток в зеленой тафте, перестала браниться. Я сбросила с себя шаль, подбежала к трюмо и потребовала, чтобы на меня тотчас надели платье.

Это было сделано в одну минуту. Когда я была совершенно готова, и мое ожерелье, браслеты, серьги — все на меня надели, я сказала Жюно с торжествующим видом:

— Надеюсь, ты теперь не захочешь идти спать: через десять минут мы будем уже в доме госпожи Люинь.

— Брр! Altro, figlia mia![182] Можно ли быть в чем-нибудь уверенным с женщинами? Прощай, Лора, я иду спать.

Это совершенно изумило меня, и я глядела на него с таким видом, что он захохотал. Потом принял серьезный вид, взял меня за руки и повернул, говоря, чтобы я поглядела на себя в зеркало: я тотчас увидела сбоку у плеча огромное зеленое пятно величиной в две ладони.

Если это будут читать мужчины, они не поймут всей глубины моего горя. Да, моего горя… Надобно быть женщиной, и еще молодой женщиной, чтобы понять, какое действие произвело на меня это проклятое пятно. Оно было таково, что я не имела сил даже рассердиться и со спокойным видом спросила у мадемуазель Августины, откуда оно. Она представила мне причину довольно основательную: выйдя от госпожи Жермон, она прошла шагов двадцать по улице Святой Анны в поисках фиакра. А между тем дождь лил ручьями. Несчастная тафта намокла и передала свой цвет крепу.

Но говоря это, она уже принялась за работу, и через десять минут проклятый клин с пятном был вырезан и заменен новым, и мы уже мчались в наших каретах с лошадьми, может быть, самыми лучшими и горячими в Париже, на улицу Святого Доминика.

В этом году давали такое множество балов, что наш поздний приезд нисколько не показался странным. Граф Нарбонн как родственник госпожи Шеврез и мой друг представил меня герцогине Люинь.

— Госпожа парижская губернаторша, — сказал он с важным и самым торжественным видом.

Госпожа Люинь, которую часто видела я в доме Перигоров и у госпожи Казо, но никогда не говаривала с ней, встретила меня чрезвычайно вежливо и была очень предупредительна. Господин Люинь был очень любезен с Жюно. Он заговаривал с ним всякий раз, как только просыпался, потому что, как известно, почтенный герцог спал везде, где только останавливался на одну минуту. Молодой герцог Шеврез оставался незаметным на балу, хотя совсем не был невидимкой. Что касается герцогини Шеврез, она тотчас после своего замужества сделалась самой значительной особой Сен-Жерменского предместья и настоящей хозяйкой в доме Люинь, потому что свекровь ее видела и слышала только ее и хотела нравиться только ей.

Странный характер, кстати говоря, эта герцогиня Люинь! Урожденная девица Лаваль-Монморанси, она была прелестна, как ангел, когда жила воспитанницей в монастыре, но в юности заболела оспой и изменилась до такой степени, что сочла необходимым отказаться от призвания женщины. Она избрала для себя роль довольно странную: стала много ездить верхом, носила кожаные панталоны под пышным придворным нарядом, падала во время бешеных своих скачек, ломая руки, но на другой день начинала все сначала. Впрочем, это была превосходная женщина, золотое сердце, добрый друг: она любила все, что должна была любить, с такой пылкой нежностью, что в этом было свое очарование. Но вообще она производила довольно странное впечатление, и любопытны слова брата ее, сказаны им о ней и ее муже.

«Очень рад, — сказал герцог Лаваль, узнав о первой беременности герцогини Люинь, — очень рад этому известию. Оно доказывает мне две вещи, в которых я не был уверен: что моя сестра женщина и что мой зять мужчина».

Имя госпожи Шеврез, можно сказать, неразлучно с современной эпохой, по крайней мере, насколько жизнь женщины может быть важна для изображения эпохи. Это не значит, что я причисляю госпожу Шеврез к высшим образцам того времени; напротив, я нахожу в ней решительную ничтожность в этом отношении и всегда вижу это в женщине, которая хочет отличаться поступками, выходящими из границ. А госпожа Шеврез единственная в этом роде: она не имела никаких постоянных правил, да их и не могло быть при ее рискованном поведении.

Она оказала сопротивление императору, потому что с таким человеком оно придало ей гораздо большую известность, нежели придала бы уступчивость. По крайней мере, таково мое мнение: я не могу соединить настоящую добродетель с теми смешными сценами, которые возобновляла она каждый день и за которые братья постоянно порицали ее, даже публично, как случилось это в тот день, когда она побилась об заклад, что остановит своего брата Альберика посреди Пале-Рояля в одиннадцать часов вечера, и остановила на самом деле. Но он сделал ей такой строгий выговор, что она заплакала. В другой раз госпожа Шеврез так вскружила голову старику торговцу, выдавая себя за его племянницу, приехавшую в Париж из Руана, что он решился писать римскому папе, чтоб тот дал ему позволение жениться на такой милой племяннице. Еще она представила своему свекру знатного шведского путешественника, первого человека в своем королевстве, все начали искать с ним знакомства, приглашать к себе, но потом открылось, что он вовсе не швед, а парижский нищий, которому по воскресеньям подавали милостыню у дверей церкви Сен-Рош. Понимаю, что во всех этих шутках не было ничего преступного; но они означают, по крайней мере в моих глазах, презрение к мнению света, к голосу общества. Но в ту эпоху светская вежливость была еще в самом расцвете, и слабости, которые можно было отнести к неосторожности, почти всегда находили извинения. Кроме того, госпожа Шеврез была нахальна, может быть, больше своим видом, нежели твердым желанием быть нахальной; но все равно для меня женщина нахальная есть существо неприемлемое. Пусть будет она прелестна до восторга — мне будет казаться, что у нее рога и когти, и я безжалостна к таким особам. Я, всегда столь снисходительная к другим, переменяюсь в эти минуты и делаюсь довольно строгой в своих суждениях.

Короче, госпожа Шеврез стала знаменита своими модными нарядами и оригинальностью поведения. Она была совсем рыжая, причем неприятно рыжая. Это не был цвет красного дерева или золотой оттенок каштановых волос, который хорошо известен, например, в Ирландии; у нее были огненные рыжие волосы, похожие на красный цвет моркови. Тотчас после своего замужества она перебрала всех парижских парикмахеров, и наконец, кажется, Дюплан сумел сделать ей новые волосы, которые заменили прежние, так неудачно полученные при рождении.

Став госпожою Шеврез, она превратилась в интересную молодую женщину с высоким станом, ослепительным цветом лица, проницательным и острым взглядом. Она была остроумна, но остроумие ее приносило ей славы меньше, чем попытки оставаться оригинальной во что бы то ни стало.

Можно было бы написать том или даже два о приключениях, мистификациях и всяких историях, которые учиняла госпожа Шеврез. Непонятно, как она не погубила тысячу раз своего имени. Но светское общество часто оправдывает тех, кто доставляет удовольствие и веселит, что довольно легко при наличии большого состояния. Это постыдно для нашей бедной природы, но это так! Кроме того, покровительство госпожи Люинь весило чрезвычайно много на тех весах, на которых свет взвешивает судьбу каждой женщины. Госпожа Шеврез погибла бы без госпожи Люинь.

Вечером в день бала госпожа Шеврез пребывала в каком-то упоительном вихре, так что заставила меня судить о себе гораздо лучше, нежели прежде. Еще я поняла, что надобно иметь очень крепкую голову, чтобы сопротивляться такому воскурению достоинств. В Париже на все возникает мода, и в то время в обществе Сен-Жерменского предместья почиталось хорошим тоном принимать госпожу Шеврез как законодательницу мод, и эти моды должны были отличаться от наших. Например, чтобы скрыть парик, госпожа Шеврез причесывалась особенным образом, и так же причесывались все женщины в Сен-Жерменском предместье, и даже госпожа Монморанси, хотя она не была нисколько похожа на госпожу Шеврез. Фасон платья был у нас также разный. Рукава шились полнее наших, талии — гораздо длиннее…

В тот вечер госпожа Шеврез была в белом платье на белом атласном чехле. Большой гребень с одним рядом крупных жемчужин поддерживал ее волосы. В ушах ее и на шее также был прелестный жемчуг, но ни одного бриллианта. В таком изящном наряде она казалась очень хороша.

— Но почему она вся в белом? — спросила я у господина Нарбонна.

— Она дала обещание носить только белое, — отвечал он с бесподобно важным видом.

— Она дала обещание носить только белое?! Она, госпожа Шеврез?! Но в ее лета это просто смешно.

— Я не собираюсь спорить с вами, и давно сам сказал ей то же самое.

— Но для чего же все это?

— Чтобы родить ребенка… По той же причине она не ездит в театр.

Я вспомнила, что в самом деле уже давно не видела ее больше ни в Опере, ни в Комеди Франсез. Этот милый обет был причиной того, что однажды она отказалась ехать в Оперу с императрицей.

Госпожа Шеврез была вежлива со мной, но не так приветлива, как госпожа Люинь. Последняя оделась в тот вечер самым смешным образом. В небольшом высоком чепце, какой всегда носила, она казалась старше годами десятью, хотя в то время еще вполне могла кокетничать.

Госпожа Люинь сказала мне:

— Вы увидите здесь, сударыня, много немолодых лиц, которые станут рассказывать, что качали вашу колыбель.

Нарбонн привел меня в комнату, где все играли в карты; она располагалась так далеко от танцевальных гостиных, что музыка не смущала игроков. Едва вошли мы туда, как госпожа Люинь поспешила сесть за один из карточных столов и всю ночь уже не вставала. Всем известна ее бешеная страсть к игре; но меньше знают, что она играла по маленькой и никогда не увлекалась, назначая сама себе сумму проигрыша. А проиграть она предполагала обыкновенно очень немного.

— Посмотрите хорошенько, — сказал граф Нарбонн, — на эту женщину, которая сидит подле господина Сент-Фуа и говорит с ним теперь мужским голосом.

— Что мне за дело до нее? — отвечала я смеясь. — Это самая комическая фигура, какая только есть здесь, и самая безобразная.

Он указывал мне на женщину, старую, одетую самым странным образом. Она была в серо-коричневом платье из тафты; волосы подняты и накрыты небольшим чепцом. Лицо ее, обрамленное таким убором, было безобразно, но глаза показались мне удивительно красивыми. Эта женщина сидела за столом, где играли в двадцать одно, и, по-видимому, участвовала в игре с каким-то азартом. Чем больше глядела я на нее, тем более странною она мне казалась.

— Господи! Какая смешная фигура! — сказала я господину Нарбонну. — Не могу выразить, какое впечатление она производит на меня. Добра ли эта женщина?

— Зла, как пятьсот чертей, но и умна, как все они вместе.

— Это видно. Но скажите же мне, кто она?

— Угадайте. Эту женщину любили, обожали, потому что она была очаровательна.

— Я самая неуклюжая отгадчица таких загадок, и если вы готовы назвать ее, то назовите скорее.

— Извольте. Это госпожа Бальби.

— Не может быть!

— Да, это точно так.

— Но она ужасна!

— Совсем нет. Поглядите на нее теперь, когда мы стоим против нее.

Я поглядела на прежнюю приятельницу графа Прованского и увидела сначала лицо — не просто безобразное, но отталкивающее. В это мгновение взгляд ее встретился с взглядом Нарбонна, и она улыбнулась. Улыбка осветила лучом ума все ее черты и вдруг украсила ее. Но, увидев, что граф держит под руку меня, и зная наперед, что я должна была приехать к госпоже Люинь, она оглядела меня с головы до ног так насмешливо и бесстыдно, что показалась мне еще безобразнее, чем сначала.

— Уйдемте отсюда, — сказала я графу Нарбонну. — Эта женщина наводит на меня страх.

— Не только на вас, — сказал он, — но и на многих других, более опытных, чем вы. Но если б вы знали, насколько она умна! И как забавна! А как бесстыдна! Вообразите, в Лондоне в одном обществе, которое посещала госпожа Бальби всего чаще, она встречалась с одною молодой женщиной, прелестной, но глупой, как овца. Госпожа Бальби не любит глупых, и я нахожу, что в этом случае она совершенно права. К счастью для той дуры, не все были согласны с госпожою Бальби, потому что всякий имеет право на жизнь. Один из моих приятелей, тоже человек не очень далекий, сблизился как-то с этой молодой женщиной и не нашел ничего лучшего, чем сказать ей, что госпожа Бальби везде ославила ее как дуру, и прибавил, что это не очень хорошо. «Это ужасно! — вскричала молодая женщина. — Тем более что я никогда не говорила о ней так. Что же мне теперь делать?» Может случиться всякое, когда две такие головы вздумают советоваться, что делать с госпожою Бальби. Так вскоре и оказалось. Эта молодая красавица через два дня после того нанесла визит принцу Уэльскому в одно время с госпожою Бальби. И вот, обращаясь с одного конца стола на другой, она говорит самым трогательным голосом: «Госпожа Бальби! Чем я вас обидела? За что вы меня преследуете?» Та глядит на нее с изумленным видом; все молчат. «Да, — продолжает красавица, — вы везде говорите, что я дура». «Милостивая государыня! — отвечает ей госпожа Бальби. — Я слышала, что все говорят так, но сама я не говорила этого никогда».

— Да, теперь я имею понятие о госпоже Бальби, — сказала я. — Но скажите, ведь граф Прованский очень любил ее?

— Он не любит никого. Это сердце самое сухое и ум самый скучный, какой только я знаю…

Глава XXXIII. Поход в Португалию и генерал Кларк

Отъезд Жюно был наконец назначен. Император дал ему тайные наставления, чрезвычайно пространные, и 28 августа 1807 года Жюно отправился в Бордо. Там должен был он найти новые приказания.

Теперь я буду идти вперед не иначе, как опираясь на точные сведения, и говорить, основываясь только на документах, взятых из бумаг Жюно и главных лиц, бывших при нем. Жюно оставил множество замечаний об этой чрезвычайно важной эпохе нашей истории, и я буду рассказывать только по его словам и свидетельствам.

Прежде чем вступлю я на этот путь, довольно затруднительный для женщины, необходимо объясниться, чтобы после уже не останавливаться для пояснения действий человека, который не только был врагом Жюно и всячески старался вредить ему, но и был таков со всеми, кто имел несчастье находиться с ним в отношениях. Я хочу говорить о генерале Кларке.

Не знаю, как сумел он окружить себя атмосферой отвращения, но вообще его любили немногие, так что из десяти человек, которых спросили бы, уважают ли они его или любят, девять отвечали бы отрицательно. Жюно не любил его нисколько и не скрывал этого. Он говорил это самому императору, и однажды, когда император советовал ему обходиться с военным министром нежнее и дружественнее, Жюно вскричал, увлекшись чувством, которого не мог скрыть:

— Но, государь!.. А Итальянская армия?!. Могу ли я забыть это?

Император приветливо улыбнулся, глядя на Жюно.

Наполеон был воистину неизъясним!

Дело в том, что генерал Кларк был послан в Итальянскую армию Директорией надзирать за генералом Бонапартом. Кларк, проницательный от природы, не видел в Бонапарте великого человека, но тотчас догадался, что он гораздо выше мирмидонов[183], приславших его, и открыл генералу цель своего назначения, то есть то, что его прислали наблюдать за ним и давать отчет о его действиях. Но он уверял, что с этой минуты совершенно предан Бонапарту. Измена всегда презираема; однако в нас есть самолюбивое чувство, которое заставляет закрывать глаза на дурной поступок, если мы сами тот предмет, ради которого изменяют. Наполеон никогда не уважал Кларка, и в доказательство я укажу только на образование военного министерства. Что поручил он Кларку? Управлять некоторыми движениями войск, подписывать некоторые назначения; но и тут начальник Главного штаба имел преимущество назначать и заниматься этой работой с императором, а все, что относилось к материальной части армии, оставалось управляющему военного министерства. Военный министр как таковой не имел, следовательно, почти ничего важного в своем управлении или имел очень немногое. Потому-то Кларк мстил за это тем несчастным, которым приходилось иметь с ним дело. Переходы войск, их направление, квартирование — все это тем не менее подчинялось ему, так что Жюно вынужден был входить с ним в сношения.

— Я предвижу, что наши контакты будут напряженными, — сказал он мне, — и что несчастный постарается очернить меня перед императором. Но ты остаешься здесь и будешь наблюдать за его поступками.

Он сказал то же самое Наполеону, который, по-видимому, уже имел свое мнение, когда Жюно прибавил:

— Уверяю, государь, что дела вашего величества шли бы гораздо лучше, если б мы были в сношениях с человеком, не столь неприязненно настроенным. Вы знаете, что не один я, но и все маршалы не могут переносить нахального обращения с ними генерала Кларка: и Ней, и Ланн, и Мюрат. Кроме того, я первый адъютант вашего величества, парижский губернатор и главнокомандующий большой и прекрасной армии, которую вверила мне благосклонность вашего величества. Я хочу, чтобы генерал Кларк, должность которого как военного министра ограничивается только сношениями писаря с вашим величеством и который видел битвы только на картинах Бургиньона или ван дер Мейлена, обходился со мной как должно, а иначе по возвращении моем я заставлю его познакомиться с пороховым дымом.

— Господин Жюно, — сказал император, нахмурившись, — вы слишком пылки.

— Государь, я хочу, чтобы он уважал во мне человека, облеченного вашим величеством большой властью и вашим доверием.

Император долго ходил по комнате молча и вдруг, остановившись прямо перед Жюно, сказал:

— Хорошо! Чтобы не оставалось у тебя ни малейшего предлога к безрассудным поступкам, я дам тебе право чрезвычайно большое: ты будешь переписываться только со мной; а с Кларком будет иметь сношения твой начальник штаба. Доволен?

Я уже говорила, что в такие минуты Наполеон мог смягчить удар. Жюно схватил его руку, сжал ее, не имея сил сказать ничего, и наконец воскликнул:

— Я могу только обещать пролить кровь за эту благосклонность!

Предвидение Жюно тотчас оправдалось. Он нашел армию в беспорядке, дела в расстройстве, а провиантские заготовки — дурно сделанными. Забыв на время о решении императора, вместо того чтобы предоставить объяснение генералу Тьебо, начальнику штаба, человеку чрезвычайно умному и знающему, поэтому его посредничество было бы всего лучше, Жюно сам написал генералу Кларку. Написал потому, что в Саламанке получил от него письмо, где многие выражения не только не понравились ему, но и огорчили. Я помещаю здесь собственно письмо, чтобы могли видеть, до какой степени Наполеон был взыскателен, а Кларк… Все что вам угодно.

«Париж, 29 октября 1807 года.

Я не могу одобрить, генерал, ответа вашего мне, по причине неудовольствия императора, которое изъяснил я вам прямо от его лица в письме моем от 12 октября. Ваш ответ несообразен порядку: вы позволяете себе называть упреки императора незаслуженными.

Его Величество может лучше всякого судить, чего требовать от своих генералов и своих слуг. Мудрость управляет всеми изъявлениями его неудовольствия или благосклонности…

Императору угодно, чтобы я приказал вам перенести вашу главную квартиру в Саламанку тотчас по вступлении туда передовой колонны ваших войск, чтобы вы могли связываться с посланником Его Величества в Мадриде и с министрами Португалии.

Император предполагает, что в первой половине ноября армия ваша придет в Сиудад-Родриго. Таким образом, между 20-м и 30-м числом вы должны уже выступить в поход к Лиссабону, и, что ни сделает принц-регент — то есть объявит войну Англии или нет, — французские войска, не останавливаясь, войдут в Лиссабон. Выслушивайте все предложения, какие могут вам делать, но не подписывайте ничего.

Императору угодно, чтобы войска его пришли в Лиссабон как можно скорее и наложили секвестр на все английские товары. Его Величество желает также, чтобы войска его вступили туда как друзья, дабы можно было захватить португальский флот. Император приказал морскому министру послать в вашу главную квартиру некоторое число матросов: они будут полезны для надзора в лиссабонском порту.

Должно предполагать, что португальское правительство решится на одно из двух, а именно:

1. Оно вышлет навстречу свою армию, когда приблизятся французские войска, и станет защищаться; тогда начнутся военные действия. Три тысячи испанской кавалерии и восемь тысяч пехоты присоединятся к вашему корпусу, в котором будет, таким образом, тридцать пять тысяч человек действующего войска, и в том числе тридцать тысяч под ружьем. Две испанские дивизии, одна десятитысячная, другая шеститысячная, должны идти: первая к Опорто, другая в Алгарвию. Что касается вас, генерал, император желает, чтобы вы шли прямо в Лиссабон.

2. Португальское правительство решится изъявить покорность и, объявив войну Англии, отправит вам своих уполномоченных для переговоров. В таком случае, генерал, вот что вы должны отвечать:

Император приказал мне идти прямо к Лиссабону, не останавливаясь нигде ни на один день. Мне назначено запереть этот важный порт для англичан. Я должен был бы напасть на вас всей силой оружия, но проливать кровь противно высокой душе императора Наполеона и характеру французов. Если вы прекратите собирать войска, если вы поставите их в таком месте, где могут они не тревожить, если вы примете нас как союзники до окончания переговоров, начатых в Париже, я имею приказание согласиться на это, и проч., и проч.

Итак, генерал, может быть, вы вступите в Лиссабон как союзник. В Париже максимум через два дня станет известно, когда именно вы придете в Лиссабон, и через двадцать четыре часа после этого новый курьер отправится к вам с окончательным решением императора. Можно почитать достоверным, судя по чувствам, изъявленным Португалией, что этот курьер привезет вам объявление о невозможности согласиться на предложения португальского правительства и что вследствие этого с Португалией следует поступить как с неприятельской стороной. Десяток кораблей и верфи в руках наших были бы чрезвычайным преимуществом. Все речи ваши, генерал, должны обращаться к исполнению этого великого намерения. Преданность ваша императору и усердие, с каким, уверен я, исполните вы приказания его, заставляют меня надеяться на успех этого предприятия, ибо трудно предположить, чтобы Португалия решилась сопротивляться. Еще менее думают здесь, что португальский принц решится отправиться в Бразилию.

Тайная конвенция, заключенная с Испанией, будет доставлена вам с первым курьером, и вы увидите из нее, что испанские войска, которые составляют часть вашей армии, останутся под вашим командованием.

Императору угодно, генерал, чтобы вы не удалялись от прямой линии и не заходили ни в Мадрид, ни в какое другое место. Император желает, чтобы вы были при первом корпусе войск, который придет в Сиудад-Родриго.

Важное поручение, отданное вашему превосходительству, будет иметь существенный успех, если своею осторожностью и речами достигнете вы обладания португальской эскадрой. Внушайте всем, что посланы единственно для соглашений. Впрочем, всякая речь ваша будет хороша, лишь бы вы овладели эскадрой.

Его Величество император написал мне собственноручно, что ни в коем случае вы не должны подписывать никакого договора с португальцами.

Примите, генерал, уверение в неизменном моем уважении.

Военный министр Кларк».

Я переписала почти все это письмо, потому что нахожу его достойным особенного замечания по содержанию его. Это любопытное свидетельство для истории.

Жюно разозлился, когда получил его. Некоторое время было ему очень больно. Потом, призвав своего любимого курьера, он отправил его в Париж с приказанием разбудить меня, если он приедет ночью, и отдать посланные с ним пакеты. Курьер приехал в одиннадцать часов утра; я была в Ренси. Читая письмо Жюно, я видела, что он глубоко оскорблен. Он написал мне чрезвычайно длинное письмо и в нем велел немедленно отослать по назначению пакет, адресованный императору, и другое маленькое письмецо, адресованное военному министру. Если б я могла знать, что было написано в нем, я никогда не отослала бы его.

В письме своем к императору Жюно говорил почтительно, без гнева, но с достоинством (после я видела черновик письма его — он превосходен). Он говорил, что ему нельзя служить более, если он получит еще одно такое письмо, какое имеет честь послать его величеству в копии. Он умолял императора избрать другого главнокомандующего, если ему угодно, чтобы он переписывался с таким человеком, как Кларк. Это письмо Жюно к императору есть, может быть, одно из самых замечательных писем его, какие я только знаю, а известно, что он писал превосходно. Император был не только доволен письмом его, но и отдал полную справедливость Жюно: он призвал генерала Кларка в Тюильри и намылил ему голову, как сказал после сам…

Что касается маленького письма, которое по поручению Жюно послала я генералу Кларку, мне не передать собственных выражений его, но мне известны и смысл письма, и даже первая фраза его: «Вы справедливо говорите, что всякая речь хороша. И сами очень хорошо доказываете это».

В письме говорилось, что если Жюно получит от Кларка еще одно подобное, он тотчас поскачет к нему, где бы тот ни был, и потребует отчета в невежливости, с какой написал он свое письмо. Такой грубый тон, прибавлял он, нестерпим для великого офицера Империи, для того, кто удостоен государем звания первого адъютанта его и губернатора доброго города Парижа. «Клянусь честью, — говорил Жюно в заключение, — это письмо не к министру, это не деловое письмо: это вызов мой вам, если вы еще будете упорствовать в вашей нахальстве со мной, как, впрочем, и со всеми моими товарищами. Избирайте мир или войну — это надобно кончить».

Кларк отвечал собственноручно небольшим и очень милым письмом, потому что он умел это делать, когда хотел, уверяя, что его единственное желание жить в добром согласии с главнокомандующими. Он прибавлял, что со многими из них это невозможно. Я знаю, что он, может быть, говорил не без основания.

Жюно отправился в Лиссабон, и армия его уже прошла через Алькантару, а в Париже, по крайней мере среди простого народа, еще не знали, куда идет эта армия. Надобно было прийти в Лиссабон как можно скорее. В этом отношении имелись не только точные предписания министра, но и решительные письма императора. Чтобы достичь назначенной цели, Жюно должен был пожертвовать многим.

Португальский поход есть, может быть, самый замечательный из всех, какие только совершались перед нашими глазами за последние сорок лет. Я говорю о первом походе в Португалию. Это надобно понять хорошенько, потому что их было три, и я, нося имя Жюно, не хочу, чтобы это имя приплетали ко второму или третьему походу. При Наполеоне непременно надобно было побеждать. Он никогда не знал до этого времени поражений и не хотел также, чтобы его сподвижники их испытывали. Конвенция, заключенная в Синтре, как ни была знаменита и как ни представляла удивительным характер человека, который добился ее у неприятеля, впятеро сильнее его, эта конвенция — единственный акт, которым Англия договаривалась с Империей, и потому не удовлетворяла его: Наполеон хотел побед. Более того, он хотел, чтобы победы одерживали с новобранцами, без оружия, без денег. Он требовал, чтобы оставались всегда победителями. Не могу порицать его за это, хотя вижу в этом излишнюю строгость.

В письме военного министра к Жюно видна главная мысль императора: он хотел не допустить, чтобы Португалия отдала свой флот и гавани Англии. Это желание сделалось главной, навязчивой идеей, впоследствии погубившей все остальное.

Глава XXXIV. Непримиримый Люсьен

Праздники по поводу бракосочетания короля Вестфалии продолжались, и двор в Фонтенбло казался еще более блестящим, чем во времена Людовика XIV. Каждый день устраивался какой-нибудь новый праздник, один лучше другого. Я жила в Ренси, терпеливо ожидая конца своей беременности, когда получила приглашение или скорее приказание приехать в Фонтенбло и провести там несколько дней. Я отправилась, но не хотела в положении своем подвергаться случайностям и жить во дворце. Я могла родить и, хотя срок казался отдаленным, не хотела вдруг разбудить обитателей дворца своими ночными криками. Впрочем, при мысли о преждевременных родах всего больше устрашал меня император; но Дюрок сказал мне по секрету, что они скоро отправляются в дорогу; только он не прибавил куда. Я наняла небольшой домик поблизости от дворца, и каждый день носильщики переносили меня в портшезе во дворец.

Что бы ни рассказывали теперь, все будет не похоже на действительность той эпохи. Великолепие, волшебная роскошь всего, что окружало императора, празднества, где блистали тысячи бриллиантов, драгоценных камней и цветов, шутки и веселье, любовные интриги, которые были там гораздо заметнее, нежели в Тюильри, все это вместе делало Фонтенбло каким-то фантастическим местом. По утрам в хорошую погоду (а в тот год октябрь и ноябрь были удивительны) ездили на охоту, в лес, и завтракали там. У всех женщин были мундиры, сначала ужасные, но вскоре уже прелестные, из кашемира цвета коричневато-желтой замши, с воротником и отворотами из зеленого сукна, вышитого серебром. Черная бархатная шляпа украшалась большим букетом белых перьев. Ничто не может быть прекраснее зрелища семи или восьми колясок с дамами в шляпках с колышущимися перьями, в изящных нарядах для верховой езды, с затянутыми талиями; они быстро проезжали по лесистым аллеям Фонтенбло, между тем как император с многочисленной свитой летел мимо нас с быстротою стрелы за каким-нибудь оленем, ветвистые рога которого показывались на минуту на скале, поросшей мохом, и тут же скрывались от своих преследователей. У мужчин тоже имелись прекрасные мундиры для охоты: фрак из зеленого сукна с золотыми и серебряными брандебургами[184], пришитыми на грудь и карманы; отвороты изготавливались из амарантового бархата.

В Фонтенбло говорили многое, но говорили очень тихо. Всех занимали события текущие и будущие. Среди первых особенно важным предметом стали новые любовные интриги императора. Прекрасная уроженка Генуи (Карлотта Гаццани) пользовалась тогда решительной благосклонностью его величества, и ей удалось наконец быть представленной ко двору. Император обыкновенно не любил поддаваться таким просьбам, но в этот раз показал большую слабость.

Другое более важное обстоятельство также занимало умы всех и являлось предметом многих разговоров: развод с императрицей. Сына королевы Гортензии, предназначенного для престола, уже не было в живых. Брат его не внушал императору надежд; часто по утрам он выезжал верхом с одним Жарденом, любимым своим берейтором, честнейшим человеком, совершенно переданным ему. Наполеон углублялся в лес, обдумывая на свободе, на что ему решиться.

— Как можете вы допускать, что император уезжает почти один в этот лес? — сказала я Дюроку. — Это ничего не значит один раз; но как скоро узнают, что он регулярно ездит туда, его могут там поджидать, и долго ли до несчастья!

— Я не могу уговорить его не ездить без провожатых, — отвечал мне Дюрок. — Я напоминал ему об этом не один раз: он не слушает меня[185]. Впрочем, как только он выезжает, мне сообщают об этом, и я тотчас принимаю меры предосторожности. Но лес велик: нельзя знать заранее, в какую сторону вздумается ему ехать, и эти уединенные прогулки очень беспокоят меня.

В тот год Фонтенбло был истинно великолепен благодаря множеству прелестных женщин, которые жили в нем. Принцесса Полина и великая герцогиня Бергская патронировали этих молодых женщин, приближенных к императорскому двору. Несмотря на новую любовь Наполеона к госпоже Г., он сильно привязался к госпоже О., которая в качестве придворной дамы одной из принцесс часто бывала на охоте и участвовала в пикниках. Император очень занимался ею, но это ложь, будто он имел с нею успех. Я знаю все это дело. Знаю очень хорошо, что император даже писал ей, что довольно редко случалось у него при этих мимолетных связях, какою осталась бы и эта, если бы госпожа О. не сохранила столько благоразумия, что устояла против ослепительного волшебства, каким окружен был тогда Наполеон. В самом деле, какое сияние славы, какое светлое облако непрерывно светилось вокруг него! Единственной преградой оставалась любовь этой женщины к другому, потому что иначе никакой рассудок и никакая добродетель не устояли бы против его обольщения.

Императрица глубоко печалилась. Несмотря на все старания ее казаться веселой и довольной, слухи о разводе казались все более и более основательными. Ей пересказывали все, и частые разъезды курьеров к некоторым дворам устрашали ее возможностью союза с кем-нибудь из новых друзей Наполеона. Она не смела говорить об этом императору, но однажды, когда я приехала к ней с утренним визитом, сделала мне честь, сказав:

— Госпожа Жюно! Они успокоятся, только когда сгонят меня с трона Франции. Они озлоблены против меня…

Она хотела говорить о семействе императора. В самом деле, две невестки и даже сам Жером уверяли ее, что все, кто хочет славы для Империи, должны непременно желать развода. Император не говорил ничего, но молчание его было для императрицы гораздо ужаснее всяких слов. Смерть наследника, молодого принца Голландского, явным образом ниспровергла все его планы… Императрица заливалась слезами, глядя на прелестные русые волосы ребенка, которые велела сохранить под стеклом на черном бархате… Невозможно выразить словами отчаяние бедной матери, королевы Гортензии, но императрица также страдала жестоко: она тоже чувствовала материнское горе, потому что бабушка разве не то же, что мать? Ужасное беспокойство ее о разводе усиливалось с каждым днем.

Дюрок был человеком, которого я особенно уважала, был мне другом, к которому я чувствовала самую искреннюю привязанность. Поэтому меня не обвинят в несправедливости, если я не удержусь от упрека в том, что он старался отомстить императрице, которая некогда помешала его собственному браку. Когда воспоминание об этом возвращалось к нему, он не чувствовал уже к Жозефине никакой жалости. Однажды, незадолго до развода, я указала ему на императрицу, когда она вошла в тронный зал и взор ее, мрачный, отчаянный, как будто останавливался на каждом предмете и прощался с ним навеки.

— Как можете вы глядеть на это без жалости? — сказала я ему.

Он долго смотрел на меня, не говоря ничего и как бы упрекая меня за мой упрек; потом, взяв мою руку, сказал, чтобы я поглядела на другой конец зала. Там были две женщины, одна подле другой: одна стояла, другая сидела.

— Вглядитесь хорошенько, — сказал он мне очень тихо. — Ведь это рай и ад! А кто устроил всё так? Разве не она? Нет, я не могу жалеть ее!

Я пересказала эту сцену потому, что Дюрок, имея удивительную власть над императором, мог бы сделать многое для пользы императрицы. Я уверена, что он никогда не действовал против нее; но есть обстоятельства, в которых молчание бывает смертельно.

Однажды утром узнали, что император уехал ночью, в четыре часа; но цель и даже место этого путешествия оставались неизвестны. Впрочем, император не мог ехать никуда, кроме Италии. В самом деле прежде всего он хотел побывать в Милане. Но одна из побудительных причин этого путешествия, почти неизвестная, была желание его вновь сблизиться с Люсьеном, которого не видел он со времени второй его женитьбы. Император почувствовал наконец или, лучше сказать, никогда не сомневался, что из всех братьев его только один Люсьен мог понять его и идти с ним по открытому им пути. Но характер Люсьена был тяжел, и император, зная это, решил сам повидаться с ним. Для этого оба брата решили съехаться в Мантуе.

Люсьен приехал вечером, около девяти часов. Он был в дорожном берлине с господином Бойе, двоюродным братом своей первой жены, и графом Шатильоном, одним из своих друзей, жившим тогда у него.

— Не велите распрягать, — сказал Люсьен этим господам. — Может быть, сегодня же вечером я отправлюсь назад.

И он вошел к императору. Об этом достопамятном свидании я знаю подробности с обеих сторон, и рассказы не противоречат один другому.

Наполеон прохаживался в большой галерее с принцем Евгением, Мюратом и Дюроком. Он пошел навстречу брату и протянул ему руку с дружеским чувством. Люсьен был тронут. Они не виделись после Аустерлицкого похода, и вся слава Наполеона не только не возбуждала в нем зависти, но казалась ему еще блистательнее и огромнее в то время; благородное сердце его было растрогано. Несколько секунд он молчал и наконец сказал, какое счастье для него увидеться с братом. Император сделал знак, и все бывшие в комнате вышли.

— Ну, Люсьен, — сказал Наполеон, — какие у тебя теперь планы? Хочешь ты наконец идти одним со мной путем?

Люсьен взглянул на него с изумлением.

— У меня нет никаких планов, — отвечал он. — Что же касается до пути вашего величества, то как понимать это?

На круглом столе перед ним лежала сложенной огромных размеров карта Европы. Император взял ее за один конец, развернул движением руки и бросил на стол с какою-то небрежностью.

— Выбирай королевство, какое тебе угодно, — сказал он Люсьену, — и я сию минуту обязываюсь словом брата и императора отдать его тебе. Потому что я имею теперь довольно власти в Европе. — Он остановился и, глядя на Люсьена с удивительным выражением, прибавил: — Люсьен! Ты можешь разделить со мной власть, которую имею я над людьми. Для этого надобно только идти путем, который я открою тебе, посвятив тебя в свою идею, самую грандиозную и величественную, какую только изобретал человек. Но, чтобы привести ее в исполнение, надо помогать мне, а это могут делать только мои родные. Из моих братьев только ты и Жозеф в состоянии оказать мне реальные услуги. Луи — упрямец; Жером — дитя без всяких способностей. Следовательно, только с вами связаны все мои надежды. Хочешь ли ты осуществить их?

— Прежде чем мы пойдем дальше в этом объяснении, — отвечал Люсьен, — я должен предупредить тебя, что не переменился нисколько. Правила мои те же самые, какие были в 1799 и 1803 годах. Здесь, рядом с императором Наполеоном, я таков же, каков был в Люксембургском дворце 18 брюмера. Так что решай сам, брат, угодно ли тебе продолжать.

— Ты говоришь ерунду, — ответил Наполеон, пожав плечами. — Другое время, другое направление идей. Кстати ли теперь говорить о ваших республиканских утопиях! Надобно понять мою систему, говорю я тебе. Иди моими путями, и завтра же я сделаю тебя главой любого народа. Я признаю твою жену своею сестрой, короную ее вместе с тобой и сделаю тебя величайшим в Европе после себя. И возвращу тебе всю мою дружбу, — прибавил он после этих громких слов голосом ласкающим и сладостным, тем голосом, которым обладал он один, голосом, сильные и нежные звуки которого потрясали ваше сердце, заставляя его биться сильнее. Этот человек был весь обольщение!

Люсьен затрепетал, слушая его, и побледнел: он любил Наполеона…

— Я не продаю себя, — сказал он взволнованным голосом. — Послушай, брат! — продолжал он, и голос его изменился. — Послушай, этот час очень важен в моей и твоей жизни. Я не хочу быть твоим префектом. Если ты даешь мне королевство, я хочу управлять им согласно своим идеям и соображаясь с его потребностями. Я хочу, чтобы народы, подвластные мне, не проклинали моего имени, хочу, чтобы они были счастливы и уважаемы, а не оставались рабами, как в Тоскане и во всей Италии. Ты сам не должен желать найти в брате малодушного угодника, который за несколько приятных слов продаст тебе кровь своих детей, потому что народ есть не что иное как большое семейство, глава которого обязан дать отчет Богу за каждого из его членов…

Император глядел на Люсьена, нахмурив брови, с выражением глубокого неудовольствия.

— В таком случае, зачем же было приезжать ко мне? — сказал он отрывисто. — Потому что если ты упрям, то я, как известно, упрям не меньше!

В эту минуту самые разные эмоции отразились на лице Наполеона и придали ему вид странный. Он быстро ходил по комнате и повторял с выражением, которое показывало сильную тревогу души:

— Все тот же!.. Все тот же!..

Вдруг, обернувшись, он закричал громовым голосом, топая по мраморному полу галереи:

— Повторяю вам еще раз, милостивый государь, зачем же вы приехали ко мне?.. Для чего все эти возражения?.. Вы должны повиноваться мне, как своему отцу, как главе нашего семейства. И вы непременно сделаете все, что я хочу.

Люсьен начинал гневаться, и все благоразумие, какое он обещал себе сохранить, быстро исчезло, потому что слишком бурным вышло их свидание, которое должно было решить не только будущий жребий его, но, может быть, и жребий Европы. В самом деле, как знать, что случилось бы, если бы этот человек, умный и сильный, сделался королем какого-нибудь обширного государства?

— Я не подданный ваш! — вскричал он в свою очередь. — И если вы думаете наложить на меня свою железную лапу, вы ошибаетесь. Никогда не склоню я головы! Вспомните, что я говорил вам однажды в Мальмезоне[186].

Продолжительное молчание… Молчание ужасающее, почти страшное, наступило вслед за этим взрывом гнева. Оба брата стояли друг против друга, разделенные только столом, на котором лежала Европа, эта игрушка прихотливого честолюбия Наполеона… Он был чрезвычайно бледен. Сжатые губы его и почти мертвенный цвет щек обличали сильное внутреннее волнение, он кидал на Люсьена бешеные взгляды и наконец первым прервал молчание — он умел укрощать свое волнение, — спокойно сказав брату:

— Обдумай все, что я сказал тебе, Люсьен… Утро вечера мудренее. Завтра надеюсь увидеть тебя более благоразумным — для пользы Европы, если не для твоей собственной. Спокойной ночи, брат!

Он протянул ему руку; Люсьен взял ее и пожал с чувством, потому что душа его способна к самым живым и сильным впечатлениям, а размышления этого момента могли вызвать чувства самые глубокие.

— Спокойной ночи, брат! — повторил он, все еще держа руку Наполеона в своих. — Прощай!..

— До завтра! — сказал император.

Люсьен сделал знак головой, хотел говорить, но вместо этого отворил дверь, бросился вон из комнаты, вскочил в карету, где ожидали его друзья, и тотчас отправился из Мантуи.

Он вновь увидел своего брата уже только в дни его несчастий.

Глава XXXV. Первые неудачи Наполеона

Я должна теперь приступить к описанию эпохи знаменитейшей. Готовясь оставить своего любимца, Победа как бы хотела осыпать его дарами, которые до тех пор составляли жизнь его. Как любящая и преданная женщина, она следовала за ним всюду и везде показывала свою любовь к нему. На Пиренеях рассталась она со своим героем и с седых вершин горного хребта еще глядела вслед ему… Там еще мог бы остановиться он и сказать: «Вселенная принадлежит мне!» Но нет, здесь-то и возвысился крик целого мира, ужасный и радостный крик: «Наконец ты наш!»

Да, на Пиренейском полуострове выкованы цепи острова Святой Елены, и первое кольцо их связано с походом в Португалию. Не достаточно приказать своему сеиду завладеть королевством, покорить его, чего бы это ни стоило, а потом удержаться там и отвечать за это головой. Самый преданный человек может отдать только свою волю и пролить свою кровь, но что может он сделать, когда события оказываются сильнее его и уничтожают самую сильную волю? Таким было положение Жюно, весьма прискорбное…

Между тем как Жюно овладевал Португалией, а правящая Браганцская семья удалялась от европейских берегов в поисках убежища за морями, ближе к нам важные события предшествовали другим, еще больше важным, потому что дело уже касалось будущего Наполеона и всего мира.

Тотчас после отъезда Жюно я не удалилась в Ренси. Беременность моя, уже на последних месяцах, давала мне право не дежурить при императрице-матери, и должна сказать, что в этом случае, как и всегда, она была чрезвычайно добра ко мне. Я провела в Ренси два последних месяца моего срока и воротилась в Париж только за несколько дней до родов.

Я уже родила пятерых дочерей[187], когда готовилась сделаться матерью в шестой раз. Жюно, конечно, не обвинял меня за то, что рождались только дочери, но я видела, что ему было горько не иметь сына. Потому-то, когда я смогла написать ему «У тебя родился сын!», я была совершенно счастлива. Известие пришло к нему в Лиссабон вскоре после прибытия туда, и радость его походила на безумие, когда он писал мне: «Благодарю тебя за сына! Наконец я могу оставить императору другого себя, который будет так же проливать кровь свою за него, как я. О, я истинно счастлив!»

Жюно не хотел и слышать, чтобы у его сына был крестным отцом кто-нибудь другой, кроме императора, хотя император уже был крестным отцом старшей моей дочери и не любил крестить двух детей в одном семействе. Но Жюно требовал, чтобы я просила его, и я приехала с этим к нему.

Император принял мою просьбу чрезвычайно ласково и отвечал:

— Я исполню просьбу Жюно. Но кого избираете вы крестной матерью?

Вопрос был очень затруднителен. Тогда уже говорили о разводе, и так открыто, как только можно было в царствование Наполеона говорить о том, что относилось к домашней его жизни. Замешательство относилось не ко мне, и я, конечно, без всякого затруднения назвала бы императрицу, потому что не в моем характере оскорблять несчастье; поэтому нерешительность моя продолжалась только несколько секунд, и я тотчас отвечала:

— Если вашему величеству угодно позволить, крестной матерью будет ее величество императрица.

Он поглядел на меня своим проницательным взглядом и сказал:

— Отчего же вы не хотите взять синьору Летицию?

— Я готова исполнить приказание вашего величества.

— Что это за ответ! Кого хотите взять вы в крестные матери своего сына?

— Ваше величество предоставляет выбор мне?

— Я целый час повторяю вам это…

— Тогда я буду просить ее величество императрицу быть крестной матерью моего сына.

— А!.. — Он произнес это а… и долго глядел на меня; наконец прибавил: — Вы хотите избрать императрицу? Хорошо, пусть будет так.

Расторжение их союза произошло в следующем году.

Все, что современные мемуары говорят нам о баснословном великолепии Марли и Версаля, все это много ниже двора Наполеона в зиму 1808/09 года. Одно из самых привлекательных чудес, каким не мог похвалиться ни один двор, было множество прелестных женщин, молодых, свежих лиц, и это понятно, потому что почти все генералы и высшие офицеры императорской гвардии женились во Франции или во время своих походов по любви.

Я уже говорила о роскоши и возрождавшемся вкусе, украшавшем консульский двор. Теперь мы достигли времени Империи, и вкус, мода, роскошь удвоились, утроились в своих изысканности и великолепии. Во время консульства мы руководствовались воспоминаниями нашего детства и советами наших старых родственников. Во время Империи мы уже сами шли по пути, нами назначенному, и вдохновлялись тем прелестным вкусом, который всегда постигают молодые француженки, когда надо расставить цветы в будуаре, назначить места для картин или драпировать бархатные занавеси в гостиной. Ту же прелесть увидите вы всегда в молодой парижанке, если всмотритесь в ее наряд, каковы бы ни были время и эпоха. Я уже говорила, что консульский двор напоминал корзину, наполненную свежими розами, если бальный наряд тогдашних молодых женщин, увенчанных цветами и одетых с изящным вкусом, сравнить с нарядом последующих лет. Потом, во время империи, Наполеон хотел, чтобы двор его стал прекрасен и блистателен. Весело было исполнять такое приказание, и оно исполнялось. Скоро забыли, что закон запрещал носить придворное платье все расшитое золотом, и мужчины соперничали с нами роскошью шитья, красотой кружев и даже бриллиантов.

Мне приятно вспоминать, какое фантастическое зрелище представлял Зал маршалов, когда в дни больших концертов обе стороны его были заняты тремя рядами очаровательных женщин с цветами и в перьях. Позади них стоял строй офицеров гвардии, а между ними мелькали генералы, блистающие золотом, сенаторы, государственные советники и министры, все в богатых костюмах, увешанные орденами и лентами всех европейских дворов. В углублении залы находились император, императрица, его сестры, братья и невестки, и император своим огненным взглядом пробегал по этому строю голов, украшенных перьями и драгоценными камнями. Многие из людей, которые вдали от него высоко подымали голову, опираясь на свою старинную родословную, тут под огнем его взгляда склонялись низко, очень низко со всей своей гордыней…

Теперь, когда легли годы между этим человеком и поклонением ему, когда императорский балдахин заменен плакучей ивой острова Святой Елены, эти придворные сороки и вороны громко и смело поносят колосса, перед которым падали ниц, вымаливая взгляд его в дни празднеств! Как они были мелки, ничтожны, боязливы, когда корсиканец, так называют они его теперь, выходил из своих комнат и вступал в тронный зал через знакомую нам дверь, там, справа от подиума, где стояли кресла, обитые красным бархатом, с золотой буквой N. Кругом были представители всех европейских дворов, никто не осмеливался говорить громко, все шептались, едва подымая глаза… Когда появлялся он, в этой обширной зале никто не произносил ни звука; он как будто соединял в себе все и, тихо выступая вперед, заставлял следовать за собой сотни взглядов, а уши ловили малейший звук, вылетавший из его уст! Сколько раз видела я, как драгоценные звезды и высшие кавалерские кресты дрожали от сильного биения сердца, которому становилось тяжко перед таким величием! Все трепетали от его взгляда и оживали от его улыбки. Они могут теперь отрицать это, но воспоминание неистребимо.

Как только здоровье мое поправилось, я опять начала свою службу при императрице-матери и явилась в свет, от которого тяжелая беременность моя отделила меня на несколько месяцев. Я упомянула, что в ту зиму Париж был особенно блистателен, и все воспоминания мои подтверждают эту истину. Государи Рейнского союза, Германия, Австрия, Польша, Италия, Дания, Испания — словом, вся Европа присылала в Париж все самое богатое и удивительное, и это только увеличивало великолепие выходов императора, когда в дни больших съездов он шел из тронного зала в театр, устроенный в самом Тюильри.

Великая герцогиня Бергская была самой молодой и самой прелестной из принцесс императорской семьи, она была свежа, как роза, тогда как принцесса Боргезе, всегда больная и истомленная, не производила на праздниках такого впечатления, как ее сестра, которая к тому же любила танцевать. Принцесса Боргезе неподвижно сидела в своих креслах, точно идол, роль которого она и любила играть. Принцесса Каролина же была планета, вокруг которой собиралось все, что было при дворе молодого и приятного. Но она ни на йоту не могла отнять той милой, прелестной власти, с какою появлялась принцесса Гортензия, всеми обожаемая.

Дела Испании начинали принимать вид грозный. Гром рокотал над прекрасными равнинами Аранхуэса и отзывался в Тюильри. Император хотел иметь в Испании свои глаза, и великий герцог Бергский отправился принять начальство над войсками, собранными на испанских границах. Я не особенно искусна в политике и не могу порицать или одобрять этого начала несчастных «испанских дел». Не знаешь, кого обвинять, кого оправдывать, видя совершенную бездейственность Испании во время заключения договора в Фонтенбло! В силу этого договора, тайные статьи которого объясняли вторжение в Португалию, войска наши прошли почти через весь полуостров. Согласно тем же статьям другие войска выдвигались эшелонами до ущелья Сомо-Сиерра, и Мюрат писал герцогу Магону, что возлагает на него ответственность за все последствия, если тот и дальше будет отказываться сдать французам крепость Сан-Себастьян. «Не хочу этого! — отвечал мужественный герцог Магон. — Я был бы трус!» «Ах, не ссорьте меня с республикой!» — тотчас закричал ему испанский монарх, и герцогу Магону были направлены строгие приказания сдать крепость французскому генералу. Тот повиновался, скрежеща зубами от гнева. Здесь кстати заметить странную истину: во всей Европе жребий Испании почитали решенным. Кардинал Мори, например, писал во Флоренцию одному из своих друзей, который служил там при французском посольстве: «…испанскому королю нечего больше делать, как удалиться в Мексику. Королева Этрурская, к счастью ее, находится в особом положении: она может отдаться под покровительство императора, как старшая дочь его в завоевании европейских тронов».

Несмотря на эти благие, хотя и ужасные предупреждения испанский двор был уничтожен бурею прежде, нежели успел укрыться от нее. Я вскоре буду говорить об этих бедствиях; теперь упомяну только отъезд великого герцога Бергского в Испанию.

Мюрату совсем не нравился этот отъезд. Он привык волочиться и почитал волокитство хорошим тоном, хотя на самом деле это были довольно грубые любовные связи, которые остались бы незамеченными, если б не становились смешны из-за его несчастного выговора, его кудрей, его перьев и всего наряда его, похожего на театральные костюмы странствующего комедианта. Однако многих женщин это привлекало. Бог с ними!

У великого герцога, или, вернее, у принцессы Каролины, что совсем иное дело, был тогда в распоряжении Елисейский дворец. Уже во время свадьбы короля Вестфальского она давала там самые пышные праздники. Зимой, после свадьбы, происходило много празднеств менее шумных, но более приятных. Император приказал всем принцессам назначить дни, в которые они должны были давать балы. Он, правда, сам не слишком любил танцевать, но хотел, чтобы веселились другие, и надобно признаться, что никогда так хорошо не исполнялись его приказания. На этих балах у принцесс бывало не более двухсот особ. Женщины, которых съезжалось до пятидесяти, почти все молодые и хорошенькие, великолепно и модно одетые, любили эти удовольствия, и никогда на балах в Елисейском дворце или у королевы Гортензии не встречалось сердитого лица; разве что какую-нибудь из танцорок мучили мозоли на ногах или тесные туфли. Потому что, если кто не слышал, то пусть узнает, что это мученье почти всех женщин. Часто иной ревнивец мрачно глядит на страдающее, печальное лицо, с каким жена его или просто любимая им особа отвечает своему танцору; но прежде чем делать из этого сцену, он должен был бы спросить у нее: «Милый друг, а не тесны ли тебе туфли?»

Каролина избрала пятницу, Гортензия — понедельник, а Полина — среду, но ее бесконечные болезни, притворные или истинные, вынуждали ее посылать иногда к императору с известием, что у нее не будет бала. Право, на этих балах проводили время весело и мило. Сколько движения! Сколько нарядов!

Иногда мы забавляли в свою очередь наших детей. Я подала пример, как мать старшей из крестниц императора. День рождения ее был 6 января; я стала приглашать от ее имени детей военных товарищей Жюно, детей высших сановников и моих друзей. На эти праздники съезжались ко мне более ста малюток. Их забавляли ученою обезьяной генералом Жако, учеными чижиками, которые стрелялись на пистолетах; появлялись и Фиц-Джеймс, чревовещатель, и Оливье, фокусник, предшественник Боско, не столь искусный, но всегда удивительно забавный. Можно представить себе радость детей! Затем следовал ужин или просто угощение, где подавали все, что только могли изобрести самого изящного в лакомствах всякого рода: необыкновенные сахарные фигуры, мороженое, пирожные… Маленькие гости начинали дремать, и их увозили, а молодые матери оставались. Я приказывала позвать музыкантов, и мы от чистого сердца танцевали до двух часов утра.

Иногда устраивались для детей и маскарады! Надобно было видеть принца Ахилла Мюрата, который тогда был премиленький ребенок, резвый, как чертенок; надобно было видеть, как изображал он зеленого дьявола! Он шумел, кричал, в самом деле вел себя как чертенок и так отличался от своих кузенов Людовика и Наполеона, детей короля Голландского! Те воспитывались превосходно. Второй, заменивший старшего в наследственной линии, ушел от нас еще прискорбнее, нежели брат его, потому что ему было тогда уже двадцать семь лет…

Лучшие из этих собраний случались у Гортензии. Там обыкновенно разыгрывали лотерею, составленную из детских игрушек и разных хорошеньких вещей, полезных для девочек лет десяти-двенадцати, потому что иные уже были в этом возрасте.

Супруга маршала Нея занимала тогда дом на улице Лилль, подле особняка Почетного легиона — с одной стороны и дворца принца Евгения — с другой. Евгений находился в Милане, и дом его занимал князь-примас [Дальберг], добрый, почтенный человек, но величайший охотник для поклонов, какого только я встречала. Однажды на масленицу госпожа Ней приглашает всех наших детей на маскарад к своим сыновьям. Страшная радость для маленького общества нашего и важное занятие для молодых матерей, из которых каждая хотела, чтобы дети ее были лучше всех. От этого общего желания рождалось настоящее кокетство в выборе костюмов. Я тогда недавно возвратилась из Испании и заказала для дочерей своих полный испанский наряд со всем его богатым изяществом. Отрадно было видеть маленьких моих девочек с локонами под серебряной сеткой и розовой синелью[188], в юбочках из белого атласа с букетами роз и серебряных колокольчиков, в корсетиках с длинными рукавами и отворотами. Одев детей, я приказала отвезти их к госпоже Ней. Было еще только семь часов, но для детей праздники начинались рано. Я должна была приехать в девять часов, так же как и большая часть матерей, потому что иначе мы могли помешать веселью почтенного собрания, и гораздо лучше было оставить его на свободе.

Мадемуазель Пуадевен, наставница моих дочерей, приказала ехать. Кучер и слуга возили их прежде только в Булонский лес и в церковь. Слуга спросил у других, где живет госпожа Ней, и ему сказали, что на улице Лилль. Они отправились. Приехав, кучер обнаружил преогромные ворота. Рассудительный человек, он въехал во двор и остановился у большого крыльца. Дверцы кареты отворили; мадемуазель Пуадевен со своими воспитанницами вышла и попросила, чтобы ее провели к госпоже маршальше (тогда еще не было герцогов).

— То есть к его светлости, сударыня? — спросил ее высокий слуга, с изумлением глядя на странную группу, которая находилась перед ним.

Мадемуазель никогда не слыхала, чтобы госпожу Ней называли светлостью, но подумала, что, может быть, теперь так оно и есть, и поспешила примолвить: «Да, да! Ее светлости!» и, чтобы скрыть свое замешательство, поспешила войти в гостиную, держа за руки своих воспитанниц. «Странно, однако, — думала она, проходя через худо освещенные и пустынные гостиные, — не слышно ни шуму, ни смеху… Удивительный праздник!»

— Да знает ли его светлость о вашем посещении, сударыня? — спросил слуга, вдруг остановившись перед Пуадевен и ее двумя маленькими масками.

— Как же не знать! — вскричала моя англичанка. — Две недели назад получили приглашение эти маленькие создания! Я вполне уверена в этом, потому что уроки их шли довольно плохо с тех пор.

Камердинер поколебался еще немного, но потом отворил дверь и громким голосом произнес при этом имя мадемуазель Пуадевен, потому что не знал моего имени.

Комната, в которую вошли они, была обширна и плохо освещена. Посреди нее стоял большой круглый стол, покрытый бумагами и окруженный людьми строгого вида, одетыми в черное. Между ними можно было видеть сгорбленного старика, с одним зубом, но зато в небольшом плаще из черной тафты, под которым виднелась звезда, серебряная и преогромная. Все, окружавшие старика, казались не веселее и не моложе его, кроме разве что одного молодого человека, который поглядывал вокруг с улыбкой, как будто стыдясь, что ему только тридцать лет. Увидев двух моих красавиц, он странно изменился в лице. Надобно же наконец сказать, что дом этот принадлежал принцу Евгению; сгорбленный старик, который жил в нем, был его светлость великий герцог Франкфуртский и князь-примас, а молодой человек — герцог Дальберг. Он собирался жениться на хорошенькой девице Бриньоль, и в тот вечер был его сговор. Впрочем, в доме Евгения ничто не указывало на сватовство; напротив, в нем господствовала такая торжественная степенность, что мои бедные малютки испугались печальных лиц, вместо веселых Скарамуша и Брюскамбиллы, и начали плакать. Князь, как уже я сказала, решительный охотник до поклонов, отвесил их по крайней мере три, покуда до мадемуазель Пуадевен дошло, и она остолбенела. Однако она быстро пришла в себя и объяснила, каким образом попала со своими воспитанницами в комнату, где составлялся свадебный договор герцога Дальберга. Едва услышали мое имя, как рассыпались в учтивостях, приветствиях и начали целовать руки миленьких малюток; а те уже не плакали, когда увидели, что их ласкают. Его светлость запутался в извинениях и чуть было не попросил, чтобы Жозефина и Констанция станцевали для него фанданго. Но девица Пуадевен, зная приличия, взяла обеих своих воспитанниц за руки и вышла.

— А знаете ли, — сказал мне через несколько дней граф Луи Нарбонн, — ваши дочери ужасно перепугали всех у князя: там вообразили, что это оскорбленная и покинутая любовница герцога Дальберга ведет к нему дочек своих и хочет помешать его браку.

Глава XXXVI. Президент Института в Сен-Клу

Однажды вечером Наполеон посетил Французскую академию и больше трех часов говорил о литературе и о том перевороте, какой совершался в ней. Он, как и все мы, был совершенный романтик. Известно, что из всех произведений новой школы больше всего восхищал его Оссиан, ибо в императоре было чувство ко всему поэтическому, ко всему, что говорит воображению. Зная, например, что он останавливался и слушал звон колокола в Рюэле, не мог без сердечного движения видеть, как природа беспрестанно чувствуется в деревне, можно предположить, что он был романтик. Но он был им как Виктор Гюго, Шатобриан, Александр Дюма, то есть как все простые люди, а совсем не как те высокие умы, которые изобретают слова наперекор здравому смыслу, представляют вам бесстрастную природу неприглядной и думают, что принадлежат к романтической школе, потому что рисуют порок, спрягая во всех временах глаголы грабить, убивать, жечь. Они такие же романтики, как те республиканцы, которые кричат: «Да здравствует 1793 год!».

Наполеон был не таков. Я не всегда соглашалась с его литературными мнениями, но нельзя было не признать в нем глубокого взгляда всякий раз, когда начинал он судить о чем-нибудь. День, о котором я начала говорить, был воскресным. В такие дни он появлялся истинно очаровательным, если только не был сердит. В бурные минуты, бывало, не стоило попадаться ему под руку: тотчас накличешь на себя грозу. Но то воскресенье был день доброго расположения духа, и я тотчас увидела это, как только вошла в гостиную. В комнате собралось много ученых, которых любил он, и иные образованные и умные люди, способные поддержать разговор. К числу таковых в особенности относился Редерер. Тут же находились Лаплас, Монж и кардинал Мори. Шапталь принес первые оттиски рисунков к Египетскому походу. Тут же были еще Ласепед и, кажется, Кювье.

Необыкновенное собрание этих господ имело предметом обсуждение разных физических и химических проблем, о которых немецкие корреспонденты прислали свои донесения. Император вообще не слишком любил ученые изыскания немцев; литература их нравилась ему еще меньше; все шло вразрез с его образом мыслей, с его взглядами. Но знавшие его поймут меня, а кто не знал, тот может вывести свои заключения, когда узнает, например, что он не любил драмы «Ненависть к людям и раскаяние» [Коцебу], но уважал пьесы Шиллера. В нашей литературе он предпочитал всем Корнеля и Мольера и часто сердился, когда хорошо говорили о Дорате[189] или о ком-нибудь подобном; правду сказать, и было за что!

Вспоминаю об этом вечере как самом необыкновенном, благодаря обороту, который принял разговор, начавшийся с важных рассуждений. Рассматривали донесение об открытиях, сделанных в Баварии бароном Аретином. Император беседовал с Бертолле и другими физиками Института об этих открытиях и, когда я входила в гостиную, рассуждал с большим жаром, но мне показалось, что предметом разговора было совсем не электричество или нитрованная соль, а всего скорее огонь. Кардинал Мори был и с императором так же вежлив, как с господином Брокгаузеном, прусским посланником, которому он недавно заявил: «Вам там в Пруссии надобно еще прожить лет сто, пока вы поймете Расина!» На такую вольность тут он, конечно, не осмеливался, но его басовитый голос гремел во всех концах комнаты. Потому-то я всегда страшилась политического или литературного спора, когда он, несмотря на все свои дарования, вмешивался в него.

Не знаю как, но разговор перешел к нравственной испорченности французского языка. Император рассуждал о подобных вопросах верно, согласовываясь со своим инстинктом, но не мог поддерживать спора с таким человеком, как кардинал. Другие в тот момент молчали, и потому слова обоих спорщиков были слышны все до единого. Наполеон утверждал, что перемена, наблюдаемая в языке, стала насильственным следствием изменения нравов.

— Высшее общество кинуло народу слова, которые казались ему грязны, неблагопристойны; а отчего? — говорил он. — Разве словарь неблагопристойности стал знаком женщинам и молодым девушкам? Они должны быть непорочны и девственны, не зная смысла слов «непорочность» и «девственность».

Здесь император повернулся кругом, с насмешливою, но доброю улыбкой, как будто говоря: «Видите ли, я принужден извиниться, употребив такое слово», — и продолжил:

— Мнимый а́…> нестерпим на сцене, если только зрители не составляют двух крайностей: самого лучшего или самого дурного вкуса.

Кардинал заметил, и справедливо, что император удалился от вопроса: важно не произведенное действие, а причины этого действия.

— Я не думаю, что вся нравственность заключалась в большем или меньшем беспутстве. Прямодушие, добродетель, верность, сыновнее уважение — словом, все, что связывает общество и без чего нельзя основать ничего прочного, вот что истреблено, и навсегда, — говорил кардинал. — Я полагаю, что это имело большое влияние на испорченность языка, а ваше величество, вероятно, не видите в этом изменении ошибки, способной лишить язык первоначального его характера.

Император разглядывал круглый балкон в гостиной императрицы и при этом обращении к нему быстро повернулся, сделал несколько шагов к кардиналу и, глядя на него пристально с таким выражением, которого я не могу передать, сказал:

— Да о чем же вы это говорите, господин кардинал?

Это было сказано с таким выражением, что кардинал отступил на несколько шагов.

— Я спрашиваю, что хотите вы сказать, — повторил император, — потому что не понимаю вас.

Дело в том, что с самого возвращения кардинала Мори император не всегда был доволен им. Наполеону очень не нравилась его манера говорить, его выражения, резкие и язвительные, которые кидал он во всех, хотя и слыл придворным льстецом. Но он критиковал все, что находил дурным в установлениях Империи, говоря, что позволил бы себе критиковать ошибки даже в творении Божьем. Известен этот способ хвалить браня, — остаток духа восемнадцатого века, — который очень заметен в высказываниях Сегюра, Нарбонна и многих других людей той остроумной эпохи. Выражен он и в господине Талейране, но не столь сильно.

— Вы говорите, что нравы народа не в одном только беспутстве женщин, — продолжал Наполеон, — я совершенно согласен с вами. Разве я говорил против этого? — Он окинул своим орлиным взглядом комнату и прибавил: — Нет, нет! Конечно не я, повелитель великой империи, обязанный каждый день узнавать о человеческих гадостях, не я, господин кардинал, стану защищать эту эпоху. В ней, как всегда, есть развратники и разврат, безбожие и презрение к нравственности, забвение религии даже ее служителями, законы, исполняемые из страха, а не из уважения. Вот что видим мы, вот следствие продолжительного ниспровержения всякого порядка!

Кардинал понял, что нельзя поднять кинутый ему мяч и послать его обратно. После я узнала, что королева Вестфальская передала императору неблагосклонное мнение свое о кардинале, который хотел беседовать о религиозных обязанностях ее самым неприличным образом; а между тем собственное положение его во Франции, где занимал он архиепископское место в Париже против воли своего повелителя, все поступки его и вся жизнь, не слишком прозрачная, не давали ему права нападать на политическую и личную нравственность других людей, например на Камбасереса, которого особенно не любил он и осмеивал, унижая без пощады. Наполеон умел искусно использовать людей с известным именем; он знал, что все, что собирает вокруг одного знамени и сосредоточивает силы, служит к скорейшему истреблению безначалия и восстанавливает порядок. Император использовал кардинала Мори как еще одно снадобье для своего великого дела. Если бы его идея общего смешения успела свершиться, он был бы прав.

Наполеон проговорил свои последние слова и, улыбнувшись, обратился к кардиналу:

— Знаете ли, господин кардинал, что мы похожи на двух школьников. Но я прошу вас быть менее строгим к нашей эпохе. Я думаю, напротив, что в некоторых социальных классах люди стали гораздо лучше, нежели были сто лет назад, сорок, даже двадцать пять. — Он снова начал расхаживать, улыбаясь и часто нюхая табак.

— Позвольте мне, ваше величество, заметить, — сказал кардинал, — что весь класс буржуазии, крестьяне, то есть народ, совсем не таковы чистотой нравов, какими были пятьдесят лет назад. А между тем это народные массы…

— Неправда, — с живостью возразил император, — неправда, милостивый государь! Да и что хотите вы сказать, говоря о чистоте нравов народа? Когда была она? Не в ту ли эпоху, когда госпожа Дюбарри была продавщицей в магазине?

— Я думаю, — заметил Монж, — что кардинал говорит о том времени, когда горожане ходили к обедне, а крестьяне исправно платили пошлины.

Никогда не забуду я, какой взгляд Наполеон кинул в тот момент на Монжа. В нем заключалось столько мыслей! Ясно было, что Монж разделяет образ мыслей атеистов Вольнея, Доломье и многих других ученых, ошибочно понявших императора. Он, видно, забыл урок, преподанный ему Наполеоном, когда он сказал слова, явно неприличные, о смерти мадемуазель Шамеруа, из-за которой случилась ссора у священника церкви Сен-Рош с актерами Оперы. Наполеон тогда сильно рассердился на Монжа за легкомысленные слова его: «В конце концов, это всего лишь спор между актерами». Первый консул хотел восстановить учреждения, нравственность, законы — все, что поколебали Директория и прежнее время; он знал, что восстановить это можно только с помощью благого и правильного; могла ли религия не обратить на себя внимания его? Она стала одной из первых забот его. Он вернул священников и сказал, говоря о них: «Я позвал их, чтобы они учили слову Божию, а не помогали забывать его и дальше».

Вот почему новые безрассудные слова Монжа не понравились ему чрезвычайно; он повернулся к кардиналу со словами:

— Если хотите, господин кардинал, мы восстановим десятину, но только на сегодняшний вечер и станем собирать ее с тех, кто говорит непристойности.

Спор из литературного и даже ученого вначале сделался политическим и затронул щекотливые предметы. Небольшая тень, вызванная Монжем, прервала разговор, и в обширной голубой гостиной Сен-Клу слышен был несколько минут только тихий голос императрицы да звук шагов императора, который ходил по комнате и не переставал нюхать табак. Но в его голове идеи появлялись не просто как в волшебном фонаре: они поселялись в ней, и он редко выпускал их, не спросив, зачем они пришли.

Некоторое время Наполеон расхаживал, и все (то есть мужчины) стояли в самых почтительных позах. Вдруг он остановился перед кардиналом и произнес с незабываемым выражением строгости и насмешки:

— Так вы утверждаете, господин кардинал, что нравы народа гораздо испорченнее теперь, чем сорок лет назад? А если я положительно докажу вам обратное, что станете вы отвечать?

— Государь, я не буду отвечать ничего, — сказал кардинал, опять принимая самоуверенный тон, — потому что лишь искаженный ум упорствует перед доказательством. Если ваше величество убедите меня, мне и говорить нечего; но сначала я должен быть убежден.

— Хорошо! Я спрошу у вас: неужели парижскую чернь вы называете французским народом? Может статься, среди торговцев и мещан остались исключения: старые обычаи, которые сохранялись за тремя рядами паутины, сметенной революцией, и старые обычаи, утраченные в некоторых семействах с улиц Сен-Дени или Мааре, — предмет сожалений для этих семей. Но расширьте круг, выйдите из городов, ступайте в деревни, вокруг монастырей, спросите деревенских старост о бенедиктинцах, и особенно о четырех нищенствующих орденах. Это происходило везде! Об их поведении знали… даже наблюдали его, к величайшему соблазну, все офицеры провинциальных гарнизонов. И кто не знает, как почтенные отцы управлялись со своими подчиненными?

— Кто ж станет утверждать, что человек не бывает грешен? — возразил кардинал с заметным выражением досады. — Но зато сколько эти самые люди распространяли вокруг себя добра! Эти бенедиктинцы, о которых ваше величество изволите говорить, сколько сокровищ доставили они литературе! Их труды будут…

— Вы удаляетесь от предмета, господин кардинал, совершенно удаляетесь. Если бенедиктинцы нашли способ проверять исторические даты, так это еще не значит, что они не делали ничего другого. Но я не стану нападать только на духовных, говоря о нравственности среднего сословия в то время, и спрошу вас, могло ли оно возвысить голос, когда его обижали дворяне? Что могло защитить это сословие от безумной прихоти развратника? А тогда все молодые дворяне были развратны. Герцог Ришелье сжег целый квартал для одного часа удовольствия. А Жильбер, современник Лагарпа?.. Впрочем, не люблю ни самого Лагарпа, ни его дарования. Он атеист гораздо больший, чем энциклопедист. Низкий льстец, угождающий Вольтеру, он потом отрекался, глупо и гадко, потому что не имел никаких убеждений вовсе. Вы знали его?

Кардинал отвечал утвердительно и произнес что-то вроде панегирика в честь Лагарпа.

Разговор получился воодушевляющий. Никогда я не видала Наполеона в такой готовности разговориться. Он вызывал на спор, обозревал предмет со всех сторон и, наконец, обратился к тем важным вопросам, ради которых было устроено заседание. У него была особая манера спора, какой не видела я ни у кого. Вообще думают, что он заставлял молчать, не позволяя никакого возражения, но это совершенно несправедливо. Я часто слышала споры, в которых он участвовал, довольно жаркие, и следствие их бывало то же, как и после обыкновенного разговора двух человек, не согласных в чем-нибудь. Он даже охотно допускал опровержения, но не поддавался никогда. Например, помню, как архиканцлер доказывал ему, что надобно что-нибудь изменить или разрешить; император возражал убедительно, но не самовластно, и еще меньше с гордостью властителя, как уверяет Вальтер Скотт и другие добрые люди, которые хоть и французы, но им, кажется, приятно омрачать славу Наполеона. Словом, он спорил, но не вздорил никогда. Этого я не могу сказать о многих, с кем, по несчастью, не соглашаюсь иногда в том, что знаю лучше их.

Глава XXXVII. Император забирает наше поместье

Однажды император велел Дюроку сказать мне, что ему надобно переговорить со мной и я должна приехать в Тюильри в тот же день, в половине пятого. Я подняла на друга глаза и спросила его взглядом; он улыбнулся и сказал, что бояться нечего.

— Речь идет, я думаю, о предмете совсем не важном для Жюно; однако он может сделаться важным от того, как он примет новость. Впрочем, — прибавил Дюрок, — повторяю: дурного нет ничего. Император очень добр к Жюно, совершенно доволен им и часто повторяет это. Отправляйтесь спокойно.

Несмотря на уверения обер-гофмаршала, я не могла оставаться спокойной. Разговор происходил в одиннадцать часов, и я была дежурной в этот день, а потому не могла не ехать к императрице-матери, сославшись на приказание императора: надобно было лично сообщить ей о визите, и я так и сделала, прося позволения отлучиться в четыре часа во дворец.

— Я хотела устроить небольшую прогулку, — сказала мне добрая женщина, — но раз так, я останусь. Этот разговор с императором беспокоит меня. Приезжайте оттуда поскорее и перескажите мне все. Если потребуется мое заступничество, вы знаете, я готова сделать все для вас и для вашего мужа.

Я поцеловала ее руку, потому что не могла отвечать. Знаки доброты и привязанности всегда имеют власть пробуждать во мне самые глубокие чувства, и если я стою чего-нибудь, то, конечно, в силу признательности к тем, кто любит меня. Я обещала императрице-матери возвратиться и дать ей во всем отчет, и в четверть пятого отправилась в Тюильри.

Император был на заседании Государственного совета, и так как у него не было определенных часов на запланированные дела, то он вышел оттуда лишь в шесть часов. У меня таким образом оказалось время перебрать в голове все, зачем мог он призвать меня, покуда господин Мерси не сказал мне, что я могу войти.

Император явно был в дурном расположении духа, но не против меня или Жюно. Мой опыт общения с ним тотчас помог угадать, что он хочет быть приятным и убедительным. Он улыбнулся, хотел схватить меня за ухо, но вместо того схватил за буклю, и это было ужасно больно. Наконец, после всех нежностей, как называл это Нарбонн, он приступил к разговору и сказал мне, остановившись прямо посреди комнаты:

— Жюно часто пишет вам?

— Да, государь.

— Что называете вы часто?

— Раз, иногда два в неделю.

— Что говорит он вам?

Я поглядела на императора, не отвечая ничего, и молчание мое, видно, не понравилось ему, равно как и легкая улыбка на губах моих, потому, немного нахмурившись, он повторил:

— Что говорит он вам?

— Вашему величеству угодно будет видеть его письма? Я буду иметь честь немедленно привезти их.

— Госпожа Жюно! У меня нет ни охоты, ни времени для разговоров, в которых, может быть, вы очень умны, но я не понимаю ничего. Я призвал вас поговорить об одном предмете, который будет тяжел для Жюно, потому что я знаю его, и знаю, что безделица, о которой я сейчас скажу вам, огорчит его, когда он услышит ее от меня, а все из-за того, что он верит чужому влиянию на мою дружбу к нему. Но, может быть, то, что я делаю теперь, и есть доказательство моей дружбы.

Он сделал еще несколько шагов по комнате и сказал:

— Я забираю у вас Ренси.

Тут он опять остановился и некоторое время не сводил с меня своего проницательного взгляда, который удивительно освещало заходившее солнце. Он хотел, чтобы я тотчас же сказала ему, что думаю я, что скажут Уврар, Жюно, де Тильер и все, кого казалось это дело. Кто знал императора, тому известно, какую важность придавал он разным пустякам, как только к ним примешивалось его имя или имя кого-нибудь из его родных.

— Разве Дюрок не сказал вам об этом? — продолжал он, не переставая глядеть на меня магнетическим взглядом.

Я сделала головой отрицательный знак и потом выговорила очень тихо:

— Нет, государь.

— О, о! — сказал он, сделав странное движение бровями и губами. — Неужели вы так привязались к этому Ренси? Ну что вы надулись, как четырехлетнее дитя, у которого забрали игрушку?! Хорошо, так я скажу вам правду: я очень доволен, что делаю это, для пользы самого сумасшедшего Жюно: Ренси потребовало бы слишком больших издержек.

Я не отвечала, я думала о Жюно. Ему так нравилось обладать Ренси. Уврар в контактах к этой покупке сделал все, что только можно сделать в таком деле. Впрочем, Уврар известен всей Европе светскостью своего обращения, вежливостью и вкусом, чему не мешают его мешки с золотом: они служат ему только помощниками, тогда как у других деньги обыкновенно враги приятности и вкуса. Де Тильер, который тоже участвовал в покупке Ренси, действовал на всех этапах этого дела с не меньшим благородством. Целый год я слышала, как Жюно радовался своей покупке; кроме того, он был охотником, а лес Бонди являлся продолжением парка Ренси. Император же не любил охоты и нисколько не обращал внимания на зайцев и кроликов, которые сменили разбойников в этом лесу, и теперь Жюно, с позволения князя Невшательского и благодаря своему вниманию к егерям и лесничим, был столько же, если не больше самого императора, владельцем этого леса. Я знала, кто внушил ему мысль о покупке Ренси. Я знала, чей раздвоенный язык донес императору ложь о покупке Ренси и передавал другие пересуды…

— Ну так я забираю себе Ренси, — повторил император. — Слышите, госпожа Жюно? Напишите об этом мужу своему. Что, разве и вы любительница охоты? Вижу, вы совсем расстроены…

Я знала, как будет грустно Жюно, и была в этом откровенна с императором.

— Полноте, полноте, это пустяки! Он так же хорошо будет охотиться в Сен-Жерменском лесу, как и в Бонди… Впрочем, я оказываю ему услугу, забирая Ренси… Кроме того, я дарю Нейи принцессе Полине, и мне надобно же иметь что-нибудь подле самого Парижа вроде Ренси. Я беру его, и дело кончено. Ах, госпожа Жюно! Знаете ли, я не привык говорить так долго с женщинами, объясняя им, что делаю.

Боже мой! Я знала об этом слишком хорошо! Но именно эта желание поговорить со мной о таком деле показывала, что оно было важно. Тут был замешан Уврар, а все знают, что Наполеон почти ненавидел этого необыкновенного человека. Сделаться новым владельцем Ренси, занять место Жюно и иметь сношения с Увраром в оставшемся платеже — вот что могло быть нужно Наполеону, причем гораздо больше, нежели то, что говорил он. Признаюсь, что эта причина, несмотря на все уважение мое к превосходной его рассудительности, казалось мне не стоящей внимания.

— Знаете ли, для чего я спрашивал сейчас, что пишет вам Жюно? — сказал император, внезапно остановившись, усаживаясь и указывая мне рукой на кресла.

— Если вашему величеству угодно объяснить, я узнаю; иначе не могу.

— Для того, что я хочу знать, доволен ли он наконец. Знаете ли, госпожа Жюно, что я сделал для него? Знаете ли, что он имеет в Лиссабоне власть короля? Он пишет мне, что для пользы страны власть французов должна господствовать над всеми другими, и курьерская почта привезет к нему, вместе с полномочиями, которых он требует, и другой знак моей любви. Потому что без его усиленного ходатайства я не оказал бы такой благосклонности Португалии; не худо, если они будут знать это в Лиссабоне. Нет ли у вас друзей в этом государстве? Напишите им, что они обязаны величайшей признательностью своему генерал-губернатору. Таков отныне титул Жюно, и сверх того он губернатор Парижа.

Говоря все это, Наполеон внимательно глядел на меня, как будто в самом деле хотел прочитать письмо Жюно в моих глазах. Дело в том, что курьеры губернаторского кабинета отвозили пакет императору или тому, кому поручал он, но собственные курьеры Жюно привозили сначала его письма мне, а потом выполняли все прочие поручения.

— Жюно в силах теперь сделать много хорошего. Его правительство организованно, как никогда не было со времени маркиза Помбаля. Он теперь глава государства, у него свои министры. Словом, все очень хорошо. Я доволен речью, которую он произнес, очень доволен. Он умеет держать себя достойным образом.

Наполеон улыбался при этом с удовольствием, как обыкновенно делают, обдумывая приятную мысль. В самом деле, Жюно был его создание, и все хорошее, что делал он, казалось императору следствием собственного его творчества.

Наполеон был не из тех людей, которые начинают разговор без причины и продолжают без цели. Уже несколько минут я спрашивала себя, для чего призвал он меня? Из-за Ренси? Это было невероятно. Для рассуждения о Жюно, которое продолжал он уже четверть часа? Это все очень хорошо, но должна была быть еще какая-то причина, ради которой говорил он, но которую я не понимала. Как распутать нить, концы которой держал он один? Наполеон снова долго посмотрел на меня и угадал мою мысль, потому что сказал улыбаясь:

— Не ищите! Дело очень простое.

Человек непостижимый! Я покраснела и совершенно смешалась, когда он так изловил мою тайную мысль и как будто застал меня подслушивающей, что он думает.

— Итак, — продолжал он с выражением несколько недовольным, — Жюно не говорит вам обо всем высоком и счастливом, что случилось с ним! Я не думал, что он так холоден к почестям. В самом деле, у этого мальчика странная голова. — И вдруг, повернувшись (потому что он остановился против окошка и барабанил по стеклу не в такт), император сказал мне: — А вы, госпожа Жюно… У вас же страсть ко всем этим светским глупостям; неужели вы нисколько не хотите поцарствовать с Жюно? Уверяю вас, что он то же самое в Португалии, что Албукерке и Эрнан Кортес были в Бразилии и Мексике.

Я отвечала только наклоном головы, потому что, начав искать причины этого вызова, я как будто бродила в темном лабиринте и боялась сказать или сделать какую-нибудь глупость, которая могла повредить Жюно. Уверена, что Наполеон очень желал поймать меня: не то чтобы он сердился на мое молчание, но на что были ему слова мои? Он видел, что я разгадала его: для этого разговора, странного своею пустотой, есть скрытая причина, и ее-то хотелось мне узнать. Я была занята этим; Наполеон понял меня, остановился и сказал:

— Ну, прощайте, госпожа Жюно! Если вам хочется сыграть роль королевы Португалии, я отвечаю за то, что вы найдете своего мужа в наилучшем для того положении. Когда будете вы писать ему?

— Думаю, государь, завтра утром, если только ваше величество не прикажете мне исполнить это сегодня же вечером.

Он казался недовольным, что я слишком выразительно произнесла слово прикажете, и, нахмурившись, сказал:

— Пишите, когда хотите и что хотите. Но чем скорее, тем лучше. Весьма важно для семейного спокойствия, чтобы отношения между мужем и женой не прерывались, вместе ли они живут или далеко друг от друга, это все равно.

Нравоучение его прозвучало так странно, что, право, я не могла сдержать улыбки; он также увидел это и, кажется, прибил бы меня, если б только смел. Мне показалось, что разговор кончился, и я уже двигалась к дверям, когда он подозвал меня движением руки и промолвил, как будто ему пришла в голову новая мысль:

— Кстати! Будете писать Жюно, объясните ему, как следует, об этом адъютантском деле, о котором Дюрок уже писал ему. Это ребячество. Вот почему я и говорю, чтобы вы написали. Такое неважное дело можно поручить женщине, — прибавил он рассмеявшись.

— Благодарю, ваше величество, — отвечала я в таком же тоне.

— Но вы же знаете, что я хочу сказать. Знаете, как я не люблю, чтобы женщины мешались в дела важные: они почти всегда пускаются при этом в интриги.

— Позволите ли, ваше величество, высказать мне свою мысль об этом?

Он сделал одобрительный знак.

— Женщины никогда не вмешиваются в дела важным образом. Их леность, их беззаботная любовь к удовольствиям гонит их от всякого утомления ума, и когда они появляются в деле важном, то становятся только орудием мужчин. Это похоже на женщин-монархов, о которых говорят, что они бывают замечательны потому только, что в это время управляют их фавориты.

Он засмеялся, да еще таким откровенным и шумным смехом, что я сама удивилась, как смогла вызвать его на это.

— Я не думаю, однако, — продолжала я, — чтобы женщины были неспособны держать бразды правления, и держать твердой рукой, потому что я и вообще имею о женщине высокое мнение; а то отличное воспитание, которое особенно в последние двадцать лет получаем мы, совершенно уравнивает нас со многими мужчинами, если не со всеми. Но есть одно, что губит нас и вечно будет мешать нам сделаться властителями…

— А, вы соглашаетесь! Но какое же это препятствие?

— Сердце.

— Сердце? Вы хотите сказать: голова.

— Как будет угодно вашему величеству. Кажется, я понимаю вашу мысль, но не могу согласиться с нею. То, о чем говорю я, государь, заставляет женщину забывать себя и для своего ребенка, и для своего мужа, друга; не говорю для любовника, потому что, по-моему, эта преданность, это отрицание самой себя существуют для женщины и без любви в ее сердце.

— А почему же, спрошу я, не сделал бы всего этого мужчина?

Я покачала головой, и он засмеялся. Я опять начала свою речь, потому что мне хотелось доказать свою мысль, и, замечу мимоходом, в первый раз, с тех пор как я знала его, он поддерживал такую длинную беседу.

— Вот почему, государь, иногда видно в нас что-то похожее на интригу. Нами распоряжаются… нас заставляют действовать… мы только инструменты…

— А госпожа де Юрсен? А госпожа Ментенон? Ха-ха, что скажете вы об этих? Может быть, и они не интриганки?! Полноте! Я мог бы назвать вам больше сотни таких имен, если б только имел время вспомнить их.

— Ваше величество называет госпожу де Юрсен и госпожу Ментенон; я не буду защищать их. Но это исключения, а они, как известно, подтверждают правило. Кроме того, обе эти женщины жили в век интриг и бесчинств. Я часто слышала, как ваше величество говорили о кардинале Реце, о Ларошфуко и многих других замечательных людях того времени, представляя их не иначе как интриганами и любителями смуты.

Он опять улыбнулся, а потом вдруг спросил у меня:

— Сколько вам лет?

Я отвечала ему только улыбкой, потому что он знал мой возраст не хуже меня самой.

Он иначе перетолковал мое молчание:

— Как? Вы уже скрываете свои лета? Это нелепо!

— Я нисколько не скрываю свой возраст, государь! Да это было бы и невозможно, особенно перед вашим величеством, ведь вы чуть ли не были свидетелем моего рождения. Мне двадцать два года.

Он тихо взял щепотку табаку и стал склоняться головою к пальцам руки своей, что показывало хорошее настроение; потом, считая годы по пальцам, он сказал:

— Да… точно так… 1795-й… одиннадцать лет… точно… А сколько лет было бы теперь вашей матери?.. Ах, вот кто не любил отвечать на этот вопрос! И совсем напрасно! Что значат годы для того, кто так прекрасен, как она. Да, она была очень хороша. Есть ли у вас портрет ее?

— Есть бюст ее, государь. Чрезвычайно похожий.

— Это была странная женщина! Добрая… Превосходная… И умна, как черт!

Он не переставал нюхать понемногу свой табак, похлопывая легонько рукой по ручке кресла, между тем как я, все еще держась за ручку двери, уже с четверть часа оставалась в положении человека, готового отворить дверь и уйти, чего однако не могла сделать, пока император не отпустил меня. Но при упоминании моей матери я нажала ручку двери, чтобы выйти при первом же его слове, обидном для меня. Он заметил это, потому что видел все, и тотчас сказал:

— Часто ли говорила она вам обо мне?

— Никогда, государь.

— Это невозможно, — вскричал он, начиная гневаться. — Это невозможно!

— Почему же, государь?

Вероятно, мое спокойствие показало ему неприличность его горячности, потому что он опять сел и сказал мне с каким-то огорчением:

— Впрочем, она уже не чувствовала дружбы ко мне. Люсьен был ее любимцем. И очень вероятно, что моя строгость к нему погасила в ней последние чувства ко мне.

— Моей бедной матери уже не было на свете, когда вы, ваше величество, изгнали своего брата.

Один Бог знает, что произвела я в нем этой фразой, которая, впрочем, прозвучала так просто. Он встал, хотел говорить, сел опять, покраснел, побледнел, встал снова, сильно отпихнув свое кресло. Глядя на меня строго, он хотел, по-видимому, сдержаться…

Так прошло несколько секунд; потом он сказал мне, насколько мог кротко:

— Хорошо. Доброго вечера! Когда будете писать Жюно, изъявите ему мою дружбу.

Я поклонилась и вышла из кабинета: разговор наш продолжался около часа. Я была уже почти в конце галереи, когда снова отворилась дверь кабинета, и император своим звонким голосом опять позвал меня:

— Госпожа Жюно!

Я обернулась и увидела, что он стоит в дверях и делает мне знак подойти к нему. Я вернулась.

— Мне кажется, вы сказали, что сегодня вы дежурная у синьоры Летиции?

— Да, государь, и я сейчас возвращаюсь к ее высочеству.

— Скажите ей, пожалуйста, чтобы она приехала ко мне завтра поутру завтракать.

Он сделал мне опять вежливое приветствие рукой и возвратился в свой кабинет.

Императрица-мать ожидала меня с нетерпением. Эта прекрасная женщина была неизменно добра ко мне. Я пересказала ей весь разговор с императором, для нее не было в нем ничего неприятного, потому что не иметь Ренси казалось ей очень хорошим решением, совсем не скучным и не досадным, так что она скорее была довольна, нежели смущена моим рассказом. Но когда я передала ей поручение императора пригласить ее к завтраку, она очень встревожилась и даже пришла в беспокойство; я не могла не заметить ее смущения.

Глава XXXVIII. Наполеон и Люсьен

Любопытно изучать домашние отношения семьи императора. Сколько происходило там случаев, неизвестных публике! Так, например, с 1807 по 1809 год беспрерывно шли переговоры между императором и братом его Люсьеном. Император хотел в то время учредить всемирную монархию в лице своего семейства, и, несмотря на сцену, бывшую в Мантуе, вскоре обоим братьям представился новый случай сблизиться.

Поводом к этому стала просьба принца Астурийского, который хотел жениться на ком-нибудь из родственниц императора. Император хорошо знал, что Люсьен не согласится пожертвовать своею дочерью и не отдаст ее за человека, показавшего такие дурные чувства к отцу и матери. Нужно было очень искусно вести переговоры, и в Канино, где тогда жил Люсьен, отправился с предложениями господин Кампи.

Кампи, преданный друг семейства Бонапарт, был корсиканец. Дар организатора всегда отличал его, но это был человек странный: он напоминал те прекрасные характеры, которым мы удивляемся, читая Плутарха и Ксенофонта. Чрезвычайно честный, он при малейшем сомнении тотчас начинал поступать с величайшею спартанской осторожностью. Он не ел мяса, питался только зеленью и плодами, пил одну воду; не смеялся никогда. Странный человек, но честный, даже добродетельный.

Кампи служил под началом Люсьена, когда тот был министром внутренних дел. Он находился при нем личным секретарем, и Люсьен уважал его чрезвычайно; потому-то император и обратил на него взгляд для столь важной миссии, в которой надобно было представить Люсьену предметы затруднительные.

Вопрос заключался в браке Шарлотты Бонапарт с принцем Астурийским. В этом предложении со стороны императора присутствовала, если смею сказать, двуличность, которую я не хочу оправдывать, потому что в то время он уже решил судьбу Фердинанда и тем уничтожал сам смысл отправки к Люсьену посланца. Все это относится к таинственным делам его с Испанией, и мы скоро начнем распутывать этот узел.

Кампи отправился с письмом, в котором император приглашал Люсьена в Париж выслушать его новые предложения и лично переговорить о них. Император соглашался, чтобы Люсьен управлял делами своего правительства по собственному разумению (но нельзя было ручаться, всегда ли будет он так снисходителен), и предлагал ему Неаполитанское королевство. Император хотел удержать Италию, и Люсьен, испытанный в мужестве нравственном и физическом, подходил ему больше других. Но в этом случае Наполеон показал, как усиливалась, а не изглаживалась в нем со временем решимость. Он сказал однажды в Государственном совете: «Я никогда не признаю своей невесткой жену Люсьена».

Эти слова, громко произнесенные в святилище законов, казались обязательством, заключенным самим с собой; в них надо видеть только деспотическую волю, которую император показывал всякий раз, когда один из членов его семейства решался поступить по своей воле. Чем более благородно и гордо сопротивлялся Люсьен, защищая свою политическую свободу, тем сильнее хотел император сломить его хотя бы в другом отношении, от которого отступиться было бы для Люсьена так же не благородно. Наполеон хорошо чувствовал это и еще больше упорствовал в своем намерении из-за того, что почти ненавидел в то время жену Люсьена. Я слышала иногда, что император говорил о ней так язвительно, что Жозефина, у которой, разумеется, не было повода защищать Люсьена и его родных, сказала ему однажды своим ласковым голосом: «Мой друг, подумай, она ведь женщина!»

В самом деле, этого было бы уже достаточно, даже если бы госпожа Люсьен в Риме и не составляла тогда счастья своего мужа, не была тем, что называют римлянкой в смысле, какой мы соединяем с матерями и женами древних римлян. Она жила благородно, — впрочем, этого требовал и ее муж, — и не выходила за пределы своего семейства, довольно многочисленного, это служило ей защитой от всякой мысли, которая могла бы пробудить неблагонамеренность. Поведение ее было безукоризненно: она делала счастливым своего мужа, занималась вместе с ним литературой, услаждала своею заботливостью то горе, которое всякий день чувствовал Люсьен из-за отношения императора. Если правда, повторяя слова самого императора, что Люсьен заключил свой брак только в отместку ему, то в заключенном с досады браке он нашел счастье, которого не дал бы ему союз, устроенный самым правильным образом.

Из всех известных мне людей никто не дорожил так, как император, всем, что относится к домашней жизни. В этом он походил на самую взыскательную женщину. Трудно представить себе требовательность его к своим родным! Конечно, можно удивляться многому, чего не должно бы быть; но везде, где будут придворные, министры, двор, везде будут они одинаковы, разве только с небольшими особенностями. Так, например, можно припомнить, что говорит Сен-Симон о герцогине Бургундской (а Сен-Симон в нравственном смысле был один из самых строгих представителей двора Людовика XIV). Он говорит: «Все видели, что скрывала наша милая принцесса. Все видели, но ее обожали, и каждый хранил молчание».

Но здесь происходило совсем другое: тут скрывали от Наполеона только добро, хотели помешать всякому сближению императора с Люсьеном, и для этого необходимо было создать препятствие переговорам, которые хотел начать Наполеон. К несчастью нашему и его, переговоры эти не могли иметь удачной развязки, и лица, которых не называю, радостно улыбнулись, когда узнали, что предлагалось Люсьену.

Император дал господину Кампи поручение отвезти своему брату право обладания герцогством Пармским, но не для него, а только для жены его. Ему самому назначал он королевство Неаполитанское. Госпожа Люсьен должна была уехать из Рима в Парму с титулом герцогини Пармской и увезти с собой двух дочерей, а мальчиков оставить. Наполеон хотел, чтобы по выезде ее из Рима она была разлучена с мужем, как только может разлучить смерть. За такую цену император признавал ее своею невесткой, давал ей титул и делался добрым ее родственником. Взамен ей нужно было разорвать все, что привязывало ее к жизни, потому что оставить таким образом всех милых сердцу не значит ли умереть? Да еще оставить как будто из корысти!

Первые минуты по приезде господина Кампи были особенно жестоки. Люсьен тотчас отказался и от неаполитанской короны и тем более от герцогства Пармского, которое было бы приобретено низкой угодливостью. Госпожа Люсьен находилась совсем в иной ситуации, нежели ее муж; она должна была принять решение, следуя тому пути, который судьба назначает с самого рождения нам, бедным женщинам; вся ничтожная жизнь наша составлена из жертв! Действительно, после ночи, проведенной в размышлениях, она вошла в кабинет Люсьена и объявила ему, что не хочет быть препятствием для его возвышения и величия, что ответ ее готов и она отошлет его императору.

— Где это письмо? — спросил Люсьен с внешним спокойствием.

Жена подала письмо; он взял его, разодрал в клочки не читая, бросил на пол и начал топтать.

— Друг мой! Друг мой! — сказала госпожа Люсьен плача. — Неужели ты хочешь лишить своих детей короны?

— Неужели я должен лишить их матери ради этой короны? — вскричал Люсьен и с волнением стал ходить по комнате.

— Люсьен! — сказала ему жена его своим прекрасным голосом, которым она лучше всякой другой умеет модулировать. — Люсьен, не отвергай без размышления того, что посылает нам Бог. Помнишь, мой друг, те печальные минуты, когда мы рассуждали, что, когда не будет ни тебя, ни твоего брата — потому что, как ни велико его могущество, оно должно кончиться вместе со смертью, так же как с нею кончатся и твои мучения, — тогда наши дети будут зависеть от детей твоего брата? И у них не будет той независимости, которую сейчас предлагают им, которую могу дать им я! Нет, мой друг, нет! Ты должен быть отцом больше, чем мужем, а я должна быть матерью больше, чем женой.

Говоря это, она была удивительно прелестна. Люсьен несколько мгновений глядел на нее с чувством пламенным, наконец обнял и с любовью прижал к груди.

— Вот доказательство того, что ты достойна обожания, — сказал он ей. — И ты хочешь заставить меня разлучиться с тобой! Нет, мы никогда не расстанемся. Никогда. Если брат хочет возвратить мне свою дружбу, пусть он сделает это без условий, и особенно без таких жестоких условий. Всегда с тобой, мой друг! Никогда в разлуке!

Как ни была решительна госпожа Люсьен, но не могла же она противиться словам того, кого любила. После недолго спора оба супруга согласились отказаться от Неаполитанского королевства и герцогства Пармского на тех условиях, какие предлагал император. Дорожная карета была готова и лошади приведены — все отослали назад. Что касается брака их дочери с принцем Астурийским, тут немедленного отказа не последовало; напротив, были сделаны все приготовления и даже назначен отъезд девушки. Пятнадцатилетняя Шарлотта, очень приятная и в то время и позже[190], была красива, тиха, добра и остроумна; принц Астурийский почел бы за счастье иметь такую жену. Отъезд ее приготовлялся довольно скрытно, так что жители Рима, может быть, и не знали о нем. Госпожа Летье, жена директора Французской академии в Риме, собиралась провожать молодую принцессу в Испанию. Все было готово, когда однажды утром Люсьен призвал к себе графа Шатильона, одного из своих друзей, который, не раздумывая, последовал за Люсьеном в изгнание. Он жил у него и управлял всем, что относилось к изящным искусствам. Люсьен сказал ему, что надобно прекратить все приготовления к отъезду Шарлотты, и с сердечным чувством прибавил:

— Я не могу согласиться отнять у себя это дитя. Лишь один добродетельный человек мог бы покровительствовать ей: это Карл IV, но он не имеет власти. Пусть лучше моя бедная Шарлотта останется под отеческой кровлей.

И Шарлотта осталась.

Таков был первый случай сватовства Фердинанда на какой-нибудь родственнице Наполеона, о чем он сам беспрестанно ходатайствовал. Процесс возобновился, когда Фердинанд жил в Валансе, а пока господин Кампи возвратился во Францию с ответом Люсьена старшему его брату, и все это лишь способствовало увеличению ненависти Наполеона к госпоже Люсьен.

Глава XXXIX. Испанские дела

Много говорили о том, что Наполеон издавна таил в уме своем планы насчет последних Бурбонов, которые еще занимали единственный трон в Европе. Трудно сказать, однако, была ли это мгновенная решимость или действительно план, долго созревавший в уме его. Но если мне надобно произнести свое мнение, и если оно значит что-нибудь из уст той, которая знала его с ранней молодости и собственного своего детства, то я скажу, что не считаю намерений императора касательно Испании задуманными прежде письма Фердинанда VII из Эскуриала. Тогда-то, я думаю, внутреннее состояние этого семейства раскрылось перед императором во всей своей слабости, и он не без основания мог полагать, что если сделается повелителем Испании, то для блага ее это не будет хуже, чем управление бессовестного фаворита. Об испанских делах высказано много различных мнений, и главным почитается то, что Талейран был первый неприятель полуострова и чрезвычайно влиял на императора в решимости его по делам Аранхуэса. Может быть, не отрицаю ничего; замечу только, что редко позволял император влиять на себя…[191]

Глава XL. Веселые кадрили и новые титулы

Между тем как Испания, волнуемая новыми смятениями, готовилась увидеть разрушенными последние преграды, которые еще удерживали бунт, Париж по-прежнему оставался волшебным местом, где веселье и праздники возобновлялись каждый час. Великая герцогиня Бергская давала маскарад, и одна кадриль там была особенно замечательна. Эта кадриль, правду сказать, первой была достойна этого названия, потому что прежняя, устроенная во время брака принцессы Баденской, не походила на кадриль ничем, кроме разве того, что мы стояли по четверо с каждой стороны и были все окутаны голубым, красным и зеленым. В этот раз произошло совсем иное. Великая герцогиня Бергская встала сама во главе кадрили, но избранный ею костюм был гораздо красивее — это был костюм тирольских крестьянок.

Очень короткая юбка из красной шерстяной ткани, вместо бордюра — широкая синяя полоса, на которой вышиты цветы из золота и цветной шерсти. Лиф из широких полосок пурпурного цвета, обшитых золотыми шнурками, на рубашке из самого тонкого перкаля[192], гофрированного мелкими складочками по всей вышине лифа, так же как и рукава, тоже перкалевые, доходившие до кисти руки и застегнутые эмалевою в золоте пуговкой. На голове вуаль из самой тонкой кисеи, обшитая золотой нитью. Но драгоценных камней — ни одного. Этот костюм был прелестен; его дополняли красные чулки с золотыми стрелками.

Не знаю, почему великой герцогине Каролине вздумалось, чтобы все кадрили были составлены из женщин. Нас было шестнадцать крестьянок под предводительством деревенского бальи, и эту почтенную особу представляла мадемуазель Адель Лагранж. Однако великая герцогиня ошиблась в расчетах. Она хотела, чтобы участники кадрили собирались не у нее, во дворце на Елисейских Полях, где она жила тогда, а у меня около девяти часов вечера. И вот в большой галерее нижнего этажа моего дома устроили первую кадриль, на которой присутствовали те из моих друзей, кто не имел приглашения к великой герцогине.

Пробило половину одиннадцатого, приближалась минута ехать во дворец. Я сосчитала своих масок: четырнадцать. Тут были графиня Дюшатель и Реньо де Сен-Жан д’Анжели, княгиня Ваграм, тогда еще незамужняя, госпожа Кольбер, мадемуазель де Ла Вогийон, прелестная особа, столь же красивая, сколь добрая и милая, баронесса Монморанси и другие, имена которых я забыла. Кажется, в числе других была и герцогиня Ровиго, но я не уверена в этом.

Мы уже готовились надевать свои маски, когда мажордом подошел ко мне и сказал тихонько, что в другой комнате некая дама, также принадлежащая к кадрили, ждет меня; что она приехала слишком поздно и не смеет войти, пока я не пойду за ней. Я осмотрелась, взглянула на список, данный мне великой герцогиней, обнаружила, что княгини Понтекорво не было с нами; я подумала, что она не хочет идти через эту толпу, и перешла в гостиную перед галереей. Там увидела я в дальнем углу комнаты, которая была плохо освещена, странную женщину, маленькую и полную. От удивления я сначала невольно отступила на несколько шагов. «Боже мой, какое странное существо!» — подумала я и, приближаясь к ней, сказала:

— С кем имею честь говорить?

Она отвечала только тяжелым вздохом. Я не могла сдержать улыбки, и мне отвечал второй вздох, еще тяжелее первого, так что от него зашевелился подбородок маски. Но такой разговор не мог продолжаться; да это и выглядело забавно только раз. Я уже хотела уйти в галерею, но вдруг женщина схватила мою руку, притянула меня к себе, обняла за талию одной рукой и, подняв нижнюю часть своей маски, хотела поцеловать меня. Я закричала пронзительно, вырвалась, ударив ее, и одним прыжком отскочила к камину; там схватила я шнурок колокольчика и зазвонила изо всех сил. Правду сказать, и было чего испугаться: я почувствовала, что к моему лицу прикоснулась жесткая, колючая щетина. Мажордом тотчас вбежал и принялся хохотать. Но толстуха захохотала еще сильнее, и наконец я тоже рассмеялась, хотя все еще была сердита: передо мною оказалась нелепая, разоблаченная фигура его высочества принца Камилло Боргезе. Он хохотал басом и подмигивал мне, беспрестанно повторяя: «Oh! Oh! Tivouli… Tivouli… Oh!.. Oh!»

Для объяснения надобно сказать, что за год перед тем, в один прекрасный летний день, Жюно вздумал ехать в Тиволи с одной знатной дамой, родственницей князя Боргезе. Я узнала об их поездке, и Жюно, чтобы придать этому приключению пристойный вид, сказал мне, что с ними был князь Боргезе. Случилось так, что князь Камилло заехал ко мне с этой знатной дамой, а Жюно не предупредил ее, и его не было дома, так что она не могла предвидеть ответа князя Боргезе или помешать ему, когда я спросила:

— Что ж? Весело было вам третьего дня в Тиволи?

— Тивули! Какой Тивули? — вскричал он с изумлением. — Я ездил верхом…

Я усмехнулась и тотчас переменила разговор, с меня было довольно!

С тех пор всякий раз, когда князь Боргезе встречался со мною, — а он очень часто искал этих встреч, хоть я истинно не понимаю, для чего, — он уже издалека кричал мне: — «Oh!.. Tivuoli!.. Tivuoli!» — так что наконец это сделалось несносно.

В этот вечер он не пропустил случая закричать мне свое Тивули, прыгая вокруг, потому что был прекрасным танцовщиком и всячески старался поцеловать меня. Когда первая минута изумления прошла, я расхохоталась от чистого сердца, глядя на эту смешную фигуру. Я взяла его за руку и, чтобы избавиться от преследования, которого очень боялась, вошла с ним в галерею, где были все наши дамы. Там-то поднялся крик изумления и сумасшедший хохот, когда он снял свою маску и все увидели синюю его бороду, черные бакенбарды, курчавые волосы угольного цвета: некоторые непослушные завитки вырывались из-под тонкого кисейного покрывала, обернутого вокруг головы!

Когда утихло первое веселье и нарядившийся женщиной князь увидел, что я нисколько не хочу его поцелуя, мы отправились во дворец. Великая герцогиня Бергская ожидала нас в своих внутренних комнатах с княгиней Понтекорво, и обе они были одеты так же, как мы. Там снова начался хохот при виде крестьянки, приведенной мною.

Когда мы выходили из внутренних комнат в галерею, какая-то маленькая голубая маска бросилась, чуть не сбив меня, из кабинета, где переодевались. Не ожидая встретить такой толпы, она произнесла выражение довольно сильное; но я не стала возмущаться — это был сам император.

Он хотел веселиться, как говаривал сам, в эти дни сатурналий и для этого маскировался с головы до пяток, а вместо себя наряжал кого-нибудь, кто расхаживал на балу в его роли. Например, в тот день роль его была поручена Изабе. Изобретательный ум художника годился для маскарада, если честно сказать, гораздо лучше, нежели ум императора. Но Наполеон, несмотря на то что его узнавали в одну минуту, любил маскарады и забавлялся ими, как дитя.

Всего труднее было скрыть руки Изабе: кто видел его, тот помнит, что у него руки престрашные, а у императора они были красивы. Изабе очень удачно изобрел средство скрыть эту несообразность: он надел на руки, и без того уже очень большие, толстые перчатки, а поверх них — белые. Трудно было судить, сколько пар перчаток надето на эти руки, могли видеть только, что это руки маскарадные, переодетые. Впрочем, Изабе представлял императора очаровательно, хоть и не очень удобно для него в толпе, где могло выйти какое-нибудь приключение, а всякая ошибка оказалась бы пагубной.

Бал продолжался с особой живостью. Посреди множества прелестных масок в залах удивительной красоты вечер протекал сладостно и с такою безотчетной веселостью, что ум засыпал, будто убаюкиваемый волшебством…

Я еще не говорила об одном обстоятельстве, важном в политической жизни императора: это установление нового дворянства. Намерение было видно уже при учреждении Почетного легиона; но довершено было только установлением наследственных титулов с поместьями и майоратством. Все заставляло нас предвидеть, что это скоро будет выполнено, потому что титул герцога Данцигского, данный императором еще в 1807 году, показывал его волю ясно.

Я была на дежурстве при императрице-матери в Тюильри, куда провожала ее на семейный обед, который случался всякое воскресенье. В дежурной гостиной павильона Флоры я нашла Савари, который шел ко мне, говоря:

— Поцелуйте меня: я скажу вам хорошую новость!

— Сначала скажите, а потом я вас поцелую, если новость стоит того.

— Хорошо: я стал герцогом.

— В самом деле, это удивительно; но за что же тут целовать вас?

— Я называюсь теперь герцог Ровиго, — продолжал Савари, расхаживая по комнате, так переполненный своею радостью, что мог бы подняться в воздух, как воздушный шар.

— Но что мне за дело до вашего титула и смешного имени? — сказала я, потому что он начинал выводить меня из терпения.

— Если бы он объявил вам, что вы герцогиня, — сказал в этот момент Рапп, подойдя ко мне тоже и дружески взяв за обе руки, — я уверен, вы поцеловали бы его, как поцелуете меня!

— От всего сердца, — отвечала я, подставляя свою щеку этому почтенному человеку, в восхищении от его откровенной, искренней дружбы.

— А за Жюно?

— И за Жюно, очень рада буду. Обещаю вам написать ему, что от вас первого услышала я эту приятную новость.

— Да, а кроме того, — продолжал Рапп, — у вас самое прекрасное имя из всей этой толпы. Вы герцогиня Абрантес.

Я тотчас поняла, что император хотел сделать приятное Жюно, назвав его герцогом Абрантесом[193], и эта новая благосклонность сделала меня вдвойне счастливой. Жюно и в самом деле сказал мне после, что, узнав об этой милости императора, он был тронут до слез.

Мы сошли обедать в гостиную, которая располагается внизу, подле лестницы павильона Флоры. Обедали мы там, как сказал однажды Жюно шутя, словно в буфете. За столом председательствовала почетная дама императрицы, тогда графиня Ларошфуко, или статс-дама, или, в отсутствие их обеих, дежурная придворная дама. В этот день графиня Ларошфуко сама занимала свое место; а она, между прочим, редко оказывала нам такую честь. Припоминаю это обстоятельство, как будто бы и ничтожное, но оно важно в описании того дня.

Я чувствовала себя довольно одиноко. Все, кто окружал меня, не были мне симпатичны своими манерами или разговорами, так что я почти решилась уехать домой, когда увидела госпожу Ланн. Мне всегда бывало приятно встретиться с нею, а в тот день особенно. Мы тотчас подошли друг к другу и сели рядом за стол.

— Ну, — сказала я, — вот великолепное событие; но я почти уверена, оно не трогает вас нисколько.

Это была правда. После ей, может быть, понравились все эти почести; но я знаю ее, знаю, что она простодушна, добра и совершенно естественна.

— Вы верно догадались, что все это не значит для меня ничего, — отвечала она. — Кроме того, я уверена, Ланн не обрадуется. Вы знаете образ его мыслей, и он не переменил его нисколько. Но многие из окружения императора думают совсем не так, как он. Посмотрите! Посмотрите скорей!

Я взглянула и увидела неподалеку блистающего радостью герцога Ровиго.

— А какое имя дали вам? — спросила я собеседницу.

— Прелестное… Монтебелло. Оно и ваше — два самых приятных в списке.

Она показала мне карточку, на которой были написаны имена всех герцогов, пожалованных императором, и майоратств, соединенных с этими достоинствами.

Никогда Тюильри не становился свидетелем такого честолюбивого волнения, объединяющего всех в малейших оттенках своих. От маршала до простого чиновника сердца всех бились надеждою получить лишнее перо в дворянский плюмаж. Скажу ли, что это было жалкое зрелище? Нельзя вдруг создать дворянства, как, впрочем, и ничего серьезного и значительного.

По воскресеньям наши вечера проходили в Тюильри совсем иначе, нежели в другие дни. После обеда мы шли к императору; иногда, если он бывал в хорошем расположении духа, а собравшиеся дамы нравились ему, Наполеон приказывал им входить к себе. Так случилось и в этот вечер.

— Ну, госпожа герцогиня, — сказал он, увидев меня, — довольны ли вы своим именем? Абрантес! И Жюно должен быть также доволен им. А что говорят в ваших гостиных Сен-Жерменского предместья? Верно, ошалели немного от этого подкрепления, которое я даю им. Я хотел назвать его герцогом Назаретским[194], — сказал мне император и, обратившись к архиканцлеру, добавил: — Бесспорно, что я ничего еще не сделал более соответствующего Французской революции, чем это восстановление высших чинов. Французы всегда готовы сражаться за одно: им требуется равенство перед законом и возможность достигнуть всего. То, что будут называть моим дворянством, не совсем дворянство. Дворянства не бывает без привилегий и наследования, а у этого все преимущества в богатстве, данном в награду за военные или гражданские заслуги, и автоматического наследования нет, если государь не утвердит в достоинстве сына или племянника. Да, мое дворянство — это мое лучшее создание.

Император и в самом деле видел в этом мероприятии полезное и прекрасное довершение своего плана. Прав ли был он? Я думаю, нет. Надобно было ограничиться двадцатью четырьмя великими офицерами Империи. Они служили живой опорой Франции, и в то же время на них опиралась державная власть, хотя народ не был зависим от них. Империя 1804 года сама была уже удивительным творением и оправдывала тщеславие тогдашних французов.

Любопытно вспоминать об этой эпохе. Сколько смешного происходило вперемешку с прекрасным! Суетность захватила не одну добрую и благоразумную голову в эти минуты безумия. Я помню их и, следовательно, помню многие смешные сцены.

Генерал, очень известный, был сделан графом. Жена его хотела иметь мундир, который своим блеском не уступал бы ни в чем самым благородным мундирам Сен-Жерменского предместья. Нельзя назвать эту графиню ни дурой, ни невеждой; но на свою беду она попала в руки злым людям, которые завели ее на такую тропу, где все делалось самым нелепым образом. Новую графиню уверили, что муж ее достиг своего положения силою руки, и прежде всего надобно сделать его Алкидом, а потом представить мозаику (именно так) всего, что могло напомнить знаменитый военный подвиг, потому что, говорили ей, каких только подвигов он не совершил. Графиню мысль о мозаике славы прельстила, и начали составлять герб. Я видела его и попробую описать. Тут была сотня игрушек под общим названием герба: шпаги накрест и прямо, башни для напоминания о взятых городах (а в формуляре генерала, составленном его женою, числилось не менее двадцати городов). Сколько ж надо было построить этих разбитых башен! Потом он еще исполнял и дипломатические поручения, то есть переговаривался иногда на аванпостах о перемирии — надобно подле сабли и шпаги положить оливковую ветвь и перо! Наконец, вся эта пестрота, раскрашенная самою графиней, потому что она воображала себя разбирающейся в живописи, была разделена на четыре части, которым нет названия в геральдике; ее разделял широкий крест, исписанный легендой нового изобретения, которая напоминала о Святом Людовике и крестовых походах, потому что генерал бывал в Египте.

Наконец труд закончили, и графиня сама отвезла его господину Сегюру, который имел удовольствие посмеяться вместе со мною. К счастью для бедной графини, Сегюр знал ее довольно хорошо, так что мог говорить откровенно. Он заставил ее разорвать прекрасный лист пергамента, переливающийся золотом, лазурью, красной и зеленой краской, потому что, разумеется, она раскрасила его всеми возможными цветами.

Но, зная, что Монморанси имеют удивительный мундир, шитый в память об их военных подвигах, графиня тем не менее хитростью получила от самой баронессы Монморанси, которая ничего не подозревала, точный рисунок этого мундира и все-таки заказала себе такой же, с той разницей, что рукава отличались особенной пестротой. Не знаю, рассказали ли об этой комедии Наполеону. Вероятно, потому что он знал все.

Глава XLI. Свидание с Наполеоном

Подробности отъезда папы были малоизвестны в Париже, потому что, во-первых, мы ветрены во всем, а во-вторых, император не хотел, чтобы вмешивались в то, что делал он или что делали за него другие. И между тем какой отзвук в мире имело это отлучение от церкви![195]

Однажды, еще в Испании, мы наслаждались той удивительной, волшебной погодой, когда кажется, что ты вся окружена очарованием. Я особенно радовалась жизни в такие минуты, так что не видела никакой печали, никакого страха вокруг себя в этой стране, любимой небом.

Жюно вошел в мою комнату и увидел меня в этом счастливом расположении духа, но сам он был мрачен и встревожен.

— Что с тобой? — спросила я его. — Ты пугаешь меня. Поди сюда, взгляни на это прелестное заходящее солнце.

Мы жили тогда в Ледесме, и с высоты горы, на которой расположен город, глядели на долину, дикую, но живописную, благоухающую, где так сладостно жить.

— Смотри! — сказал Жюно, кидая мне на колени лист бумаги с напечатанным на испанском языке текстом. — Прочитай, тогда увидишь, точно ли ангелы живут здесь.

Это была копия ужасного катехизиса, сочиненного и распространяющегося тогда в Испании. К нему прибавили воззвание знаменитого дона Хуана, который увещевал добрых испанцев нападать на французов и француженок, потому что они посланы отлученным от церкви, повинуются ему, а потому сами они также отлучены.

Я упомянула здесь этот случай, но мы ведь еще не дошли до войны в Испании. Я хотела только показать, какой отголосок в Европе имела эта папская булла! Смертный голос ее звучал грозно. Вот несколько фраз из нее:

«Священный престол вынужден был переносить огромные тяготы… С 1807 года ваши войска стоили более пяти миллионов пиастров… Вы отняли у нас герцогство Беневентское и Понтекорво… Вы сделали нас пленниками, посягая на нашу апостольскую независимость, ваши войска заняли нашу страну… Мы взываем ко всем народам…»

Ответом Наполеона было приказание тотчас захватить Анкону, Мачерату, Урбино, Камерино и присоединить их к Итальянскому королевству… Папский легат выехал из Парижа. Шампаньи, тогдашний министр иностранных дел, но, по существу, как все министры Наполеона, только первый секретарь по своей части, одобрил действия Франции. Не знаю, была ли обнародована эта бумага; как бы ни было, я приведу из нее несколько слов: они довольно странны, но не по мыслям своим, а по форме, особенно в отношении к папе:

«Император никогда не отступит от предложения Италии составить союз во избежание войны. Если Святой Отец согласен на это, все решено. Если он отказывается от этого, то тем объявляет, что не хочет никакого мира с императором, и объявляет ему войну… Первое следствие войны есть завоевание, а первое следствие завоевания — перемена правительства…»

Папа отвечал (в апреле 1808 года) через кардинала Габриэлли, тогда государственного секретаря своего и дядю князя Габриэлли, за которого после вышла дочь Люсьена:

«Вступив в союз, Святой Отец принял бы на себя не только обязанность делить издержки: служитель Бога поставил бы себя в равную обязанность поддерживать и вести войну… и оказался бы уязвим, поскольку его мирному призванию и священным его обязанностям неприлично…»

Конечно, таков и должен быть мирный, кроткий язык главы католической церкви, наместника Иисуса Христа. Но если духовный владыка поддерживал когда-нибудь войну, то, конечно, в обстоятельствах не более почетных, чем те, в каких находился Пий VII. Нет сомнения, что он поставлен утверждать мир и согласие между людьми. Но после Александра Борджиа, Юлия II, даже Льва X, Сикста V и множества владык агрессивных и коварных, Пий VII мог, не страшась гнева небесного, защищать землю Святого Петра или хотя бы попытаться это делать.

Несколько дней прошли для меня довольно грустно. Я беспокоилась, мучилась страшными предчувствиями, а для меня это важно, потому что я верю им. Они сделались, наконец, так сильны, что я послала за господином Нарбонном, чтобы посоветоваться с ним. Я предвидела бурю. Нужно сказать, что во внутренних делах императорского двора всегда можно было обнаружить макиавеллизм. Конечно, я употребляю здесь многозначительное слово для маленького предмета, но говорю истину, которую более или менее чувствовали все, кто составлял дворы императорской фамилии.

Я легла в тот вечер очень поздно и наперед велела отказывать всем. Госпожа Лаллеман уехала в Оперу с госпожой Грансен и госпожою Лапланш-Мортьер, и таким образом от меня все разъехались[196]. Я всегда была суеверна, и так часто в жизни моей дурные предчувствия сбывались, что и теперь содрогаюсь, когда испытываю нечто подобное. Я легла поздно и заснула уже к утру; утомленная, с горящими от слез глазами, потому что много плакала.

На другой день я проснулась после десяти. Горничная, открывая затворы в окнах моей спальни, сказала мне радостно, что получены письма из Лиссабона, и положила на постель толстый пакет, привезенный адъютантом Жюно господином Прево.

Я с нетерпением ждала писем от Жюно и уже несколько дней грустила о нем. Но едва прочитав две страницы странного его письма, я была вне себя. Помещаю здесь это письмо целиком, чтобы затем объяснить.

«Тотчас по получении этого письма, милая моя Лора, начинай готовиться к отъезду, чтобы, когда я приеду в Париж, нас ничто не могло задержать. Предвижу твое удивление, и сейчас объяснюсь.

С последней эстафетой я получил письмо от Дюрока: он пишет мне именем императора, что я должен выбрать или место адъютанта его величества, или место парижского губернатора, потому что занимать оба одновременно нельзя. Его величество не должен бы предполагать, что я затрудняюсь хоть на минуту в этом выборе. Жить для него, и единственно для него, давнее и пламенное мое желание. Я буду при императоре, как в прекрасные дни Итальянской армии. Пусть осыпает он своей благосклонностью окружающих — они жадны до милостей и почестей, предоставляю им это. Пожатие Его руки или, лучше, позволение никогда не оставлять Его — и я буду более счастлив, нежели от всех позолоченных игрушек, дарованных мне его щедростью. Кроме того, я совсем болен теперь: прежние боли мои возобновляются и египетская рана моя едва не раскрылась вновь. Я решительно прошу отпуска, и его величество не может отказать мне в нем. Пользуюсь сейчас ваннами в Бареже и потом буду в состоянии служить императору везде, где ему будет угодно поместить меня. Если он не хочет моей службы… Что ж, я удалюсь в Бургундию со своим семейством, с женою и детьми. У нас еще будут счастливые дни, и, несмотря на злобу людей, я буду спокоен, потому что совесть моя чиста, а душа не знает никаких угрызений.

Посылаю тебе письмо Дюрока. Но ему не надо было бы принимать на себя такие поручения… скажи ему это от меня…

Прощай, моя милая Лора! Это письмо опечалит тебя; но как могу я не вверить тебе своих искренних огорчений? Ты знаешь, что после тебя, только император может опечалить меня особенно! Прощай, моя милая Лора! Поцелуй наших детей, особенно моего сына. В уединении, где надеюсь я жить, вы все будете составлять то счастье, которого я желаю теперь.

Герцог Абрантес».

Вот письмо Дюрока: оно еще хранится у меня в оригинале:

«Мой милый Жюно! Император поручил мне сказать тебе, что, по его решению, нельзя занимать сразу два места: его адъютанта и парижского губернатора. Вследствие этого он приказывает мне сказать, что ты должен выбрать одно из них. Без сомнения, для тебя выбор не может быть сомнителен, потому что одно из них не имеет силы и лишь почетно. Но мне не следует говорить, на что ты должен решиться. Главное, обдумай хорошенько, прежде чем станешь отвечать, и особенно не ищи в этом решении императора ничего, кроме нового доказательства любви к тебе. Это собственные слова его. Что касается меня, ты никогда не должен сомневаться в моих чувствах к тебе, милый Жюно, и я надеюсь, ты не обидишь меня, избрав кого-нибудь другого лучшим из твоих друзей».

Прочитав эти письма, я в первую минуту оцепенела. Я не могла разобраться в этом лабиринте. «Боже мой! — сказала я наконец самой себе, как будто пораженная внезапной мыслью. — Боже мой! Что если император скажет да!»

В самом деле я беспокоилась, в каком расположении духа застанет императора письмо Жюно. Могло статься, что это случится в такую минуту, когда он согласился бы на его увольнение, и если Жюно готов был заключить себя в Монбаре, то, признаюсь, я совсем не имела такого намерения. Я поняла, что в подобных обстоятельствах надо поступить осторожно, но без всякого промедления. Взглянула на часы. Десять без четверти. Светлая и быстрая мысль мелькнула в голове моей. Я позвонила так, что могла оборвать и десять колокольчиков.

— Сейчас же справься, здесь ли еще господин Прево! — закричала я Жозефине, старой служанке моей матери, которая нянчила меня еще ребенком.

— Нет, сударыня, он поехал в Тюильри, когда узнал, что вы еще почиваете.

Это немного охладило мой пыл; но нужно же было решиться на что-нибудь.

— Хорошо, дай мне поскорее одеться и вели закладывать лошадей.

Через десять минут я уже садилась в карету и велела ехать в Елисейский дворец.

Была половина одиннадцатого. Заезжая во двор, я увидела карету без гербов и мундир императора.

«Неужели он здесь?» — сказала я себе. Не входя в дежурную гостиную, я пошла во внутренние комнаты и спросила у госпожи Дюпон, первой камер-юнгферы[197] Каролины, могу ли увидеть ее высочество на одну минуту. Я не ошиблась: император был у нее. Мне это-то и надо было узнать, но каким образом помешать свиданию брата с сестрой?

— Они прогуливаются в саду, — сказала мне госпожа Дюпон, добрая, почтенная женщина. — Но если вам угодно, я передам ее высочеству несколько слов, которые вы напишете ей.

Госпожа Дюпон подала мне перо и бумагу; я написала принцессе Каролине, что прошу ее сделать одолжение и уделить мне теперь же несколько минут, потому что я должна сказать ей нечто очень важное. Записку отнесли.

— О! — сказал император. — Как вы рано начинаете получать записочки! Что это такое?

Без дальних околичностей он взял записку из рук своей сестры и прочитал мгновенно: там было всего три строки.

— Как, черт возьми! Госпожа Жюно уже поднялась? Рано прилетают к ней тревоги. Ну, я оставляю вас поболтать с нею. Пойду в Тюильри завтракать. Прощайте, милая Каролина.

Он поцеловал сестру и уехал, улыбаясь; я ясно видела это из небольшой гостиной, где находилась.

Каролина тотчас позвала меня к себе. Должна сказать, что в то утро она была со мною как нельзя любезнее. Я опять видела в ней друга своего детства, и друга сердечного. Никогда не забуду поведения ее в тот день.

— Боже мой, что с вами случилось? — сказала она, подходя ко мне и беря за обе руки. — Как вы бледны! Не случилось ли какого несчастья с Жюно?

Когда я страдаю и дружеский голос жалеет меня, то слезы, удерживаемые горестью или, быть может, силою души, льются из моих глаз. Я могла отвечать принцессе только рыданиями и, не говоря ни слова, отдала ей письмо моего мужа.

— Боже мой! Что за мысли! — воскликнула она. — Кто знает, как примет это император?

— Вот этого и боюсь я! Но что пишет Жюно вам? Он, верно, писал вам?

— Я не получала от него ни слова об этом, — отвечала она очень просто, однако ж я не верила ей.

В эту минуту камердинер подал принцессе толстый пакет, на котором я узнала почерк Жюно. Каролина сказала правду. Господин Прево сначала заехал в Тюильри и оттуда уже приехал в Елисейский дворец. Но видя, что император едет туда, он справедливо почел приличным исполнить свое поручение, лишь когда принцесса будет свободна. Впрочем, в письме Жюно к ней было то же, что в моем, по крайней мере, в части, где он говорит о своих должностях.

— Но что же делать? — сказала я наконец.

— Послушайте, — отвечала принцесса, — явно, что император не в дурном настроении. Он смеялся, шутил во время своего посещения, довольно продолжительного. Если бы письмо Жюно рассердило его, он показал бы это и, верно, говорил бы мне об этом; но он не сказал мне о Жюно ни слова.

— Так что же делать? — повторила я.

— Просить у него аудиенции.

— Я и сама думала об этом. Но даст ли он мне аудиенцию?

— Вот где пробный камень! — сказала принцесса. — Если он даст вам аудиенцию, значит, он не сердит, если откажет…

— Неужели вы думаете, что он откажет? — спросила я, сжимая прелестные маленькие руки ее в своих.

— Нет! — отвечала она с убедительным выражением дружеского участия. — Нет, я не думаю… А если бы это случилось, положитесь на меня. Положитесь на императрицу-мать… Но что в голове у этого Жюно! Что за мысли!..

Я оставила ее успокоенная, хотя для этого не было пока никакого повода. Возвратившись домой, я тотчас написала дежурному камергеру, прося аудиенции у императора. Это было в полдень. Камергер отвечал мне в два часа, что император примет меня в тот же день вечером, в девять. Я подпрыгнула от радости. Аудиенция разрешена, и даже с такой скоростью, что это служило добрым знаком. Я тотчас велела позвать господина Прево; он явился в ту же минуту, потому что не ложился спать, желая прежде увидеть меня, хотя сделал только что шестьсот лье.

Я начала расспрашивать его о том, что полагала известным ему, но с первых слов поняла, что он не знает ничего. Герцог Абрантес получил эстафету, как получал он их каждую неделю, и на другой день Прево отправился из Лиссабона, взял почтовую испанскую лошадь, на которой спокойно, без тряски, на пятнадцатый день прискакал в Париж. Но привязанность Прево к своему генералу сделала его проницательным, и он заметил, что Жюно, отправляя его, был очень грустен.

— Когда герцог позвал меня в свой кабинет, — сказал Прево, — и отдавал депеши, он был бледен, так что мне самому стало больно от этого.

А мне каково было слышать это! Зная чрезвычайную чувствительность Жюно, я представляла себе его, одинокого, без истинных друзей, которые могли бы успокоить его и сказать слова, служащие бальзамом для сердца. У него там было много интриг, но ни одной дружеской связи.

Я провела весь день, собираясь с духом для вечернего свидания. Явно было, что император знал цель моего визита, и не одобрял его. Но что он станет говорить мне? Может быть, он увольнял Жюно, но сохранял дружбу к нему?! Если он вздумает… Но нет, это невозможно!

— Полноте, милый друг, смелее! — И дружеская рука сжала мою руку: господин Нарбонн стоял передо мной.

Я чуть ли не заплакала от умиления.

— Но каким образом вы здесь? — сказала я, поцеловав его. — Я думала, вы в Комбре.

В самом деле он и был в Комбре, когда я написала несколько слов и просила его к себе. В тот же день к вечеру он возвратился в Париж, но я уже поехала в Тюильри; он нашел у меня только аббата Жюно, которому я рассказала все дело и просила у него утешений. Аббат, зная о доверии моем к господину Нарбонну, рассказал ему о том, что случилось со мной. Нарбонн опрометью поскакал опередить меня в Тюильри. Он хотел увидеть меня и сказать несколько тех дружеских слов, которые так помогают в трудную минуту. Этот поступок господина Нарбонна навсегда остался самым глубоким воспоминанием в моей любви к нему.

Я попросила его сесть в мою карету и в двух словах объяснила ему мое положение. Он подтвердил, что император не чувствует гнева против Жюно, если так скоро дает аудиенцию. Он прибавил несколько слов о том, как я должна поступить. Между тем дворцовые часы пробили три четверти девятого, и я вышла из кареты, зная, что император соблюдает большую точность в назначении времени, если только ему не мешают смотры или заседания Государственного совета.

Этот разговор с Наполеоном есть великое событие моей жизни. Он тем значительнее, что последствия его были чрезвычайно важны для Жюно, жизнь которого лишалась той лучезарности, какая освещала ее до этого времени. Счастье его зависело от счастья того обольстительного человека, посланного Провидением, который располагал нашими судьбами, как волшебник людьми, покорными его палочке волшебной. Этот день запечатлен в моей памяти, и после я часто припоминала все слова, все жесты удивительного человека, который всегда властвовал над нами и заставлял нас следовать за собою.

В дежурной гостиной, где размещались адъютанты и гражданские чиновники императорского двора, я спросила у первого, кто попался мне навстречу, один ли император; мне отвечали утвердительно. Я села в большие красные кресла подле камина и там, погрузившись в размышления, предалась глубокой задумчивости, которую еще увеличивала темнота этой обширной комнаты, едва освещенной несколькими восковыми свечами. Так оставалась я еще какое-то время, когда вполголоса произнесенное имя мое заставило меня поднять голову; я увидела перед собой Дюрока.

— Неужели все еще сердитесь? — сказал он улыбаясь.

Я уже забыла ссору нашу за несколько дней перед тем и, протягивая к нему руку, спросила, за что мне сердиться.

— Прекрасно! — продолжал он в том же тоне и потом прибавил гораздо серьезнее: — Тем лучше. Вы должны теперь забыть все, кроме разговора, к которому готовитесь.

— Боже мой! — вскричала я. — Чего же мне бояться?

— Я и не думаю, чтобы для этого была причина. Впрочем, император не говорил мне о письме, полученном им от Жюно. Но я боюсь, судя по письму вашего мужа ко мне, не написал ли он императору чего-нибудь, за что можно рассердиться. Однако не тревожьтесь наперед и старайтесь владеть собой. Вы знаете, что от этого может зависеть успех вашего разговора. Думаете ли вы, что Жюно и в самом деле готов отказаться от всех своих должностей?

— Не сомневаюсь в этом нисколько!

— Ну что за человек! Боже мой, что за человек!..

Дюрок прохаживался перед камином и хмурил брови. Преданный друг, он страдал, чувствуя неосторожность своего военного брата, слава и почести которого не смущали его, потому что он не был завистлив. Видно было, что он беспокоится, и не без причины. Можно судить, с каким вниманием следила я за каждым его движением! Для нас, тех, кто знал отношения Дюрока с императором, он был отчасти зеркалом его. В эту минуту часы пробили половину десятого.

— Уверены ли вы, что императору докладывали о вас? — спросил он меня тихо.

Я сделала знак, что да. Император уже звонил, и меня ввели к нему.

Это мое свидание с императором наедине было, наверно, уже двадцатое; но никогда не испытывала я такого волнения. Ноги мои дрожали, зрение помрачилось, мне точно было дурно. Дело касалось судьбы Жюно, судьбы моих детей.

Император стоял против своего бюро. Когда я входила, он жестоко кашлял, как при коклюше. Наконец, откашлявшись, он поклонился мне приветливо, и прекрасное лицо его осветилось той улыбкой, которая делала его почти божественным.

Слова должны выражать наши чувства; но я не могу найти слов для описания быстрой перемены, которая вдруг произошла во мне. В одно мгновение стала я дышать свободнее, снова стала видеть; и, пока подходила ближе, император, поклонившись мне с улыбкой, сказал:

— Ну, госпожа Жюно, что вам угодно от меня?

Я, тоже улыбаясь, отвечала ему со всею свободой ума и чувств:

— Вашему величеству известно это очень хорошо.

— А что такое?

— Избавьте меня от тяжести говорить об этом!

— Нет, нет, я очень рад увидеть, как возьметесь вы искупать вину…

— Как, государь! Неужели ваше величество полагает, что в этом деле виноват Жюно?

— А кто же иной?

— Но, государь, вы…

— Ну-ну, что я?

— Неужели вы думаете, государь, что не велика вина так глубоко оскорбить преданное сердце, пламенную душу, в которой одна мысль, одна цель — угождать вам, любить вас? Это вина, и большая вина.

— Хм! Недурно. Но все это только слова.

Он ходил некоторое время по комнате и потом вернулся ко мне. Лицо его имело очень серьезное выражение, но в нем не видно было ни малейшей строгости. Он сел в кресла, сделал мне знак тоже сесть и сказал таким твердым голосом, какого я еще никогда не слышала от него, когда он обращался ко мне:

— Госпожа Жюно! Запомните хорошенько, что я буду говорить вам, и напишите это Жюно. Будьте внимательны к моим словам, потому что я никогда не говорю пустяков. Я велел Дюроку написать Жюно, что он должен избрать себе или место первого адъютанта, или место парижского губернатора. Особенно теперь, когда это последнее соединено с огромными, великими военными преимуществами, неприлично оставить пример в моем правлении, когда обе эти должности могут быть у одного лица. Хорошо ли понимаете вы меня?

— Совершенно, государь.

— Некоторое время я имел намерение придать месту моего первого адъютанта большие преимущества и выгоды, но увидел в этом слишком много неудобств. Я обещал это Жюно в день Аустерлицкой битвы — он напоминает мне об этом в своем письме. И напоминает, что обещания, данные на поле битвы, священны. Я обещал сделать ему доброе дело и сделал это. Делаю это опять, оставляя за ним место парижского губернатора. Пусть он удержит его, но оставит другое. Невозможно, чтобы человек, который может во всякое время входить в мой шатер или в мой дворец как адъютант, был в то же время парижским губернатором и командовал шестьюдесятью тысячами войска. — Он встал, продолжая говорить и как бы отвечая самому себе: — Нет, этого не должно быть… Это невозможно.

— Но ваше величество так уверены в Жюно, что…

— Вот они, вот женщины! — прервал он меня с досадой. — Разве не понимаете вы меня? Кто говорит вам тут о верности Жюно? Разумеется, я не сомневаюсь в ней! Я сказал вам, что не хочу оставить примера для моего преемника. Да и что такое, в самом деле, это место первого адъютанта! Сентиментальная глупость Жюно! Он никогда не дежурит при мне, потому что это было бы неприлично и даже невозможно. Жюно — великий офицер Империи, и если он носит гусарский мундир, это еще не дает мне права сажать его под арест, как во времена, когда он командовал полком и забывал службу, влюбившись в мадемуазель Луизу. Знали ли вы Луизу?

— Нет, государь. — Я засмеялась тем заразительным смехом, который сообщается другим.

Император тоже засмеялся, но у него веселость почти всегда бывала мимолетной. Он тотчас оправился и спросил, о чем я смеялась.

— Государь, ваше величество сейчас утверждали, что никогда не говорите пустяков.

Он насмешливо улыбнулся и, слегка пожав плечами, сказал:

— Полноте! Не хотите ли уверить меня, что вы ревнивы?

— Ревнива?

— А почему нет? Все вы женщины ревнивы, как тигрицы. — Он снова улыбнулся, но уже без насмешки, потом, медленно нюхая свой табак, сел опять, делая мне знак тоже сесть, и продолжал: — Я вполне объяснил вам, что заставило меня велеть Дюроку написать Жюно об этом деле. Я благодарен ему как друг за то, что он выбрал и оставил за собой место адъютанта: не удивляюсь этому. Но я, как друг и государь, должен заботиться о нем и его жребии. Потому-то я не обращаю никакого внимания на сегодняшнее письмо его, и он остается парижским губернатором. Такое место должно быть бессменным. Да, сделавшись парижским губернатором, надобно остаться им навсегда. Что в голове у этого Жюно! Ему как будто еще двадцать лет! Что за письмо написал он мне!

— Он не позволил бы себе этого, государь… Но по слогу письма ко мне я могла угадать все его страдание…

Император сделал несколько шагов к своему бюро и, перебрав там бумаги, взял одну, на которой я узнала почерк Жюно. Он пробежал ее глазами, и я увидела благосклонное выражение на лице его, обыкновенно строгом.

— Возьмите… — сказал он, подавая мне письмо Жюно, — прочитайте и скажите мне, пишет ли вам муж такие письма, как это.

Жюно писал хорошо, могу сказать, даже очень хорошо, однако император говорил правду: в этом письме было видно дарование, которое дается даже не умом, а душой, страстной душой. Каждое слово тут подсказывало чувство. Нельзя было отвергнуть жалобы, дышавшей в каждой строчке, потому что чувствовалась искренность этой жалобы. Какое сердце! Какие сокровища чести, доброты, прямодушия заключались в этом человеке! Сколько благородства! Как он был высок и между тем как хорошо высказывал свою горесть!

Я положила письмо на бюро, не говоря ни слова. Мне досадно было, что император причинил Жюно столько горя. Он понял меня.

— Вы не довольны, госпожа Лоретта? — сказал он и ущипнул меня за ухо. — Но зачем же этот Жюно сентиментален, как молодая немецкая барышня?[198] Черт возьми! Право, я не хочу, чтобы он печалился. Напишите ему это от меня, объяснив хорошенько, что я говорил вам. Вы не забыли этого?

— Нет, государь… Но если ваше величество позволит мне просить милости, вы сделаете меня счастливою, когда наградите ею.

— Что вам угодно?

— Государь! Я исполню ваше приказание и напишу Жюно. Ваше величество могли, однако, видеть, как страдал он, когда писал это письмо. Не бесплодное объяснение с моей стороны может вознаградить за горе, которое вы причинили ему. Вы сами, государь, должны приложить бальзам к ране, вами нанесенной.

Император глядел на меня с невыразимою кротостью. Улыбаясь и кивая головой, как бы в знак одобрения, он сказал:

— Хорошо, я напишу ему.

— Точно, государь?

— Точно.

— Ваше величество, вы забудете.

— Нет, не забуду. — И совсем другим тоном прибавил: — Даю вам в этом слово.

Потом, как будто явилась ему новая мысль, он сказал с известной своей усмешкой:

— Да, стало быть, бедняжка Жюно очень любит меня?

Этот вопрос, да еще так сформулированный, изумил меня: я не могла не улыбнуться, глядя на императора. Я узнала после, что его страстью было, чтобы его любили ради него самого. Жюно дал ему такие доказательства привязанности, что нельзя было даже возбудить в нем сомнения. Но, вероятно, Наполеон любил, чтобы ему повторяли уверения в этом, потому что, задав свой вопрос, он обернулся к стулу, который стоял подле него, облокотился на спинку его, положил свой подбородок на сжатую в кулак правую руку и, пристально глядя на меня, сказал:

— Он очень любит меня? Да? Больше, чем вас?

— Не больше, чем меня, государь. Но гораздо больше, чем любовницу.

— Как? Он не ревновал бы ко мне?

— Я уверена в этом, государь. Вашему величеству известно это.

Я поглядела на него с видом довольно значительным, чтобы напомнить ему прежнее время, и тихо произнесла слово Тулон. Лицо его не переменилось; только во взгляде как будто мелькнуло веселое выражение.

— О, о! Так вы в такой доверенности, что Жюно рассказывает вам свою прежнюю жизнь, когда головы ваши на одной подушке? Пусть говорит про себя, это даже хорошо, но пусть не вмешивается в мои дела.

В голосе его послышались ворчливые нотки, и потому я нисколько не встревожилась от этой фразы. Напоминание мое относилось к происшествию очень простому. Жюно был влюблен во время тулонских дел, и влюблен так, что вздыхал и даже распевал ночью под окнами владычицы своего сердца. Наполеон увидел молодую девушку и, по-видимому, сам влюбился в нее; этого был довольно: Жюно тотчас уступил. Он страдал, но не проронил ни слова. Я знала об этом приключении, знала, что император поймет меня: для воспоминаний ему было достаточно малейшего намека. Впрочем, он не остановился на этой мысли о былом и, глядя на меня своими светлыми, проницательными глазами, сказал:

— Он любит меня, говорите вы. Верю. Но привязанность его, как и всех мужчин, зависит от разных случайностей жизни. Он честолюбив, любит славу, любит все эти погремушки, которыми водят толпу на веревочке. Он как все другие. Словом, он человек.

Черты его тотчас омрачились. Он оттолкнул свой стул и начал ходить по комнате, сцепив руки сзади. Это задело меня за живое, потому что Жюно не был как все другие, когда в 1794 и 1795 годах делился с ним сбережениями своей матери.

— Государь, — сказала я довольно язвительно, — память вашего величества изменяет вам. Позвольте же мне обратиться к памяти вашего сердца: она должна напомнить вам, что Жюно всегда был самым преданным вашим братом. Потрудитесь вспомнить Марсель. Императрица-мать никогда не забывает этого.

Не знаю, откуда бралась у меня дерзость, но, думаю, в такую минуту ничто не удержало бы моего языка. Наполеон кинул на меня взгляд, который уничтожил бы всякого другого, пожал плечами и прибавил:

— Положим даже, что Жюно любит меня больше всего в мире, как выражаетесь вы в своих гостиных. Но уверяю вас, что он любит меня не больше, чем удовлетворенное высокое честолюбие. Ему пожертвует он даже вами.

— А я, государь, имею честь удостоверить ваше величество, что вы не знаете характера Жюно, что вы клевещете на благородное его сердце. Он любит вас, государь, больше, нежели все богатства и чины, какие можете вы дать ему, больше, нежели вашу корону. Больше, чем меня, может быть, ибо только самолюбие заставило меня утверждать противное. Больше чем своих детей, возможно…

Проникнутая истиной этого глубокого чувства, которое составляло жизнь Жюно и не было по достоинству ценимо, я залилась слезами. Очень жалела я после, что не видела лица Наполеона в ту минуту; но чувства мои были так сильны, что глаза не могли следовать за его взглядом. Однако я могла угадывать, каким был он, по его словам: «Что ж это такое? Какой-то романтизм!»

Я никогда не пересказывала этих слов Жюно: они истерзали бы его сердце.

Однако истина, когда идет из такого источника, имеет в себе что-то непобедимое: Наполеон покорился ей. Он подошел ко мне, взял мою руку, начал пощипывать кончики моих пальцев (благосклонность, которую видела я от него только в тот раз) и, потрепав легонько за щеки, сказал:

— Полноте, полноте, успокойтесь… И молчите. Проклятые женщины! Вечно они плачут… Это у них болезнь. А я уверен, что ваша мать не плакала. Она была легкомысленная, но царственная женщина.

Несколько секунд он ходил молча. Торжественным было спокойствие в этой небольшой комнате, где находились только повелитель Вселенной и плачущая молодая женщина, которая требовала от него не управления царствами, не начальства над армиями, не богатых даров, а немного доверия к самому чистому, глубокому чувству привязанности, какое только бывало в сердце человеческом.

Пять минут прошло в глубочайшем молчании и с его стороны, и с моей. Уже с полчаса свирепствовала ужасная буря, какие случаются во время равноденствия, близкого тогда. Ветер свистел в длинных коридорах дворца и напоминал глухие вздохи, которые как будто отвечали на тревожные моления. Сердце мое было готово разорваться от слез, и я дорого заплатила бы за позволение удалиться. В эту минуту часы пробили одиннадцать! Уже полтора часа оставалась я в кабинете императора! Среди тишины услышав бой часов, Наполеон вздрогнул. Он остановился и сказал:

— Какая погода! К счастью, мы с вами не на бивуаке. А бедный Жюно должен был переносить ужасные минуты по пути в Португалию. Говорят, португальские дожди могут в одну ночь затопить дороги. Правда ли это?

И он начал расспрашивать меня о португальском климате, о жителях, об их характере и, особенно, о папском нунции, который, долго лебезя перед французами и особенно перед герцогом Абрантесом, в конце концов бежал из Лиссабона. Выспросив у меня все, что только мог, император сказал мне с самою очаровательною улыбкою:

— Теперь желаю вам доброго вечера, но не доброй ночи, потому что, я уверен, вы будете писать Жюно прежде, чем ляжете спать. Я не ошибаюсь?

— Конечно нет, государь! — вскричала я, совершенно очарованная добрым, приятным его обращением. — Завтрашняя эстафета повезет Жюно описание всего, что благосклонность вашего величества заставила меня перечувствовать в этот вечер, и он будет очень счастлив! Но ваше величество обещали мне утешить вашего верного слугу. Конечно, он виноват, встревожившись до такой степени из-за письма маршала Дюрока; однако он страдает, государь, и страдает уже давно. Когда письмо мое придет в Лиссабон, исполнится уже шесть недель, как ему отдали письмо Дюрока. Я уверена, что одна строчка вашего величества, одна обещанная строчка сделает гораздо больше, нежели все мои страницы, сколько бы ни были нежны они.

— Я обещал написать…

— Государь, вы забудете…

— Нет. Я дал вам слово.

После этого я не могла больше настаивать. Я поклонилась и хотела выйти, когда он удержал меня, говоря:

— Особенно повторите ему хорошенько, почему я так действовал. Скажите ему, что я никогда и не думал верить кому-нибудь так, как ему. Гюлен — добрый человек, но он хорош для того, что делает теперь, а не для чего-нибудь другого. Жюно же — малый с умом, но голова его слишком горяча. Прощайте, госпожа Жюно! Я скажу ему, что у него здесь славный поверенный в делах. Доброго вам вечера. Кстати, здоров ли мой крестник? У вас, кажется, только один мальчик?

Я отвечала наклоном головы.

— Не хорошо… Надобно иметь их много. Я хочу видеть мой трон окруженным сыновьями моих друзей, а Жюно — один из тех, кого я больше всех уважаю и люблю с особенною нежностью. Скажите ему это.

Когда я вышла из кабинета императора, все глядели на меня с любопытством. Полтора часа разговаривать с Наполеоном! В эти времена! Что могла я говорить ему? Что он мог сказать мне? Всё это видела я на лицах, которые склонились передо мной, причем ниже, чем когда я входила.

Спускаясь по лестнице павильона Флоры, я встретила Дюрока, который шел наверх узнать, чем все кончилось. Он велел дворцовым слугам сказать ему тотчас, когда я выйду из кабинета императора, и пришел в восторг, когда я рассказала ему все. Верный друг уже предполагал это, видя, как затянулась аудиенция.

— Ну, — сказал он мне, — теперь вы будете хорошо спать, да и я тоже, потому что этот несчастный Жюно много наделал мне горя. Он написал мне сумасшедшее письмо. Не говоря ему этого прямо, скажите все же, что не д\лжно так легкомысленно огорчать друзей. Доброго вечера и спокойной ночи!

Разговаривая с Дюроком, мы дошли до моей кареты, он подал мне руку и помог взойти, когда я с неописуемым изумлением увидела там господина Нарбонна: он ждал меня в моей карете, желая знать результаты разговора с императором. Увидев маршала Дюрока, он тотчас вышел, чтобы оказать ему почтение и объяснить свое беспокойство по поводу моего посещения императора.

— Доверие ее ко мне, господин маршал, — сказал он, указывая на меня, — так трогательно и беспредельно, что я знаю все ее огорчения, и, признаюсь, они тяжелы для меня, как огорчения родной моей дочери. Довольны ли вы? — прибавил он, обратившись ко мне.

Я рассказала ему в двух словах, что случилось. Дюрок оставался тут же. Видя себя окруженной истинными, преданными друзьями, я не могла сдержать слез, этого дара неба, этого благословения Бога. Увы! Где они, эти друзья? Где счастье, которым я наслаждалась и которое сердце мое так умело чувствовать? На этот вопрос один ответ: умерли, все умерли! Ужасные, страшные слова! А я принуждена повторять их так часто!

Возвратившись домой поздно, я, однако, зашла в комнаты детей, поскольку была уверена, что найду няню дочерей и кормилицу сына бодрствующими. Я перецеловала всех малюток с таким чувством счастья, что сердце мое трепетало от радости: я смогла сделать счастливым их отца.

До того как лечь в постель, я описала Жюно весь разговор мой с императором, не пропустила ни одной подробности и умолчала только об одном слове. Как Жюно был счастлив, получив мое письмо! Ответ его своей безумной радостью мог бы принадлежать пятнадцатилетнему юнцу.

На другой день утром я отправилась к великой герцогине рассказать ей о моих успехах. Она так превосходно обошлась со мной накануне, что я точно была обязана сделать первый визит ей. Я сказала ей, что Прево отправляется на другой день в Лиссабон и она будет очень добра, если вздумает написать Жюно и побранить его, и что Дюрок со своей стороны сделает то же. Она была довольна всем, что я пересказала ей из моего разговора с императором.

— А знаете ли, — сказала принцесса, — вы, вероятно, единственная женщина, которая может сказать, что оставалась полтора часа с императором только по важной причине. Ведь других не было? — прибавила она смеясь. — Не правда ли? — И она захохотала еще громче.

— Если бы и были, — отвечала я ей, тоже шутя, — я не сказала бы о них. Я не стала бы говорить, что это неправда, я бы просто молчала. Это, я думаю, лучшая роль в таких случаях. Впрочем, уверена, что с императором нелегко играть эту роль.

— Какую? — спросила великая герцогиня, глядя на меня с величайшим вниманием.

— Роль любимицы или любовницы. Я заметила это в доме вашего высочества, когда смятение при взятии под стражу девицы Г. прервало все разговоры. Я стояла тогда очень близко от императора, но настоящего императора, а не Изабе: он разговаривал с женщиной, которую узнала я по походке. Я не хотела слушать, что она говорила ему и что отвечал ей император: не люблю подслушиванья у дверей. Но на маскараде совсем иное дело. К тому же император был так доволен своею хитростью, так уверен, что Изабе принимали вместо него, что мне хотелось наказать его, и в эту самую минуту он сел подле меня. Как вы думаете, что он говорил своей подруге? Что его любовью к ней повелевает только одно, и это одно — власть! «Я не хочу, чтобы меня называли маленьким Людовиком XIV, — говорил он ей, — не хочу, чтобы женщина выставляла меня перед светом как существо слабое, бессердечное». «А именно сердцу и надобно позволять говорить», — отвечала, играя словами, подруга его. К радости моей, он отвечал ей: «Сердце! Вот и вы, как все, с вашей глупой мечтательностью! Сердце! Много ли знаете вы о своем сердце? Что такое оно? Часть вашего тела, где проходит большая вена, и кровь бежит по ней быстрее, когда вы бежите. Однако что это такое?» Он встал, подал руку своей спутнице, и они ушли смотреть на слезы и отчаяние хорошенькой Ги. Через минуту они воротились; император говорил: «Вот к чему ведут ваши романтические представления! Бедная девушка поверила сладким словам этого щеголя Мюрата и теперь, может быть, утопится. А? Что вы говорите?» Он наклонился к ней, и я услышала рыдания. Император, конечно, слышал их, как и я, потому что тотчас встал, говоря плачущей маске: «Милая! Я не люблю видеть, когда плачет Жозефина, женщина, которую люблю я больше всех других. Вы теряете время. Я приезжаю на маскарад веселиться. Прощайте!» И он тотчас затерялся в толпе.

На другой день я получила письмо Каролины к Жюно. Оно было запечатано, но после смерти мужа я нашла это письмо в его бумагах. Представляю его здесь.

«Париж, 27 февраля 1808 года.

Госпожа Жюно сейчас сказала мне, господин губернатор, что сегодня вечером отправляется ваш адъютант. Я хотела написать вам длинное письмо; но небольшое недомогание удерживает меня в постели и мешает мне писать. Знаете ли, что вы очень опечалили ту, которая любит вас больше всех на свете? Вы сами сто раз повторяли мне, как велика ваша любовь к ней, и решились так опечалить ее? Если б вы видели слезы ее! Неужели вы думаете, что она будет счастливее, когда вы удалитесь в немилости? Неужели вы думаете, что сделаете более счастливыми своих детей? Я советую вам пострадать еще и переносить разлуку с нею терпеливее. Окончив поход, вы будете иметь удовольствие найти ее счастливой и довольной вами, тогда как, возвратившись сейчас, будучи несчастным, вы оба оставались бы таковыми всегда и оба страдали бы, видя своих детей обездоленными. Если здоровье ваше расстроилось, позаботьтесь о нем и служите до последнего дыхания, чтобы не могли сказать, будто любовь к жене или неудовольствие императора заставили вас оставить свое блистательное поприще. Чем тягостнее там оставаться, тем признательнее будет вам император за эту жертву и тем более обеспечите вы свое счастье в будущем. Вы пылки и дурно относитесь к тем, кому вы милы или дороги. Я просила для вас у императора многих милостей: он соглашался на них с чрезвычайной благосклонностью; так было с местом вашего отца и с крещением вашего сына. Он также не перестает говорить, что доволен вами; он относится к госпоже Жюно как нельзя лучше и на всех приемах обращается к ней с приятным словом. И в такое-то время поступаете вы так неосторожно! Вы знаете, как я люблю госпожу Жюно и ваше семейство, какое участие принимаю во всех.

Каролина».

Лиссабонская эстафета, ходившая исправно каждую неделю, привезла Жюно и другое письмо — от истинного друга его маршала Дюрока. Правильнее сказать, Дюрок был обер-гофмаршал, но мы называли его маршалом. Мне приятно, что из этого письма все увидят дружеское отношение его к моему мужу.

«Я отдал твое письмо императору, мой друг! Он не читал его при мне и не говорил о нем ничего; но госпожа Жюно видела императора и говорила с ним: она, верно, скажет тебе, что ты искал или думал найти неприятное в том, что писал я по его поручению, тогда как этого не могло там быть.

Его величество объяснил госпоже Жюно, почему находит он несообразным для одного лица занимать место и парижского губернатора, и адъютанта. Но она могла также убедиться, что его величество не имел и мысли отдать место парижского губернатора кому-нибудь другому и заставить тебя отказаться от него. Он даже сказал ей, что ты должен был предпочесть его. Чувства императора не переменились к тебе — все доказывает это. Минуты черного, дурного расположения могли заставить тебя видеть дело с другой стороны. Но ты должен был отказаться от этой мысли и не делать себя несчастным…»

Дюрок долго и очень сильно был оскорблен этой историей. Мне стоило большого труда изгладить впечатление, произведенное письмом Жюно, пока он сам избегал объяснения с другом. Дружба взыскательна иначе, нежели любовь. В любви довольно пожатия руки, нежного взгляда, слова. Но в дружбе… Ее раны исцеляются медленно, и чем безрассуднее нанесен удар, тем непримиримее этот, можно сказать, раздор сердца. Я способна забыть оскорбления света, но не могу не страдать от оскорблений и обманутых упований дружбы. Жестоки страдания и тогда, когда смерть похищает товарищей наших: я испытала это самым ужасным образом. Скольких друзей лишила меня смерть!

Глава XLII. 500 каратов

Император отправился в Байонну. Здесь начинается трагедия, важная во всех подробностях! Сколько изменений произошло на оконечности Европы от одного толчка, произведенного могущественною рукою императора! После этого толчка маятник времени уже не остановится в разрушительном движении своем и сокрушит здание, воздвигнутое гением поистине созидательным. Каждый день падала часть стены, и вскоре Наполеон оказался в глазах света, обожавшего его коленопреклоненно, человеком, достойным лишь порицания.

Между тем как Испания начинала свою революцию, освещенную огнем пожаров, и набат ее колоколов раздавался по всей стране, мы в Париже не знали об этом ничего. Император еще не возвращался; императрица отправилась в Байонну через Бордо, где и остановилась на некоторое время. Император хотел, чтобы эта часть Франции, где война произвела так много разорений, по крайней мере, была вознаграждена лаской и лестью, а потому императрица получила приказание быть любезной с жителями Бордо. Она очаровала горожан, и, когда в конце апреля поехала в Байонну к императору принимать Марию-Луизу и Карла IV, все жалели об отъезде ее. Мне рассказывали об этом в следующем году, когда я ехала в Пиренеи лечиться на воды.

Император оставался в Байонне и устраивал или, лучше сказать, расстраивал дела Испании с таким жаром, что, право, это было похоже на головокружение. Мы, бедные женщины, получали иногда в Париже успокоительные письма, но Байонна сделалась таким горячим местом, что в письмах оставались только те известия, какие угодно было допустить повелителю. Мы не беспокоились, но оставались в глубоком неведении.

У меня больше не было Ренси, и я писала Жюно, что хотела бы жить за городом, и просила, чтобы он позволил мне нанять дом в окрестностях Парижа. Довольно долго ожидала я ответа; наконец его привез офицер из свиты принца Евгения, посланный в Лиссабон и возвратившийся с поручением ко мне. Поручение состояло в том, что он должен был отдать в собственные руки мои ящичек, который, как уведомил меня заранее Жюно запиской, я должна была открыть при своих друзьях.

Этот ящичек стал важною причиной многих неприятностей, отозвавшихся в жизни Жюно и моей; потому-то я опишу все подробности этого дела. Для них мне надобно немного возвратиться к прошедшему, то есть к концу зимы, описанной мной.

Я говорила, что праздники и балы не прерывались в эту зиму. После одного из них, утром, я еще лежала в постели, когда мне сказали о приезде господина Ивэна, хирурга императора, которого без ума любил Жюно, как почти всех, с кем совершал он итальянские походы. Я уважала старинные привязанности мужа и всячески старалась быть приятной с теми, кто нравился ему. Потому-то я просила именно господина Ивэна привить оспу сыну моему Наполеону, и он явился пораньше, осмотрел беленькую пухлую ручонку ребенка, сделал перевязку и только положил его на мою постель, как мне сказали, что адъютант принца Евгения просит позволения явиться ко мне и отдать посланный с ним ящичек. Заставить его ждать было бы слишком долго; кроме того, я была в окружении ребенка, моих женщин, друга моего мужа, как, по крайней мере, я думала. Я велела просить офицера войти. Он отдал мне ящичек, величиной с коробку, в какие обычно помещают одеколон, и письмо Жюно. Вот что писал Жюно:

«Милая Лора! Это мои подарки на Новый год. Я уже поручил [ювелиру] Нито отдать их тебе от меня[199], но не хочу ими ограничиться и посылаю тебе сапфировый убор. В нем девять камней для ожерелья, четыре для подвесок, семь, поменьше, для гребня и один сапфир — особый: из него можешь ты сделать пряжку для пояса, аграф или что тебе угодно.

Тут же посылаю еще кое-что, также приятное для тебя. Я знаю, что ты любишь камни, осыпанные бриллиантами; в яшмовом ящичке с камеей найдется многое по твоему вкусу. Думаю, что камни выбраны хорошо; к тому же они прошли через руки Роберта Сузы. Ты, верно, помнишь его, это он купил мне оба твои убора, аквамариновый и из светло-красных рубинов, и прелестную нитку жемчуга, которая составляет верхний ряд твоего ожерелья.

Я советую тебе отдать камни на огранку в Голландии. Квинтелла, величайший знаток в ювелирном деле, говорит мне, что в Париже берут гораздо дороже. Он уверяет, что парижская работа всех лучше; но мне хочется, чтобы это сделали в Брюсселе, Антверпене, Гааге или в Амстердаме. Кажется, у тебя там есть друг, Форнье. Если он возвратился в Париж, поручи Девуа или Нито переслать камни; но смотри, чтобы тебя не обманули. Я посылаю тебе убор прелестный, а сумма заплачена за него, кажется, не сумасшедшая. Прилагаю цену и вес каждого камня и общий вес всех неограненных камней.

Теперь ты видишь, почему я не хотел, чтобы этот ящичек был открыт при двадцати ветреных головах, какие могут случиться в твоей гостиной. У меня и так слишком много завистников; а если увидят у тебя сапфировое ожерелье, усыпанное бриллиантами, то закричат, что я обобрал принца Бразильского перед его отъездом. Однако коронные португальские бриллианты, ограненные и неограненные, увезены, а эти я купил на собственные свои деньги. Они стоили мне порядочную сумму, и я сказал бы тебе ее, но неучтиво называть цену подарка. Как бы то ни было, носи его, моя Лора, с гордостью; он не только принадлежит тебе, но и доказывает даже мою умеренность, и я горжусь этим. Я желал бы, чтоб ящичек с камеей, изображающий его святейшество, ты подарила от меня нашему аббату Комнену. Добродетельный человек будет иметь портрет добродетельного человека.

Мы погружены здесь в занятия, какие приличны французам: работаем, веселимся. Я устраиваю праздники, меня тоже зовут на них. Ты даешь мне надежду, что приедешь сюда, и, если это исполнится, привези с собой всех молодых женщин твоего штаба. Я выпрошу сюда Лаллемана, только бы Кало приехала с тобой, хотя думаю, она и одна умеет ездить. Госпожа Лаборд бывает у тебя часто, как сказывал мне генерал, муж ее, которого я назначил губернатором Лиссабона. Принимай ее мило: мне хочется, чтобы ты обходилась с нею как можно лучше. Муж ее — настоящий храбрец, истинный солдат лучшего времени. Также будь добра к госпоже Тьебо. Если ты поедешь, уговори их всех приехать сюда. Основа у нас уже довольно хорошая: госпожа Трусе, госпожа Фуа, госпожа Томьер. Госпожа Фуа — падчерица Бараге д’Ильера; это довольно хорошенькая блондинка со вздернутым носиком. Но госпожа Трусе гораздо прелестнее. Вот только к ней нельзя и осмелиться подступить: это женщина добродетельная. Не знаю, что болтали о ней, но знаю, что меня отвергли, да еще весьма обидным тоном».

Я открыла ящичек: в нем было 500 каратов бриллиантов, небольшими необработанными камешками, по шесть-семь зернышек. Половина веса должна была потеряться при огранке[200].

С искренним восхищением молодой женщины я сказала господину Ивэну:

— Не правда ли, приятно быть женой такого мужа, услужливого, как сильф, и щедрого, как Абул-Казем?

Я прочитала ему письмо Жюно и показала все свои богатства. Он был совершенно ослеплен, хотя, право, не от чего было, потому что весь убор никогда не стоил огромной суммы. Господин Ивэн поздравил меня с подарком и уехал. Не обвиняю его в преувеличении увиденного, но знаю, что императрица и все женщины, которые уже завидовали моему положению в свете, завопили, что это невыносимо, если жена императорского наместника получает как заурядный подарок от своего мужа целые ящики бриллиантов! Именно так: через неделю эти ящики размножились настолько, что адъютанту принца Евгения уже не под силу было привезти их на своей лошади. Я смеялась над этим, но дело вышло совсем не забавное, и мне вскоре пришлось узнать об этом.

Основываясь с тем, что писал мне Жюно, я начала искать себе загородный дом и нашла прелестный в Нейи. Этот очаровательный дом был полностью меблирован. После его опустошили, так что он теперь неузнаваем, и я не могу проехать мимо него без чувства горькой печали: мне кажется, я вижу страдающего друга, который знавал лучшие времена!

Весь этот дом напоминал большой павильон, но в нем имелось все, что было нужно: прекрасная гостиная, большая столовая и перед нею музыкальный зал, с другой стороны гостиной — прелестная спальня, небольшая рабочая комната, ванная и уборная. Последние комнаты выходили окнами в цветник, отделенный со стороны сада решеткой на швейцарский манер, а с другой стороны — каналом, обсаженным липовой аллеей, которая вела от двери моего рабочего кабинета к гроту у реки. В теплице, одной из лучших в окрестностях Парижа после мальмезонской, вырастало по триста ананасов в год. Кроме того, в ней было множество чужеземных и наших растений, удивительных по своей красоте.

Крыльцо павильона составляли два схода по двенадцать ступенек, на которых садовники всегда ставили этрусские вазы с цветами из теплицы.

Близость к Парижу позволяла мне ездить в театр. После обеда я садилась в карету с госпожою Лаллеман, которая все еще жила со мной; с нами бывало еще несколько дам, и мы отправлялись в Париж, а возвращались в полночь.

В то время в Париже проживало множество иностранцев. Общественное положение мое заставляло меня видеться со многими из них, а император приказывал, чтобы особенно с русскими обходились как можно дружественнее и гостеприимнее. Через несколько недель произошло знаменитое свидание с императором Александром в Эрфурте. В то время Наполеон обладал могуществом твердым и непреложным, а Россия действовала прямодушно. Несмотря на то что император начал дело в Испании, он остался бы первым властителем в Европе, сохрани он союз с Россией.

В начале сентября император возвратился в Париж. Он пробыл в Байонне дольше, чем хотел, но дела Испании двигались не так быстро, как предполагал он вначале. Не все обошлось без препятствий внутри государства: он увидел сопротивление не только в совете Кастилии, но и среди испанских грандов, составивших Хунту, которых Наполеон, привыкший все сгибать своею железной волей, почитал достаточным средством для успокоения умов. Гранды подписались, однако, потому что Наполеон, направив на них свой горящий взгляд, произнес тихим, но звучным голосом знаменитые слова, соответствующие настрою его высокой, сильной души: «Делайте то, что я хочу!» А когда он глядел и говорил таким образом, право, нельзя было сопротивляться. Гранды подписали все, что он хотел, и король Жозеф вступил в Испанию, а Наполеон возвратился в Париж.

Возвратившись, он мог бы сказать, что в первый раз его прекрасная столица не похожа на ту, какой он оставил ее. Он сковал нашу волю, но мысль! Мысль оставалась свободной, и она была с этого времени всегда занята делами Испании. Даже простой народ начал рассуждать об этом. Кроме того, от португальской армии не было ни малейшего известия, и уже два месяца никто не получал оттуда писем.

Я была в смертельном беспокойстве о Жюно. Пока не приехал император, я много раз виделась с архиканцлером, но находила его в таком неведении, что не могла поверить справедливым уверениям его, будто Жюно не пишет даже императору, и начала воображать, что с ним случилось какое-нибудь несчастье. Тогда мы не имели понятия, какой может стать война в Испании, и эта полная неизвестность казалась невероятной. Один из моих искренних друзей, который имел средства через Англию узнавать о событиях в Португалии, тоже не получал никаких известий. Можно было сойти с ума! Потому-то, когда возвратился император, я написала ему, желая знать, нет ли сведений о Жюно, и умоляла известить меня хоть одним утешительным словом.

Он ответил мне через несколько дней и передать ответ свой поручил архиканцлеру; а тот сделал мне выговор, сказав, что император весьма удивлен, как могла я позволить себе спрашивать его о делах, которые относятся непосредственно к политике. Я изумилась этому замечанию, но видела, что и сам архиканцлер так думает, и решила промолчать. Сделав вид, что спокойно принимаю данный мне урок, и не отвечая архиканцлеру ничего, я, тотчас как он уехал, отправила императору письмо, в котором умоляла дать мне аудиенцию в тот же день, имея необходимость просить у него одной милости. Император был в Сен-Клу, я жила в Нейи.

Побуждение мое было очень важно. С тех пор как Жюно сделался парижским губернатором, при нем и без него я всегда бывала хозяйкой на празднествах в ратуше. И в этот раз случилось то же: мне принесли список дам, которые должны были встретить императрицу, и я была обязана представить его обер-гофмаршалу. Я находила очень естественным хозяйничать на праздниках ратуши, то есть исполнять обязанность парижской губернаторши, когда жизнь моя была обычна. Но тут настали совсем иные обстоятельства, и я решилась просить у императора аудиенции.

Наполеон велел, чтобы я приехала в Сен-Клу в девять часов вечера. Он был в своем дальнем кабинете, том, что выходил окнами в маленький сад. Когда я зашла в комнату, дверь была отворена; император стоял на крыльце и рассеянно глядел вдаль, как человек озабоченный, который смотрит невидящим взором. Услышав скрип двери, он вздрогнул, с живостью обернулся ко мне и как бы с досадой спросил, почему я не хотела верить, что он сказал мне правду через архиканцлера.

— Муж ваш здоров! К чему эти чертовы ваши выходки?

— Государь, я спокойна, с тех пор как ваше величество благоволили сказать мне, чтобы я была спокойна. Но теперь я вынуждена просить ваше величество позволить мне не быть завтра в ратуше.

Он стоял около двери в сад, но, услышав слова мои, сделал два шага в мою сторону и произнес странным голосом:

— Что это значит? Не быть в ратуше? Почему же?

— Потому, государь, что я страшусь, не случилось ли с Жюно какого несчастья. Прошу ваше величество простить меня, — продолжала я с твердостью, потому что нахмуренные брови его грозили бурею, — но я не имею известий от Жюно, ваше величество также не имеет их. Я не хочу, чтобы известие, может быть о его смерти, пришло ко мне посреди бала.

Не знаю, где я взяла столько смелости, но я выговорила все это. Император поглядел на меня гневно, пожал плечами, но сдержался.

— Я сказал вам, что муж ваш здоров. Почему не хотите вы мне верить? Я не могу представить вам доказательства, но даю слово, что это правда.

— Этого, конечно, довольно для меня, но я не могу послать циркуляра четырем тысячам особ, которые будут на празднике города и найдут очень странным, что я праздную в то время, когда имею все причины беспокоиться.

— А каким образом эти четыре тысячи особ узнают о причине вашего беспокойства? — вскричал он страшным голосом и кинулся ко мне с такой запальчивостью, что почти испугал меня. — Вот следствие ваших совещаний в гостиных… вашей болтовни с моими врагами! Вы сплетничаете обо мне. Вы нападаете на все, что я делаю. Как можно, чтобы прусский посол, ваш друг, недавно говорил у вас о моей тирании против его короля? В самом деле, я тиран — очень жестокий. Если бы их Фридрих Великий был на моем месте, он не поступил бы так, как я. Да, кроме того, Глогау и Кистрин будут лучше охраняться моими войсками, чем прусскими, потому что ими нельзя гордиться после такой обороны, какую они показали.

Может быть, в десятый раз со времени моего возвращения из Португалии император повторял мне то, что говорилось у меня в гостиной. Я знала, что до этого он слышал правду. Но прусский министр, всегдашний мой посетитель, не произнес ни слова, похожего на то, что сейчас утверждал император. Барон Брокгаузен был человеком чрезвычайно осторожным, скромным, не болтливым и вообще самым надежным в общении. Он находился в затруднительном положении, оттого обыкновенно вооружался полным молчанием, и, хотя приезжал он ко мне каждый день, мы иногда говаривали, смеясь, после его отъезда: «Барон сказал семь слов за вечер». Впрочем, это был человек отличный: почтенный отец семейства и один из самых уважаемых мною пруссаков. Дети его часто ходили играть с моими детьми, потому что мы были соседями.

Так хорошо зная характер посла, я тотчас поняла, что император хочет только выведать у меня нужное ему. Поэтому я с твердостью отвечала, что информация его величества неверна и никогда слова, о которых говорит он, не были сказаны у меня.

Он топнул и, как молния, подлетел ко мне:

— Стало быть, я лгу? — закричал он снова.

— Я имела честь отвечать, — сказала я с величайшим спокойствием, — что информация, доставленная вашему величеству, неверна.

— И конечно! Вы все так говорите, когда к вам обращаются, как я теперь.

— По словам вашего величества можно заключить, что я не одна обвиняемая. И я могу уверить, кажется, что обвинения против других так же несправедливы, как против меня.

Слово все не ускользнуло от меня.

Когда император, волнуемый чем-нибудь сильно, молчал, он сосредотачивал во взгляде всю поразительную свою силу. И в этот раз он устремил свой тяжелый взгляд на меня. Я потупила глаза, но, он мог видеть, что не от робости; мне только неприлично было состязаться с ним. Когда я взглянула на него снова, он все еще не сводил с меня глаз, но выражение их переменилось и, правду сказать, было странно: никогда в жизни не была я меньше способна перенести это выражение, а еще меньше понять, что значило оно.

— Я ожидаю приказаний вашего величества, — сказала я, отступая к двери.

Император отвечал не тотчас, но наконец сказал:

— Я запрещаю вам повторять сказанное мной здесь, слышите? Помните, что мне надобно повиноваться, или вы ответите мне за это.

— Буду повиноваться, государь, но не из страха перед вашим гневом, а чтобы не краснеть перед побежденными чужеземцами за наши домашние недоразумения.

Я поклонилась и хотела выйти; мне надобно было удалиться скорее. Но, еще не выходя, я хотела окончить то дело, ради которого пришла, и сказала императору, что почитаю более приличным не быть на балу в ратуше, где должна представлять первое лицо после императрицы, а теперь, прибавила я, такие слухи о португальской армии…

Император опять принял воинственную позу.

— Какие же это слухи? — спросил он пронзительным голосом, который доходил до глубины души и заставлял содрогаться. На этот раз я почувствовала какой-то страх и отвечала вполголоса:

— Говорят, что армия погибла, что Жюно вынужден был сдаться, как Дюпон, и англичане увезли его в Бразилию.

— Это ложь, говорю вам, ложь! — Он ударил по столу так сильно, что с него полетели разные бумаги. — Это ложь! — кричал он, бранясь, как поручик. — Жюно сдался, как Дюпон?! Все это выдумки! Но именно потому, что это говорят, вы должны ехать на бал. Вы обязаны ехать туда. Слышите? Если б вы были нездоровы, то и тогда должны были бы ехать. Это моя воля. Прощайте!

Сев в карету, я заплакала как ребенок: мне казалось, что император очень жесток и ко мне, и к Жюно. Но, обдумав все хорошенько, я поняла, что и самом деле с моим мужем не случилось ничего неприятного, если Наполеон так настойчиво хотел, чтобы я была на этом балу. Возвратившись в Нейи, я нашла там одного из моих друзей; он ожидал меня, желая знать, чем кончилось мое посещение, и также разуверил меня. Когда, после долгой прогулки вдоль канала, под благоухающими липами, он уехал в Париж, я пошла спать гораздо больше спокойная и обнадеженная.

Итак, 10 августа город Париж опять поднес мне букет. На этот раз букет был в преогромной фарфоровой корзине и состоял из прелестнейших искусственных цветов. Меня трогал не сам подарок, а воспоминание о Жюно, потому что именно его видел в моем лице город Париж. В такие минуты я гордилась его именем. Может быть, я и сама значила что-нибудь при этом. Но все достоинство относила к нему.

Ради этого я осталась в Париже. Не знаю, по-моему, этот праздник, устроенный так же, как прежние, и столь же великолепный, показался мне печальным и мрачным. Император не приезжал показаться на нем или если и заезжал, то на минуту. Я была так растревожена, что не заметила, присутствовал ли он в городе в этот день. Императрица появилась ненадолго и не осталась ужинать. Не понимаю, как император, обыкновенно дорожа всяким сближением с парижским народом, не сделал над собой усилия и не захотел привлечь сердца простых граждан. Постановление Сената, которое предписывало набор восьмидесяти тысяч конскриптов, было уже издано, и какое-то онемение поразило жителей Парижа, а между тем императора тогда еще очень любили. Кроме того, поговаривали о восьмидесяти тысячах новобранцев, которым едва ли исполнилось восемнадцать лет, на 1810 год. Их, по слухам, назначали для охраны берегов. Император знал обо всех ходивших тогда слухах, и, конечно, ему было известно, что говорилось в парижских лавках. Думаю, и по этой причине он велел мне ехать на праздник. Если бы меня так и не увидели, то нелепые слухи о жребии Жюно и его армии подтвердились бы, причем самым опасным образом. После я узнала, что Веймарское сражение, данное 21 августа, могло уничтожить Жюно и всю армию. Неужели император ничего не знал о нем 4 сентября? Не думаю. Он должен был иметь о нем известие, хотя бы сбивчивое, через Англию.

Наконец известия о Жюно пришли во Францию. Известия, прискорбные для Наполеона, зато прославляющие его полководца и всех его людей. Какой удивительный подвиг! Слава французского оружия не была посрамлена, и ему, ему одному принадлежит эта заслуга. Сколько раз после ужасной смерти Жюно я плакала, глядя на символ победы его над англичанами, на конвенцию, заключенную в Синтре! Увы, тот, кому была посвящена жизнь Жюно, не хотел признать его великого подвига.

Первый португальский поход заслуживает почетного места в наших военных летописях, и чем лучше он будет известен, тем более удивительным будет казаться. Он уже вполне достоин славы тем, что претерпела армия, переходя через горы Бейры. В истории нашей как раз недоставало примера малочисленной армии, которая, пользуясь одним страхом, наводимым ею, совершила подвиг, невозможный для других, даже огромных армий.

Глава XLIII. Еще о бриллиантах и золоте

Проведя в Эрфурте несколько недель среди самых важных переговоров и празднеств, как будто судьба Европы не решалась в то же время, Наполеон проехал через Францию прямо в Испанию, а императрица возвратилась в Париж праздновать Новый год. Архиканцлер давал ей бал в печальном своем доме на площади Карусель. Я никогда не видала у архиканцлера веселого праздника или даже маскарада, всегда что-то важное и торжественное примешивалось к звуку скрипок и леденило все, что должно было отличаться огнем и воодушевлением. Право, я решительно никогда не видела у Камбасереса радостного праздника. В этот день было еще хуже: темный зал, мало женщин, невеселая императрица, разговоры о войне с Австрией, так что Меттерних, возвратившийся из Вены несколькими днями ранее, вел себя принужденно, несмотря на всю свою светскость и традиционную развязность.

Он уехал в Вену в конце ноября для весьма важных дел, но придал этому путешествию вид личного и объявил, что отсутствие его продолжится не больше двух или трех недель. Герцог Кадорский (Шампаньи), забывший, что граф Меттерних нисколько не обязан ему отчетом в своих поступках и мог уехать к себе, не спрашиваясь у него, вздумал неприятно шутить по поводу того, что посол слишком долго не возвращается.

— Знаете ли, господин посол, мы по праву могли бы призадуматься над вашим опозданием и, хоть вы и уверяете всех в своих мирных намерениях, увидеть тут подтверждение слухов, какие распространяют английские газеты.

— Могу только повторить вашему превосходительству, — отвечал Меттерних, — то же, что уже не один раз имел честь сказать: император, мой государь, желает остаться в мире с Францией. Что же касается моего возвращения сюда, уверяю вас, его задержали только препятствия на баварских дорогах, возникшие из-за корпуса генерала Удино, который въезжает в Германию и тем самым мешает свободному выезду из нее.

Когда мне повторили эти слова, я нашла их прелестными. В самом деле, они чрезвычайно остроумны и напоминают школу князя де Линя, отличающуюся изящным вкусом. Я спросила у Меттерниха, правда ли, что он сказал это. Он рассмеялся, но не отвечал.

— Вы сказали это? — повторила я.

— Дурно ли я сделал? — спросил он вместо ответа.

— Конечно нет.

— О, так я сказал это… но, право, не помню.

А он точно произнес эти слова. Есть слова, которые можно уподобить обоюдоострому лезвию: они тотчас доходят до ума и как бы перерезают идею, даже самую справедливую и сильную. Чем прикажете отвечать, когда над вами насмехаются вежливо? Кроме того, герцог Кадорский явно проигрывал Меттерниху, образчику высшей аристократии во всех изящных ее проявлениях, тонкой вежливости и чрезвычайной самоуверенности.

Вероятно, граф Стадион, тогда управляющий делами в Австрии, имел о Меттернихе самое высокое мнение, когда послал его к Наполеону в таких затруднительных обстоятельствах. И действительно, белокурая голова молодого посланника уже заключала в себе начала того искусства, той ловкости, которые сделали его одним из первых лиц в дипломатическом мире. Император Наполеон судил о нем и хорошо, и дурно. Сначала дурно, а потом хорошо. Но было уже поздно, дурное сделалось невозвратимым. Меттерних, оскорбленный в самых нежных привязанностях своих, когда в Париже задержали его детей и жену, разочарованный во всем, чего имел он право ожидать от государя, у которого находился в звании, самом священном между людьми даже дикими, сделался врагом Франции; но он, конечно, не устоял бы против того очарования, каким ослеплял его Наполеон, если б этот изумительный человек вел себя осторожнее.

Жюно возвратился в Испанию; император тоже отправлялся туда, горя нетерпением разбить англичан. Он заявил в Законодательном корпусе: «Наконец они ступили на твердую землю!»

Его предвидения победы не остались тщетными: англичане бежали при первом его появлении. Мур и его солдаты были уничтожены, как пучок сухой соломы огнем. Ах, почему не остался он в Испании довершить начатое завоевание?.. Когда размышляешь о подобном, приходят странные сомнения. Конечно, легко кидать камни на гроб: слышен звук, но нет ответа.

Император явился перед англичанами вовремя и сумел доказать, что звезда его победы оставалась еще во всей силе. Эта последняя улыбка фортуны оказалась для Наполеона, может быть, пагубнее всякой лести с ее обманчивым ядом. «Испания в самом деле такова, как предполагал я, — говорил он, — это народ грубый, но робкий».

— Ты неверно судил о них, — сказал он Жюно через некоторое время.

Жюно только поклонился и не отвечал. Он имел справедливую причину. В этом отношении Наполеон был поражен каким-то головокружением: самые верные слова не могли убедить его.

Жюно был в Бордо, когда получил сообщение о капитуляции Мадрида. Не знаю, куда ехал герцог Ровиго, но они встретились там.

— Здравствуй, Савари! — воскликнул Жюно, идя ему навстречу и подавая руку с прямой благородной откровенностью.

— Все ли здоровы, ваше превосходительство? — отвечал герцог Ровиго, кланяясь чуть не до земли, но явно с ироническим выражением.

— Здоров совершенно, мой милый генерал, — отвечал Жюно, меняя тон и выражение лица. — И особенно счастлив опять увидеть Францию.

— Право, мне кажется, ты был бы неблагодарен к Провидению, если бы не жалел о земле Эльдорадо, которую оставил теперь. Говорят, там совершенно как в сказке Вольтера. Дети играют вместо простых камешков изумрудами и рубинами. — И глаза его заблестели, как бриллианты, о которых он говорил.

Жюно знал его достаточно, но не подозревал в нем такой жадности.

— А про тебя говорят, — продолжал Савари, — что ты привез бриллианты, совершенно невиданные в Париже. Правда ли это?

— Очень жаль, — отвечал Жюно, — что не могу показать тебе некоторых камней, которые выбрал в большом мешке из зеленого холста[201]. Мешок вот такой высоты, честное слово!

И он показал рукой на метр от земли. Генерал Савари и другая особа, которая, конечно, вспомнит об этом, слушали его с беспредельным вниманием.

— Мешок был так велик, что в нем, я думаю, помещалась минимум тысяча камней.

— А самые камни? Хороши?

— Я думаю, порядочные, — отвечал Жюно. — Из одного, например, я велел сделать маленький стакан своему сыну.

— Ах, Боже мой!

— Да, да! — сказал вполголоса один из слушателей, обращаясь к другому. — Это сущая правда. Вообразите: госпожа Жюно получила ожерелье из таких крупных камней, что не может носить его.

Эти слова были сказаны утвердительно. Поверят ли, чтобы такой умный человек, как герцог Ровиго, мог повторить эту нелепость? Но смешная выдумка приняла вскоре характер достоверности, и едва возвратилась я в Париж, как уже ни о чем не шумели, кроме моей пышности. Это восточная пышность, и драгоценности императрицы должны померкнуть перед моими. Можно судить, какой удивительной находкой стала эта история для человеколюбивых душ женщин, зависть которых и без того не могла простить мне положения, на какое император возвел Жюно и вместе с ним меня. С той минуты все шаги мои сделались предметом наблюдений. Все, к чему я прикасалась, превращалось в золото, как у известного царя Лидийского; все, что носила я, было гораздо лучше, чем у других, и зависть возымела, наконец, странное действие: она окружила меня таким особенным светом, что даже посредственное во мне сделалось прекрасным. Дошло до того, что я смело могла бы носить фальшивые бриллианты: этому никогда не поверили бы. В доказательство приведу один случай.

Я послала свои неограненные бриллианты в Голландию. За каждый карат взяли по луидору. Бриллиантами осыпали двадцать моих сапфиров, а из остального я велела сделать гирлянду с желтою розою посередине. Эта роза была оправлена золотом, чтобы стало заметно, что она сделана из бриллиантов желтых, а не разноцветных. Утверждали, что это один алмаз. Впрочем, гирлянда не отличалась ничем необыкновенным, и я могла бы назвать с полдюжины дам-прокуроров, у которых гирлянды были лучше моей. Но я могла повторять это сто раз, и меня скорее услышали бы пески пустыни. По оценке света моя гирлянда стоила не менее трехсот тысяч франков. Да и может ли быть иначе? Жюно привез бочки золота, и в день моего приезда ящики со слитками заполнили весь двор нашего дома. Я говорю вам, это было настоящее Эльдорадо.

Справедливости ради надо сказать, однако, что публика не все выдумывает и порой бывает какое-то основание для глупых ее толков. Дело в том, что когда в Лиссабоне узнали о моем разрешении сыном, то в изъявление признательности своей Жюно за услугу, оказанную им по делу о хлопчатой бумаге, лиссабонские коммерсанты преподнесли в подарок мне бриллиантовое ожерелье из двадцати одного камня, которые оценщик Суза оценил, кажется, в триста пятьдесят тысяч франков. Но это ожерелье никогда не было отправлено: Жюно сказал, что это слишком возбудит зависть в других женщинах, и сказал справедливо. И что стало следствием его осторожности и моей уклончивости?..

Другим, почти настолько же серьезным поводом для злобных рассказов было то, что Жюно получал шестьсот тысяч франков за место генерал-губернатора Португалии. Свободный от большой доли расходов, он привез во Францию часть своего жалованья. Когда я возвращалась в Париж, он сказал мне, чтобы я увезла с собой порядочную сумму золотом. Сначала я было побоялась путешествовать с такой приманкой для разбойников; но Жюно, человек не слишком пугливый, стал смеяться и заставил меня взять ящик, одна тяжесть которого должна была явиться препятствием, потому что он весил много: в нем было четыреста тысяч франков золотом. Оттого в дороге проклятый ящик заставлял меня не один раз проклинать его, и без господина Каваньяри я потеряла бы терпение и бодрость. Но он, как человек ловкий и желавший, чтобы четыреста тысяч франков прибыли на место благополучно, устроил все так хорошо, что мы без приключений доехали до стен Парижа. Лишь в самой гавани ожидала нас тревога. Когда этот несчастный ящик сносили, его, не знаю, как, ударили обо что-то, и он раскрылся; из него просыпалось множество сорокафранковых монет. Представляю всякому вообразить, какое действие произвел на любопытствующую толпу этот золотой дождь, что подумали горничные, нянюшки, гувернантки и даже мужчины. Боже мой! Не надобно было женских глаз и ушей, чтобы все тотчас же было пересказано, преувеличено и особенно пояснено! Золотых монет высыпалась сотня, но к концу дня их считали уже миллионом, забывая, что я не могла привезти такой суммы в карете: это было бы слишком тяжело. Но рассуждает ли дух преувеличения?

Императрица начала принимать тотчас по возвращении из Байонны. Собрания тогда бывали у нее блистательны, если припомнят прекрасный наш придворный наряд: мантильи, вышитые гладью золотые и цветные полосы, драгоценные камни и вещи, осыпанные ими. Тогда не было этого ужаса фальшивых камней, какими отягчают себя женщины теперь, показывая разом и глупую суетность, и недостаток богатства. Последнее, конечно, не вина; но при этом надобно же быть рассудительными и не почитать обязанностью иметь в ушах блестящие камешки. Можно быть нарядной и без бриллиантов, особенно без фальшивых, тем более что это всегда видно и не может быть скрыто.

Женщина, с которою была я в дружеских отношениях, хоть мы и не ездили одна к другой, сказала, встретив меня:

— Поедете ли вы завтра во дворец?

— Конечно. Зачем вы спрашиваете? Хотите, чтобы я привезла или отвезла вас?

— Нет, но предупреждаю, что императрица пригласит вас за свой стол, если вы будете в бриллиантах. Наденете ли вы их?

— Может быть. Но я желала бы знать, почему это императрица окажет честь моим бриллиантам и пригласит их ужинать?

— Можете надеть жемчуг. Впрочем, — продолжала она смеясь, — я думаю, вас пригласят, если у вас не будет даже золотой цепочки на шее — ведь вы знатная дама, из-за чего так и бесятся многие. — Она снова засмеялась. — Вы очень милы и добры. Потому-то мне страх как досадны все эти глупые пересуды, которые я слышу беспрестанно. Ненавижу дураков, а их ужасно много вокруг нас. Прощайте! Я дежурная, и мне пора спешить. Будьте завтра прелестны, прошу этого как одолжения.

Она вышла, забрав множество свертков, потому что мы встретились с ней в магазине Au Pиre de famille («Отец семейства»), тогда одном из лучших заведений этого рода в Париже и, может быть, во всей Европе, устроенном господином Боже.

Женщина эта, остроумная, милая мне своею прелестью, хотя многим она внушала только почтительное чувство, была графиня Ремюза. Я любила ее, потому что, кажется, она и сама любила меня немного. Она и сестра ее, обе очаровательные, невольно привлекали меня. Госпожа Ремюза казалась при первой встрече несколько холодной; но тем дороже было внимание ее, когда она выражала его, а госпожа Нансути, добрая, остроумная, чуткая, всегда казалась мне очаровательной женщиной. Жюно был предан ей особенно, а я почитала за счастье встречаться с нею, потому что такие женщины редки[202].

Я исполнила то, что сказала госпожа Ремюза: надела свои бриллианты. На мне была мантилья, белая тюлевая, вышитая серебром; гирлянда из нераспустившихся роз окаймляла шлейф и юбку. Несколько бутонов были приколоты между бриллиантовым венком и гребнем. Для своей розы из желтых бриллиантов я хотела было приколоть несколько бутонов желтых роз, но Леруа, человек с изящным вкусом, заметил, что насколько хороши бриллианты с платьем бархатным или темным атласным, столь же простая гирлянда была бы незаметна при блеске бриллиантов и серебряного шитья, потому что оттенок ее слаб и она не шла бы даже к моему испанскому лицу. Это замечание знатока пригодится молодым женщинам.

В этот день в Тюильри большое собрание проводилось не в залах нижнего этажа, а в Зале маршалов, ужин был накрыт в галерее Дианы. Я одна из последних явилась в тронный зал и не нашла хорошего места; но это же самое обстоятельство предоставило мне прекрасное место в концертном зале, в первом ряду. Госпожа Ремюза, дежурившая в тот день, улыбнулась, взглянув на меня, и, двигаясь по направлению ее взгляда, я увидела, что императрица приказывает что-то господину Бомону. В самом деле, за несколько минут до окончания концерта он подошел ко мне:

— Ее величество императрица приглашает вас, герцогиня, к ужину.

Едва я подошла к императрице и поклонилась, как ее величество указала мне рукой на стул возле себя, и глаза ее тотчас обратились на знаменитую мою розу из желтых бриллиантов. Взглянув на нее раза два, она тотчас обнаружила истину, и улыбка ее показала мне, что она признает всю злобу и глупость донесений, сделанных императору. Я узнала после, что император поручил ей, так сказать, следствие об этой чудесной розе, сделанной из одного камня.

Императрица, нет спора, была очень легковерна, но и добра: она доказала это и в тот раз. Наклонившись ко мне, она сказала:

— Знаете ли, какие смешные дела затеяли на ваш счет у императора! И Жюно еще раздражает доносчиков своими выдумками. В результате везде расславили, что у вас двор вымощен золотом, а бриллианты так велики, что вы не можете носить их. Говорят также о придворном платье, которое велели вы вышить бриллиантами!

Я не могла удержаться от возмущения, но императрица сделала мне знак молчать и потом сказала тихо:

— Приезжайте ко мне завтракать, тогда и объясните все.

На другой день я приехала в Тюильри на завтрак, и императрица пересказала мне все, что ей говорили. Боже мой! Что за нелепости! Что за глупости! Ее старались уверить, что мои бриллианты гораздо лучше ее! В самом деле, если бы эта знаменитая роза из желтых бриллиантов была одним камнем, перед нею выглядели бы крупинками Регент, Русский бриллиант, Португальский, Санси, Великий Могол и все известные.

Надобно сказать здесь, что в Париже есть мерзавцы, которые старались очернить жизнь самую чистую и прекрасную, нападая на Жюно и на его честь; потому обо всех подлостях в отношении португальских бриллиантов я хочу говорить громко, чтобы голос мой, произнося слова истины, отвечал на бесчестную ложь и стал памятником оправдательным.

Глава XLIV. Страдания Жюно

Между тем как император оставался в Испании и изгонял оттуда англичан, неуклонно двигаясь к победе даже на вершинах Астурии, дела принимали неблагоприятный оборот в Италии у его святейшества, и горизонт омрачался в Германии. Верно, была причина, из-за которой так холодно обходились с Меттернихом; а чтобы совершенно и решительно показать ему эту холодность, однажды, в день большого собрания, госпожа Меттерних не была приглашена ужинать ни за стол императрицы, ни даже за стол какой-нибудь из принцесс. Это было почти оскорбление, и его нанесли намеренно.

Наконец война увлекла всех и вскоре была объявлена. В то время Жюно находился под Сарагосой, где управлял осадою самою странною, какая только бывала когда-нибудь, если можно назвать осадой последовательное нападение на каждый дом. Письма Жюно разрывали мое сердце. Он страдал, видя, как рядом с ним гибнут солдаты, умирают трагически, не так, как обыкновенно умирают на войне.

Язва грозила распространиться и вне города, после того как опустошила его внутри. Каждый день брали приступом дом, испанцы защищали каждую комнату, каждый угол становился могилой француза или испанца.

«Я не могу переносить этого зрелища, — писал мне Жюно. — Надобно иметь каменное сердце или лучше совсем не иметь его для всего этого».

Вскоре он испытал печаль, самую чувствительную. Пришло известие, что граф Фуэнтес, один из наших искренних друзей наших, пленен в Сарагосе и господин Палафокс, его родственник, велел запереть его в одном из городских домов, желая укрыть от народной ярости. Жюно очень любил графа. Узнав о его несчастье, он писал мне, и я увидела по мрачным выражениям письма, как он страдает. Мысль, что, может быть, он сам приказал заложить мину под тот дом, где был заперт его друг, произвела на Жюно такое сильное впечатление, что пострадало даже его здоровье. Он оказался у стен Сарагосы против своего желания, принял руководство этой осадой с отвращением, которое отзывалось для него во всем, что там делали. Раны причиняли ему ужасную боль; особенно головные боли мучили его жестоко. Длинный рубец, который виден был у него на щеке, около глаза, заставлял его страдать особенно.

В январе он писал мне: «Бывают минуты, когда я готов прострелить себе голову. Если бы мысль о тебе и детях не удерживала руки моей, выстрел окончил бы все».

Это письмо ужаснуло меня. Я еще не знала всего, но вскоре узнала.

Император никогда не мог допустить, чтобы тотчас не исполняли того, что он приказывал. Он велел сказать Жюно: «Идите в Сарагосу и возьмите ее». После этого следовало взять Сарагосу. Но дело пошло иначе, и каждый камень, отбиваемый от испанских домов, падал не иначе как обагренный французской кровью. Жюно заметил по холодному тону некоторых писем императора, что он недоволен. Между тем был взят монастырь Святого Иосифа, превращенный испанцами в укрепление: это был истинный успех. Увы, этот успех оказался не для меня! Дело в том, что Жюно взял с собой одного из моих кузенов, сына сестры моей матери госпожи Сент-Анж. Тетка прислала ко мне Жоржа еще ребенком вместе с братом его Александром. Однажды оба они, еще дети, приехали ко мне из глуши Лангедока, где у тетки было прекрасное имение, в котором жила она уединенно с четырьмя дочерями и двумя сыновьями.

«Лоретта! — писала мне тетка. — Посылаю к тебе двух твоих кузенов. Ты богата, ты знатная дама при дворе Наполеона. Я могла бы поехать сама к нему, напомнить, что мы часто играли с ним, когда были детьми; но может случиться, что он не узнает меня, и тогда я откровенно скажу ему, что это дурно. Пусть же он остается в своем величии, а я в своей ничтожности. Хочу быть обязанною только тебе, моя Лоретта, и твоему мужу, если он примет дружбу искренней и доброй родственницы. Итак, вот тебе мои Жорж и Александр! Делай с ними, что ты хочешь и что они сами захотят…»

Я поселила обоих кузенов у себя и отправилась тогда в Аррас. Александр, старший, заболел, и у него открылась гнилая горячка. Деженетт лечил его, но все старания оказались напрасны, и бедный мой кузен умер в семнадцать лет. Жорж оставался у меня. Образованием его занимался мой дед, аббат Комнен, и мальчик вырос прекрасным, добрым молодым человеком, жадным до славы и желавшим достигнуть ее своим мужеством. Сколько мечтаний было в молодой его голове! Жюно понимал мечтателя и обещал взять его с собой. Мальчик отправился под Сарагосу, и в Испании настал конец его мечтаниям! Бедный, бедный Жорж! Умереть пораженным пулей в девятнадцать лет, когда сердце еще так пылко, так полно жизни…

Жюно был чрезвычайно опечален смертью Жоржа. Он угадал этого молодого человека; он проник в его признательную душу и, окруженный таким множеством неблагодарных, наслаждался тем, что мог утешиться этим существом, которому мог довериться. У меня есть письмо его, где он горестно оплакивает нашу потерю.

В то же время новый удар был нанесен ему полицией, которая никогда не довольствуется, поразив один раз, и всегда наносит разом несколько ударов. Генерал Лакост, адъютант императора, был убит рядом с Жюно в Сарагосе. Жюно любил Лакоста, и тот заслуживал это. Эта смерть (которая грозила и самому Жюно с каждой пулей, вылетавшей из испанского ружья или карабина) произвела живейшее впечатление на моего мужа.

Осада была ужасна. К неприятностям своим Жюно вскоре вынужден был прибавить и то, что его положения не понимали. Он получал от императора, как уже я говорила, письма странные, потому что император должен был знать из донесений, отправляемых ему, все действия армии; как же он мог требовать, чтобы войска шли по пораженным язвою трупам или против домов, откуда вылетали тысячи пуль, которых нельзя было предвидеть?

Итак, монастырь Святого Иосифа, из которого осажденные сделали неприступное укрепление, был взят. Французские войска отличились при этом, но император хотел, чтобы в Испании все шло согласно его ожиданиям. Он хотел, чтобы взяли весь город, не меньше. О, тяжело, горестно вспоминать все эти обиды, нанесенные такому человеку, как Жюно, пылкому, любящему и в душе возмущенному, опечаленному всем, что он испытывал!

Однажды, когда безнадежность явилась к нему во своей тяжести, он почувствовал необходимость усмирить ее действие, потому что понимал, как опасно оно. Он написал Бертье, говорил ему откровенно, что болен, что раны заставляют его страдать, что особенно смертельно для него думать, как после страшных усилий, приложенных им, император не признает его заслуг нисколько. Словом, письмо открывало душу его, а она была мрачна и болезненна.

Описываю все эти подробности потому, что они важны для описания императора; это не оттенки, а краски, необходимые для его портрета.

Бертье получил письмо Жюно и прочитал его императору. Не знаю, что сказал ему Наполеон, но уверена, что он никогда не поручал Бертье так отвечать своему старому другу, как ответил он. Вот письмо Бертье, любопытное в этом отношении и прискорбно важное для меня тем, что я решительно убеждена: это письмо отчасти стало причиною первых припадков Жюно.

«Париж, 5 февраля 1809 года.

Император поручил мне сказать вам, господин герцог, что он доволен поведением ваших войск и видит со времени вашего приезда под Сарагосу перемену к лучшему в действиях осады.

Его Величество также доволен взятием монастыря Святого Иосифа и почитает это следствием ваших удачных распоряжений.

Примите, господин герцог, уверение в неизменном моем уважении.

Вице-коннетабль Империи Александр».

Я должна бы удержаться от всяких замечаний — можно ли не сделать их? — и самых горьких. Скажу только, что это письмо опечалило Жюно до крайней степени, он заболел. Брат мой жил тогда в Париже, Жюно открыл ему раны своей души. Альберт прочитал мне только часть его письма, но и эта малость сделала меня несчастной. Друг, на которого не оказывали влияния перемены в расположении императора, то есть Дюрок, оскорбился и объяснял Бертье, что гораздо лучше было бы ему сохранить свое естественное простодушие и не выставлять себя государем, хоть у него и было крошечное государство Невшатель: «Знаете ли, у меня тоже есть суд, который может приговорить к смерти и предоставляет мне право помилования».

Император разбил сэра Джона Мура, взял Мадрид, наказал, как думал он, испанцев и возвратился в Париж. Париж был блистателен в тот год, но гораздо менее весел. У всякого имелись свои тревоги, горизонт будущего казался мрачен. Всегда война! Всегда! Всегда — это слово не страшно только в любви.

Отправив Жюно под Сарагосу, император решил преобразовать португальскую армию. Он велел призвать в имперскую главную квартиру всех генералов. Между прочими и генералу Тьебо приказано было ехать в Вальядолид за приказаниями императора. Он явился туда в январе 1809 года. Когда я готовилась переписывать заметки, данные мне самим Тьебо в 1810 году в Испании, я опять увидела его в Париже, у себя в доме, и он был так добр, что дал мне рукопись, где весь его разговор с императором записан им тотчас по возвращении в квартиру. Вот он.

«Получив приказание явиться в главную квартиру в Вальядолиде, — пишет генерал Тьебо, — я приехал туда в самое то время, когда император отправлялся на парад. Я пошел за ним. По странному стечению обстоятельств, которое показалось мне роковым, генерал Лежандр, бывший начальник штаба генерала Дюпона, находился тут же и дал повод к такой сцене, какая для всякого другого окончила бы не только военное поприще[203]. Конечно, положение наше было не одинаково, но аналогия присутствовала. Я знаю, меня могут упрекнуть в нежелании жертвовать чем-нибудь для спасения мешков, набитых ворованным золотом. Но я все-таки был отставным начальником штаба армии, которая уступила неприятелю государство, вверенное ей для защиты, и соблюла только внешние приличия. Потому я радовался, что не получил никакого приказания во время этого парада, и с большим удовольствием отправился было домой, когда Савари догнал меня, говоря: „Император приказывает тебе быть у него через четверть часа“.

Готовый явиться перед Наполеоном в обстоятельствах, важных для меня, я хоть и не обязан был оправдываться, но не мог не беспокоиться, думая о том, что буду говорить о герцоге Абрантесе. Я не мог скрывать от себя, что в военном отношении в Португалии были совершены ошибки, но не во всех можно было упрекать именно его, и кроме того, преданность его не знала границ. На него доносили, на него клеветали такие люди, как Луазон, Эрман и прочие, которых осыпал он золотом. Наполеон даже в Вальядолиде был окружен многими его врагами, и в числе их находился Савари. Многим удружил бы я, помогая обвинить герцога Абрантеса, но я любил его. Да если б я и не любил или не был бы ничем обязан ему, моя роль оставалась бы той же. Вот почему я решился защищать его, когда пришел к Наполеону.

Когда меня пригласили в большой зал во дворце, где император занимал нижний этаж окнами на Оружейную площадь, он расхаживал не вдоль комнаты, а поперек, то есть от камина к среднему окну. При виде меня он остановился и потом опять начал ходить, так что я, кроме немногих остановок, тоже ходил рядом с ним в течение всего нашего разговора, из которого привожу отрывки[204].

„Ну! — сказал он после простого ‘здравствуйте, сударь’. — Так вы капитулировали перед англичанами и очистили Португалию?“

„Государь, герцог Абрантес уступил только необходимости и принудил к почетному договору людей, которые, если б оказались под его началом, не дали бы нам даже и капитуляции“.

„Но происшествия в Лиссабоне есть только следствие того, что происходило при Вимейро. Там, милостивый государь, вы должны были разбить неприятеля и разбили бы, если б не наделали многих ошибок“.

Я чувствовал, с одной стороны, что он решился не произносить имени герцога Абрантеса и это вы было только оборотом; с другой стороны, на поле битвы точно были совершены ошибки, и потому я должен был молчать, не вступая в спор, открытый им. Я и молчал. Он начал опять:

„И где видали вы, милостивый государь, чтобы нападали с фронта на неприятеля, когда он занимает грозную позицию? Это значит брать быка за рога, удариться головой о стену! Так ли маршал Сульт действовал в Корунье? Он обошел неприятеля и выгнал его с полуострова“.

„Государь! Маршал Сульт сражался в Корунье с неприятелем, который был не в силах удержаться в Испании, спешил сесть на корабли и ослабевал по мере того, как маршал усиливался благодаря постепенному прибытию многих корпусов. Герцог Абрантес, напротив, без всякой возможности сохранить Португалию сражался при Вимейро с неприятелем, который во время самой битвы, чего никак нельзя было предвидеть, получил в подкрепление пятитысячный корпус, вышедший на берег в одном пушечном выстреле от его лагеря. Наконец, если герцог Абрантес не сбил неприятеля с позиции при Вимейро, то и маршал Сульт не помешал английской армии сесть на корабли. Что касается маневра, о котором вы, государь, сделали мне честь, упомянув теперь, то новые примеры были бы бесполезны для оправдания великого правила, навсегда доказанного бессмертными походами вашего величества и основанного на аксиоме, что не разбивая, а уничтожая войско, выигрывают битвы“.

Взгляд императора… Секунда молчания.

„Однако, милостивый государь, с клочками ли вашей армии должны были вы явиться перед неприятелем? У вас было двадцать шесть тысяч человек, а вы явились только с десятью! Это потому, что вы разбросали больше двадцати тысяч в Пениче, Альмеиде, Эльвасе, Лиссабоне, наконец; на кораблях и на обоих берегах Тежу“[205].

„Государь, или я ошибаюсь, или все эти отряды, все гарнизоны были необходимы, и если ваше величество позволите мне предложить некоторые замечания, осмеливаюсь думать, что в них найдете вы оправдание герцогу Абрантесу. — Молчание императора позволило мне продолжать, и я продолжал: — Английская армия, высаженная в Португалии, не имела никакой точки опоры. Если б мы выиграли битву, эта армия была бы вынуждена бросить свою материальную часть и раненых. В таком положении для генерала Веллеслея было тем важнее овладеть Пениче, а для генерала Жюно, по той же самой причине, не допустить этого, ибо полуостров столь же легко защищать, сколь трудно нападать на него. Потеря Пениче, государь, стала бы доказательством, что все погибло для нас на севере Португалии. Герцог Абрантес уступил этим соображениям и оставил там восемьсот человек швейцарского полка.

Ваше величество приказали отремонтировать и вооружить корабли, которые могли держаться в море. Мы уже имели под парусами восьмипушечный корабль и другой, готовый присоединиться к эскадре; два пятидесятипушечных и еще третий выходили на рейд; кроме того, готовилось еще несколько бригов и корвет. Эти суда, государь, были необходимы не только для того, чтобы оборонять вход в Тежу и помочь русскому флоту в случае каких-нибудь предприятий английского флота, но и — гораздо более — для охраны понтонов, занятых испанскими войсками, которые мы обезоружили, и для внушения страха Лиссабону. В таких критических обстоятельствах нельзя было оставить этих кораблей их экипажам. Вот что заставило посадить туда тысячу человек. Я уж не говорю об укреплениях“.

„Конечно, укрепления надо было сохранить. Но что за необходимость кидать две тысячи человек на левый берег Тежу?“

„Государь! Это решение учитывало важные и щекотливые соображения. Восемь русских кораблей под началом адмирала Сенявина были блокированы в Тежу. Единственное хорошее якорное место рейда — подле левого берега; а берег этот был усеян инсургентами, которые умножались и становились с каждым днем все предприимчивее. Оставь мы этот берег, они тотчас получили бы поддержку с английских кораблей, у них появились бы и пушки. Положение русского флота сделалось бы невыносимо, а с ним и наше очень ухудшилось бы. Русский адмирал справедливо мог бы обвинять нас перед своим государем, а герцог Абрантес пришел бы в отчаяние, если бы дал повод императору Александру справедливо негодовать. Так политические причины стали причиной военного решения“.

Император не отвечал и некоторое время ходил молча[206]. Потом сказал:

„А Сантарем?“

Я не мог оправдать оставления тысячи человек в Сантареме и, желая убедить его только силою истины, промолчал.

„А Лиссабон?“

„Только сохраняя этот город, государь, мы и могли производить грозное впечатление, иметь средства обеспечения“.

„Столицы, милостивый государь, решаются на что-нибудь только после событий. Победи вы при Вимейро, вы с поля битвы обеспечили бы спокойствие Лиссабона“.

„Это возможно, государь, в войнах правильных, а не в народных. В народных войнах, государь, всего труднее удерживать столицы, и они бывают грознее всего. Когда, особенно как Лиссабон, они играют великую роль в государстве, предоставлять их самим себе — значит потерять их и с ними всё“.

Он устремил на меня молчаливый взгляд, сделал еще несколько шагов и прибавил:

„Но Эльвас, милостивый государь, но Альмеида? Что за надобность была там оставлять гарнизоны?“

„Государь, мы ожидали помощи. Один из корпусов испанской армии, как нам казалось, шел к Лиссабону — для обеспечения ли дальнейшего владения Португалией, или для открытия нам пути к отступлению, или, наконец, для удержания запада Испании. Этот корпус мог прийти к нам только через Альмеиду или Эльвас. Оставить эти крепости значило оставить целые области, в которых они находятся. По крайней мере так рассуждал герцог Абрантес“.

Император принял все эти причины. Другие вопросы его послужили мне средством совершенно прояснить поступки герцога Абрантеса. Я говорил, как ужасала его мысль вызвать неудовольствие императора или не угодить ему, и теперь видел, что Наполеон слушает меня без всякой досады. Напротив, с этой минуты, как бы признательный за мою роль, он сделался гораздо мягче.

Император готовился открыть новый поход в Португалию и вверил его маршалу Сульту. Это стало предметом продолжения разговора».

Осада Сарагосы все еще продолжалась. Жюно писал мне такие письма, что они приводили меня в отчаяние. Он скорбел душою. Император казался ему несправедливым и, может быть, точно был несправедлив, когда не послал его снова водрузить французских орлов на стены Лиссабона. Жюно возвратил их во Францию чистыми, незапятнанными ничем: это вознаграждение за все, что претерпел он, принадлежало ему, потому что, может статься, более, нежели многие выигранные битвы, покрыл его славою договор, заключенный в Синтре. Но Жюно перестал быть победителем. Все исчезло перед этим обстоятельством, и доходило до того, что он воображал себя лишенным дружбы императора.

Могу удостоверить, что в этом он ошибался совершенно; однако он думал так, и тяжкая печаль сжигала его душу.

Но я забегаю вперед, а ведь Жюно все еще оставался в Сарагосе и был несчастнейшим из людей. Каждое утро начинали осаждать очередной дом, и каждый вечер готовились к новому нападению на следующий день. Мой зять, возвратившись из Сарагосы в Париж, сообщил мне подробности, которые поразили меня. Письмо от Жюно еще более увеличило мое беспокойство: «Когда человек страдает, — писал он мне, — он должен иметь полное право излечить себя, и, конечно, самоубийство есть самое благоразумное и рассудительное, что может он сделать».

Я говорила об этом письме Дюроку; он хотел видеть его, прочитал и стукнул себя по лбу. Почтенный друг! Он знал, что уже три дня тому назад маршал Ланн получил приказ ехать в Сарагосу со всею властью главного начальника осады, той осады, которой Жюно управлял уже около двух месяцев! Маршал Монсей начал ее, а герцог Тревизо (Мортье) должен был помочь Жюно закончить.

Приезд Ланна, который явился вдруг вырвать у него плоды стольких трудов, неблагодарных во все продолжение осады и обещавших награду только в день взятия города, стал ударом для Жюно, еще больше ужасным своими последствиями. И могло ли случиться иначе? Я и до сих пор не понимаю, что заставило императора поступить таким образом? Может быть, он никогда не имел верных сведений об осаде Сарагосы и думал, послав Ланна, одним сильным ударом довершить взятие города. Но Ланн сделал то же, что Мортье, Жюно и тысяча других сделали бы без него. Жюно, приехав под Сарагосу 20 декабря, продолжал осаду, или, лучше сказать, брал дома и монастыри, превращенные в редуты; это длилось до февраля. Наконец очередная атака увенчала взятие Сарагосы, и французы вошли в Корсо. Жюно искал смерти с самого утра и до той минуты, когда прекратился огонь. Непостижимо, как он остался цел в тот день, идя в огонь и посреди огня.

Он писал мне на другой день об этом деле, радость от успеха в котором маршал Ланн сумел испортить, говоря про Жюно так, как будто он в это время осаждал какой-нибудь Серингапатам в Индии.

Ланн был храбрый человек. Он отличался мужеством, и Жюно сам отдавал ему справедливость; Ланн должен был бы платить ему тем же. Генерал Рапп, лучший из людей, отказался от командования шестым корпусом, когда в России Жюно не угодил императору и тот хотел отнять у него корпус. А в России Жюно на самом деле был виноват; в Сарагосе же, напротив, и внешние обстоятельства, и существо дела говорили в его пользу. Ланн поступил, говоря языком военным, как дурной товарищ, когда приехал в Сарагосу. Жюно чувствовал это вполне и сказал мне следующей весной: «Я потребовал лошадей и хотел уехать, но услышал ружейные выстрелы; после этого, разумеется, я не мог не остаться».

Я должна сказать здесь, что питаю глубокое уважение к маршалу Ланну, и потому в словах моих не может быть язвительности или злости; но истина выше всего. Я знаю ее не по слухам, но имею в подтверждение слов своих и письменные доказательства в виде записок, оставленных герцогом Абрантесом явно с намерением, чтобы я могла воспользоваться ими, если бы вздумала описать жизнь его. Осада Сарагосы и все, что относится к ней, было постоянным предметом его дум и страданий.

Жюно, видя, какой оборот приняло дело, решился увезти с собой свидетельство, в котором первый капеллан, хранитель сокровищницы в церкви Богоматери Пиларской, подтвердил, что все драгоценности переданы маршалу Ланну. К этому прибавлены описание и оценка каждого предмета. У меня хранится оригинал этого документа. Он любопытен тем, что показывает, какие огромные приношения делала испанская королевская фамилия церкви и монастырям.

Свидетельство было вручено мужу незадолго до отъезда из Сарагосы, когда он отправился в Германию во время похода на Ваграм. Внизу оригинала подписано рукою герцога Абрантеса: «Всего, по оценке, на 4 687 949 франков».

Это подробное описание и истинная цена каждой вещи неоспоримо доказывают, что сокровищница церкви Богородицы Пиларской заключала в себе редкие и драгоценные предметы, которые все вместе составляли огромную ценность. Маршал Ланн привез их в Париж и сказал императору:

— Я привез оттуда дряни, цветных камней, которые не стоят ничего. Если прикажете, я передам их, кому угодно. А если вам угодно отдать эти камни мне, вы доставите мне тем удовольствие.

Император отдал их ему, не зная, что отдавал, а Жюно, самым нелепым образом обвиняемый в сказочных богатствах, которые еще умножала зависть, никому не показывал протокола, взятого им у капеллана. Он вывез из Португалии только одну вещь, которую усердно просил себе у императора: прекрасную Лиссабонскую Библию, после благородно выкупленную у меня Людовиком XVIII.

Все эти огорчения после тяжелых трудов при осаде Сарагосы наконец сильно подействовали на здоровье Жюно. В довершение всего он узнал, что в Германии начинается война. А он… Он был тут, словно забытый, охранял пустой город, населенный фанатиками и заваленный трупами. Он болел, и припадки его были мучительны. Наконец он так встревожил меня своими письмами, что я решилась просить у императора аудиенции.

— Что ей надобно? — спросил он с досадой у Дюрока.

— Просить о Жюно, я думаю. Он болен, серьезно болен, как сказала мне вчера жена его. Меня уверило в этом и собственное письмо его, которое я видел.

Император казался минуту озабоченным, но это было скорее движение грусти, нежели досады.

— Ведь и госпожа Жюно, кажется, очень больна? — спросил он с оттенком участия, которое не ускользнуло от Дюрока и было передано мне.

— Да, государь, она очень больна и должна ехать на воды тотчас, как позволит время года.

Император отвернулся с досадой и сказал:

— А что у нее такое? Вечно эти женщины или больны, или бранятся. И еще. Для чего она носит столько (и таких крупных) бриллиантов? Это смешно.

Несмотря на свою безграничную привязанность к императору, Дюрок не мог удержаться от восклицания; но тот сделал вид, будто не заметил этого и продолжал:

— Она просит аудиенции и хочет говорить мне о Жюно. Мне тоже надобно сказать ей кое-что. Я очень люблю госпожу Жюно. Я очень любил ее мать. Очень. — Он сделал ударение на этом слове. — У меня отеческое участие и к госпоже Жюно. Вы часто видитесь с нею, Дюрок; вы должны бы были твердить ей, что стоит быть более преданной мне, а не искать дружбы у моих врагов.

— Я не бываю по вечерам у госпожи Жюно, — отвечал Дюрок. — Но когда бываю утром, я не вижу у нее никого, кто сколько-нибудь заслуживал бы называться вашим врагом. Ваше величество, вы знаете меня столько, что можете быть уверены: иначе я давно бы выразил, не смею сказать свое неудовольствие, но свое прискорбие госпоже Жюно.

— Я знаю, ты не из числа тех, кого я осыпаю благодеяниями, а они всё не благодарны.

— Но вы, надеюсь, не применяете этого слова к Жюно, — сказал Дюрок с некоторым волнением.

— К нему? О, нет! Но оставим это. Он просит позволения возвратиться. Пусть возвратится. Я не хочу, чтобы страдал мой старый друг. Скажите госпоже Жюно, что через две недели муж ее будет замещен. Я пошлю вместо него Бессьера. Этот умеет ладить и сделает славное дело, если укротит бешеных арагонцев. Но, Дюрок, вы принимаете большое участие в госпоже Жюно. Посмотрим! Отвечайте мне как честный человек: были вы влюблены в нее?

Дюрок захохотал как сумасшедший.

— Это не ответ, — сказал император с некоторым нетерпением. — Были ли вы влюблены в госпожу Жюно?

Дюрок отвечал, приняв опять серьезный вид:

— Никогда, государь! Могу сказать даже, сегодня приходит первый раз мне в голову, что это могло бы случиться. Честно говорю вам: ни я, ни она никогда не думали об этом.

Наполеон несколько раз озабоченно понюхал табаку. Он вообще не любил, чтобы его заставляли соглашаться с чужим мнением. Сделав несколько шагов, он взглянул на мосток в саду и задумчиво сказал:

— Однако это чрезвычайно странно.

В этом отношении сами понятия его были чрезвычайно странны. Думаю, добродетель всегда изумляла его, когда он встречал ее в женщине.

Дюрок передал мне весь этот разговор, и напрасно. Я страдала таким жестоким нервическим раздражением, что здоровье мое совершенно расстроилось, и я была решительно больна. Я почти никуда не выезжала. Боли в печени и сильное раздражение в желудке приковывали меня к постели. Потому-то так некстати оказались признания Дюрока, и я сказала ему это с откровенностью страждущей больной, которая думает только о близкой смерти. Увы, сколько надобно страдать, пока дойдем до нее! Горе не знает, что такое смерть, так же как и печаль. Можно сказать, оба они любят жизнь.

Тем временем болезнь моя усиливалась. Наконец приехал Жюно и ужаснулся переменам, произошедшим во мне. Он тоже страдал, особенно от шрама на лице, который поражал при взгляде на него. Шрам задевал зрительный нерв, и мигрени сделались гораздо чаще. Кстати, Барежские ванны произвели на него благотворное действие, так что через три недели он был в состоянии отправиться в Германию, согласно своему назначению. Но прежде он хотел видеть, что я уехала к Пиренейским горам, куда посылали меня медики. Один из них, старый друг моей матери, вызвался быть моим провожатым, и я совершила путь, лежа в карете, едва живая. Со мною были также Лаллеман и Шерваль, двое искренних друзей моих.

Первый же стакан воды помог мне. Через неделю я ела, как здоровая крестьянка, а через две недели уже бегала по горам, рискуя двадцать раз сломать себе шею.

Котере — место пленительное. Тогда его еще мало знали, и ездили туда только истинно больные, а умирающие не бегают по полям. За год перед тем королева Гортензия приезжала туда подышать чистым, утешительным воздухом и открыла взглядом художницы, чувством нежной души несравненные красоты. Она пустилась странствовать и совершила знаменитое путешествие на Виньемаль, высочайшую гору Французских Пиренеев. Она хотела взойти на эту вершину и в самом деле взошла. Королева Гортензия первая из всех женщин осуществила это путешествие, и оно оказалось так опасно, что она наградила Мартена и Клемана, главных носильщиков в Котере, медалью для ношения в петлице. На медали было вырезано: «Путешествие на Виньемаль, 1808». С этою медалью была соединена и пенсия. Королева, всегда милая своею добротой, умела наградить их и этим, что сделало их счастливыми.

Глава XLV. Военные действия в Европе в 1809 году

Между тем как я разгуливала в прелестных долинах Пиренеев, поля Германии были снова обагрены кровью. Война, со всеми своими ужасами, рыскала в городах и селах, и все бедствия ее поражали удвоенными ударами, чтобы потом с избытком отплатить нам за них.

Меттерних оставил Париж, где был представителем своего монарха. Говорили, что Меттерних не любил Франции. Но какой же человек может не почувствовать ненависти в сердце своем, когда его унижают, даже оскорбляют, и чуть ли не грозят этой самой жизни, когда его жену, детей удерживают как заложников! И он при этом нападении на самые драгоценные права его вынужден оставить Париж, будто преступник, в карете, в которой опущенные шторы скрывали от всех благородное чело его и невинное лицо, способное только краснеть за нас.

Между тем Массена перешел через Инн, сжег Шардинг, Пассау и напомнил всем героя Генуи и Риволи. Сам император походил на молнию войны в начале похода на Ваграм. В бешенстве, что неприятель, хоть и боязливо, но опередил его, он, как разъяренный лев, ринулся вперед и, так сказать, раздавил одним ударом австрийскую армию. Он принудил ее укрыться и заблудиться в Богемских дефилеях[207], и там в продолжение десяти дней беспрерывно поражала австрийцев рука Наполеона, которая владела молнией так, что австрийская армия едва могла переводить дыхание в бегстве своем от грозного неприятеля, опять приближавшегося к древним укреплениям Вены.

За всем тем этот поход не был, как Аустерлицкий, увит лаврами и гирляндами. Траур сопутствовал нашим триумфам, и каждый бюллетень заставлял плакать тысячи семейств, потому что Наполеон, возвышая свой могучий голос, говорил солдату: «Иди!» — и тот шел. «Умирай!» — и тот умирал.

Сорок шестой линейный полк, выйдя из Шардинга в Эберсберг, совершил весь переход за тридцать пять часов. А это двадцать шесть лье!

Мы часто получали письма из главной квартиры. Армия шла вперед. Вена хотела защищаться, но уступила после тридцати часов бомбардировки. Из Вены был отправлен императорский декрет, присоединявший Римские области к Французской империи. Правда, папа имел право жить в Риме с годовым доходом в два миллиона франков! Давно уже император грозно предупреждал об опасности передачи духовной власти во Франции чужеземному государю. Кроме того, Карл Великий отдал римские владения, а Наполеон брал их назад.

Увы, не булла об отлучении нанесла ему мстительный удар, а Эслингенская битва! Эрцгерцог Карл и Наполеон стали друг перед другом, армии начали битву — и смерть с бешенством губит обе стороны. Наша армия потеряла одну из лучших опор своих: маршал Ланн был смертельно ранен! Кровопролитие было ужасно… Эрцгерцог объявил в своем донесении, что потерял четыре тысячи триста человек убитыми и двенадцать тысяч ранеными. Можно судить по такому объявлению, в котором всегда скрывают истинную потерю, чего стоила эта битва нам!

Бедный Ланн! Какое сожаление возбудила смерть его во всей Франции и особенно в армии! У меня еще хранится письмо Жюно, где он говорит об этом событии, «которое облекло в траур все военное семейство. Получив мое письмо, вели сшить траурное платье нашему сыну, и пусть он носит его два дня. Я буду носить траур целую неделю».

Жюно приехал из Испании и пользовался Барежскими ваннами в Тиволи, но в это время он отлучался в Бургундию на свидания с отцом. Его идея носить траур по военному брату своему, на которого еще за несколько недель перед тем имел он право сетовать, показалась мне благородной, прекрасной. Да, у Жюно была высокая душа.

Надобно заметить, что император, позволяя Жюно возвратиться во Францию, приказал ему, однако, оставить Сарагосу не прежде, как исполнив данные приказания. Таким образом Жюно получил от графа Гунебурга (Кларка) позволение возвратиться во Францию. Оно заключалось в следующем письме:

«Париж, 7 апреля 1809 года.

Господин герцог!

Имею честь известить ваше превосходительство, что, приняв приказание Его Величества касательно письма вашего ко мне, привезенного третьего дня курьером, я имею от Его Величества разрешение уполномочить вас возвратиться во Францию. Генерал Сюше заменит вас в командовании третьим корпусом Испанской армии.

Между тем Его Величество желает, чтобы, еще не оставляя Арагонии, вы, господин герцог, занялись тремя следующими важными предметами.

1. Вместе с начальником инженеров составить план крепости Тудела и соорудить земляные укрепления, которые постепенно можно превратить в серьезную крепость.

2. Привести в осадное состояние Сарагосское укрепление и поставить там десять мортир для командования городом.

3. Вывезти всю артиллерию во Францию.

Его Величество также желает, чтобы город Хака был как можно скорее приведен в оборонительное состояние и поддерживал бы сообщение с Францией.

Примите, господин герцог, уверения в высоком моем уважении.

Военный министр, граф Гунебург».

Это письмо показывает все пристальное внимание императора к делу. Приказания, которые отдавал военный министр, были даны ему самим императором, и это в то время, когда он готовился оставить Париж и отправлялся в Ваграм! Однако при этом он занимается крепостью Туделой, укреплением Хаки и Сарагосским, где надобно десять мортир.

Жюно исполнил эти приказания и, оставаясь в Байонне, сообщал императору подробности об Арагонии, драгоценные особенно, когда император совсем не знал, что происходило там и в Каталонии. Письмо это составляет чрезвычайно любопытный документ о тогдашнем состоянии Испании, но я пока откладываю его публикацию.

Письмо Жюно также замечательно выражением сосредоточенной скорби, которая проглядывает в каждой строке. Явно неудовольствие; но скорбь еще невидима, он сам только предчувствует ее. Также нельзя не заметить, что Наполеон, казалось, оставлял в забвении третий корпус после такой ужасной осады, как Сарагосская! Все для севера, когда там решался великий вопрос. Все для севера, о котором он начинал заблуждаться так же, как и о юге…

Смерть маршала Ланна одела всех в траур. Увы, она была предвестницей для многих верных друзей Наполеона, которые прежде него сошли в могилу. Дюрок… Бессьер… Теперь всё печаль, сожаление, слезы… Каждое событие окутано крепом, каждая бумажный свиток — список мертвых…

Эта смерть произвела впечатление не только на французскую армию, но и на всю Европу. Но во Франции, может быть, она поразила не так, как поразила бы, случившись в другой битве, потому что день Эслингенский принадлежит к тем пагубным дням, когда смерть поражает особенно сильными ударами и при множестве других потерь менее чувствуют общественное несчастье, каким стала потеря Ланна. Император был привязан к Ланну, но и обижался на него во многих случаях, когда маршал слишком часто напоминал ему прежние отношения, которые, впрочем, не представляли собой ничего необыкновенного. После смерти его император невольно показал, что только государь сожалел о талантливом человеке, а друг не чувствовал большого горя. Он шутил над Эслингенским делом, говоря, что австрийская армия получила в этот день союзника, о котором он, право, и не подумал: это был генерал Дунай, лучший австрийский офицер, как доказал он это во время дела. Река действительно снесла мосты, и, я думаю, шутка императора относилась именно к этому происшествию; однако, не знаю почему, я не могу привыкнуть представлять себе императора желающим смеяться по этому поводу. Тут нет ничего комического, смешного. Все эти события окружены атмосферой, тяжелой для меня, я страдаю, с трудом могу дышать и прихожу в обычное мое состояние, только подымая глаза и мысленно глядя на него во главе колонны пушек, которые охапками кидал он в плавильную печь, как выразился Виктор Гюго.

Победа была, однако, все еще верна оружию нашему. Принц Евгений разбил Елачича под Леобеном, достопамятным и для императора, и для Австрии. После этой победы легко было соединиться обеим армиям, германской и итальянской. Эрцгерцог Иоанн отступил в Венгрии. Уже войска наши покрывали Карниолию, Фриуль, Штирию, Форарльберг, Истрию, а ведь поход был начат лишь за два месяца перед тем. Надобно заметить, однако, что на этот раз все происходило не так быстро, как в Аустерлицком или Тильзитском походах.

Мы во Франции чрезвычайно тревожились об армии. Император обнародовал только те известия, которые хотел, и мы знали очень хорошо, что в бюллетенях не всегда содержалась вся истина. Я жила тогда в Пиренеях и получала — больше, нежели кто-нибудь другой на водах, — известия верные, потому что письма мне приходили прямо из Германии. Жюно, который командовал баварскими и саксонскими войсками, также не оставлял меня без известий. У меня собирались, таким образом, сведения верные, но я их берегла только для себя, так как они не совпадали с бюллетенями. Так было с Эслингенской битвой.

Битва, выигранная принцем Евгением в Венгрии, принадлежит к числу тех, которым император должен был особенно радоваться, а он говорил о ней как о победе обыкновенной. Она имела огромные последствия. Макдональд, к стыду многих маршалов, которые имели жезлы, украшенные пчелами неизвестно за что, Макдональд, еще не бывший в числе великих офицеров Империи, занял там, наконец, место свое в награду за подвиги, свершенные им во время этого похода. Этим заплатили справедливый долг.

Ваграмская битва облекла в траур тогда б\льшую часть Европы. Признаюсь, я гордилась этою победою, кроме разве того, что Жюно не участвовал в ней. Массена, принц Евгений, Мармон, Удино, Даву — вот были избранные. Эта битва есть, может быть, самая драматичная из всех: там стреляли из пушек, как обыкновенно стреляют из ружей. Артиллерия, изрыгающая смерть в тысяче мест, была одним из самых удивительных зрелищ для тех, кого смерть приглашает на свои пиршества. Огромная долина, еще за два дня до того покрытая богатыми полями, прекрасными лугами, цветущими деревнями, к вечеру 6 июля представляло собой только поле смерти. Между грудами разбросанных трупов в крови по сжатой соломе ползали тяжело раненные. Истребление было так ужасно, что еще 10-го числа, то есть через четыре дня после битвы, подбирали среди хлебного поля обезображенных, изуродованных людей, раздавленных лошадьми кавалерии отступавшей и кавалерии преследовавшей!

Между тем как с таким ожесточением сражались у Венгрии, Жюно стал против Кильмайера, а король Вестфальский должен был привести к нему войска. Не знаю, что такое случилось с королем, но он не пришел вовремя и, кажется, даже не пришел вовсе. Жюно не хотел сообщать об этом императору; но император узнал о поступке Жерома и ужасно рассердился на него. Боже мой, как император должен был страдать иногда!.. Почти тотчас после этого Жюно был назначен военным правителем Саксонии. Незадолго перед тем он управлял княжеством Байройт, имея в то же время под своим началом войска короля Баварского. Все эти короли походили тогда на наших феодальных владетелей в Средние века, в том числе в своих сношениях с посланниками императора. Вот для доказательства одно из писем короля Саксонского, адресованного Жюно.

«Дрезден, 19 августа 1809 года.

Мой кузен!

Я с величайшим удовольствием узнал из письма вашего ко мне от 17-го числа сего месяца, что Его Императорское и Королевское Величество вверил вам военное начальство в Саксонии. Мне будет чрезвычайно приятно увидеть вас здесь и возобновить знакомство с генералом вашего достоинства. Будьте уверены, что известность ваша, предшествующая вашему появлению, уже приобрела вам все мое уважение, и я буду очень счастлив доказать вам это тем доверием, с каким буду встречать все, что вы пожелаете сделать для пользы службы и общего дела, которому помогать решился я всеми зависящими от меня средствами.

Фридрих Август».

А вот цитата из другого письма: «…вы хорошо знаете мое безграничное доверие императору, моему августейшему союзнику, и готовность мою сообразовываться с его намерениями. Поэтому будьте уверены, что я употреблю все возможные усилия к исполнению ваших требований. Я уже отдал нужные приказания комиссии, которой поручено наблюдать за дорогами, дабы она скорее исправила дороги от Хофа до Райхенбаха. Принимаю необходимые меры и касательно других предметов, о которых вы упоминаете в своем письме…»

Не явно ли, насколько они боялись не угодить?..

В этом походе 1809 года произошел случай, довольно любопытный в отношении одного из действующих лиц моего рассказа.

Известно, что при образовании Империи Мармон не получил никаких постов. Это чрезвычайно печалило Жюно. Он говорил об этом с Бертье, Дюроком и нашел их обоих весьма дурно расположенными к своему другу, бывшему также и их другом. Император демонстрировал свое мнение молчанием, и для Бертье было этого вполне довольно; Дюрок обижался на несколько высокомерное обращение Мармона, который, никогда не переставая быть человеком прекрасным, благородным, великодушным, имел слабость принимать гордый, тщеславный вид, что создавало ему много врагов. Глупо было сердиться на это, и я очень часто говорила оскорблявшимся, что они гораздо смешнее Мармона. Но, как бы то ни было, он имел врагов, и несправедливо, говорю это громко, не боясь обвинения в пристрастии к нему, которого и не думаю скрывать.

Он оставался ничем и при короновании. Урок горький, и воспоминание о нем длилось, может быть, не один день: оскорбление изглаживается нескоро. После, когда Евгения наименовали вице-королем Итальянским, Мармон был все-таки принят в сословие императорского дворянства, но жезл, увенчанный пчелами, получил только во время похода в 1809 году. Он очень надеялся на это, но почти в самую минуту исполнения своего желания почел было все потерянным. Вот подробности, которые слышала я от очевидца.

Вечером после битвы Мармон, довольный, что в тот день он успел вовремя исполнить какой-то маневр, явился к императору принять заслуженную похвалу, как он думал. Император взглянул на него, нахмурив брови, и сказал, медленно проходя мимо:

— Вы маневрировали, как устрица.

Слово было жестоким, тем более что все, кто мог судить о Мармоне в тот день, видели, с каким вдохновением он действовал. Он в отчаянии возвратился на свою квартиру.

— Друг мой! — сказал он одному из своих дивизионных генералов, которого любил больше всех других и редкие достоинства которого заставили Наполеона сказать «это маршал в зародыше». — Друг мой, я погиб! Я в немилости! Боже мой, какая неблагодарность, после того я приложил нечеловеческие усилия, чтобы услужить ему и привести войска, решившие дело в нашу пользу. Но после таких слов я могу ожидать только изгнания или немилости.

И он, человек внешне такой холодный и спокойный, расхаживал с ужасной горячностью, потому что в эту минуту оплакивал не потерю благосклонности, а мнимую неблагодарность человека, которого, так же как Жюно, любил с большой нежностью.

Генерал К. не знал, что отвечать ему; он был в смущении от слов Наполеона, ведь Мармон поступил в самом деле превосходно.

— Что же делать? — сказал он своему шефу. — Император уклоняется от своего обещания. Он дал большие основания вашим расчетам на маршальский жезл, но он уверен в ваших неизменных чувствах. Вы и подождите.

Мармон задрожал. Генерал К. раскрыл тайну, которую сам боялся обнажить. Измена человека любимого гораздо горестнее обыкновенных измен на пути жизни. Не надеяться больше на Наполеона?! Не видеть в нем прежнего генерала Бонапарта?!

В эту самую минуту за герцогом Рагузским явился от князя Невшательского офицер. Герцог взглянул на генерала К., который грустно усмехнулся, потому что любил Мармона и, после всего сказанного им, почитал немилость к нему неизбежной.

— Ступайте, — сказал он ему. — Будьте мужественны. Вам не за что упрекать себя, а чистая совесть — могучий помощник!

Герцог Рагузский вышел, ноги едва его слушались. Генерал К. хотел дождаться его, чувствуя, что в такую минуту обязан утешить своего генерала как друг. Он ждал его недолго. Через полчаса Мармон возвратился. При входе своем в комнату он показался генералу К. сумасшедшим. Лицо его, обыкновенно мрачное и строгое, светилось от счастья. Он держал бумагу, подняв ее кверху, и мог лишь с трудом проговорить задыхающимся голосом:

— Друг мой! Друг мой! Я маршал!

В самом деле это был приказ о пожаловании его.

Это событие, как и всё, что непосредственно относится к императору, есть объяснение и ключ ко многим загадкам его судьбы.

Глава XLVI. Развод

Я часто получала известия из Испании. Кроме сношений, какие были у меня с друзьями, находившимися там в это время, я поддерживала довольно деятельную переписку с некоторыми другими особами, и они не оставляли меня без известий. Я знала, что Испания не спокойна и не будет спокойна долго, но эта страна оставалась последним якорем Англии хоть на время, ибо положение Англии делалось ужасным! Тогда-то лорд Кастлок, военный министр, и произнес в парламенте примечательные слова: «Мы не должны терять из виду, что государство наше в большой опасности и надобно сделать все, чтобы устранить ее. Важнее всего организовать регулярное войско; а пока оно не составит двести тысяч человек, Англия не будет в безопасности».

Эта опасность, угрожающая Англии и признаваемая ею самой, показывала Наполеону, что страна кинется в объятия Испании и будет искать у нее опоры. И могло ли случиться иначе, когда вся Европа оставила Англию и она вынуждена была прилепиться к Испании, воспользоваться этой опорой и отвести к Пиренеям опасности, которые угрожали ей самой? Могли ли упустить этот случай искусные министры ее? Если же и они не подумали бы о таком варианте, то в Европе был человек, который непременно воспользовался бы им. Это Меттерних.

Наконец император заключил мир с Австрией. Герцог Кадорский подписал договор с Меттернихом, отцом нынешнего государственного канцлера. Этот мир был ужасен для Австрии, уже отягощенной огромной контрибуцией. Но он был подписан безропотно!

Император, возвратившись в Париж, обнаружил, как переменился дух в его прекрасной столице. А между тем это было тотчас после первой радости о мире, потому что он возвратился, не медля нигде, и только в Мюнхене пробыл несколько дней. Дело в том, что поход его был губителен, победа серьезно оспаривалась, и Франция уже начинала понимать, как дорого достаются ей теперь лавры. Кроме того, в первый раз неприятельская пуля нашла дорогу к самому Наполеону. Это случилось в Регенсбурге. Правда, пуля попала в каблук, но каблук был Наполеона, а пуля неприятельская. Многие повторяли, хотя и вполголоса, простые, но справедливые слова: «А если бы пуля ударила на метр выше?!»

А смерть Ланна? Ласаля? А покушение молодого фанатика? Смерть в разных видах бродила вокруг императора; она не смела коснуться его, но попытки ее, казалось, говорили: «Берегись!» Все становилось предвестием, страшным предвестием.

Еще одно соединялось с переменами политическими: развод императора. О нем говорили не иначе как тихим голосом, однако говорили внятно. Парижские гостиные пребывали, таким образом, в странном состоянии, которого теперь не может понять никто, даже тридцатилетние, потому что их отсылали тогда спать. Они и не знают, что в то время не рассуждали о политике или рассуждали так скрытно, что это было настоящей тайной; но с разводом Наполеона соотносилось много частных и близких выгод — о нем говорили все.

По возвращении моем я увиделась с императрицей в Мальмезоне. Я приехала туда завтракать и привезла с собой старшую дочь мою, Жозефину, любимую крестницу ее. Я в свое время прислала императрице из Испании дикий кустарник рододендрона особенного рода, похожий на альпийскую розу, но пахучий и более густого цвета. Она хотела показать их мне в своей теплице. Но тщетно занималась императрица теми предметами, которые прежде всегда нравились ей: глаза ее часто были полны слез, она бледнела, и все показывало в ней страдание. «Как холодно!» — повторяла она почти беспрестанно, кутаясь в свою шаль. Ах, это был холод тоски, леденившей бедное сердце ее. Он так похож на холод смерти! Я глядела на нее молча, почтительность не дозволяла мне начать разговор о предмете столько нежном. Я должна была ждать, чтобы она сама начала говорить; и ждала недолго.

Мы были тогда в теплице. Малютка моя бегала по галереям, усаженным цветами, а императрица шла со мной тихо и молчала. Вдруг она остановилась, сорвала несколько цветков с растения, бывшего подле нее, и, глядя на меня с раздирающим душу выражением, сказала:

— Знаете ли, что сюда едет королева Неаполитанская?

Тут настала моя очередь побледнеть.

— Нет, государыня.

— Да, она приедет через неделю.

Новое молчание.

— А видели ли вы императрицу-мать по возвращении вашем?

— Конечно, государыня; даже была дежурной у нее.

Императрица подошла ко мне очень близко и, взяв меня за руки, сказала с таким выражением горести, что это и теперь, через двадцать четыре года, еще отзывается в сердце моем:

— Госпожа Жюно! Заклинаю вас, скажите мне все, что вы слышали там на мой счет. Прошу об этом как о милости. Вы знаете, что они все хотят погубить меня, мою бедную Гортензию, моего Евгения. Госпожа Жюно, прошу вас, умоляю, скажите мне все, что вы знаете обо мне.

Она говорила с таким волнением, губы ее дрожали, а руки были холодны и влажны. В принципе она имела основания спрашивать меня: ниоткуда нельзя было узнать так верно что-нибудь о ней, как из слышанного мной у императрицы-матери. Но бессмысленно было спрашивать меня: во-первых, я не повторила бы ни одной, даже самой незначительной фразы, сказанной у императрицы-матери; потом я в самом деле, к счастью, не слышала ни одного слова о Жозефине от ее свекрови со времени моего возвращения с вод. Я уверяла ее в этом, она глядела на меня с сомнением. Я упорствовала и сказала ей, что никогда не услышала бы она от меня ничего против нее сказанного, но что императрица-мать и принцессы точно не произносили при мне ни разу слова развод со времени моего возвращения.

Несчастная женщина окончательно лишилась сил, когда было произнесено слово развод; она оперлась на мои руки и заплакала.

— Госпожа Жюно! — сказала мне она. — Запомните, что говорю я вам теперь, здесь, в этой теплице. В этом раю, который, может быть, вскоре станет для меня адом… Запомните, что эта разлука убьет меня… Да, они убьют меня.

Она зарыдала. Жозефина подбежала к ней и дергала за шаль, показывая цветы, которые нарвала, потому что императрица позволяла ей срывать растения в своей теплице — она любила ее. Взяв на руки малютку, она подняла ее и поцеловала долгим поцелуем, судорожно прижимая к груди. Ребенок испугался. Подняв свою белокурую головку и расправляя густые нежные локоны, маленькая Жозефина устремила большие глаза на исказившееся лицо своей крестной матери и, прильнув к ней, обвила ее своими ручонками.

— Я не хочу, чтобы ты плакала, — прошептала она.

Императрица снова поцеловала ее с еще большей нежностью.

— Ах! — сказала мне она. — Если бы вы знали, как страдала я всякий раз, когда одна из вас привозила ко мне свое дитя! Боже мой, никогда в жизни не знала я зависти, но тут при виде прелестных детей, свежих и румяных, я чувствовала яд в сердце своем. Они надежда матери, отца… Особенно отца! А я?! Пораженная бесплодием, я буду изгнана, постыдно изгнана. Меня лишит своего ложа тот, кто дал мне корону!.. И между тем, Бог свидетель, я люблю его больше жизни и гораздо больше, чем этот трон, эту корону, которую он дал мне…

Может статься, императрица бывала когда-нибудь красивее, нежели в эту минуту, но никогда не бывала она привлекательнее. Если б Наполеон увидел ее тогда, я уверена, он никогда не развелся бы с ней.

Этот разговор, из которого я привожу только главные моменты, произвел на меня глубокое впечатление. Спустя час возвратившись в Париж, я рассказала все Жюно и еще плакала, описывая скорбь, столь истинную, кроткую, пронзительную! Я сказала Жюно, что императрица поручила мне пригласить его в Тюильри для разговора в полдень на другой день. То было 25 ноября, все готовились достойным образом праздновать одновременно день Аустерлицкой битвы и коронации. Париж хотел отличиться, и граф Фрошо строил планы, в самом деле волшебные. Двор особняка, как и всегда, хотели превратить в огромный танцевальный зал, а галерея служила бы только переходом. Я также приготовилась исполнять свою должность, несмотря на то что была больна и кашляла кровью. Второе декабря настало среди общего уныния. Сам император, как ни старался поддерживать искусственную, принужденную веселость, давал всему тон какого-то стеснения. Предвидели несчастье…

И в самом деле, великое несчастье был этот развод Наполеона Бонапарта с Жозефиной!

Накануне я отдала обер-гофмаршалу список дам, назначенных в помощь мне для приема императрицы на балу: надобно было знать, кого изберут и утвердят. Впрочем, на всех восьми праздниках, данных до тех пор в ратуше, я одна хозяйничала вместе с графом Фрошо и моим мужем; граф Сегюр просматривал список только для проформы, но все шло хорошо.

Император требовал, чтобы бал начали пораньше, потому что он хотел видеть всех и особенно как можно меньше придворных платьев, повторял он. «Я довольно вижу их и в Тюильри. Праздник дает мне город Париж, и я хочу видеть парижских горожан».

Я выехала из дома в три часа, потому что накануне сказали, что император и императрица будут обедать в ратуше; а если бы это случилось, я должна была находиться при императрице. Граф Фрошо просил меня приехать раньше, и Фредерик еще с утра увенчал меня бриллиантами и перьями. Я была, таким образом, готова заранее и еще до трех часов приехала в ратушу.

Приготовления были удивительны, но я почти не видела их: уже во всех залах толпились приглашенные женщины. В небольшой гостиной над лестницей я нашла всех своих дам. Они по большей части были молоды, хороши, модны, добры, приятны.

Мы оставались в этой комнате. Час приближался. Я знала, что королева Неаполитанская приехала еще с утра, но не имела сведений ни о каких подробностях. Жюно, которого я спрашивала раз десять, не знал, что отвечать мне: он был как после чудесного сна и, пробудившись, будто все еще хотел уйти назад в свой обольстительный сон. Я не знала, следовательно, ничего, когда увидела, что к нам входит граф Сегюр.

Он отозвал меня к оконной нише, а известно, что в здании ратуши эти углубления похожи на кабинеты.

— Ну, — сказал он мне тихо, — вот вам новое дело… Весь рой ваш должен перелететь в верхние слои атмосферы, а с ними и вы, прекрасная наша губернаторша. Здесь вам нечего больше делать. Императрица, — продолжал он тише, — будет встречена одним господином Фрошо… Я сказал это… Да вы слышите меня?!

Он имел основания задать мне этот вопрос — я будто окаменела.

— Но что значит это запрещение?

— Не знаю… Или, хуже сказать, знаю, но не могу сказать…

Он засмеялся. Но я не могла даже улыбнуться. Запрещение, так странно сделанное, казалось мне ударом колокола, возвещающим смерть несчастной императрицы. Наполеон, смело идя против общего мнения, чрезвычайно дорожил, однако же, приговором его и особенно ропотом. Они не становились для него основанием поступков, но, по крайней мере, значили очень много. То же происходило, несомненно, в этом случае: он хотел, так сказать, посеять посреди этого народного праздника первую мысль, что развод уже совершен. Но мысль сомнительную, которая позволяла размышлять потихоньку и не воспринималась как необратимое событие.

Все эти мысли бегло мелькнули в уме моем, и думаю, что я не ошибалась.

Я отошла в большом замешательстве, но Сегюр опять позвал меня:

— Император не хочет, чтобы вы говорили об этом приказании как отданном им самим… Будьте осторожны в своих поступках.

— Господи, Боже мой! — вскричала я. — Да что же могу я сказать? Неужели стану говорить этим дамам, что мои собственные причуды мешают мне идти навстречу императрице?

— А почему бы и нет? Хорошенькие женщины позволяют себе все…

Я с досадой пожала плечами, потому что комплимент его не растрогал меня и я не знала, что мне делать.

— Если бы со мной был господин Нарбонн! — сказала я громко, следуя нити своих мыслей.

— Ну вот еще! Да на что он вам? Неужели вы думаете, что я хуже вам советчик, чем этот повеса Нарбонн? Если у него есть хоть сколько-нибудь рассудка, так это он от меня же и получил его.

— Оттого-то у вас и осталось его так мало. Но посмотрим! Так помогите мне хоть немного, ибо я не знаю, что мне делать.

Граф Сегюр был столь же добр, сколь любезен. Он принадлежал к числу людей, которых всякий желал бы иметь своим отцом, братом и мужем. Он взял меня за руки, поглядел на меня растроганно и сказал:

— Неужели это вас так опечалило? Полноте! Она уже давно была готова сломаться… Я разумею, корона… Не та, большая — она очень крепка![208] Я говорю о маленькой, легкой, щегольской короне, которую милая наша императрица надела слишком набекрень. Вот отчего она и падает. Что можете вы тут сделать? Не больше моего! Будем исполнять данные нам приказания и молчать. Пойдите к этим дамам и скажите им… Например, скажите им, что у вас болят зубы; а если им покажется странно, что болят такие зубы, как ваши, вы будете отвечать, что хотите ввести это в моду и вместо зубов у вас вставлено теперь жемчужное ваше ожерелье.

Я не могла удержаться от смеха.

— Черт возьми! Не смейтесь, пожалуйста, примите важный вид, вид парижской губернаторши… Как будто на вас нет перьев… Я в качестве обер-церемониймейстера…

— Боже мой! Да не мучайте меня! Отвечайте лучше не шутя: королева Неаполитанская приехала?

— Разве вы не видите этого?

— Приедет ли она сюда?

— Само собой разумеется! Она приедет с императором. Императрица же явится прежде них, и одна, с обычными своими дежурными.

Я топнула ногой.

— Это ужасно! — вскричала я. — Император и не думал об этом вчера! Но что же мне говорить? Что мне делать?

— Послушайте, — сказал мне серьезно граф Сегюр, увидев мое волнение, — император, конечно, не думает требовать, чтобы вы уверяли всех этих дам, будто вы, по собственному вашему желанию, решились дать такой оборот вашим и их поступкам… Тут присутствует воля властителя, а кто не поймет этого, тем хуже для него. Ну, я иду… Угодно ли, чтобы я послал вам Нарбонна?

— А на что он мне теперь? Вы уже дали мне совет, хоть и не сказали ничего.

— Знаете, на кого мы похожи теперь? На вашу горничную и моего камердинера, только у нас выговор получше, чем у них, а впрочем, все такая же болтовня.

— Да, да, — отвечала я, — и такое же равнодушие!

Он пожал плечами, взял меня за руки и проникновенно посмотрел на меня.

— Вы дитя! — сказал он. — Как, неужели вы столь наивны, что ожидаете увидеть жалость, если бы такое событие случилось в вашем семействе? Бедная Лора! Ожидайте только любопытства, если вы сильны, и досады, если это не так.

И он вышел.

Что касается меня, я пошла к моим дамам, чтобы объяснить им, как должны мы занять места, оставленные для нас в тронном зале, когда Жюно и Фрошо вошли в комнату.

— Боже мой! — сказал мне Фрошо. — Что с вами сделалось? Вы посинели… Стали именно синяя; вам холодно?

Я пылала, напротив.

Они онемели, когда я им все рассказала. В это время мы услышали движение на площади.

— Нельзя мешкать ни минуты, — сказал Жюно. — Если ты войдешь в тронный зал за императрицей, хоть и не выйдя предварительно к ней навстречу, император все-таки подумает, что ты выходила, и тебе достанется! Надобно и тебе, и этим дамам прийти туда раньше нее.

Мы вошли в зал и едва уселись там, как забил барабан: приехала императрица.

Никогда не забуду ее в этом наряде, который она умела носить так достойно! Никогда и лицо ее, всегда столь кроткое, а в этот день задернутое крепом печали, не уйдет из моей памяти. Явно было, что она не ожидала увидеть эту большую лестницу пустой, хоть Жюно и был там, подвергая себя выговору императора, и даже сделал так, что там встретились несколько дам, которые сами не знали, зачем вышли. Это, однако, не обмануло императрицу, и поэтому, когда она вошла в большой зал и приблизилась к трону, на который готовилась сесть, может быть, в последний раз перед жителями великого города, ноги ее ослабели и глаза наполнились слезами. Я старалась встретить взор ее, я желала бы упасть к ногам ее и сказать, как сама страдала! Она поняла мое чувство и кинула на меня самый горестный взгляд, какой только появлялся у нее с тех пор, как эта корона, теперь лишенная своих роз, украшала ее голову. Какую скорбь высказывал этот взгляд, как много открывал он горя! Боже мой! Как она должна была страдать в этот жестокий день!

За нею шли госпожа Ларошфуко и две придворные дамы, имена которых я забыла. В тот день я видела только ее.

Она тотчас села. Жюно был подле нее…

— Ты не боялся гнева Юпитерова? — спросила я у него после.

— Нет, — отвечал он с мрачным видом, который поразил меня, — нет, я не боюсь его, когда он виноват.

Барабан известил о приезде императора, через несколько минут показался и он сам. Он шел быстрыми шагами, сопровождаемый королевой Неаполитанской и королем Вестфальским.

Наполеон нашел свой Париж в странном состоянии. Правда, он явился победителем враждебной монархии, но это монархия, несмотря на свое тогдашнее истощение и расстройство, оказала нам серьезное сопротивление, так что очень многие французы были в трауре. Лавры наши уже начали терять свою первоначальную зелень… Кроме того, говорили об учреждении восьми крепостей, которые должны были служить государственными тюрьмами, говорили о разводе. Жозефину любили, и это известие побудило ропот среди парижан. Император знал все это, и его лицо, когда он заходил в зал, выражало это ясно.

Несмотря на жестокий зимний холод, в комнатах было чрезвычайно жарко. Неаполитанская королева хотела своею очаровательной, приветливой улыбкой заставить парижан сказать: «Приветствуем тебя опять среди нас!» и разговаривала со всеми весьма нежно. Император тоже хотел быть любезным, обходил собрание, говорил, спрашивал; около него мелькал Бертье, исполняя в этом случае больше должность камергера, нежели коннетабля.

Имя Бертье напомнило мне одно происшествие, ничтожное, но которое в тот вечер оскорбило меня ужасно. Император поднялся со своих кресел и сходил со ступенек трона, чтобы в последний раз обойти собрание. Я видела, что, подымаясь, он наклонился к императрице и, вероятно, сказал, чтобы и она тоже шла. Он встал первый; Бертье, находившийся за ним, поспешил проводить его, а поскольку в этот момент императрица тоже встала, то он ступил на шлейф ее мантии, чуть не упал сам, почти уронил ее и, не извинившись, поспешил за императором. Нет сомнения, что Бертье нисколько не имел намерения выказать грубость императрице, но он знал тайну, знал, какую драму готовятся играть. Императрица тотчас остановилась с самым благородным видом, улыбнулась, будто от неловкости, но глаза ее были полны слез, а губы дрожали.

Жар в комнатах был удушающий. Император обходил вокруг большую галерею и говорил с одной стороной, между тем как императрица шла по другой. Я была подле нее, когда толпа придвинулась. Чувствуя, что кровь подступает у меня к горлу и может хлынуть, я отошла к окошку, ощущая такую дурноту, что в глазах у меня помутилось. Я не видала больше ничего и только могла позвать Жюно. Он услышал мои жалобы, подхватил меня и перенес на руках в комнату Фрошо, единственную не занятую во всем доме. Видя, что я все еще не перевожу дыхания, он сорвал с меня ожерелье, разорвал платье, корсет, выдернул все ленты, шнурки, и я, благодаря этой искренней заботливости, вздохнула наконец. После этого он закутал меня в мою шаль и, уже не думая ни о каких обязанностях, посадил в карету и отвез домой. Так окончился для меня этот праздник.

На другой день молодой человек, служивший при графе Фрошо, появился в нашем доме и просил позволения переговорить. Тогда только что открыли ставни в моей спальне, и я была в каком-то сонливом, неопределенном состоянии. Императрица присылала справиться о моем здоровье, так же как и другие особы, и я думала, что и посланный Фрошо явился за тем же. Но он требовал разговора со мной и отдал мне шкатулку: там увидела я все свои бриллианты! Бедный Жюно и не подумал о них, унося меня, а я была в таком состоянии, что не могла думать ни о чем. Следовательно, не будь у Фрошо таких верных людей, я лишилась бы своих бриллиантов.

Не помню, прежде или после этого праздника, Бертье давал нам большую охоту в Гросбуа. У меня осталось в памяти только, что там было очень холодно и очень скучно.

Когда мне принесли приглашение, я так страдала болью в груди и в желудке, что была готова отказаться; но Жюно не хотел этого: он очень любил Бертье, да я и сама любила его. Сверх того, списки составлял император или, по крайней мере, всегда просматривал их сам; отказаться было нельзя.

Думаю, нынешние придворные дамы еще не забыли очарования этих проклятых путешествий, которые всегда приводили меня в ужас. Охота в Гросбуа есть одно из самых несносных для меня воспоминаний. Еще куда ни шло путешествовать в какой-нибудь императорский замок, но тут!.. Например, нас семь или даже восемь помещалось в одной комнате, и еще в такой, что я не пожелала бы ее своей горничной низшего разряда. Но тогда мы были молоды и смеялись над всем; даже то заставляло нас смеяться, что у нас не было зеркала, перед которым могли бы мы причесаться и одеться; потому что если одно зеркало на восьмерых, все равно что нет его.

На этой охоте императрица была печальна; мы угадывали причину ее грусти, и это было тяжко, потому что Жозефину любили. Еще не так заметно было это во время охоты, потому что холод мог сделать опухшими веки и красными глаза; но за обедом, вечером, когда надобно было нарядиться и смеяться, о, тогда горесть явилась со всею своей силой. Бедная женщина, сколько задушенных вздохов, сколько слез…

Обед был печальный, хотя все хотели казаться веселыми. Император велел всем веселиться, но известно, какое действие производят такие слова. Бертье, который желал дать настоящий праздник и особенно хотел, чтобы император участвовал в нем, вздумал пригласить музыкантов и комедиантов. Императрица с трудом сдерживалась. Что касается императора, он был встревожен, сердит и, кажется, совсем не расположен разделять веселье Бертье, который явно хотел убедить всех зрителей, что все очень забавно.

Наконец, развод был объявлен всенародно. Его ожидали, но я с трудом могу выразить впечатление, какое произвел он во всей Франции. Народ, горожане видели в нем угасающую звезду Наполеона. Высший класс большей частью выказал равнодушие, но тут присутствовало чувство благосклонной печали. Придворные дамы, у которых церемониальная жизнь несколько иссушает сердце, думали о своих личной выгоде и не знали, каково будет им с новой императрицей. Уже начались сожаления о доброте Жозефины, потому что в один голос все признавали ее. Общество словно оцепенело. Могу отвечать за себя, я чувствовала глубокую скорбь и на другой же день приехала в Мальмезон. Графиня Дюшатель просила меня взять ее с собой, и мы были там вместе.

Особенно драматическое обстоятельство придало новый оттенок этому событию. Принц Евгений, любовь которого к матери известна, был тогда в Париже и должен был исполнять должность государственного канцлера: именно он принес послание императора Сенату. «Слезы императора, — сказал благородный молодой человек, — могут одни составить славу моей матери».

А его собственные слезы! Как они были жгучи в тот ужасный день! Но для нее, для бедной его матери, и они были усладой, когда в бедствии своем она чувствовала их в сердце.

Императрица принимала всех, кто хотел исполнить свой долг перед нею. Гостиная, бильярдный зал и галерея были наполнены посетителями. Сама императрица никогда не появлялась столь прелестною. Она сидела по правую сторону от камина, под картиной Жироде, одетая очень просто, в огромной зеленой шляпке-капоте, которая могла помочь, если надо, скрыть слезы, тихо катившиеся по щекам ее, когда появлялся кто-нибудь, чей вид напоминал ей прекрасные минуты в Мальмезоне и время консульства, когда ее счастливые дни еще не сменились годами страданий. Но что трогало до слез всякого, кто приближался к ней, так это глубокое выражение терзающей ее горести. Она подымала глаза на каждого входившего; она еще улыбалась ему, но, если это была особа из прежнего ее общества, слезы тотчас покрывали ее щеки, без усилий, без всяких конвульсий, которые часто обезображивают лицо плачущей женщины. Отчаяние Жозефины было очень тягостно для императора, но, право, я не знаю, как мог он устоять против этого немого выражения души в ее смертельном страдании.

Когда в комнате стало меньше людей, я решилась подойти к императрице. Она взяла мою руку, пожала ее, и промолвила только:

— Благодарю!

Я поцеловала ее руку. Слово, сказанное ею, проникло мне в сердце. Я исполняла только свою обязанность, приехав в Мальмезон, и не очень заботилась, раздвинутся ли губы императора для улыбки в мой адрес, когда он узнает, что я посещала знаменитую несчастливицу. В этом отношении мой ум гораздо выше слабости женщины. Через несколько дней я опять была в Мальмезоне с моею дочерью Жозефиною, потому что крестная мать ее велела мне привезти ее. В этот раз я была у нее одна, и она не боялась открыть мне страдающее свое сердце. Она говорила мне о своих горестях с такою силой!

Хорошо еще, что дети ее обходились с нею в эти несчастные дни превосходно. Как печалилась она о потерянном ею! Но надобно признать, всего тяжелее для нее было оставить императора.

Все знают, как звучно и громко говорил кардинал Мори. Однажды в споре с ним я наконец рассердилась, потому что он называл нашим счастьем, если император соединится вновь с какою-нибудь принцессой древних королевских домов. Я доказывала, что императору незачем искать в отдалении того, что найдет он дома: счастье и признательность. Развивая свою мысль, я говорила с таким убеждением, что наконец это поколебало кардинала.

— Все это хорошо, — сказал он, — но как найти во Франции то, о чем вы говорите? Где?

— Подле вас самих.

Он широко раскрыл глаза.

— Пусть император женится на девице Массена: у него будет жена хорошенькая, молодая, свежая, превосходно воспитанная; он наградит этим заслуги старого ветерана и свяжет с собой армию неразрушимыми узами.

Я говорила так до развода, когда девица Массена была еще свободна. Мое размышление было очень верно, и как хорошо сделал бы император, если б послушался его! Я знаю, что кардинал однажды сказал о нем императору. Тот выслушал очень внимательно слова его и заметил только:

— Неужели госпожа Жюно решается затрагивать такие вопросы? Пусть остережется, чтобы они не обожгли ей пальцев.

Но кардинал был не такой человек, чтобы, заговорив о каком-нибудь предмете, тотчас оставить его. Он продолжал. Император принял наконец серьезный тон и сказал ему:

— Это дело невозможное.

А я утверждаю, что он не мог бы сделать ничего лучше. Он мог еще решиться на другое: взять жену в одном из семейств Сен-Жерменского предместья. В то время любое из них запело бы Te Deum, радуясь такой чести. Он избрал бы прелестную молодую девушку, сделал бы ее императрицей, и тогда его система смешения могла бы исполниться. Мысль моя не поверхностна: от нее зависела жизнь императора, зависел жребий его короны. Но он поступил по-своему. И что же мы увидели?

Глава XLVII. Шахматная кадриль

Все государи и принцы, находившиеся в Париже зимой 1810 года, побывали у императрицы в Мальмезоне с поклоном. Эти посещения были тягостны для нее и в то же время умилительны, показывая неизменную волю императора касательно того, чтобы она всегда была чтима как супруга, избранная им. По крайней мере так рассуждала я однажды утром, находясь в Мальмезоне. Почти все время предметом нашего разговора была королева Неаполитанская. Ее поступки со времени приезда в Париж показывали величайшее желание нравиться. Она делала великолепные подарки всем дамам двора. Дочери мои, несмотря на то, что были еще совсем дети, приехав к ней со мной, получили два коралловых убора, из которых один, с резьбой, был действительно прелестен. В этот же приезд королева подарила императору прекрасные шахматы, сделанные из лавы Везувия и кораллов.

Приближался карнавал. Император говорил, что хочет видеть его блестящим и веселым. Тотчас все знатные чиновники в Париже засуетились. Балы следовали один за другим, так что не оставляли ни минуты покоя. Но какую разницу составляли эта зима и предшествовавшая ей! Как будто все были в трауре! Каждый искал развлечения для сердца и головы, но ничего существенного не получал, и, странное дело, от этой зимы не осталось ни одного приятного воспоминания. Это было обаяние, но скорее тягостное, нежели приятное, оно походило на забытье горячки.

Граф Марескальки, министр иностранных дел королевства Итальянского, давно просил императора осчастливить его позволением дать ему бал. Император обещал, но не назначил для этого дня. Тем не менее Марескальки пристроил к дому своему на Елисейских Полях огромнейшее деревянное здание. Проезжая мимо и замечая эту громаду струганных досок, император всякий раз смеялся и спрашивал у Марескальки, скоро ли окончит он свой зверинец. Марескальки воспринял слова императора как приказания, и бал решительно назначили во вторник Масленицы. Заблаговременно были разосланы приглашения, чтобы успели сделать костюмы для маскарада, и непременно самые великолепные.

Королева Неаполитанская не упустила случая показаться в самом блестящем виде. Она царствовала тогда — и хотела царствовать и в кадрили, самой изящной. У меня было два огромных альбома со всеми испанскими костюмами, издание очень редкое, которое привезла я из Мадрида и которое, кстати сказать, королева так и не возвратила мне. Но ей ничто не нравилось, потому что все это, говорила она, нисколько не необыкновенно. Наконец вспомнили о кадрили не танцевальной, а игральной, на полотне с квадратами, и очень справедливо, потому что этой кадрилью была игра в шахматы. Едва произнес эти слова Депрео, главный учредитель придворных балетов, как тотчас сформировали кадриль, раздали роли, и мы каждое утро приезжали повторять па нашей партии в большой галерее Елисейского дворца, где королева Неаполитанская временно заняла комнаты. Для шестнадцати пешек выбрали шестнадцать дам одинакового роста; двумя королевами были госпожа Барраль и герцогиня Бассано. Шестнадцать пешек были двух цветов: восемь голубых и восемь красных. Мы были одеты египетскими фигурами, в узких юбках из белого шелка, в небольших передниках с полосками голубыми и серебряными и красными и золотыми; этот передник был крепко стянут, между тем как руки наши, в узких шелковых же рукавах, были сложены на груди, потому что мы изображали мумий. Прическа наша походила на головной убор сфинксов. Такая прическа была хороша для женщин с правильными чертами, но я не понимаю, для чего избрала ее королева? На ней это казалось ужасно. Герцогиня Ровиго была прелестна, особенно с повязкой, немного надвинутой на лоб. О себе не стану говорить: мне было безразлично, шла или нет мне прическа; при костюме столь безобразном все остальное не значило уже ничего.

Обе королевы были в костюмах театральных цариц, чрезвычайно пышных и прекрасных, особенно герцогиня Бассано была удивительно хороша. Кони имели одинаковую с ними прическу сфинксов, но у них еще был лошадиный хвост из ивы, они напоминали кентавров. Слоны были всех лучше: в шутовском колпаках с серебряными погремушками и с небольшой палкой Арлекина с такими же погремушками. Ладьи точно были похожи на башни. Два волшебника, вооруженные длинными палочками, должны были разыгрывать партию, в которой мы представляли пешки. Женская армия была составлена почти как всегда в подобных случаях: королева Неаполитанская, княгиня Невшательская, госпожа Реньо, госпожа Дюшатель, я, госпожа Ровиго, госпожа Кольбер, принцесса Понтекорво и многие другие, имена которых я забыла.

Эта шахматная партия, или, точнее, балет, не была продолжительна: пешка голубого короля делала шаг вперед; пешка красного короля отвечала таким же маневром; королева Неаполитанская была пешкой голубого короля. Второй ход протанцевала я, выдвинувшись от королевы, подле которой стояла: надо было защищать ее; красные пешки делали то же. Пешки брали, повертывая соперницу за руки, и отводили ее в плен, на край шахматной доски. Наконец голубой волшебник дотронулся до голубого коня, а волшебник красный — до слона. Конь выдвинулся, делая па из баскских танцев, а слон — бросками; напоследок сыграли шах, и партия кончилась. Поверят ли, что для этого глупого балета мы две недели репетировали? У меня едва хватило терпения.

Наконец наступил знаменитый вторник Масленицы, и мы съехались в Елисейский дворец, под знамя нашей первой пешки, которая так хорошо умела занимать места других. Там прежде всего нам сделал смотр король Неаполитанский и, примешивая к своему гасконскому диалекту итальянское произношение, которому научился он у неаполитанских лаццарони (нищих), показался мне смешон необыкновенно. Однако он был добр, прямодушен и искупал свои смешные стороны множеством хороших качеств. Как не прощать за это! В главный зал вынесли преогромную клеенку, разостлали этот ковер, и оркестр заиграл марш. Мы вошли строем, по двое. Волшебники заняли приготовленные для них скамьи и расставили шахматные фигуры. Когда все было готово, один из них прикоснулся к голове голубой пешки своею тросточкой, и пешка открыла игру. Тогда говорили, что одним из волшебников был император, но я не знаю этого достоверно. Нужно признать, что наш балет гораздо больше забавлял других, нежели нас. Такова всегда участь комедии или кадрилей.

Вскоре Жюно получил приказание отправиться в Испанию и принять там начальство над 8-м корпусом. Этот новый знак доверенности императора не доставил ему никакого удовольствия. Испания стала бездной, где исчезала всякая слава, где терялась душа, там все было бесплодно, даже победа; но следовало повиноваться. Я поехала с ним. Сначала император не позволял этого, потом согласился. Но, повторяю, собственная моя воля увлекала меня в Испанию.

Мы выехали из Парижа 2 февраля. Холод был ужасный. Жюно имел приказание как можно быстрее прибыть в Байонну.

— Ты не в силах ехать со мною, — сказал он мне.

— А я все-таки поеду, — отвечала я. — Моих сил гораздо больше, чем ты думаешь.

Я надела платье для верховой езды из серого кашемира, с круглой юбкой; остригла волосы, надела круглую польскую шапку и полусапожки на меху, завернулась в большой плащ и в таком наряде в самую полночь отправилась с Жюно в Байонну.

Глава XLVIII. Мы едем в Испанию

Какие ужасы творились тогда в Испании! Вот один пример.

В Бургос пришел полк французов. Его послали против гверильясов[209] маркиза Вилла-Кампо, но он больше действовал против жителей, какие найдутся, а именно против жителей небольшой деревни на краю знаменитого леса Коваледа, куда почти не проникает свет и где только изредка встречаются тропинки; он стал вертепом разбойников и убежищем гверильясов. Во всю первую Испанскую войну замечали следующую особенность: командиры инсургентов с непостижимой быстротой получали известия о наших передвижениях, а нам всего труднее было найти себе лазутчика или проводника.

Батальон, получив приказание, о котором я упомянула, отправился из Бургоса и пришел в Аргуан, если не ошибаюсь. Дорога была ужасная: отвесные скалы, подмерзающие потоки и везде опасность от скрытых врагов. Достигнув деревни, батальон не увидел в ней движения, не услышал никакого шума. Несколько солдат пошли вперед. Ничего. Пустыня совершенная! Опасаясь, не ловушка ли это, офицер велел соблюдать величайшую осторожность. Наконец вошли на главную или, скорее, единственную улицу деревни, достигли небольшой площади, где еще курились снопы маиса и пшеницы, сгоревшие, превращенные в золу, хлеба, ставшие углем… Все это было разбросано по земле среди потоков вина, которое еще вытекало из кожаных мехов, проткнутых жителями перед самым бегством своим, так же как хлеб и пшеница были сожжены ими, чтобы французы не нашли никаких запасов…

Когда солдаты наши удостоверились, что в конце такого продолжительного и опасного пути они не будут иметь ничего для подкрепления сил в этой опустошенной пустыне, они взревели от бешенства. И некому отомстить! Все жители скрылись в этот адский лес. Вдруг послышались крики в одной из оставленных хижин, по которым солдаты рассеялись в надежде разыскать хоть что-нибудь для пищи или грабежа. Это кричала женщина, молодая, с крошечным годовалым ребенком на руках. Солдаты потащили ее к своему командиру.

— Вот, поручик, — сказал один из них, — женщина, которую мы нашли там вместе с другою, старою, которая не может говорить. Расспросите ее…

Молодая женщина была бледна, но не дрожала; наряд ее говорил о том, что она крестьянка с гор Риохи.

— Почему ты здесь одна? — спросил у нее поручик.

— Я осталась при моей бабушке, которая парализована и потому не могла уйти вместе с нашими в лес, — отвечала она с какою-то гордостью и как будто досадой, что вынуждена говорить с французом. — Я осталась ухаживать за нею.

— Почему же твои ушли из этой деревни?

Глаза испанки засверкали. Она поглядела на поручика со странным выражением и потом сказала:

— Вы знаете это очень хорошо. Разве не убить нас шли вы сюда?!

Поручик пожал плечами.

— Но зачем было жечь хлеб, пшеницу? Зачем распарывать меха с вином?

— Затем, чтобы не досталось вам ничего. Они не могли унести всего с собой, так надобно было сжечь остальное.

В это время послышались крики, но уже радостные: солдаты несли несколько окороков, несколько хлебов, но еще больше мехов с вином. Они нашли все эти запасы в погребе, вход в который был закрыт соломой, и на соломе лежала старуха, разбитая параличом. Увидев в руках солдат эту провизию, молодая женщина взглянула на них с ненавистью. Поручик обрадовался сначала, но многие недавние несчастья и страшные примеры сделали его недоверчивым; он сказал молодой крестьянке:

— Откуда эти припасы?

— Такие же, как были те, которые сожжены. Мы спрятали их, чтобы потом отнести к нашим.

— А что муж твой, тоже с этими разбойниками?

— Муж мой на небесах! — отвечала она, поднимая глаза. — Он умер за правое дело, за бога и Фердинанда.

— У тебя есть братья?

— У меня нет никого, кроме этого бедного ребенка.

Она прижала его к себе. Бедный малютка был худ и желт, большие черные глаза его блистали на бледном лице, когда он глядел на свою мать.

— Командир! — вскричали солдаты. — Прикажите раздать порции. Мы страх как голодны и особенно чертовски хотим пить!

— Одну минуту подождите, ребята! Послушай! — сказал он молодой женщине. — Я надеюсь, это съестное хорошее?

Он устремил на нее испытующий и недоверчивый взгляд, потому что уже многие цистерны были отравлены жителями гор.

— Как же быть ему дурным? — отвечала испанка с презрительным движением. — Ведь это предназначалось не для вас…

— Ну так за твое здоровье, ведьма! — сказал молодой поручик, откупоривая один мех.

Он уже собирался пить, но начальник, более осторожный, остановил его.

— Подожди! Ежели это вино хорошее, — сказал он молодой женщине, — то ведь ты выпьешь стаканчик, не правда ли?

— О боже мой! Ну что вы хотите от меня…

Она взяла походную чашку, которую поручик налил, и выпила залпом.

— Ура! Ура! — закричали солдаты от радости, что могут теперь без страха напиться пьяны.

— Дай выпить и своему ребенку, — сказал поручик. — Он так бледен, что это будет полезно для него.

Испанка сама пила без раздумий. Но когда взяла она чашку и поднесла ее к губам сына, рука ее дрожала. Впрочем, этого движения почти не заметили, и ребенок выпил. Солдаты начали пить вино, есть хлеб и ветчину.

Вдруг один из солдат, взглянул на молодую испанку и ее сына, увидел, что ребенок посинел, черты лица его исказились, рот задергался в судорогах и болезненный вопль вылетел из его груди… Мать его, более крепкая, тоже едва могла стоять на ногах. Она сдерживала крики, но страдание ясно читалось на ее обезображенном лице.

— Несчастная! — вскричал командир отряда. — Ты отравила нас!

— Да! — произнесла она со страшной улыбкой и повалилась на землю подле своего ребенка, который уже скончался. — Да, я отравила вас! Я знала, что вы везде пойдете искать меха с вином. Неужели вы оставили бы умирающую на ее соломе? Да-да… Вы умрете и отправитесь в ад, а я полечу в небеса…

Эти последние слова были едва слышны. Солдаты сначала не понимали всего ужаса своего положения, но по мере того как яд оказывал свое страшное действие на испанку, слова ее становились понятны… В то мгновение, когда они услышали слово «яд», никакая сила не могла удержать их. Напрасно поручик встал между ними и молодой женщиной, они оттолкнули его, схватили ее за волосы и потащили на берег ручья. Там они искололи и изрубили ее сабельными ударами на куски и сбросили в воду.

Двадцать два французских солдата погибли от этого поступка, как рассказал мне тот поручик, который чудом уцелел.

Таков был народ, посреди которого находилась я тогда. Слушая этот рассказ накануне моего отъезда из Бургоса, я содрогалась при мысли о такой страшной войне, объявленной одним народом другому. В первый раз со времени приезда моего в Испанию я затрепетала. Мне сделалось страшно. Причем я боялась не только за себя. Вскоре я опять готовилась стать матерью, и, Боже мой, среди каких опасностей должно было родиться мое дитя!

В жизни Наполеона есть эпохи столь удивительные несчастным предопределением, что трудно не верить какому-то странному влиянию звезд на судьбу человека. Надобно согласиться, например, что этот гений, конечно, хорошо понимал свою будущность и мог судить о ней; но в то же время сколько раз в годы, предшествовавшие несчастью нашему, он непременно хотел идти путем, далеким от всего, что могло спасти его, и усеянным трудностями, которые должны были привести его к гибели! Я не говорю уже о войне на Пиренейском полуострове: несчастное доказательство дурного влияния ее видели все. Но было и другое доказательство, которого император не мог отвергнуть, потому что его понимали все наперед: это брак его с чужеземной принцессой.

Громко говорили во Франции о последствиях этого события, но воли императора не могло остановить ничто. Первое известие о союзе его получила я в Бургосе. В письме одного из моих друзей, который должен был знать все пружины, двигавшие в этом случае волю императора, мне представляли новый брак его как самое счастливое событие. В другом письме, исполненном предположений, говорили о том зле, какое мог произвести союз Наполеона с австрийской принцессой, потому что Наполеон, правда, был император французов, но он был также и генерал Бонапарт, победитель австрийских армий в более чем двадцати битвах: он заставил императорскую фамилию два раза удаляться из своей резиденции.

Наполеон не видел ничего. Он хотел утвердить свой союз с Севером, уже обеспеченный со стороны России, и спокойно продолжать пагубные действия на полуострове. Раз ступив на этот ложный путь, он, как можно было предвидеть, на всяком шагу приготовлял себе опасность рядом со славою.

Когда Мюрат находился в Мадриде, ему понадобилось послать депеши Жюно. Депеши были важны, а на всех дорогах к Лиссабону рыскали гверильясы, и везде были войска, составлявшие тогда армию Кастаньоса. Мюрат говорил о своем затруднении барону Строганову, посланнику российского двора в Испании, оставшемуся в Мадриде. Напомню, что Россия тогда была другом, а не только союзницей Франции. Барон Строганов отвечал великому герцогу Бергскому, что исполнить его желание очень легко.

— Адмирал Сенявин в лиссабонском порту, — сказал посланник. — Дайте мне самого смышленого из ваших польских уланов; я одену его в русский мундир, дам ему письма к адмиралу, вы передадите ему ваши депеши словесно, и после этого пусть берут его хоть двадцать раз на переезде в Лиссабоне! Инсургенты особенно желают добиться от нас нейтралитета и, конечно, не вздумают дать повода к разрыву.

Мюрат пришел в восторг от этого изобретения, в самом деле замысловатого. Он потребовал от командира поляков, кажется Красинского, чтобы тот дал ему молодого человека, смышленого и храброго. Это было обычное дело между польскими уланами, но тут потребовалось нечто больше обыкновенного. Так Мюрату привели молодого человека из польского корпуса, по имени Лещинский, ему было только восемнадцать лет.

Великий герцог Бергский пришел в волнение при виде человека столь молодого, который пускался на верную опасность, потому что, если бы его узнали, он мог сам предсказать свой жребий: смерть. Мюрат сам любил бросаться на смерть, не бледнея, но он не мог не заметить молодому Лещинскому, на какую опасность идет он. Молодой поляк усмехнулся.

— Прошу ваше императорское высочество отдать мне приказание, — отвечал он почтительно, — и я представлю верный отчет в том поручении, которым вы удостоите меня. Я благодарю ваше высочество за избрание меня из среды товарищей, потому что все они желали бы такой благосклонности.

Великий герцог дал ему наставление, барон Строганов вручил молодому поляку свои депеши к адмиралу Сенявину, и курьер отправился в Португалию.

Я уже сказала, что дорога туда была занята испанскими войсками. Два первых дня пути прошли довольно мирно; но на третий день, около полудня, испанские солдаты окружили Лещинского, сбили с лошади, обезоружили и привели к генералу, начальствовавшему собранными тут войсками: к счастью для нашего молодого человека, это был сам Кастаньос.

Однако к кому бы ни вели Лещинского на допрос, он понимал, что гибель неизбежна, если его признают французом. Поэтому он решил не произносить ни одного французского слова и говорить только по-русски или по-немецки, так как он хорошо знал и немецкий язык. Злобные, бешеные восклицания, с какими влекли его к Кастаньосу, наперед показывали ему жребий его. Кроме того, ужасное убийство генерала Рене, тоже ехавшего к Жюно и погибшего в страшных мучениях, случилось лишь за несколько недель перед тем.

— Кто вы? — спросил Кастаньос по-французски у молодого поляка.

Лещинский поглядел на него вопросительно и отвечал по-немецки:

— Я не понял.

Кастаньос понимал немецкий язык и говорил на нем. Но, вероятно, он не хотел далее играть роль в этом деле и позвал одного из офицеров своего штаба продолжать следствие. Молодой поляк отвечал то по-русски, то по-немецки, но ни разу не позволил себе произнести ни одного французского слова. Он мог, однако, прийти в смущение, потому что в комнате, довольно небольшой, его окружала толпа, жаждущая его крови: она со зверским нетерпением ждала, чтобы его признали виновным, то есть французом, чтобы сразу растерзать несчастного. Но озлобление увеличилось еще больше, когда один из адъютантов Кастаньоса ввел в комнату, где проводился допрос, крестьянина в темном камзоле, в высокой шляпе с красным пером. Офицер растолкал толпу и сказал крестьянину, поставив его перед молодым поляком:

— Вглядись хорошенько в этого человека и скажи, правда ли, что он немец или русский…

Крестьянин несколько мгновений внимательно глядел на поляка, и тут глаза его засверкали и загорелись ненавистью.

— Это француз! Француз! — закричал он и рассказал, что за несколько недель перед тем возил в Мадрид солому, потому что его, так же как и всех жителей одной с ним деревни, потребовали для доставки фуража в казармы столицы.

— Я помню этого человека, — продолжил крестьянин. — Это он получал от меня фураж и дал мне в том квитанцию. Я с час стоял подле него: как же не узнать мне молодца!

Он говорил правду!

Кастаньос понимал это, но он был противник благородный, великодушный и не убийствами хотел скрепить здание испанской свободы, которое воздвиглось бы прочное и прекрасное, если б такие люди, как он, Ла Романа, Палафокс и некоторые другие, управляли этим великим кораблем, увлекаемым в дрейф. Он понимал, что этот человек может быть и не русский, но его ужасало неистовство, какому предались бы, признав его французом. Кроме того, был повод сомневаться. Он предложил отпустить пленника в назначенный путь.

— Неужели вы хотите подвергнуть себя разрыву с Россией, которую мы умоляем сохранять нейтралитет?

— Нет, мы не хотим этого, — отвечали офицеры, — но дайте нам испытать пленника.

Лещинский понимал все, потому что он знал испанский язык. Его отвели и заперли в комнате, которая походила на тюрьму самых ужасных времен инквизиции.

Когда испанцы схватили молодого поляка, он был голоден, потому что не ел с самого вечера, и когда затворилась дверь его тюрьмы, он уже восемнадцать часов оставался без пищи. Конечно, он был мужествен, но умереть в восемнадцать лет — это слишком рано! Некоторое время боролся он с видениями, которые, как страшная фантасмагория, являлись перед ним; потом юность и усталость победили все, и он погрузился в глубокий сон, подобный смерти.

Около двух часов проспал он, когда дверь его темницы тихо отворилась, кто-то вошел в нее неслышными шагами, рукой закрывая свет зажженной лампады, склонился к постели пленника, и нежный, звучный серебристый голосок женщины произнес:

— Хотите поужинать?

Молодой поляк, вдруг пробужденный внезапным светом, прикосновением руки и словами молодой женщины, приподнялся на своем ложе и, приоткрыв глаза, сказал по-немецки:

— Чего вы хотите от меня?

— Сейчас же дайте этому человеку еды, — сказал Кастаньос, узнав результат первого испытания. — Оседлать его лошадь и отпустить его, пусть едет своим путем. Он не француз: кто может владеть собой до такой степени?

Но Кастаньос был не один. Правда, Лещинскому дали поесть, но не оседлали его лошади, и он остался в своей тюрьме до утра. На рассвете привели его на место казни, где все еще лежали трупы французов, ужасно убитых крестьянами Трухильо, и продержали там целый день. К вечеру Лещинский почти с радостью возвратился в тюрьму и вскоре заснул крепким сном, потому что природа и молодость вознаграждали его за все, что он претерпевал. И опять среди самого глубокого сна, среди спокойствия, подобного смерти, когда разнежилось все тело, дверь тихо отворилась, и тот же нежный голос произнес:

— Вставайте и пойдемте. Вас хотят спасти! Конь ваш готов!

Но мужественный молодой человек, пробужденный такими словами, отвечал, и опять по-немецки:

— Чего хотите вы от меня?

Кастаньос, узнав об этом новом испытании, опять сказал, что молодого человека надо отпустить, но его мнение не воздействовало на комиссию, которая хотела найти юношу виновным, но не могла и рычала от бешенства, не имея возможности обвинить его. Эти люди в борьбе за желание, которое не могло быть исполненным, уже переставали быть людьми. Это были те судьи, которые велели перепилить генерала Рене, бросить полковника Паветти в раскаленную печь, мучительно умертвить Франчески. А между тем испанцы — народ великий и прекрасный, это вне всякого сомнения. Но когда возбуждены страсти, именно потому, что природа их выкроена по мерке огромной, все, что зависит от нее, отличается такими же исполинскими размерами, как она сама. Любовь к отечеству и любовь к своим королям были двумя главными привязанностями испанцев, и они почитали своим долгом глядеть на них с особым обожанием, когда оба этих предмета были в опасности.

Явившись перед своими судьями, Лещинский сделал вид, что догадывается о своем положении только по тому, что происходило вокруг него, а не по тому, что говорили. Он спросил по-немецки, где переводчик. Переводчик вошел и допрос начался.

Прежде всего его спросили, зачем он ехал из Мадрида в Лиссабон. Он отвечал, показывая депеши русского посланника к адмиралу Сенявину и свой паспорт. Нет сомнения, что если бы он не встретил несчастным образом крестьянина, который объявил, что видел его в Мадриде, этих доказательств было бы довольно. Но уверения человека, с необыкновенной твердостью повторяющего свои слова — и очень естественно, потому что он говорил правду, — бросали на молодого поляка такую тень, что эти пристрастные люди могли почитать его шпионом, и тогда положение его делалось страшно. Однако он не сбился ни в одном ответе.

— Спросите у него, — сказал, наконец, глава комиссии, — любит ли он испанцев, если он не француз?

Переводчик передал вопрос.

— О, конечно! — отвечал Лещинский. — Я люблю испанский народ и уважаю прекрасный его характер. Я желал бы видеть его в дружбе с моим народом.

— Полковник! — сказал переводчик офицеру, возглавлявшему комиссию. — Пленный говорит, что он ненавидит нас за то, что мы ведем войну как настоящие разбойники; он презирает нас и жалеет только, что не может соединить весь народ в одном человеке, чтобы кончить единым ударом эту отвратительную войну.

Между тем как он говорил, глаза всех, составлявших судилище, внимательно следили за малейшим выражением лица пленника, чтобы видеть, какое действие произведут на него лживые слова переводчика. Но Лещинский был готов к любому испытанию и не поддался на новую провокацию.

— Господа! — сказал тогда Кастаньос, который находился при этом испытании, затеянном против его воли и чуждом лично ему. — Мне кажется, что этого молодого человека больше нельзя подозревать. Крестьянин, наверно, ошибся. Надобно возвратить свободу пленнику, и пусть он продолжает свой путь. Понимая опасности, какие беспрестанно окружают нас, он, надеюсь, извинит строгость, которую мы вынуждены были применить.

Лещинскому возвратили его оружие, его депеши, дали пропуск, и благородный молодой человек вышел, таким образом, с победой из самого серьезного испытания, какому только можно подвергнуть душу человеческую. Он приехал в Лиссабон, исполнил свое поручение и хотел снова возвратиться в Мадрид, но Жюно не позволил ему этого[210].

Я еще жила в Бургосе, когда в Испанию пришло известие о постановлении Сената, которым окончательно утверждалось присоединение римских владений к Франции. Я довольно часто видалась тогда с двумя или тремя почтенными испанцами. Один из них был, кажется, брат маркиза Вилла-Кампо, а другой — каноник соборной церкви; оба люди просвещенные, говорившие на многих языках с большой легкостью. Они были добрые испанцы, сокрушались над бедствиями своего отечества и очень хорошо понимали, что, будь в Испании благоразумные законы и такой государь, как, например, Наполеон, она опять сделалась бы страной времен Карла V и Изабеллы. Они не знали никакого изуверства, никакого фанатизма, однако они знали своих соотечественников. В тот день, когда в Испании было объявлено о сенатском постановлении, они пришли к Жюно спросить, справедливо ли оно. Мы получили «Монитор». Рим и римские области были превращены в два департамента, и всякая светская власть уничтожалась под владычеством Французской империи. Впрочем, как известно, папа мог избрать для себя резиденцию и оставить за собой один дворец в Риме и один в Париже.

Трудно описать, какое действие произвело это известие. Едва узнали о нем, как тысячи копий буллы об отлучении начали распространяться повсюду. Крошечные дети, едва умевшие лепетать, уже высказывали против нас ужасные ругательства. Кто не видел вблизи этого страшного противодействия, тот не может иметь верного понятия, какую ошибку совершил тогда император. Не знаю, в чем мог он упрекнуть папу. Я не возьму на себя этого исследования; но какова бы ни была ошибка папы, она несоразмерна с тем, что совершилось после. Испания сделалась могилою четырехсот тысяч французов единственно от той пагубной ошибки, что город Рим взяли во владение, а папу увезли как пленника. Тут главным было не изгнание Фердинанда VII, а отлучение, направленное против Наполеона и относившееся к каждому из его солдат.

Между тем мы одерживали большие победы в Испании, то есть, по информации «Монитора», брали города и области. Мы и в самом деле брали их, но что значило все это? Совершенно ничего для завоевания Испании, и последствия доказали, что это точно так. Мы брали города, это правда, но, сделавшись обладателями города, не могли прогуляться за городской стеною без того, чтобы не подвергнуться опасности плена. Мы могли завоевать Испанию, но покорить не смогли.

Вот небольшой анекдот, он показывает, до какой степени простиралась завоевательная воля императора в Испании и особенно то, как хотел он, чтобы это знали во Франции.

Он велел сказать генералу Сюше, что желает покорить все крепости Арагонии и Каталонии и передать их в повиновение королю Жозе. «Маршальский жезл ожидает его в Таррагоне», — сказал император.

Надобно здесь отдать справедливость памяти Сюше: он действовал в Испании превосходно.

Прежде всех была взята Лерида. Затем пали Тортоса, Мекиненса, Сагунто и, наконец, Таррагона. Узнав о взятии ее, император был так доволен, что велел написать статью о генерале Сюше и Таррагоне и поместить ее в газете «Империя». Статья была тотчас написана и удивила даже друзей Сюше. Брат генерала прочитал эту статью за завтраком поутру и, можно вообразить, как обрадовался, потому что всякий, кто, как и я, знал обоих братьев, помнит, что они любили друг друга и жили в редком согласии.

Перечитав ее, он видел похвалу, бесспорно заслуженную; но в ней присутствовали сравнения в таких выражениях, древних и новых, что это могло дать повод к насмешке. Он сел в кабриолет и отправился к Фуше, желая узнать автора статьи: там-то услышал он, от кого шла похвала, излишество которой смутило его, и был совершенно счастлив. Он обедал у министра финансов; там встретили его дружеский прием и поздравления, потому что герцог Гаэтский был чувствителен к славе отечества. Многие друзья окружили Габриэля Сюше, пожимали ему руку, приветствовали его.

Но между собеседниками был человек, который хоть и не страшился ничьей славы, однако не мог привыкнуть слушать похвалы чужим военным подвигам. Он был хмур и казался очень встревоженным. После обеда, когда переходили в гостиную, маршал Ней (а это был он) подошел к господину Сюше и сказал ему с неприкрытой резкостью:

— Поздравляю вас, милостивый государь! Подвиг превосходный, но статья еще лучше. Право, счастье иметь брата, который так воспевает вас.

— Господин маршал, клянусь вам, что я совершенно невинен в том, за что вы обвиняете меня. Говорю так, зная, что брат жестоко рассердился бы, если б знал, что это я расхвалил его…

Маршал Ней пожал плечами и горько улыбнулся.

— Так это не вы? Но кто же чужой сделает это, без какой-либо личной пользы?.. Полноте!..

Габриэль Сюше приблизился к маршалу и сказал ему вполголоса:

— Господин маршал! Я не меньше вас изумился, читая похвалы подвигам моего брата. Я хотел узнать, кто писал это. И знаете ли кто?

Маршал поглядел на него с вопрошающим видом.

— Это император!

Маршал сделал такое сильное движение, что едва не уронил свою чашку кофе.

— Император? — вскричал он. — Это невозможно!

— Имею честь уверить вас в том, господин маршал.

Маршал Ней кинул гневный взгляд на Сюше, будто это он виноват в благосклонности императора, и пошел прочь. Мне кажется, этот гнев, почти завистливый, в таком замечательном человеке, как маршал Ней, может отчасти объяснить нам тайну, которая скрывается в несчастьях императора и отечества.

Я получила в это время из Парижа письмо, которое сначала страшно изумило меня, но когда я поразмыслила и припомнила все, что тысячу раз было сказано мне о Бернадотте, удивление мое прошло. Король шведский Карл XIII сделал его своим наследником. Но я буду говорить об этом после, с некоторыми подробностями; теперь надобно следить за другими событиями.

Жюно получил из Парижа письмо от князя Невшательского, где тот говорил, что император, отдавая генералу Сюше приказ осады всех городов Каталонии и Арагонии, желает, чтобы и западные города, еще сопротивляющиеся, были покорены в то же время, и поэтому Жюно должен взять Асторгу как можно скорее. Жюно обрадовался такому письму, и вскоре Асторга была взята. Потом Жюно возвратился в Вальядолид. Известия с запада делались тревожны. Генерал Келлерман разбил армию герцога дель Парке, но эта армия в рассеянном виде была едва ли не опаснее, нежели соединенная под командованием одного генерала. Из города опасались выходить. Помню, однажды, прогуливаясь по берегу реки, в саду подле городских ворот, где я любила гулять, потому что там есть вода и тень, я едва не попалась гверильясам, которые подходили к городу одетые крестьянами.

Маршал Ней все еще оставался в Саламанке, а генерал Ренье — около Тежу. Не знали, кто примет начальство над португальской армией, а между тем эта армия вскоре должна была выступать. Пока мы ожидали, в Париже праздновали бракосочетание императора, и описания, которые получала я, были настоящими волшебными сказками, хотя в них писали только правду. Тогда не было меня в Париже, и я не стану подробно говорить о том, чего не видала. Расскажу только один анекдот, относящийся к бракосочетанию.

Известно, что князь Невшательский приезжал в Вену за новой императрицей и должен был провожать ее в Париж. Когда она обвенчалась по доверенности со своим дядей принцем Карлом и вся церемония была закончена (а в Вене это делается не так-то скоро), надобно было подумать и об отъезде. Начались приготовления, и между тем молодая Мария Луиза, которую нельзя осуждать за это, плакала каждый день при одной мысли расстаться со своим семейством. Все знают, что в Австрии связи родства почитаются священными. Достоверно, что даже при Марии-Терезии, во времена хитрой и совсем не нежной политики старого канцлера Кауница, семейственные связи были драгоценны и уважаемы. Воспитанная в таких правилах, Мария Луиза плакала не только при мысли оставить отца и сестер и, может, даже свою мачеху, но также и думая о жизни с человеком, который должен был почти ужасать ее. Я не могла бы порицать ее за это и сама плакала бы теперь с нею.

Наконец день отъезда наступил. Императрица простилась со своим отцом, с мачехой, сестрами и братьями и пришла в свои комнаты ожидать Бертье, который, по этикету, должен был явиться за ней и посадить ее в карету. Войдя в кабинет, куда она удалилась, он увидел ее в слезах. Она сказала ему, прерывая рыдания, что ей очень досадно казаться столь слабой.

— Но судите сами, можно ли извинить меня, — прибавила она. — Видите, меня окружают здесь тысяча предметов, драгоценных мне. Вот рисунки моих сестер, вот ковер, вышитый моею матерью, а эти картины писал мой дядя Карл.

Продолжая описывать свой кабинет, она указала даже на попугая в особенной клетке. Но самый важный предмет, о котором она сожалела всего больше и который сам производил много шума своими жалобами, была ее собачка. При венском дворе знали, как сердили императора все несчастные собаки Жозефины, начиная с Fortune, которая имела честь пережить несколько итальянских походов и едва не была загрызена одной невежливой большой собакой. Потому-то Франц I, человек осторожный, позаботился, чтобы его дочь не брала с собой из Вены ни собаки, ни другого животного из окружавших ее. Но расставание было от этого не менее жестоко, и молодая императрица страдала и причитала заодно со своею любимицей.

В самых этих сожалениях было, однако, доказательство сердечной доброты, которую Бертье понял, потому что сам был очень добр. Видя такое горе, когда он желал бы видеть только радость и восхищение, он тотчас придумал счастливый план.

— Я пришел, напротив, сообщить вашему величеству, — сказал он Марии Луизе, — что отъезд будет не раньше как через два часа, и я прошу позволить мне удалиться до самой последней минуты.

Он тотчас вышел и отправился к императору, которому сообщил свой план. Франц I, столь же превосходный человек, сколь и нежный отец, понял как нельзя лучше просьбу Бертье и позволил ему отдать распоряжения. Через два часа, как было сказано, все было готово. Бертье пришел за императрицей; они отправились. Мария Луиза въехала во Францию, увидела там празднества и всяческие чудеса и даже несколько забыла о своей собачке и своем попугае.

Потом приехали в Компьен. Все знают, как остановилась карета, как вошел в нее человек, не говоря ни слова, и занял место подле той, которая была еще только невеста его, и поклялся ей в вечной верности. Приехали в Сен-Клу, потом в Париж… Для молодой жены настал медовый месяц. Все окружавшее ее счастье было так блистательно, что она невольно опускала ресницы! Там-то, в Париже, и мелькнула одна из последних улыбок фортуны любимцу ее, окруженному блистательным счастьем, когда, взяв за руку свою молодую жену, которую почитал он залогом мира и вечного союза, император представил ее бесчисленной толпе народа, собравшейся под императорским балконом Тюильри. Как в этот сладостный день сотрясались самые основания Лувра от криков: Да здравствует император! Сто тысяч голосов восклицали: Да здравствует император! Да здравствует императрица! И он, трепеща от счастья, в упоении от радости, неизвестной ему прежде, сжимал в своих руках ее руку, которая умела тогда отвечать ему и отвечала с любовью.

Когда они удалились с балкона, он сказал ей:

— Пойдем, Луиза, я должен расплатиться за счастье, которым ты награждаешь меня.

Наполеон быстро увлек ее в один из тех темных коридоров, где и днем бывает свет только от ламп, и она была вынуждена почти бежать за ним.

— Куда же мы идем? — говорила императрица.

— Пойдем, пойдем! Чего боишься ты со мной? Неужели тебе страшно?

Он приблизил к себе молодую жену и прижал ее к своему сердцу, которое билось в сладостном волнении. Потом остановился перед запертою дверью. Там слышались какие-то звуки. Это была собачка: она почуяла, кто приближается к ней, и скреблась в дверь. Император отворил эту дверь и тихонько втолкнул императрицу в комнату, ярко освещенную, где блеск дня сначала мешал различить предметы. Потом они сделались гораздо явственнее, отделились огненными очертаниями от своих мест и дошли до сердца молодой супруги. Она склонилась на грудь Наполеона и заплакала навзрыд…

Знаете ли, что было причиной этого волнения? Мария Луиза, императрица величайшей империи, посреди громких торжеств, посреди славы и могущества, разделявшая их с первым человеком во вселенной, своим супругом, нашла у него радость своего детства, свое домашнее наслаждение, свои милые воспоминания, и это убедило ее, что тот, кому отец вверил ее счастье, отдает ему в нем добрый, верный отчет. Она чувствовала в то время и показала это своим живым движением. Император прижимал ее к своей груди и тихо целовал розовые щеки ее, омоченные слезами. Они были счастливы в эту минуту, счастливы оба, и если бы в то сладостное мгновение Наполеону сказали о новой победе, он бы оставался глух.

Императрица с восторгом осматривала кабинет, убранный ее креслами, ее ковром, рисунками ее сестер, ее птичником, и даже собака была там. Бедное маленькое животное как будто страшилось подойти к ней.

— Довольна ли ты, Луиза? — спросил у нее император. Вместо ответа она снова кинулась в его объятия. Они стояли тогда подле окна, и, хотя оно было заперто, снаружи увидели это движение: восклицания народа, огласившие воздух, могли поколебать стены. Мария Луиза покраснела и отбежала в глубину кабинета. Наполеон засмеялся и пошел целовать ее в том углу, где думала она укрыться. В это мгновение легкий шум послышался за полуотворенной дверью, и голова Бертье показалась в ней. Император взял его за руку и ввел в комнату.

— Послушай, Луиза, — сказал он императрице, — это я получил награду, а ведь и он достоин ее… Это он вздумал, когда увидел твои слезы, перевезти сюда все, что могло облегчить твои сожаления, вполне, впрочем, справедливые. Ну, поцелуй же его, чтобы и он не остался без награды.

У Бертье заблестели слезы на глазах. Он взял руку Марии Луизы, но император подтолкнул ее к нему.

— Нет, не так… Поцелуй ее, мой старый друг!

Вот человек, которого один из них оставил, а другая забыла, как только он оказался во мраке изгнания…

Глава XLIX. Разные события в Париже и Пиренеях

Я поддерживала длительную переписку со многими из моих друзей, и каждая эстафета привозила ко мне известия не менее важные, нежели «Монитор». Таким образом, несмотря на мое удаление от Франции в то время, я, можно сказать, не отсутствовала. Почтенный Лавалетт присылал мне письма с величайшею исправностью, и я получала свежие достоверные известия почти всякий день, пока оставалась в Вальядолиде и Саламанке. Описания блистали тогда, как волшебные сказки. Мне описывали праздники во время бракосочетания, а праздник в ратуше принадлежал к числу самых блистательных и прекрасных и оказался даже лучше праздника в Военной школе, где, впрочем, императорская гвардия постаралась напомнить великолепие, виденное во время раздачи орлов при короновании.

Через несколько недель после свадьбы император повез молодую императрицу в Бельгию; он хотел разнообразить счастье медового месяца. Мария Луиза принимала все почести с каким-то равнодушием, сказывали мне, и ничто не могло предвещать, что потом она станет государынею любезной и приветливой, настоящей покровительницей веселья при дворе.

Но что всего больше изумляло меня, это были тогдашние политические происшествия во Франции. Из числа событий, от которых становилось мутно в глазах всякого, кто хотел рассмотреть их, одно особенно поразило меня, и сначала я даже не хотела верить ему; но после сердцу моему стало больно. Это было насильственное отречение Луи от голландского престола. Луи очень любила мать моя, и он нравился мне своим тихим, добрым характером. Одни хвалят поступки его, другие порицают, но это всегда были поступки честного человека. При нем находились друзья, бывшие и моими друзьями. От них знала я все подробности революции в Голландии, потому что отречение Луи можно назвать революцией, и, признаюсь, оно глубоко опечалило меня.

Луи очень хорошо понимал континентальную систему своего брата; но еще лучше понимал он потребности народа, вверенного ему. Этот народ, который не знал пошлин и был некогда самым цветущим в мире благодаря своей торговле, погибал под страшными законами запрещений и конфискаций. Луи отказался и далее оставаться орудием тирании, убийственной для Голландии. Тогда император двинул вперед армию под началом маршала Удино. Видя приближение французской армии, Луи отрекся от престола в пользу своего сына. Отречение его было отвергнуто, маршал Удино вступил в Амстердам, и вскоре Европа узнала, что Голландия вошла в состав Французской империи!

Когда император увидел, что брат не хочет повиноваться его воле, он потребовал его безусловного отречения. Луи был добр, даже кроток, но когда его принуждали к поступку невыгодному, вредному детям его или народу, который считал он также своими детьми, тогда появлялась у него великая сила воли, и он показал ее в этом случае. Он согласился отречься от престола, но с условиями, и даже сказал брату, что надобно снестись с Англией, представить ей голландское дело как условие соглашения с нею и что еще можно заключить мир, если Франция сделает уступку. Император очень желал этого, и брат его отправил в Англию господина Лабушера для переговоров. Лабушер, как известно, один из первых банкиров в Европе. Его отношения с Англией столько же обширны, сколь почетны, и, следовательно, он имел все возможности. Он виделся, с кем было должно, и дело шло на лад, но король Голландский, встретившись с братом своим, кажется в Антверпене, спросил, зачем же в таком деле, где речь идет о будущем его счастье и чести его короны, император хладнокровно изменяет ему и подвергает неприятным порицаниям со стороны Англии. Император с изумлением глядел на него и не понимал ничего.

— Да! — продолжал король Голландский. — Между тем как я с совершенным прямодушием посылаю в Англию человека испытанной честности, и его слова, даже само его присутствие, служат залогом моих намерений, вы посылаете со своей стороны человека безвестного, интригана, потому что кто иной согласится принять на себя такое поручение? Вы ведете переговоры от себя, помимо меня.

— Это ложь! — вскричал император, и лицо его вспыхнуло гневом. — Это ложь!

— А я говорю вам, что это точно так, — возразил ему брат. — Я знаю это достоверно: господин Лабушер был опережен.

— Но, клянусь, — вскричал император с величайшим выражением гнева, — я не знаю этого человека! Не знаю его имени! Кто мог послать его?

— Кто, кроме вашего министра Фуше? — сказал Луи. — Так-то должен я верить слову брата?!

Император был бледен и дрожал так, что, казалось, мог упасть в обморок. Он сжимал виски, садился, вставал и явно мучился. Наконец, подойдя к своему брату, он сказал:

— Послушай, я вижу, что во всем этом есть какая-то преступная интрига, но я не участвую в ней нисколько. Даю тебе в том честное слово, как император и брат… Веришь ли?

Луи — истинно добрый и прямой человек. Честное слово, данное братом, принял он как слово Божие.

— Я верю вам, — сказал он. — Но вы должны непременно открыть виновника этого бесчестного дела. Вы обязаны сделать это для меня и для собственной вашей чести. Допустимо ли, чтобы так злоупотребляли вашим именем?

Император не отвечал, но легко было видеть, что буря, огромная и страшная, собирается в душе его… Нахмуренные брови его, судорожно полуоткрытый рот, все показывало, что скоро будет извержение и оно ужаснет многих.

— Ты можешь положиться на меня, — сказал он брату. — Я открою этот гнусный обман. Думаю, что я знаю ту змею, которая опутывает меня своими кольцами, и если я не смогу отделаться от нее обыкновенными средствами, я разрежу ее на тысячу кусков.

Возвратившись в Париж, император вверил все дело Дюбуа. Этот человек, искусный и быстрый в поступках, тотчас открыл, что Фуше посылает своих людей в Англию гораздо чаще, нежели требуют нужды его полиции. Вскоре он держал в руках не только конец нити, но и весь клубок. Эмиссар Фуше был схвачен и отвезен в Тампль.

Это оказался один возвратившийся эмигрант, шевалье Фаган, который твердо верил, что действует именем императора, а между тем действовал только для Фуше. Зачем это надо было Фуше? Не знаю! Мне известно это не больше, чем вам. Он так любил императора, что, может быть, хотел насладиться изменением лица его, когда вдруг сказал бы ему, что мир заключен. Во всяком случае, это странная тайна.

Фаган испугался, оказавшись в Тампле; но Фуше велел сказать ему, что император очень рассердится, если при допросе он произнесет его имя, и поэтому надобно молчать, если он хочет сберечь свою голову. Тот поверил всей этой выдумке, и когда судья Реаль стал допрашивать его, он наговорил множество слов, которые ни в чем не могли повредить Фуше. Он упорно утверждал, что ездил в Англию за свой счет и по собственным своим делам. Но Дюбуа был крайне хитер и, кроме того, знал все дело; потому он взялся за него иным способом, подпустил к Фагану надежного человека, и тот объяснил ему, что Фуше смеется над ним. Это переменило его мысли: он заговорил и рассказал все, что хотели знать. Следствием всей этой милой интриги стала отставка Фуше. Вот истинная причина ее, впрочем, малоизвестная, потому что газеты были тогда немы, а после Фуше сам старался, чтобы все осталось тайной. Надобно прибавить, однако, что этот человек, как бы ни судили его, имел истинные дарования и император нуждался в нем. В доказательство я укажу только на историю с императрицей Жозефиной и на многие другие, после которых император опять принял его обратно.

Талейран был совсем не так удачлив, и если бы император не наименовал его высшим сановником двора, никогда не оставил бы он его подле себя. Зато с Фуше они могли возвращать друг другу письма и портреты, а потом мирились опять. Истинная комедия!

Почти в то же самое время события другого рода, — хотя дело шло о таком же предмете, потому что игра короною сделалась общей тогда для всех, как прежде игра кольцом, — иные события, не менее любопытные, совершались на севере Европы. Швеция голосом своих чинов, собранных в Эребро, избрала наследником шведского престола Бернадотта, а король Карл XIII усыновил его.

У меня есть чрезвычайно любопытные письма об избрании Бернадотта. В словах и мнениях его товарищей, его военных братьев, надобно видеть мнение императора. Я истинно не понимаю, как император мог решиться отпустить его, судя по тем чувствам, которые выражал он и не слишком думал скрывать. По возвращении моем во Францию мне рассказывали сон Наполеона в это время, и меня изумила важность, которую придал ему император. Ему снилось, что в бескрайнем море он плывет на одном корабле, а Бернадотт — на другом; сначала оба корабля идут вместе, потом корабль Бернадотта удаляется, и, несмотря на то что император следит за ним в подзорную трубу, он видит лицо своего спутника только в тумане, среди облаков, которые вдруг поднялись между обоими кораблями.

Я уверилась, что этого сна не выдумали, потому что Наполеон долго требовал, чтобы о нем никто не говорил, и мне пересказали его уже по возвращении из России, и то под величайшим секретом.

Когда Бернадотт явился в Тюильри сказать императору, что шведские сановники избрали его наследником Карла XIII, Наполеон казался не расположенным отпустить его царствовать так далеко. Бернадотт, хитрый светский человек, заметил с выражением насмешливости, довольно явным:

— Неужели вашему величеству угодно поставить меня выше вас самих, заставив отказаться от короны?

Император остановился, пристально глядел на него несколько секунд и, начав опять ходить, сказал:

— Ну, пусть будет так. Судьба наша должна исполниться.

Бернадотт отправился. Последствия доказали, как были верны предвидения императора.

Не только из Парижа, но и из Байонны, Бордо, Лилля, Арраса писали мне, что самое дурное впечатление во Франции оставил императорский декрет, который повелевал жечь все английские товары, какие только могли отыскаться во Франции, в Голландии и во всех ганзейских городах, словом, от Майна до моря…

Еще в это время я получала из Парижа письма, в которых описывали ужасное несчастье на балу у князя Шварценберга: больше двадцати описаний этого страшного события. Сохранились эти письма и мой дневник, который вела я в Испании, так что я могу представить разные свидетельства: все сообщали о несчастье, одни хотели видеть в нем пагубное предвестие, другие — заговор, а по сути это было просто ужасное бедствие, произошедшее по причине самой обыкновенной, как случается это почти всегда.

Бедствие это, и в самом деле похожее на страшное предзнаменование, случилось в воскресенье, 1 июля. Известно, что дом посланника был не очень велик для множества приглашенных, и он велел пристроить деревянный зал в прелестном саду бывшего дома Монтессон, который занимал тогда на Прованской улице. Перечитывая описание этого места, великолепного по общему признанию, вы как будто читаете восточную фантастическую сказку.

Все бледнело перед этим замком фей. Тут была роскошь цветов, тут все упоительно благоухало; тут собрались женщины, почти все молодые, прелестные, одетые с той изящной роскошью, которую видела я только у француженок, а в этот вечер они казались еще очаровательнее. Наконец, некое волшебство присутствовало и в этом зале, столь внезапно возникшем, сосновые стены которого были задрапированы богатыми тканями — золотой и серебряной парчой, блестящей органзой, подвязанной цветочными гирляндами, и все это было освещено тысячами жирандолей.

«Я был в полном восторге, — писал мне один старинный друг, — хотя уже давно не танцую и все радости мира не трогают меня».

«Я давно не писал тебе, — сообщал Жюно один искренний друг в письме своем, — но это оттого, что я солдат, привыкший видеть падающих вокруг меня раненых, и потому я долго не мог обратить внимание на что-нибудь иное…. Милый Жюно! Увидев императора в тот вечер, надобно было полюбить его еще более, нежели любят его до сих пор. Никогда не был он так весел, так счастлив. Он заставлял всех танцевать, соглашался на все, и даже признанные враги его получили милости, о которых тщетно просили бы мы и наши жены…[211] Короче, в продолжение двух часов, пока не начался пожар, он был весел и радостен!

Ты узнаешь из газет, как это случилось. Когда огонь вспыхнул, император обходил круг женщин в этом несчастном зале, где был только один выход — огромная дверь в сад напротив трона, поставленного к дверям комнат и дощатой галерее, которая соединяла зал с домом. Огонь показался в самом углу, в глубине этой небольшой галереи, когда танцевали англез. После говорили, что в испуге потеряли голову, а надобно было кинуться во внутренние комнаты. Но видя подробный план зала и всего помещения, который еще недавно рисовала мне одна из моих знакомых, я совсем не нахожу этого. Напротив, только сумасшедший кинулся бы к огню, потому что он шел из дома, по крайней мере, так казалось. Когда огонь вспыхнул, императрица тоже обходила круг женщин, но со своей стороны. Она села на трон и там ожидала императора; это показывает хладнокровие и даже мужество…[212]

Что касается императора, он был в этом случае, как всегда в жизни, на высоте! Он проводил императрицу в первую карету, которую встретил во дворе, довел ее до площади Людовика XV и опять возвратился в дом посланника, отдавал приказания, занимался ранеными и для каждого в этой охваченной паникой толпе находил слова, нежные, ободрительные. Он спешил с помощью, к несчастью, слишком запоздалой! Подумать только, что не было пожарной команды!»

На другой день австрийцы громко говорили об удивлении, которое внушил им император своим благородным поведением, возвратившись посреди ночи в такое бедственное место, где вокруг него были только представители австрийского посольства. Он оставался там до половины четвертого утра и действовал как обычный сообразительный парижанин, удовлетворяя потребности всех, особенно женщин, которые казались стадом испуганных ланей.

Самые хладнокровные сердца были растерзаны плачевным зрелищем, когда на другой день возвратились в дом, где цветы еще были свежи и еще благоухали. А жертва! А бедная мать! Она погибла, возвратившись в эту раскаленную печь, которая за пять минут превратилась в зал празднества Люцифера! Она искала там свое дитя, уже спасенное. Люстра упала ей на голову и разбила череп! Несчастная женщина провалилась в образовавшуюся в прогоревшем полу дыру, и поэтому сохранились в целости часть руки и грудь, а все остальное было неузнаваемо, превратилось в уголь! Ее узнали только по небольшой золотой цепочке, на которой было привешено много сердечек из драгоценных камней. Одна из прелестнейших женщин своего времени, милая, пленительная и прекрасная! Большой жертвы потребовал Бог в этот день от семейства Шварценберг.

Находясь в Португалии, я видела многие доказательства ослепления, в каком находился император в отношении Испании: он упорно не хотел слушать никаких мнений от своих верных слуг, знавших положение армии и ситуацию в стране. Гверильясы вели с нами войну гораздо более страшную, нежели войска регулярной армии; в доказательство скажу только, что наши армии всегда торжествовали против регулярных войск, но таяли, исчезали без битв и славы от кинжала крестьянина, от отравленных ручьев и пик гверильяса. Скажу вновь то, что уже повторяла: император никогда не понимал войны в Испании; лорд Веллингтон гораздо вернее оценивал события на полуострове.

Когда император приехал в Испанию сам и лично стал руководить войсками и гвардией, когда эти непобедимые фаланги шли дружно, уничтожая все, что встречалось на их пути, и император увидел, что пушки истребляют английскую армию, остатки которой маршал Сульт оттеснил в море, он получил еще более ложное представление о войне, какую можно вести в Испании. Он возвратился во Францию, думая, что даже люди с обыкновенными способностями сумеют закончить эту войну. Увы! В то самое время, когда «Монитор» рассказывал во Франции, что в Испании нет никаких войск, не осталось никакой силы, мы с трудом пробирались по стране, опустошенной самими жителями, и терпели недостаток в самых необходимых жизненных потребностях.

Я уже говорила о своем собственном ужасном положении из-за беременности. Оно делалось с каждым днем все более прискорбно для Жюно, который со страхом видел приближение минуты нашей разлуки. Сначала мы воображали, что я легко смогу возвратиться в Вальядолид ко времени моего разрешения или даже в Мадрид, где я была бы под покровительством короля Жозефа, и он, верно, принял бы меня со своей добротой. Но теперь становилось ясно, что возвратиться было решительно невозможно — для этого понадобилась бы охрана человек в пятьсот. Жюно, почти без ума от ужасного беспокойства за жену и дитя, которое готовилась она родить, сел на лошадь и приехал к Массена. Они дружили тогда, и Жюно сказал ему, как несчастлив он от одной мысли оставить меня почти при наступлении родов, без всяких средств защиты, посреди тысячи опасностей в брошенной деревушке, которую окружает все, чего только можно страшиться.

— Пусть герцогиня едет с нами, — сказал он Жюно.

— Это невозможно! — отвечал мой муж. — Подумай, что она должна родить через шесть недель, а теперь почти умирает.

— Так надобно отвезти ее в Саламанку, это место ближайшее и самое гостеприимное для нее.

— Нет, нет! — сказал Жюно, и лоб его тотчас наморщился. — Я не хочу оставлять свою жену в Саламанке — этот город не защищен от внезапного нападения. Через три дня там появится дон Хулиан, если жена моя отправится туда сегодня.

— Черт возьми! — вскричал Массена. — Ты говоришь правду, мой бедный Жюно!.. Но как же быть?

И оба они, занятые в то время самыми важными делами, забыли о них ради того, чтобы подумать о жребии бедной женщины, которая готовилась сделаться матерью.

— Это ужасно! — наконец сказал Жюно. — Остается только одно убежище, где я могу оставить жену и не умереть от беспокойства, — это Сьюдад-Родриго…

Массена пристально посмотрел на Жюно.

— Сьюдад-Родриго?.. — пробормотал он.

— Да! Сьюдад-Родриго. По крайней мере, за укреплениями его она будет защищена от бандитов этого дона Хулиана.

— Но подумай, — сказал ему князь Эслингенский, — что там не осталось ни одного дома с целым потолком. Бомбы изрешетили все, если что и есть еще там не разрушенного. Кроме того, Сьюдад-Родриго совсем без жителей.

— Лучше жить в пустыне, нежели страшиться общества гверильясов, — сказал Жюно. — Герцогиня поедет в Сьюдад-Родриго, только я прошу тебя оказать ей ради меня одну благосклонность: позволь оставить полтораста швейцарцев Невшательского батальона, которые станут оберегать ее, а когда здоровье ее позволит и она решится приехать к нам, будут служить ей прикрытием.

Массена тотчас согласился и в самом деле оказал этим явную благосклонность, потому что армия его была немногочисленна, хоть громко и повторяли, что она состоит из трех корпусов. Жюно тотчас приехал назад в Сан-Феличе более спокойный, но в недоумении, как объявить мне, что я должна отправиться в Сьюдад-Родриго, который он сам описывал мне такими ужасными красками.

Болезнь удручала меня до такой степени, что я почти не обратила внимания на слова его; меня поразило только то, что армия его через два дня отправляется в поход и мы должны расстаться.

Тогда-то узнала я одну особу, которая долго была в Испании спутницей моего несчастья и не оставляла меня целый год: это баронесса Томьер. Муж ее участвовал в обоих походах в Португалию, жена сопровождала его в первом и не хотела оставить во втором. Генерал Томьер командовал бригадой; Жюно очень уважал его и во время первой экспедиции вверил ему важный пост. Генерал Томьер прежде был адъютантом маршала Ланна, а известно, что последний терпел только таких штабных офицеров, на которых мог положиться. Генерал Томьер находился в этот раз опять под началом Жюно, и с ним ехала жена его.

Кто бывал в Испании, тот знает, что, удалившись на два или три лье, там, особенно в поле, так же трудно опять съехаться, как у нас между Канном и Парижем. Я не знала госпожу Томьер, но когда Жюно сказал, что за три лье от меня находится женщина, молодая, добрая, тихая, любезная и к тому француженка, что это жена одного из его генералов, я со слезами умоляла его упросить ее жить со мной, пока мне придется проводить жестокие дни одиночества. Жюно тотчас занялся этим, и дело сладилось, потому что генерал Томьер тоже с трудом мог возить с собой жену; он видел все трудности, стоящие перед французской армией. Со всех сторон доходили слухи, что Веллингтон приказал истреблять жилье, увозить продовольствие и опустошать все при отступлении своем к Лиссабону. Такие меры, бесконечно увеличивая силу его, были пагубны для нас. Впрочем, успех оправдал его поступок: эти меры победили Массена…

В первых числах сентября французская армия начала дефилировать для вступления в Португалию. Наконец и восьмой корпус начал свое движение: минута разлуки моей с мужем наступила… и была ужасна! Он трепетал за свое дитя и за меня; я боялась за свое дитя и за него. Не без страха я думала и о себе, хотя болезнь поселила во мне большое отвращение к жизни. Но я была необходима невинному существу, которое носила, и смерть моя могла сделать сиротами трех детей, которые молились Богу за своего отца и за меня в пятистах лье от пустыни, где я плакала и молилась за них.

Наконец мы расстались: он отправился в Португалию, а я поехала в Сьюдад-Родриго. Генерал Како, тогдашний начальник этого города, был предуведомлен и приготовил мне квартиру, которая, говорил он, могла быть прилична, то есть защищала меня от дождя, падающего ручьями в это время года на бесплодные, пустынные горы.

Я могу долго описывать Сьюдад-Родриго, но это не даст понятия о том, что такое была эта груда обломков, посреди которых, как вехи, стояли несколько домов, поддерживаемые огромными блиндажами, что придавало печальную мрачность тесным улицам и домам этого ужасного места, без того уже темного. Когда я въехала в город, сердце мое сжалось и я невольно закрыла глаза.

Генерал Како ожидал меня у дверей дома, приготовленного для меня, едва ли не лучшего в городе. Дом остался цел, потому что стоял в отдалении, это был дом одного каноника, который тоже бежал при общем бегстве. Под блиндажами видели только бродивших солдат, раненых или больных, оставленных Массена, которые больше походили на тени, нежели на людей, предназначенных для защиты города. Между тем они должны были сражаться в случае нападения на город.

Сьюдад-Родриго — самое дикое и бесплодное место на всем Пиренейском полуострове: ни одного дерева нет вокруг старых его стен. Вы сказали бы, глядя на горы без зелени, что проклятие Бога иссушило тут все. Но этот печальный вид оставался не единственным несчастьем нашим: у нас не было ничего. Даже за золото не могли мы купить самой простой, обыкновенной пищи: крестьяне бежали, земля стала пустыней.

Я устроила себе комнату в верхнем этаже, потому что в нижнем было темно от блиндажей. Там занималась я шитьем белья для моего ребенка, часто смачивая слезами нитку, которой сшивала крошечные наряды. Я не получала писем из Франции около месяца, с того времени как французская армия выступила в поход, и за это время мне не пришло также ни одного известия ни о Жюно, ни об армии. Никогда раньше не случалось, чтобы шестидесятитысячная армия перешла реку, вступила в другую страну, и на другой день наступило бы глубокое безмолвие, будто смерть поразила их всех.

В тот день, о котором я говорю, у меня был генерал Како, он казался мне встревоженным более обыкновенного и говорил — причем больше, нежели следовало бы говорить при женщине в моем положении — об опасностях, каким я подвергалась в Сьюдад-Родриго:

— Дон Хулиан знает, где вы, и хочет захватить все здесь; это подвергает опасности также и меня с моим гарнизоном.

Я не могла удержаться и поглядела на него с таким выражением, что он потупил глаза.

— Будьте спокойны, генерал! — сказала я. — Если на вас нападут (чего я, однако, не ожидаю), то двести человек моего прикрытия окажутся гораздо полезнее ваших убогих солдат, которые, вон, видите, бродят под блиндажами, как тени. Так что, думаю, вам гораздо спокойнее с тех пор, как я приехала сюда.

Из полученного письма я узнала, что в Саламанку приехала французская кормилица, назначенная мной, и моя ключница, госпожа Гельд, вместе с горничной, потому что я лишилась своей.

Я должна сказать несколько слов о своей кормилице: это была женщина необыкновенная. Когда я родила моего сына Наполеона, Жюно, всегда привязанный к Бургундии и думающий, что нет ничего хорошего в других местах, хотел, чтобы кормилица его сына была также оттуда. Мои золовки выбрали мне одну и отыскали ее с таким тщанием, будто невесту для какого-нибудь индийского царя. После всех этих забот, после всех изысканий ко мне приехала толстая, высокая и довольно красивая женщина; но она стала кормить моего сына молоком тощим и дурным, и ребенок стал худеть. Боделок, мой медик и человек проницательный, осмотрел ее и открыл, что она уже три месяца беременна.

Тогда я стала просить своих знакомых, чтобы они помогли мне. Все бросились искать на другой же день утром, и еще до полудня в моей гостиной находилось уже двадцать кормилиц, а от запаха молока можно было лишиться чувств. В числе этих женщин была одна, высокая, складная, с прелестными зубами, с живым и всегда веселым взглядом, щеки ее были круглы и румяны. Она заявила, что хочет сначала видеть ребенка, потому что, объяснила она, ребенок может умереть. Эта откровенность понравилась мне. Короче, я выбрала ее, и с той минуты ни разу не имела повода упрекнуть ее в чем-нибудь.

Роза воротилась домой, когда перестала кормить Наполеона. Жалованье и множество подарков, сделанных ей мною, составили для нее небольшое состояние. Однажды она пришла ко мне в дом наведаться о моем здоровье, потому что любила меня и, зная, что я живу в Испании, посреди этих демонов, как называла она испанцев, беспокоилась. И тут она услышала, что я беременна, больна, и это в глубине Испании! Она спросила, на каком месяце беременности была я, и ушла, не говоря ничего. На другой день она принесла письмо и попросила, чтобы его тотчас отправили мне.

Это письмо было трогательно: она просила в нем, чтобы я позволила ей приехать и кормить моего сына или мою дочь. Я знаю, говорила Роза, что вы не кормили своего первого ребенка и, конечно, не станете кормить другого. Она была беременна, так же как и я, и готовилась родить в октябре, а я ожидала своего разрешения в ноябре. Роза просила у меня одной милости: чтобы я взяла мужа ее к себе в лакеи. Она не могла оставить его во Франции, но не могла и допустить, писала она, чтобы я родила в этой погибельной Испании и у меня не было чистого, здорового французского молока для моего ребенка.

Превосходная женщина! Можно угадать, согласилась ли я на ее предложение, которое было милостью больше для меня, чем для нее!

Через несколько дней генерал Како сказал мне с таинственным видом:

— Важные известия! Говорят, что Массена дал большую битву и потерпел поражение…

Я не могла не вскрикнуть.

— Успокойтесь, — прибавил он, — корпус герцога Абрантеса не участвовал в сражении. Дрался маршал Ней. Пусть теперь не хвастает — его так же пощипали, как и других.

Несмотря на уверения Како, мной овладело одно из тех ужасных беспокойств, которые лишают пищи и сна. Я делала все возможное, чтобы получить хоть какое-нибудь известие о Жюно, но ничто, ничто не доходило ко мне. Наконец, однажды, когда я погрузилась в самые печальные думы, мне сказали, что какой-то человек, дурно одетый, просит переговорить со мной. Это был португальский крестьянин — он принес мне письмо от Жюно. Понимая, как должна была я страдать, не имея о нем никаких известий, Жюно написал мне три письма и поручил трем крестьянам доставить их, обещая, что я заплачу двести реалов, если письмо будет доставлено. Это было еще мало за радость такой минуты!

Кто не был в моем положении, тот не может оценить всего счастья, какое почувствовала я, получив от Жюно письмо. Но назавтра, когда я хотела отвечать ему с тем же отважным курьером, который уверял, что дойдет благополучно, я снова погрузилась в прежнюю тоску. Письмо Жюно было отправлено месяц назад. Сколько событий могло произойти за это время! А я, что стала бы я отвечать ему? Со дня приезда своего в Сьюдад-Родриго я только один раз получила известия о наших детях! Я могла только оплакивать одиночество, которое окружало меня, и если не написала последнего прости своему лучшему другу, отцу моих детей, то единственно боясь опечалить его; я была уверена, что скоро умру.

Сын мой родился чрезвычайно слабым: я столько страдала! Бедный цветок, он возник посреди бурь, в пустыне, без всякой защиты! О, сколько раз я плакала над его крошечным личиком, еще синим от испытанных мною страданий! Но эти слезы были очень сладки: в ужасные часы, когда я воображала, что все погибло для меня во вселенной, Бог послал мне это милое, ангельское существо сказать, что я должна жить и перевезти его в истинное его отечество. Жюно хотелось назвать сына его Родригом, и я уже готова была дать ему это имя, но потом мне оно разонравилось, и я назвала своего сына Альфредом.

Глава L. Новости из Франции

Вскоре я переехала в Саламанку и заняла дом, где прежде жил маршал Ней, в самой уединенной части города. Дом был без мебели, как обыкновенно водится в Испании, но генерал Тьебо устроил мое жилище, и я жила очень удобно. Сын мой был совершенно здоров и, по простонародному выражению, цвел, как розовый бутон. Я наконец получила из Франции известия, и очень счастливые, о своих детях. Будущее казалось мне прекрасным; я была еще молода и не знала многого, что узнала после: никогда не нужно строить замков на том, что называют верным счастьем.

Известия, полученные мною из Франции и доставленные герцогом Истрийским, отличались странным характером: это была самая причудливая смесь успехов, поражений, потерь, возвышений, благосклонностей и немилостей. Тут были немилость к Фуше, взятие англичанами Иль-де-Франса, присоединение к Французской империи Ганзы, Голландии и множества мелких владений. Кроме того, мы взяли Вале. Французская империя занимала тогда пространство от 54-го до 42-го градуса широты, что дало господину Семонвилю возможность сказать в одном из своих донесений Сенату: «После десяти лет борьбы, славной для Франции, самый удивительный гений, какой только являлся в мире, соединил в своих торжествующих руках части империи Карла Великого».

Но другое постановление Сената объявляло, что государство должно представить сто двадцать тысяч конскриптов 1810 года; причем новобранцев из приморских департаментов следовало не оставлять для сухопутной судьбы, а отдавать во флот.

Во всех получаемых мною письмах встречалась информация о том, что со времени своего брака император во многих отношениях переменился. Я думаю, собственное положение заставляло его беспокоиться. Чем более увеличивался колосс Империи, тем более он должен был внушать забот тому, кто довел его до такого фантастического, дивного могущества. Дела уже дошли до той точки, когда самые завоевания внушали радость, смешанную с беспокойством. Так, по крайней мере, говорили мне, когда император наш овладел герцогством Ольденбургским. Он, конечно, имел для этого побудительную причину в виде укрепления континентальной блокады всего северного побережья. Но император Александр не мог довольствоваться такими причинами. Государь, владения которого мы заняли, был его родственником, и, узнав об этом, он не мог удержаться от явного изъявления гнева. «Император Наполеон — слишком большой эгоист», — заявил он. Слова, особенно примечательные в год, предшествовавший бедствиям нашим в России.

Жизнь кипела в то время так бурно, что, обращаясь к этой необычной эпохе, всякий раз чувствуешь новую горячку воспоминаний. Слава наша еще сверкает так часто! Еще гордятся именем француза; это имя заставляло врата отворяться и стены падать. Сюше взял Тортосу, на что ему понадобилось всего тринадцать дней, хотя гарнизон там был многочисленный, съестных запасов было довольно, а припасов — еще больше. «Теперь, — сказал император, — маршальский жезл ожидает его в Таррагоне». И Сюше двинулся на Таррагону. «Ну уж этой не взять ему!» — говорили мне пленные испанцы и англичане, бывшие с нами в Саламанке. Но волшебны были слова, сказанные императором генералу Сюше о маршальском жезле! И Таррагона пала, как и другие укрепленные города Испании. Вот только развалины ее покрыло множество французских трупов[213].

Примерно в это же время английский парламент торжественным актом вверил регентство принцу Уэльскому. Кажется, я уже писала об отвращении, которое чувствовал Наполеон к принцу и ко всем его действиям. Он упоминал его имя не иначе как с унизительным эпитетом. Принц отвечал на это умно (потому что был умен), но неловко и с какой-то искусственной простотой. В подобных случаях смешивается все, и если на такую игру ставят царства, народы превращаются в жертву и страдают. Нет сомнения, что ругательные книжонки, тысячами изданные с обеих сторон после разрыва Амьенского договора, растравляли раны и без того болезненные[214].

В это же время случились события частные, но также очень неприятные: одно — отставка графа Дюбуа, префекта парижской полиции, незаменимого для императора в своей деятельности, дарованиях и привязанности; другое — поступление герцога Ровиго в министерство полиции.

Во всех известиях, которые получала я, мне твердили о новой императрице. И сколько разных мнений было выражено на ее счет! Особенно странно в этом отношении прозвучало письмо кардинала Мори: «Тщетно было бы пытаться дать вам понять, как любит император нашу очаровательную императрицу, — писал мне кардинал. — Да, это любовь, и на этот раз любовь истинная. Он влюблен, говорю я вам, влюблен, как не был никогда в Жозефину, потому что, надо вспомнить, он не знал ее молодой: когда они соединились, ей было уже за тридцать. Напротив, эта молода и свежа, как весна. Вы увидите ее и наверняка придете в восхищение».

Кажется, кардинал больше всего пленился роскошью красок на щеках Марии Луизы. Я увидела ее уже после того, как она родила: она сделалась гораздо бледнее, однако все еще казалось мне очень краснощекой, особенно когда ей становилось жарко, потому что на щеках ее был красный, а не розовый оттенок.

«И если бы вы знали, — писал мне еще кардинал, — если б вы знали, как императрица весела, приятна, как она искренна с теми, кого император принимает в свое дружеское общество! Вы увидите, как она любезна. Уверяю вас, императрица очаровательна для тех, кого император благосклонно допускает на маленькие собрания у себя в Тюильри. Туда съезжаются по вечерам, играют с их величествами в реверси, в бильярд, и императрица устраивает так много приятностей, так много милых пустячков, что по глазам императора видно, как ему хочется расцеловать ее. Там-то я желаю видеть вас, герцогиня, и господина парижского губернатора, потому что вы насладились бы счастьем императора нашего».

В то же время другие писали мне, что на вечерах императрицы, — до того как приходил туда император, — одно из величайших удовольствий доставляла она сама своим искусством, или, вернее, способностью шевелить ушами. Способность довольно странная, и, кажется, я не знаю, чтобы кто-нибудь другой обладал ею[215].

Император хотел, насколько возможно не нарушая этикета, избегнуть неудобства, которое часто не только выводило его из терпения, но и делало несчастливым с императрицей Жозефиной: я говорю об окружавших ее людях. Мария Луиза, молодая, не знающая обычаев света (хотя она знала дворцовый этикет), привыкшая к величайшему домашнему уединению и к жизни совершенно семейственной, нисколько не удивилась порядку, предписанному ей, и не скучала. Император сказал, что она не должна видеть ни одного мужчины в своих комнатах, исключая Паэра, учителя музыки; но и тут было приказано придворной даме ни на минуту не оставлять императрицы. Однажды император нежданно приехал к Марии Луизе в Сен-Клу и заметил в углу комнаты мужчину, которого не узнал сразу; гнев был первым движением его, и он вспылил до того, что сказал грубое слово дежурной даме, кажется, госпоже Бриньоль. Она извинялась, говоря, что это Бьенне[216], который должен был приехать, чтобы кое-что показать императрице из сделанного им для нее по заказу. Сначала император не говорил ничего, глядел на Бьенне, ходил по комнате, не переставая хмуриться. Потом, все еще с досадой, он сказал:

— Все равно… Он мужчина… А для приказаний, данных мной, не может быть исключений!

Он говорил справедливо — последствия оправдали его слова.

Впрочем, Париж веселился в этот год, как писали мне. Много было танцев; беременность императрицы развивалась благополучно, и будущее льстило надеждой на счастливые дни, хотя реальность явилась совсем иной. Мы в Испании не имели и надежды на лучшее. Девятый корпус не вышел на связь; португальская армия, составленная из трех корпусов и более чем из пятидесяти тысяч человек, находилась от нас только в пятидесяти лье, но мы не имели о ней никаких известий.

Император тоже очень беспокоился; до какой степени — можно судить по тому, что он рассердился на меня из-за того, что я не переслала ему письмо Жюно, писанное после сражения при Бусако. Депеша, отправленная Массена во Францию, была перехвачена испанцами и передана англичанам. Таким образом император только поверхностно знал о событиях, пока не приехал генерал Фуа, и потому-то, предполагая, что Жюно сообщил мне больше, нежели рассказал бы ему Массена, он сердился, что я не переслала письма Дюроку. Но могла ли я предвидеть, что Массена не сделает для армии того, что муж мой сделал для меня? Как бы то ни было, я получила упреки, и даже довольно резкие: они дошли ко мне через Нарбонна, а ему были переданы Дюроком.

Депеша Массена к Бертье, впрочем, была довольно примечательна, как мне рассказывали английские офицеры. Князь Эслингенский сознавался в приблизительном числе потерянных им людей, то есть говорил, что их было четыре тысячи, а почти достоверно, что он пожертвовал шестью тысячами человек при нападении на подножие Бусако. Кроме того, он заблуждался, как утверждали англичане, во всем, что говорил об их силах и положении.

В это время получила я также известие, что Жюно ранен. Молодой племянник сенатора Казабьянки привез мне это известие и отдал письмо Жюно, написанное за два часа до операции. Вот оно.

«Спешу, моя милая Лора, написать тебе сам, чтобы ты не беспокоилась, и надеюсь, что письмо дойдет до тебя прежде, чем ты узнаешь от кого-нибудь другого о моем вчерашнем приключении. Я ранен в лицо пулей, которая разбила мне нос, вошла в правую щеку и остановилась в кости под мякотью. Рана вполне удачная, потому что если бы удар пришелся на полдюйма выше или прямее в лицо, я был бы мертв. Теперь отделаюсь тем, что посижу несколько дней в комнате и потерплю несколько секунд, когда станут вынимать пулю. Я чувствую себя очень хорошо, хотя вчера сделал четыре лье верхом после ранения, а сегодня столько же по сквернейшим дорогам.

Меня обнадеживают, что нос мой останется прямее, нежели у Виль-сюр-Арса[217], и я утешаюсь этим. Рана на щеке… Да ее стоит только поцеловать моим детям и тебе, и я забуду о ней. Вот все мое честолюбие, все мои надежды. Пусть исполнятся они, пусть я прочитаю в ваших сердцах, что я необходим для вашего счастья, и жизнь еще будет мне мила.

Прощай, моя милая Лора. Передай известие обо мне моим родным. Не могу больше писать: глаза так распухли, что почти ничего не вижу…»

Когда господин Мальрезон, главный хирург восьмого корпуса, пришел к своему генералу вынуть пулю, попавшую ему в середину носа, он не смог ее найти. Однако отверстие не закрывалось, как и вся рана. Наконец, после долгих изысканий, пуля нашлась в выпуклости челюстной кости левой щеки. Кости были отодвинуты ударом, который не раздробил ничего. Пуля так прочно вошла в кость, что ее с трудом могли вынуть, и на ней остались следы щипцов, сдавивших ее при этом изъятии.

Когда приступали к операции, Мальрезон спросил у Жюно, угодно ли ему, чтобы пуля была вынута внутрь или можно вынимать ее снаружи: при последнем способе остался бы рубец на щеке.

— Рубец меня не смущает, — отвечал герцог, когда узнал, что если пулю вынуть внутрь, через рот, то рана может не закрыться. — Одним шрамом больше или меньше, это для меня совсем не важно, я даже стану на него любоваться.

Он говорил правду: тут точно было кокетство — в его лета и в его состоянии получить шрам на лице. Я долго хранила пулю, на ней виден след хирургического инструмента, которым вынули ее.

Операция оказалась до такой степени болезненной, что господин Прево, адъютант Жюно, много раз упоминавшийся мною, несколько дней чувствовал боль в руках от судорожного сжатия их герцогом, который не хотел кричать и только сжимал его руки[218]. Рана почти не была видна снаружи, и лицо Жюно не очень переменилось, только нос его стал несколько шире.

Кстати, надобно рассказать тут анекдот, в похвалу герцогу Веллингтону: он выступает тут в самом благоприятном свете, какой обыкновенно освещает истинного английского дворянина.

Когда Жюно ранили, вся французская армия отступала. У нас было довольно много дезертиров, жители доставляли нашим неприятелям сведения, в которых отказывали нам, так что англичане точно знали состояние наших дел, а мы не знали, что делалось у них и даже у нас. Все это было известно лорду Веллингтону: он знал все несчастья, поразившие армию Массена, в числе их, конечно, был и недостаток в медикаментах. При таких сведениях о нашем печальном положении Веллингтон решился поступить рыцарски в отношении к человеку, уважаемому им и уважавшему его, как он знал. Вот письмо, которое он написал Жюно.

«27 января 1811 года.

Милостивый государь!

С большим прискорбием узнал я, что вы ранены, и прошу извинить меня за такой вопрос, но не могу ли я послать вам чего-нибудь, что пособило бы вашей ране и ускорило выздоровление?

Не знаю, имеете ли вы известия от герцогини, супруги вашей. Она родила мальчика в Сьюдад-Родриго в конце ноября, а после выехала оттуда и прибыла в Саламанке, из которой располагала отправиться во Францию в первых числах этого месяца[219].

Имею честь быть вашим, милостивый государь, преданным слугой,

Веллингтон».

Из всех, кому герцог Веллингтон оказал бы эту услугу военного собрата, ни один, может быть, не понял бы его так хорошо, как Жюно. Для него не погибло ни одно из приятных чувств, какие должно было пробудить это письмо. Но если растроган был человек, то француз, солдат должен был страдать, и гордость его могла выражаться только как у военного человека: он отвечал Веллингтону с признательностью, но отказался от его предложений. Что касалось меня, он отвечал, что знает о рождении своего сына.

Я никогда не забуду этого поступка Веллингтона. Теперь надо прибавить еще, что я узнала после и совсем не от него: он велел сказать дону Хулиану, чтобы тот не вел войн с женщинами; что ему очень неприятно узнавать об опасностях, каким я подвергаюсь по вине его войск, и что он с большим неудовольствием услышит о каком-нибудь несчастье со мной и предупреждает его о том.

Кажется, этого более чем достаточно для объяснения, почему Веллингтон был принят мной так дружески во время приезда своего в Париж. Если бы Жюно еще был там губернатором, английский лорд вступил бы в нашу столицу только через его труп. Но, испуская последнее дыхание, Жюно тем не менее пожал бы ему руку как благородному и великодушному врагу.

Между тем как сообщение между Францией и нами было прервано и я томилась без известий о своих детях, в семействе моем происходило событие довольно примечательное.

Я уже сказала, что император исполнял роль крестного лишь для ограниченного числа детей. Он справедливо полагал, что после роли отца нет ничего величественнее и выше, чем это второе усыновление, когда монарх делается отцом своего подданного. Как же было не окружить священную церемонию этого действия роскошью и торжественностью? Такая церемония стоила больших издержек, и ее нельзя было возобновлять слишком часто, хоть и без того император принимал детей очень немногих, если вообразим бесчисленную толпу, которая умоляла его об этой благосклонности. Он назначал крещение не прежде, чем набиралось детей около двенадцати или пятнадцати. Промежуток между моментом, когда император соглашался крестить дитя и выполнял этот обряд, стал причиной странной особенности в жизни моего старшего сына, Наполеона. У него крестными матерями оказались две императрицы, и вот по какому случаю.

Ранее я писала, что Жюно поручил мне просить императора быть крестным отцом его сына. Соглашаясь на это, император колебался в выборе восприемницы: он даже говорил мне об императрице-матери. Наконец он избрал Жозефину. Известно, что при гражданском обряде не бывает крестной матери, потому что для законности гражданского акта довольно одной подписи; но когда в Тюильри принесли списки, чтобы император подписался на акте о рождении моего сына, тут же подписалась и императрица, как то делается всегда. Это случилось за год до их развода. Но для церемонии не было достаточного числа детей, и император откладывал ее два года. Наконец, приехав однажды в Фонтенбло во время беременности Марии Луизы, он узнал, что крестников набралось уже достаточное число. Тотчас все их почтенное общество было созвано, и, поскольку мой сын находился в списке действующих лиц, ему тоже послали приглашение. Мы с Жюно были тогда далеко, в Испании, а дети наши жили в Бургундии; но у нас оставался господин Каваньяри. Получив извещение, он высчитал время и увидел, что еще можно успеть. Тотчас сел он в карету, гнал день и ночь, платил почтальонам вдвое и втрое и, приехав в Дижон, где мои дети жили с сестрой Жюно госпожою Мальдан, взял моего сына и его няню, поскакал с ними обратно в Париж, да так скоро, что по дороге они едва не сломали себе шеи, но приехали живы и здоровы.

В Париже тотчас занялись нарядом ребенка. Хоть на приглашении был означен особый наряд, но с тех пор его два раза переменили, и к счастью: в нем бедные малютки походили бы на полишинелей. Другим важным делом стало найти временную мать для моего Наполеона. Время года не благоприятствовало этому: все разъехались по деревням и еще не возвращались с вод. Герцогиня Рагузская соединяла в себе тогда все, чего могла я желать и просить: она была друг моего сердца, сердце и ум мой равно гордились ею; но ее самой не было в Париже. Госпожа Лаллеман была нездорова и не смогла бы выдержать такой церемонии; да она еще и не была представлена ко двору, ее представили уже в 1812 году. Другие из женщин, моих друзей, которые с удовольствием приняли бы на себя это временное опекунство над моим Наполеоном, сами должны были участвовать в церемонии. Каваньяри мог бы избрать госпожу Жюст-Ноайль, только что назначенную придворной дамой при Марии Луизе (а муж ее стал камергером императора), и она, руководствуясь дружеским чувством, возникшим еще в детстве, конечно, была бы истинною матерью для моего сына; но Каваньяри не подумал о ней, равно как и о герцогине Монтебелло. Впрочем, выбор сделали самый счастливый: избранная мать заботилась о моем сыне не хуже меня самой. Это была герцогиня Ровиго, тогда прелестная; и конечно, очаровательная получилась картина, когда она держала на руках такого амурчика, каким был мой Наполеон. Его нарядили в вышитую батистовую рубашку, обшитую английским кружевом, множество прелестных локонов, белокурых и шелковистых, окружали белую, полную шейку младенца, и он, со своими круглыми, толстыми ручонками и крошечными пальчиками, казался бесконечно очаровательным существом. Красота его поразила императора.

— Боже мой! Какой прелестный ребенок! — вскричал он. — Давно ли у вас мальчик, госпожа Савари, да еще такой прелестный мальчик?

Тут сказали ему, что это мой сын.

— Право, этот Жюно счастливец! — воскликнул он.

В продолжение всей церемонии император не переставал глядеть на ребенка, что-то тихонько говоря иногда императрице, и указывал ей на малютку глазами и жестами. Он, верно, говорил ей о том ребенке, которого она носила тогда, об этой надежде Франции и доброй половины мира! Сын… сын… его сын, его! Как, должно быть, билось благородное, великое сердце Наполеона! Я уверена, что день этой церемонии крещения был одним из достопамятных дней в жизни Наполеона, и не в одной внутренней, но и в императорской, в политической жизни его. Сколько мечтаний, сколько планов роилось в голове его, когда он глядел вокруг своего трона и видел себя подле дочери цезарей, носившей залог его любви… его, Наполеона, победителя стольких царств! Он мог в своих планах будущего соединить во имя своего сына все прекрасное, цветущее поколение, которое собралось тут.

Да, да, я знала его, и уверена, что в тот день его волновали самые сладостные и вместе с тем самые высокие помышления.

Двор находился тогда в Фонтенбло. Тотчас по окончании церемонии господин Каваньяри обратился с благодарным приветствием к герцогине Ровиго, посадил маленького Наполеона и его няню в карету, снова поехал с ними по дороге в Бургундию, и сын мой возвратился в Дижон к своей тетке, без которой оставался всего неделю.

Красота моего сына так поразила императора, что когда он увидел меня по возвращении моем из Испании, через десять месяцев после крещения, первое его слово было об этом; а расположение его тогда совсем не отличалось любезностью. Все знают, что дела на юге шли очень худо, на севере тоже начинали запутываться…

Глава LI. Наполеон. То же имя, но человек уже не тот

Мы дошли до эпохи, очень важной в летописях Франции: судьбы ее омрачаются, оружие не так победоносно, как прежде, когда одно появление Наполеона заставляло отступать целые народы. Теперь она, Франция, будет отступать перед своими неприятелями!

Тот человек, который отступает теперь перед англичанами, это победитель при Эслингене, при Риволи, герой Генуи и Аустерлица. То есть это то же имя, но человек уже не тот.

Может быть, скажут, что я мало говорила о Наполеоне в последних главах своего сочинения[220], но представить в настоящем виде и прояснить темные места испанской истории значит тоже заниматься Наполеоном. Вскоре все отношения соберутся вокруг него лично, и он станет единственным предметом, на который устремится внимание всего, что дышало во Франции и даже в Европе.

Жюно возвратился из Саламанки. Он видел Массена и возобновил старую дружбу. Оба эти отца, один молодой, другой почти старик, были на одной черте, сближаясь чувствами к своим детям и намерением соединить их. Так юные поколения сближают старшие.

Прежде чем Массена оставил командование Португальской армией, он выдержал посещение, очень неприятное для него. К нему явился маршал Бессьер, бывший в Сьюдад-Родриго с дивизией императорской гвардии.

— Если бы император дал мне такие войска! — говорил Массена герцогу Абрантесу. — Если бы он дал мне взрослых людей, а не мальчишек, не конскриптов, из которых составлена часть и твоего корпуса… Хм!..

В досаде он обыкновенно протирал свой глаз, как будто желая этим безмолвно упрекнуть Наполеона[221]. Впрочем, князь Эслингенский говорил об этом предмете только с теми, к кому испытывал особенную доверительность, и не любил, чтобы люди, известные ему лишь с недавнего времени, вынуждали его говорить о том, что явно было для него тягостно.

Массена отправился во Францию и оставил Португальскую армию 15 мая 1811 года; маршал Мармон занял его место. Император личным письмом объявил Жюно, что он получает иное назначение, на север, а восьмой корпус будет разделен между другими корпусами при переформировании Португальской армии; следовательно, он мог оставить Испанию и возвратиться во Францию.

Надобно выстрадать продолжительное изгнание вдали от отечества, чтобы постичь волшебное сочетание этих слов: «Лора! Мы возвращаемся во Францию…»

Я прыгнула на шею Жюно, я целовала его, плакала и в то же время смеялась; было какое-то сладостное сумасшествие в этой минуте, все горести были забыты, все…

Приготовления к отъезду совершались быстро, это легко понять. Маршал Мармон приехал повидаться со своим старым другом, соратником, военным братом, который, будь он еще жив, и по сию пору сохранял бы к нему, так же как и я, уважение и дружеское чувство, потому что всегда видел бы в нем то, чем он был, — человека с дарованиями, мужественного и благородного. Но судьбой этого человека владели обстоятельства, и он всегда становился жертвой глупости одних и деспотизма других.

Да, прежде чем поспешите вы поднять камень, чтобы кинуть его в несчастного человека, естественно было бы, кажется, хоть немного сообразить, оглянувшись на прошедшее, как протекала его жизнь. Тут необходима справедливость, и если все же требуется возмездие и нужно кинуть камень мести, то его должна кинуть чистая рука, как сказал наш Спаситель! О, если бы следовали этому закону, сколько камней выпало бы из рук мстителей! Иногда я слышу обвинения против изгнанника, старого солдата, но кто говорит это? Люди, которые поседели при двадцати двух правительствах, бывших у нас за последние сорок лет, и которые присягали каждому из этих правительств!

Вот что всегда возмущает меня! Бедный герцог Рагузский! Он, всегда верный дружбе, укрепленной на поле битвы; он, чье имя пробуждает столько знаменитых воспоминаний, он осужден к замалчиванию теми людьми, которые должны бы краснеть перед ним! О, это гадко и вместе с тем глупо!

Итак, Мармон приехал к нам в Торо обедать. Когда он увидел нашу длинную гостиную с дубовым паркетом и панелями, почерневшими от времени, и другую комнату, маленькую и мрачную, где находилась моя спальня, он сказал мне с растроганным видом:

— Как? И вы здесь живете?

— О, вы еще ничего не видали! — отвечала я смеясь. — Если бы вы приехали в Сьюдад-Родриго, в Сан-Феличе, даже в Ледесму, тогда-то могли бы вы сравнивать мое жилище с будуаром парижской щеголихи.

— И вы смеетесь? Вы веселы?!

— Я не всегда была весела, но теперь мы возвращаемся во Францию.

Ему показалось почти тюрьмою это жилище мое, а между тем я говорила правду — оно было дворец в сравнении с теми домами, в каких я жила со времени отъезда моего из Саламанки.

Наконец мы отправились! Жюно сам руководил нашим прикрытием, которое состояло по большей части из солдат его корпуса, а он взял с собой многих, обрадованных случаем безопасно совершить путь и получивших дозволение ехать с нами, так что мы составляли небольшую армию. Это было и необходимо: дорога от Бургоса до Байонны считалась чрезвычайно опасной.

Мы застали Францию еще в упоении радости, самой безумной, которую возбудило рождение короля Римского. Увы, то была последняя улыбка счастья для Наполеона! Но как он чувствовал блаженство этой последней благосклонности! Как он наслаждался им! Надобно было видеть его подле сына, видеть, как он пожирал ласками эту прелестную головку, и во взгляде его выражались все блага, какие такой человек мог обещать своему роду! Тогда понимаешь страдания несчастного отца на скалистом острове, где глядел он лишь на портрет сына, с которым уже не было суждено ему свидеться…

Добравшись до Байонны, я должна была спешить в Париж, потому что новая беда заступила место моей радости. Беспрерывный страх кормилицы моего сына во время дороги произвел на нее действие, которого я опасалась: у нее пропало молоко. Со слезами показывала она мне свою грудь, где бедный ребенок находил только безвкусную, слабую жидкость.

Но, видно, было суждено, чтобы в своих путешествиях я часто встречала любезных, заботливых людей, и я все еще храню большую признательность в отношении них. То же следует сказать о короле Жозефе — одном из первых в этом списке; моя привязанность к нему, дружба, преданность, все оставалось таким же, как в дни моего детства и юности. Пусть же представят себе мое приятное изумление, когда, приехав на какую-то почтовую станцию близ Пуатье, я увидела подле дверей гостиницы множество экипажей и толпу народа, которая расступилась перед одним мужчиною, и этот человек шел прямо к моей карете. Это был король Испанский. Жюно прежде меня узнал его и бросился к нему из кареты. Я хотела сделать то же, но Жозеф не допустил этого: он сам взошел в карету, сел напротив меня, и я опять увидела в нем друга моей матери, друга моего брата, человека, всегда доброго, одинакового и на улицах Аяччо, и на троне Испании. Я увидела в нем ту же доброту, любезность и сердечное благородство, которые в дни гонений судьбы сохранили ему столько же друзей, сколько было их у него, когда он носил корону.

Жозеф ехал в Париж, где должен был присутствовать на крещении короля Римского как один из крестных отцов его. Он сказал нам, что невозможно представить ребенка более прелестного, нежели маленький король, племянник его. Это настоящий амур, прибавил он.

Король Испанский был не встревожен, а опечален, и видно было, что он страдает. Жюно задал ему несколько вопросов о Париже, об императрице, и когда спросил об императоре, лицо Жозефа приняло странное выражение.

— Говорят, он теперь совершенно здоров, — сказала я, чтобы отвлечь его от тягостных мыслей.

— Да, — отвечал испанский король, — он здоров… больше, нежели когда-нибудь… но, госпожа Жюно, вы найдете в нем разительную перемену.

При этих словах он с грустью улыбнулся, и легко было понять, какую перемену разумел он, говоря, что она поразит нас. Пробыв еще несколько минут в карете, он распрощался со мной, поцеловав меня больше как брат, нежели как король. Жюно пошел провожать его и некоторое время разговаривал с ним. Когда мы сели опять в карету и покатили дальше, Жюно сказал мне, что Жозеф в самом деле был поражен переменой в императоре со времени его второго брака.

— Ты уже не найдешь больше Бонапарта Итальянской армии, мой бедный Жюно! — сказал он ему. — Нет, он уже не тот человек!

О, сколько раз я припоминала потом эти слова!

Наконец мы приехали в Париж. Я увидела свой дом, расцеловала детей. Они были здоровы все трое. Мой сын Наполеон выглядел прекрасно, и я прожила в этот день сладостные часы! Увы, немного ожидало меня таких дней в будущем: ребенок, который явился на свет среди беспокойств и горестей, а теперь составляет мою радость, мое счастье, этот ребенок заставил меня провести много дней и ночей в слезах и терзаниях матери, опасающейся за жизнь своего дитя. Но эти страницы предназначены не для моих семейных отношений. Станем продолжать рассказ о делах общих.

И в самом деле я нашла в Париже чрезвычайную перемену. Общество до такой степени приняло другой вид, что я чувствовала себя в какой-то новой для меня стране, а не на родине. Я не могла не сказать этого своим друзьям, спрашивая у многих из них, где тот веселый, приятный, очаровательный двор, который существовал при мне, а теперь являлся, повторяю, непохожим на себя?

Многие причины способствовали этой перемене, но самой главной из них стал брак императора. Из числа придворных дам и прежде многие принадлежали к Сен-Жерменскому предместью; но тогда, при императрице Жозефине, они хоть и пользовались покровительством ее, но не были уверены в силе этого покровительства и потому не показывали себя тем, чем явились теперь, когда Сен-Жерменское предместье сочло себя твердо укрепившимся. Как только император женился на немецкой принцессе, она сделалась надменна, и, к несчастью, император терпел это. Сен-Жерменское предместье играло в свою игру, и делало это хорошо. Наполеон же действовал дурно и даже не играл ни в какую игру.

Во время бракосочетания императрице представили весь двор, я же, удаленная в то время от Парижа, была вынуждена подвергнуться ритуалу отдельного представления. Тотчас после своего приезда я написала герцогине Монтебелло и просила ее сообщить мне приказания императрицы. Почти сразу получила я ответ: для меня и Жюно представление назначалось через день.

Двор был тогда в большом трауре по королю Датскому; следовательно, мне понадобился бы специальный наряд; а ведь черное при дневном свете отвратительно! Я заказала себе длинное платье из черного крепа на черном атласе, убранное широкими блондами. Такой придворный костюм, весь черный, оказался очень красив. Аудиенция была назначена на два часа. Сначала я приехала вместе с Жюно к обер-гофмаршалу: там ожидали мы своей очереди вместе с другими представлявшимися особами. Жюно должен был идти прежде меня.

Признаюсь, когда меня позвали, я шла поспешнее, чем обыкновенно в подобных случаях, потому что мне не терпелось наконец увидеть нашу повелительницу, сменившую Жозефину, увидеть ту, которую Бог и люди назначили составить счастье человека. В ту минуту, когда я входила в большую желтую гостиную, где Жозефина всегда принимала нас — и не только по утрам, но даже и вечером, — я чувствовала сильное волнение.

Мария Луиза была тогда девятнадцати лет. Она обыкновенного роста, и если б плечи и грудь ее не были слишком велики, она могла бы отличаться приятной наружностью. Но чего недоставало ей больше всего, так это приятности. Я не видывала женщины, больше нее лишенной этого свойства. В ней было все как-то смешано, а гармонии ни малейшей. Это были отдельные части Рубенсовой фигуры, но руки и пальцы ее, худые и слишком маленькие, нарушали всякую соразмерность.

Необыкновенная свежесть и прекрасные волосы — вот что пленило, очаровало Наполеона, который, впрочем, привык смотреть на хорошенькие лица. Но что бы ни говорили, а он был влюблен, страстно влюблен в Марию Луизу — это несомненно.

Я шла быстрыми шагами, чтобы скорее увидеть императрицу, но, подойдя к двери, должна была умерить свое нетерпение и вспомнить, что перед урожденной австрийской принцессой нельзя забыть ни одного из придворных обрядов, изученных мною при чужестранных дворах. Таким образом, я вошла чинно, как богатая наследница, сделала три обычных поклона и в молчании ожидала благосклонного отзыва ее величества.

Она внимательно и довольно любезно поглядела на меня и спросила, сколько времени провела я в Испании. Была ли я в Мадриде? Жарко ли там? Сама ли я кормила свое дитя? Была ли я вместе с Жюно, когда его ранили?

Я была очарована тем, что разговор начался вопросами, относившимися лично ко мне. Боже мой, сколько в нашей бедной природе мелочных чувств, которые так легко расшевелить! И как я понимала госпожу Севинье, которая вскричала, потанцевав с Людовиком XIV: «Какой великий человек наш король!»

— Ну, что скажете вы о ней? — спрашивало у меня человек тридцать в тот день.

— Она очаровательна, — отвечала я. — Она кажется мне даже прекрасной. Как могли вы говорить мне, что она не хороша?

Тот, к кому я обратилась с этим упреком, усмехнулся и не отвечал ничего.

Через некоторое время при дворе было назначено собрание, но все еще оставались в трауре. В день представления мне сказали, что императрица отозвалась обо мне как об одной из немногих дам во Франции, которые умеют делать поклон. Сказала ли она это в самом деле, не знаю; но, разумеется, это еще больше утвердило мои чувства, и, когда я опять увидела Марию Луизу в придворном собрании, она показалась мне очаровательнее со своими русыми волосами и белой лебединой шеей. Она опять говорила со мной об Испании, и я находила слова ее умными и кстати сказанными, потому что всякая государыня удваивает приятность свою уменьем выбрать предмет для разговора. На третьем балу опять Испания была предметом ее вопроса, и на этот раз я нашла, что предмет наш уже слишком повторяется.

Когда император увидел меня в первый раз по приезде, он сказал:

— А, госпожа Жюно! Так вы были в Испании… Очень боялись гверильясов? Говорят, вы были храбры, как солдат?

Тем и кончилось. А потом он еще раз или два говорил со мной об Испании.

В день моего представления я с удовольствием увидела позади императрицы единственную женщину, которая достойна была стать почетной дамой: герцогиню Монтебелло. Я уже знала о назначении ее, но, признаюсь, с каким-то особенным чувством увидела ее прелестное лицо, улыбающееся мне с выражением искренней, доброй дружбы. Она была при Марии Луизе, так сказать, представительницей всей императорской армии. Я уже высказывала свое мнение о герцогине Монтебелло, и это мнение остается неизменным, потому что основано на истине. Я знаю герцогиню очень давно и всегда думаю о ней только по-доброму.

Что касается госпожи Люсе, она, конечно, была кротка и вежлива, но в ней проглядывало как-то жеманство, соединенное с безграничной предупредительностью, если только можно употребить здесь это слово, и оно отнимало у нее простоту и естественность благородства, которым следовало бы отличаться ей на высоком ее месте. Впрочем, императрица, кажется, чувствовала то, что говорю я, потому что к госпоже Люсе она не привязалась так, как к герцогине Монтебелло.

Начав говорить о герцогине, я должна сказать, что по приезде в Париж узнала я ключ к загадке, найденной в одном из писем господина Нарбонна, полученных мной за несколько дней до отъезда во Францию.

Нарбонну, драгоценному другу, в то время наконец отдали справедливость: император стал оказывать ему благосклонность и большое доверие. Всем известно, что он имел значительное влияние в устройстве брака с Марией Луизой, и император, почти покоренный этим человеком, у которого в сердце был ум, а в уме было сердце, хотел видеть при молодой императрице господина Нарбонна, одаренного всеми качествами, необходимыми для гофмаршала ее двора.

Император сообщил свою мысль маршалу Дюроку, и тот пришел от нее в восхищение. Когда я приехала в Париж, дело еще было не кончено, однако уже находилось очень близко к окончанию. Нарбонн вверил мне его, как вверил бы своей дочери, и только просил не говорить никому, и я сдержала слово, так что даже Жюно не знал ничего об этом назначении. Новость хотели объявить в День святого Людовика. Накануне я увидела Нарбонна еще утром, потому что в то время мы виделись с ним каждый день. Он казался встревоженным; он, всегда веселый и приятный, был чем-то удручен. Я вызвала его на откровенность, и он сказал, что только что принял решение отказаться от места, предлагаемого ему при дворе императрицы. Он объяснил мне свои причины, и я одобрила его решение.

Он узнал (не знаю, какими средствами, но узнал), что императрица долго плакала, услышав о назначении гофмаршала. Схожие чувства испытывала и герцогиня Монтебелло, которую очень любила императрица.

В придворном царстве, как на войне, надо осматриваться и защищаться, если предвидишь нападение. А герцогиня Монтебелло почитала себя в опасности, занимая важное место, на которое всегда мог совершить нападение человек, облеченный новой должностью. Она говорила об этом императрице и убедила ее действовать. В самом деле, увидев ее слезы, император заколебался. Однако он никогда не подчинял своей решимости — в чем бы то ни было — слезам и просьбам женщины; он не поддался и тому, что говорила ему Мария Луиза. Но Нарбонн, услышав все это от Дюрока, принял тотчас свое решение и приехал сообщить его мне.

— Я не хочу быть в раздоре с любимицей, — говорил он. — Она добра, готова на все приятное, и, кажется, я знаю ее достаточно, чтобы не опасаться от нее удара. Но она живет в такой стране, где нельзя ручаться ни за кого. Личная польза — это везде яд, разрушающий самые святые привязанности, а здесь она змей, который заставляет нас кусать и душить отца и мать. Едва император отличил меня, как мне уже надобно завоевывать благосклонность его и бороться с врагом, потому что моим противником делается герцогиня, а потом и императрица. Нет, нет! Отказываюсь, и решение мое твердо.

Как сказал, так и сделал. Император, пленяясь все больше и больше умом и дарованиями Нарбонна и видя в этом поступке новое тому доказательство, назначил его своим адъютантом. Если бы он чаще делал такой выбор в Сен-Жерменском предместье, его не упрекали бы в неразборчивости.

Вскоре я узнала, что граф Жюст-Ноайль назначен камергером, а жена его придворною дамою императрицы. Это привело меня в восторг. Я любила графиню Ноайль с давних лет и никогда не слушала императора, который советовал и для нее, и для графа Нарбонна запереть двери. Это позволило мне сделать императору замечание, которое, впрочем, я давно имела наготове.

Двор был на балу у королевы Гортензии, если не ошибаюсь. Я не танцевала, а сидела на скамье и только глядела на танцующих. Шел англез. Нарбонн в первый раз явился в тот день с аксельбантом. Он стоял неподалеку и тоже глядел на танцы. Император устремил на него взгляд в одно время со мною.

— Ну! — сказал он мне с тем выражением своим, которого я никогда не могла описать. — Ну! Довольны ли вы? Это ведь один из ваших друзей!

В это время госпожа Ноайль приближалась в англезе, и, кажется, муж ее также танцевал. Я взглянула сначала на господина Нарбонна, потом на госпожу Ноайль, улыбнулась, и, глядя в глаза императору, заметила:

— А если б я в точности исполнила повеления ваши, государь, что вышло бы из этого? Какое имя заслуживала бы я в эту минуту? Ведь ваше величество советовали мне раз двадцать запереть свои двери и для госпожи Ноайль, и для зятя ее, господина Муши! Я всегда имела честь отвечать, что они друзья мои, и, следовательно, не могут быть вашими врагами, и что я отвечаю за них. Ваше величество, конечно, увидели, что я говорила правду, когда назначили их к себе?

Император не отвечал ни слова, но лицо его не предвещало бури, несмотря на то что речь моя была так длинна.

В День святого Людовика большой прием был назначен у императрицы, и двор получил приглашение съехаться в Трианон. Императрица предпочитала этот загородный дворец другим, и император, желая угодить ей во всем, хотел, чтобы день ее тезоименитства казался ей еще веселее в том месте, которое она любила. Не подумали, как досадно будет дамам проехать десять лье в парадном туалете, и послали всем приглашения в Трианон. При воспоминании об этом дне в уме моем всплывают довольно любопытные подробности.

Жена маршала Нея, герцогиня Рагузская и я были вместе, когда речь зашла об этом празднестве в Трианоне и о необходимости ехать в такую даль для того только, чтобы побывать на придворном балу.

— Сделаем вот что, — сказала госпожа Ней, — поедем в Версаль в белых платьях и соломенных шляпах, а парадный наряд наш отправим туда с горничными. Отправимся из Парижа довольно рано, погуляем в парке, потом оденемся и, свежие и хорошенькие, явимся в Трианон.

План был так хорош, что мы его одобрили, и тогда герцогиня Рагузская предложила вот что. У нее был старый приятель по имени Рикбург, когда-то метрдотель короля, если не ошибаюсь. Он жил в Версале и был приятелем господина Перрего-отца, следовательно, знал госпожу Мармон с детства. Герцогиня предложила нам обедать у него, старого холостяка, в доме его, всегда приличном для светских людей, одеться там и от него ехать в Трианон. Об этом плане сказали Рикбургу, и он принял его с восхищением, потому что, надобно сказать, мы все были с ним в приятельских отношениях.

Двадцать пятого августа 1811 года маршал Ней с женой, Жюно и я, герцогиня Рагузская и господин Лавалетт (в качестве нашего доброго друга заменявший герцога Рагузского, который был в Испании), баронесса Лаллеман и господин Рикбург — все мы собрались в столовой нашего хозяина и в наилучшем расположении духа сели за стол, где ожидал нас обед, самый вкусный и самый изящный.

Думаю, никогда не бывало собеседников более искренних и более веселых. Жюно и маршал Ней в восторге, что они уже не в Испании, хохотали и шалили как двое мальчишек. Я уже говорила о пленительном уме Лавалетта. Жюно — всякий раз, когда хотел этого, — был в обществе истинно любезный человек. Маршал Ней был тоже замечательный и очень приятный собеседник. В этот день он воодушевлялся искренним желанием весело провести время; а в таком случае успех непременно награждает желание. Короче, все мы в отличном настроении готовились ехать на придворный праздник. Но тут-то и явилась сцена, совершенно комическая, однако имевшая свою нравоучительную сторону.

После обеда госпожа Ней сказала нам, что до сих пор тщетно старалась уговорить своего мужа одеться хоть раз в придворное платье; но теперь, в надежде, что он согласится на это в такой веселый день, она велела привезти для маршала модный камзол с манишкой и манжетами из английских кружев. Сложность заключалась не в том, чтобы велеть горничной привезти из Парижа в Версаль модный камзол, а в том, чтобы заставить самого маршала привезти его на себе из Версаля в Трианон, и мы вскоре увидели, что это дело совсем не легкое.

— Друг мой! — сказала маршальша своим нежным голосом и подошла к нему, боясь решительного отпора. — Ты знаешь, что времени терять нельзя и мы почти готовы. Не надобно ли поправить чего-нибудь в твоем платье?

— Как поправить? — спросил маршал. — Да я вчера надевал его и обедал в нем у архиканцлера.

— Ах, милый друг, ты не о том говоришь. Ты знаешь, император хочет, чтобы вы все носили французские камзолы, и надобно…

— Как?! — вскричал маршал. — Так ты опять говоришь мне об этом маскараде? Я уже сказал, что не напялю на себя маскарадного костюма. Не хочу быть смешон, как многие, над которыми я сам смеюсь. Не говори мне больше об этом!

— Но, друг мой, это невозможно! Император…

— Ну и чего хочет император? Чтобы лионские мануфактуры и швейные заведения получали доходы, не правда ли? Хорошо, я куплю десять нарядных камзолов, если ему угодно, но чтобы он заставил меня носить их — это другое дело!

Госпожа Ней отчаялась убедить своего мужа словами и решилась лучше воздействовать на его зрение: она велела горничной принести знаменитый камзол. Но и эта попытка оказалась неудачной: когда маршал увидел шитый костюм, он вскрикнул, как будто ему показали костюм, взятый у Бабена[222]. Он призвал на суд всех нас. Камзол был, однако, недурен, изысканно вышит разными нитками, украшен букетами розовых бутонов и, кажется, даже васильками, которые, правду сказать, не шли Нею, как и светлый цвет самого камзола. Все это, однако, было хорошего вкуса; только мог ли маршал не предпочесть ему своего генеральского, шитого золотом мундира, который столько раз блистал в глазах неприятелей, под картечным огнем? Камзол казался ему и смешным и неудобным. Госпожа Ней тщетно говорила в пользу камзола — Ней оставался при своем. Наконец, выведенный из терпения нашими советами, он подбежал к горничной жены, схватил ее за руки и, прежде чем бедная успела опомниться, всунул их в рукава камзола, поставил ее, как манекен, и спросил у нас, можем ли мы, не шутя, советовать ему надеть на себя такое дурацкое платье? В эту самую минуту Жюно, уходивший одеваться, возвратился, одетый во французский камзол, чрезвычайно богатый, однако без роз и васильков. Маршал рассердился, когда увидел его.

— Как? — сказал он ему. — Ты соглашаешься носить это?! Эх, Жюно, Жюно!.. — И он сложил руки, как будто говорил о страшном проступке! Может быть, и справедливо.

Жюно, развеселившись, как и мы, от этой маленькой сцены, которая вполне показывала благородный, воинственный характер маршала Нея, объяснил ему, что с 1808 года он часто бывал при дворе во французском камзоле, но на Нея ничто не действовало. Он все-таки надел свой мундир, а прекрасный шитый камзол спрятал опять в коробку, к величайшему своему удовольствию и к большому сожалению жены.

Все эти дурачества заставляли нас смеяться до слез. В самом деле, радостно было видеть четырех молодых женщин, веселых, смешливых, увенчанных розами, окруженных счастьем и всем, что только может дать счастье. И что сделала жизнь с этими четырьмя женщинами! Как печально свершилась их судьба!.. А ведь времени прошло совсем немного…

Мы отправились в Трианон, обещая друг другу не расставаться там, и сдержали свое слово. В галерее мы встретились с графиней Дюшатель, и она тоже гуляла с нами по прекрасным аллеям Трианона, которые в тот вечер казались пленительнее, чем когда-либо, потому что в галерее было слишком жарко. Императрица ужасно медленно обходила зал, и это удерживало нас на местах; но едва прошла она, едва спросила меня: «Так ли жарко бывает в Испании?» — мы тотчас перешли из галереи в благоухающие аллеи прелестного парка. Там гуляли мы, обсуждая, какая разница между приятным умом императрицы Жозефины, которая умела всегда найти изящное слово, прямо относившееся к той, с кем говорила она, и этим вечным повторением одного и того же, этим всегда одинаковым мотивом.

На этом празднике в Трианоне видела я в первый раз всех мужчин в парадных французских камзолах. Боже мой! Что за странные фигуры были там! Нет, правда, никакая злая карикатура не сравнится с тем, что часто видим мы в реальности!

Глава LII. Король Римский

Я нашла, что император очень переменился внешне: у него было божественно-ясное лицо отца.

И как прелестен был этот ребенок, особенно когда в Тюильри его катали в колясочке, сделанной в виде раковины и запряженной двумя молодыми сернами, которых выдрессировал Франкони, а подарила королю Римскому его тетка, королева Неаполитанская! Он походил на амура, и как же он был хорош! Как счастлив был отец его, которому Фортуна улыбнулась при этом в последний раз, но улыбнулась столь сладостно.

Однажды я была у короля Римского; император был тут же и играл с ним, как обыкновенно с теми, кого любил, то есть не играл, а мучил. Он только сошел с лошади и держал в руке хлыстик, который ребенку хотелось схватить. Когда наконец ручонка его ухватилась за хлыст, он начал смеяться и целовать своего отца, сколько тому хотелось. Императора забавляла эта игра, и из глаз его готовы были пролиться слезы; видно было, как он счастлив.

— Не правда ли, госпожа Жюно, мой сын красив? — сказал он мне. — Согласитесь, что он красавец…

Я могла подтвердить это без всякой лести: ребенок был прекрасен как ангел.

— Вы не были здесь во время его рождения, — продолжал император. — Вот было зрелище удивительное! В тот день я увидел, как любят меня парижане! И еще понял я, что рожать — трудное дело для вас, женщин!

Он провел рукою по лбу, как будто стараясь прогнать тяжелое воспоминание; потом начал опять ласкать румяные щеки своего сына и прибавил:

— В тот день я понял, почему Жюно бежал из дома и пришел ко мне, когда вы рожали! Но парижане от души вознаградили императрицу за ее страдания. Да, они были очень довольны. А что, как приняли известие об этом в армии?

Я сказала ему правду о том, что солдаты недели две были как сумасшедшие от радости. Жюно уже говорил ему это, но он с удовольствием услышал подтверждение. Он ходил по комнате, сложив руки за спиной, опустив голову, но улыбался. Видно было, что он вспоминает о минуте, очень счастливой для него. Подходя к сыну, он целовал его, щипал за нос, за щеки и говорил, отвечая на его крики:

— Полноте, полноте, сударь, молчите! Неужели вы думаете, что вас никогда не будут принуждать ни в чем? Да и прилично ли королю кричать?

Потом он заговорил со мной о моем старшем сыне и о младшем, который был в то время очень болен. То был первый раз, что он говорил о моих детях. Это поразило меня, и я упомянула об этом Жюно. Муж отвечал мне, что император часто говорил ему о красоте нашего Наполеона и однажды спросил, правда ли, будто я родила одна, без всякой помощи, в Сьюдад-Родриго, как писали об этом в английских газетах. За два года до этого император никогда не интересовался бы подобным предметом.

Разве удивительно, что Мария Луиза, молодая, свежая, прекрасная, родила через одиннадцать месяцев после свадьбы? А между тем сколько глупостей, сколько пошлостей было сказано в то время! Мне писали об этом чудеса, и когда я приехала в Париж, меня изумило, что люди, которые не могли и в мыслях иметь подозрения, говорили об этом, по крайней мере, легкомысленно.

Англия могла преследовать само имя Наполеона. Бурбоны могли приказывать истреблять эстампы, бронзы и статуи, напоминавшие о нем. Они покушались и на многое другое, желая истребить в потомстве светлую память о Наполеоне. Но, несмотря ни на какие усилия, останется устное придание, безыскусное и высокое, как предмет его, потому что его во всей красоте сохранит простой народ. Отец расскажет своему сыну, а тот передаст своему потомству, и так пойдет от поколения к поколению, что все приходили в Сен-Клу смотреть на молодую императрицу, которая прогуливалась там, бледная, страдающая, но с бременем, драгоценным для всякого. Это же предание расскажет, как народ во весь голос просил Бога, чтобы у нее родился сын, наследник славы своего отца, и чтобы он принял от него Французскую империю. Призыв этот равно возносился и из раззолоченных дворцов, и из хижин, покрытых соломою, из уст богача и нищего. Легендарным останется день 20 марта 1811 года, когда первый пушечный выстрел возвестил наконец, что Мария Луиза стала матерью. При первом звуке этого выстрела всякий, кто шел, остановился. В одну секунду огромный город умолк, будто по волшебному мановению, и все начали считать. Наконец, двадцать второй выстрел грохнул посреди безмолвия! Тогда-то единый крик, составленный из миллиона голосов, загремел в Париже, и от него задрожал даже дворец, где родился сын героя. Народ заполнил площадь вокруг этого дворца так, что на ней негде было бы сесть и мухе. Шляпы летели в воздух, платки развевались. Люди бежали, целовали друг друга, передавали великую новость со сладостными слезами радости на глазах — в этом сыне своего императора они видели свое будущее!

А он сам?! Укрывшись за оконной занавеской, он видел этот народ, слышал его радость, его обеты. И стальная душа смягчилась от восклицаний народной любви. Он заплакал. Он плакал от душевного волнения. Радость народа открыла в душе Наполеона все, что небо заронило в нее нежного, радушного и что еще не раскрылось к тому времени.

В одиннадцать часов госпожа Бланшар села в корзину воздушного шара и полетела из Военной школы, из тех казарм императорской гвардии, где Наполеон жил еще юношей и где через десять лет раздавал орлы Французской армии. Госпожа Бланшар полетела известить предместья Парижа, что у императора родился сын.

Тотчас пришел в движение и телеграф. Брюссель, Лион, Антверпен, Брест, Бордо, Лилль — все большие города империи узнали радостное известие, и к четырем часам утра оттуда уже получили ответ: в провинциях царила такая же радость, как и в столице. Курьеры поскакали к иностранным дворам. Известили также итальянский сенат и муниципалитеты Рима и Милана. Военные крепости получили приказание сделать такое же число выстрелов, как в Париже; в гаванях корабли украшали флагами, и везде, куда только доходило известие, иллюминация устраивалась без приказаний. Кто любил находить в изъявлениях народа выражение сокровенной его мысли, тот мог заметить, что во всех предместьях и во всех секциях Парижа нижние этажи даже бедных домов оказались также освещены, как великолепные дворцы и общественные здания, всегда блистающие огнями в подобных случаях.

И все это делалось без приказа! Все шло от сердца! Тот самый народ, который в продолжение тридцати пяти лет перечувствовал так много, плакал о стольких потерях, воспевал столько побед, теперь, для выражения своего энтузиазма, снова нашел живые, свежие чувства!

Вот еще несколько слов о рождении короля Римского.

Известно, как страдала Мария Луиза во время родов. Схватки начались в семь часов вечера 19 марта, и лишь в семь часов утра следующего дня она разрешилась.

Нельзя описать, сколько в эти часы страданий император выказал ей своей привязанности: может показаться, что это взято из какого-нибудь романа! Но достоверно, что он любил, и любил истинно в то время. Когда барон Дюбуа пришел объявить ему, что императрица в опасности, он выходил из ванны, в которую улегся, чтобы остудить свою лихорадку. Он не дал даже вытереть себя, надел шлафрок и побежал к императрице, повторяя Дюбуа: «Думайте только о матери! Спасите мать! И не теряйте головы!»

Находясь подле нее, он целовал страдалицу, просил ободриться, думать о нем. О нем, который так любит ее! Он брал ее руку, целовал, сжимал в своих руках, глядел с невыразимой любовью своим всесильным взглядом, который умел метать молнии, а теперь, обращенный к матери его ребенка, стал только нежным и ласкающим. В эту минуту она была для него только предметом любви. Вскоре ее стенания истерзали его сердце, и он побледнел, побледнел так, что, казалось, готов был умереть. Он не мог оставаться в комнате, вышел в соседний кабинет и там дрожал от страха. Так провел Наполеон двадцать минут в жесточайшем мучении, потому что должны были применить инструмент. Ребенок выходил ножками, и голова его была сжата, так что Дюбуа тревожился.

Когда императрица разрешилась, император, которому сделалось чуть ли не дурно, кинулся к ней в комнату и целовал ее, даже не бросив сначала ни одного взгляда на своего сына. А между тем дитя могли почитать мертвым, потому что около десяти минут он не подавал признаков жизни. Его завернули в нагретые салфетки, терли руками тело, влили несколько капель коньяка ему в рот. И наконец царственный ребенок испустил слабый крик.

Надобно было знать благородное лицо Наполеона, чтобы с изумлением вспомнить о выражении безумной радости, одушевившей его, когда он услышал первый крик своего дитя. Своего сына! С живостью двадцатилетнего юноши подбежал он к этому мальчику, который был дан ему как самый высший, но вместе и последний знак благосклонности счастья. Он целовал его с искренней, пылкой нежностью, затем, поворачиваясь к Марии Луизе, благодарил ее за такой подарок, и опять тысячу раз целовал своего ребенка.

Когда императрицу уложили в постель и вокруг стало спокойнее, император пошел одеться — он был почти наг — и пел вполголоса, что всегда было у него знаком величайшего удовольствия. Многие придворные были тут и не смели подойти; он подозвал их сам.

— Ну, господа, этот малютка довольно толст и весьма красив. Он-таки заставил просить себя, прежде чем появился на свет.

Нельзя представить себе, какая толпа теснилась у ворот дворца: все хотели знать о состоянии новорожденного и матери. Услышав об этом, император приказал, чтобы в одном из залов парадной половины постоянно находился камергер, который читал бы вслух бюллетени, предоставляемые медиками императрицы о состоянии ее здоровья.

Да, повторяю, кто не видел Наполеона в этом волнении, тот не знал его как следует. Наполеон обожал своего сына и занимался им беспрестанно. Он играл с ним, будто самому ему было пять лет, брал короля Римского на руки, прыгал с ним, опускал на землю и вдруг подымал быстро вверх, отчего ребенок смеялся до слез. Потом подходил с ним к зеркалу и строил ему гримасы, что опять веселило ребенка.

Иногда принц плакал, потому что шутки были слишком живы; тогда император говорил ему:

«Как, ваше величество, ты плачешь? О! Король, и плачет! Это нехорошо… Фи, фи! Это не годится!»

Он не назначал часа, когда следовало приносить к нему ребенка, да и нельзя было назначить его; наконец выбрали для этого час завтрака. Тогда он заставлял маленького короля пробовать вино, обмакивая свой палец в стакан и давая ему пососать; иногда он обмакивал свой палец в соус и мазал им лицо сына, который хохотал от всего сердца, видя в нем такого же, как он сам, ребенка. Дети любят тех, кто играет с ними…

Однажды император обмазал ему щеки, подбородок и нос. Это чрезвычайно позабавило Римского короля, и он захотел, чтобы император сделал то же самое маменьке Кье — так называл он госпожу Монтескье.

Выбор ее в гувернантки к молодому принцу показывал, как император умел судить о людях. Это был самый лучший, самый правильный выбор, какой только можно было сделать. Женщина еще довольно молодая, так что лета ее не могли испугать ребенка, она, однако, была в той поре зрелости, которая необходима для высокой должности и доверия императора. Благородная именем и сердцем, она действительно пользовалась тем, что свет часто отдает случайности или удаче — уважением всех. Ее уважали и любили.

Госпожа Монтескье была воспитана не так, как многие девицы того времени: она получила образование самое тщательное. Она была благочестива, но не ханжа; никогда не пропускала обедни в воскресенье, но не делала это напоказ. Так же соблюдала она и все религиозные обряды, потому что ее благочестие было столько же искренно, сколько просвещенно. Она пользовалась известностью, свободной от малейшего нарекания. Может быть, она несколько холодно обходилась с людьми, которых не слишком знала, но это было не высокомерием, ибо она понимала, что есть истинное достоинство. По крайней мере, я всегда находила госпожу Монтескье, жену обер-камергера и гувернантку короля Римского, очень вежливой и даже предупредительной особой. Ее, повторяю, уважали и старались заслужить любовь ее.

Превосходные поступки ее в отношении короля Римского, когда настало время несчастий его отца, тем более внушали к ней уважение и любовь. Она проявляла о нем заботу самую нежную с первого дня его рождения, и в тот ужасный день, который разлучил несчастного ребенка с родителями, отнял у него отца и мать, — в этот день госпожа Монтескье отдала ему себя вполне, потому что она одна оставалась у него! Она поехала с ним, покинула отечество, друзей, свою семью ради того, чтобы он, младенец, едва стоящий на ногах, еще долго мог иметь дружескую руку, которая поддерживала бы и вела его! А между тем чело благородного ребенка было уже развенчано, и высокие надежды ее, само собою разумеется, погибли безвозвратно.

Императрица не любила госпожу Монтескье, но причина этого никогда не была известна хорошо. Говорили, будто герцогиня Монтебелло, любимица Марии Луизы, ревновала к госпоже Монтескье. Признаюсь, я не верю этому объяснению: герцогиня Монтебелло, чрезвычайно добрая, была столь любима императрицею, что не могла завидовать никому. Да это и не в характере ее, никогда не затеяла бы она интриги для охлаждения Марии Луизы к гувернантке ее сына.

Но так или иначе, а Мария Луиза не любила госпожу Монтескье, которую должна была бы любить как сестру и мать за беспрерывное попечение о ее сыне. Однако Мария Луиза, достойно хвалимая за то, что не делала зла, демонстрировала холодность во всех привязанностях сердца, не исключая и гувернантки сына. Да как обходилась она и с самим этим ребенком! Я видела ее подле сына, видела, как она, возвратившись после верховой езды или садясь на лошадь, кивала ему, и это почти всегда заставляло ребенка вскрикивать, потому что она носила на шляпе большие перья, которые качались и пугали его. Оставаясь дома, она приходила к своему сыну только в четыре часа дня. С нею бывала работа, и она, вышивая свою салфетку, взглядывала по временам на маленького короля, кивала ему и говорила: «Привет! Привет!» Но не проходило и четверти часа, как ее извещали, что Изабе или Паэр ожидают ее величество — один с уроком рисования, другой с музыкальным уроком. Ей бы следовало дольше оставаться каждый день у сына и учиться быть матерью у той, которая так хорошо заменяла ее. Впрочем, этому нельзя выучиться, и, может быть, она хорошо делала, что уходила.

Каждое утро в девять часов молодого короля приносили к императрице; она брала его иногда, ласкала и опять отдавала кормилице. Разумеется, ребенок сердился, не видя от нее таких ласк, как от отца, и плакал, упрямился. Его уносили.

Когда я приехала в Париж из Испании, император и императрица только закончили путешествие по Северной Франции. Во время этого путешествия она могла видеть, что радость от рождения короля Римского была истинной радостью всех французов!

По возвращении из этого путешествия было совершено крещение. Оно описано столько раз, что излишне снова его описывать. Молодого принца наименовали при крещении Наполеон-Франсуа-Шарль-Жозеф, или на немецкий лад Наполеон-Франц-Карл-Иосиф. Это имена крестных отцов его, они находятся в акте о его крещении и на могильном камне, положенном над ним на двадцать первый год его жизни.

Мы достигли того времени, когда воспоминания о нем знаменуют эпоху тогдашней Франции. Кто из нас не вспоминает об этом ребенке, столь прекрасном, очаровательном, милом? Посмотрите на него на той гравюре, где он изображен на коленях, сложив руки, посреди своих игрушек: «Я молюсь Богу за моего отца и за Францию!»[223]

Принцу был всего год, когда однажды в Трианоне, на лужайке перед павильоном, император играл с ним. Он снял с себя шпагу и повесил ее на сына, а потом надел на него и свою шляпу. Нарядив его так, он отошел немного, сел на траву и протянул руки к мальчику, который подходил, спотыкаясь беспрестанно, потому что ноги его цеплялись за шпагу, а шляпа прикрывала глаза. Но с какой молодой живостью император кинулся поддержать его, когда увидел, что сын его может упасть!

Все дворцовые слуги обожали его. Всего несколько дней назад один из них, говоря мне о нем, всплакнул, как слабая женщина. Он рассказал мне, как однажды утром король Римский прибежал на половину императора к самым дверям кабинета, потому что госпожа Монтескье не могла поспеть за ним. Подняв свою белокурую головку к привратнику, он сказал ему серебристым, но повелительным голоском:

— Отвори мне, я хочу видеть папу!

— Я не могу отворить вашему величеству.

— А почему? Ведь я маленький король!

— Но ваше величество одни…

Император отдал приказание впускать к себе сына не иначе как с гувернанткою. Конечно, ребенок и не мог прийти без нее; но этим хотели дать молодому принцу, довольно решительному в желаниях, высокое понятие о власти его гувернантки. В первый раз, когда привратник сказал об этом, глаза ребенка наполнились слезами, но он не ответил. Он дождался госпожи Монтескье, которая наконец подошла, схватил ее руку и, гордо глядя на слугу, потребовал:

— Отвори! Маленький король хочет!

Тогда привратник отворил дверь кабинета и известил громким голосом:

— Его Величество король Римский!

Много говорили о бешеном его нраве. Правда, он был упорен в своих желаниях и легко впадал в гнев, но это была отличительная черта и двоюродных братьев его; почти все они были таковы. Я видела Ахилла-Мюрата в возрасте короля Римского в припадках такого сильного гнева, что за этим следовали у него судороги. Однажды в разгар такого приступа гувернантка принца велела, посреди дня, запереть ставни во всех окнах. Ребенок изумился, что дневной свет заменили свечами, и спросил у гувернантки, для чего она велела все запереть.

— Для того, чтобы не слышали вас, сударь. Французы не захотят иметь вас своим государем, если подумают, что вы сердиты.

— А разве я кричал очень сильно?

— Без сомнения.

— И они слышали? — И ребенок заплакал, но уже от раскаяния, обвил своими ручонками шею гувернантки. — Я никогда больше не сделаю этого! Маменька Кье, прости меня!

Однажды случилось, что король Римский вошел к императору в то время, когда в кабинете его кончилось заседание совета. Любя страстно своего отца, он подбежал к нему, не обращая внимания ни на кого. Наполеон, счастливый этим знаком привязанности, естественной и сердечной, остановил, однако, его и сказал:

— Вы не кланялись, сударь! Извольте поклониться этим господам.

Ребенок обернулся и, наклонившись несколько вперед, послал своей ручкой воздушный поцелуй министерской толпе. Император тотчас поднял его на руки и сказал министрам:

— А, господа? Надеюсь, не скажут, что я не забочусь о воспитании сына?

Молодой Наполеон был добр, и все видели, что со временем он сделался бы еще добрее. Я знаю о нем множество анекдотов, трогательных и показывающих доброе сердце.

Бывая в Сен-Клу, он любил садиться подле окна и смотреть на проходящих. Однажды он заметил в некотором отдалении молодую женщину в глубоком трауре и с ребенком на руках, почти одного с ним возраста. Ребенок был тоже в трауре и держал в руке большую бумагу, которую часто подымал к окну короля Римского.

— Почему он весь в черном? — спросил молодой король у своей гувернантки.

— От того, конечно, что потерял своего отца. Угодно вам знать, чего он хочет?

Император приказал, чтобы сын его был с младенческих лет доступен всем несчастным, которые придут к нему с просьбами, и женщину с ребенком пригласили войти. В самом деле это была молодая вдова; муж ее за три месяца перед тем умер от ран, полученных в Испании, и она ходатайствовала о пенсии. Зная, что король Римский почти одного возраста с ее сыном, она полагала умилить всех этим сходством и вложила прошение в крошечные ручки своего сына. Женщина не обманулась: сердце молодого короля было тронуто. Император был тогда на охоте, и потому король Римский только на другой день утром, во время завтрака, смог отдать отцу все полученные прошения. Он оставался печален весь день и, когда на другой день вышел из своих комнат приветствовать отца, положил отдельно просьбу маленького мальчика.

— Вот, папа, возьми просьбу маленького мальчика. Он весь в черном[224]. Папу его убили за тебя, а мама просит пенсии, потому что она бедная и у нее горе…

— А, а! — сказал император, притягивая его к себе. — И ты уже раздаешь пенсии?! Рано начал. Посмотрим, однако, что это за проситель у тебя.

Вдова офицера имела все права; но, может быть, в них удостоверились бы не раньше, чем через год, а тут приказ о пенсии был послан в тот же день, и, кроме того, за истекший год была выдана полная сумма[225]. Если вдова еще жива и маленький мальчик ее, теперь уже молодой человек, достиг тех лет, до которых не суждено было дожить сыну Наполеона, пусть они вспомнят о своем благодетеле и помолятся Богу за него и за его отца.

Глава LIII. Фуше: пагубная ошибка императора

Это было блистательное время в жизни Наполеона, потому что династия его казалась утвержденной на императорском троне Франции. Но в то же самое время вокруг головы императора собирались тучи, которыми судьба хотела поразить его. Она как будто еще не решалась и только испытывала силу свою, так что часто не поражала, а только ранила.

Незадолго до рождения сына император совершил одну из тех пагубных ошибок, какие случались с ним и после. Я не говорю, что он должен был проявить жестокость, но думаю, то, что Талейран в 1814 году и Фуше в 1810-м были мягко удалены от дел и оттого сохранили возможность вредить, — конечно, было огромной ошибкой. Жизнь подтвердила это.

Когда в 1810 году Фуше впал в немилость и министерство полиции было вверено герцогу Ровиго, император сделал это, уступив интриге в правительстве, и уступил, сам не зная того. Камбасерес клялся погубить Фуше, донес на него императору и погубил его. Думаю, что с того времени Фуше начал заговор против Наполеона, потому что я имела доказательство этого еще в эпоху Маренго. Но не думаю, что император знал все дело, каким оно было в действительности. Потому он и ограничился только тем, что отнял у Фуше министерство и даже назначил его римским губернатором. Но архиканцлер хотел довершить гибель Фуше и возобновил свои нападения.

Однажды после заседания Государственного совета император пошел в свой кабинет вместе с архиканцлером, как это часто случалось, и вскоре услышали его громкий голос, который заставил дрожать своды.

Граф Дюбуа, государственный советник и в то время префект полиции, уже выходил из дворца и хотел сесть в карету. Он услышал, что его позвали, повернулся и обнаружил, что император на балконе своего кабинета зовет и машет рукой:

— Дюбуа! Дюбуа! Воротитесь! Идите сюда скорее!..

Префект встревожился от этих слов и чрезвычайного волнения на лице императора, которого он оставил несколько минут назад вполне спокойным. Он дошел до дверей кабинета, но дежурный камергер господин Ремюза не хотел пустить его.

— Император с архиканцлером, и мне не приказано никого впускать, — сказал он графу Дюбуа.

— Это приказание не может относиться ко мне, — отвечал граф, — меня сию минуту звали в кабинет императора…

— Милостивый государь, это невозможно!

— Как, милостивый государь? Стало быть, я лгу?

— Нет, но вам пригрезилось это. Кто еще мог звать вас, когда я тут дежурный?

— Меня позвал тот, кто служит себе лучше, нежели служат ему другие: сам император!

Он бормотал сквозь зубы слова не самые учтивые, когда дверь кабинета распахнулась и появился император с пылающим от гнева лицом.

— Известно ли вам, сударь, что моим приказаниям надобно повиноваться в ту же минуту, когда я отдаю их? Не сказал ли я вам, чтобы вы немедленно зашли ко мне?

— Право, государь, это не моя вина; если вам угодно видеть повиновение, надобно ставить у своих дверей людей, которые не мешали бы проходить.

— Что хотите вы сказать?

— Господин Ремюза не хотел, чтобы я вошел к вашему величеству.

— Хм! — сказал император. — Они все одинаковы! Сплошное дурачье.

В кабинете были только император и архиканцлер, который казался, как всегда, спокойным; зато император был в нервическом раздражении. На бюро его лежал большой лист бумаги, и Наполеон уже написал на нем несколько строк, но неразборчивее, чем когда-либо. Несколько минут ходил он по комнате, стараясь успокоиться. Наконец, вдруг остановившись перед Дюбуа, сказал ему:

— Дюбуа! Фуше — мерзавец! — Затем начал ходить опять и повторил еще два раза: — Он мерзавец! Величайший мерзавец! Но пусть не надеется сделать со мной то же, что сделал со своим Конвентом, со своей Директорией. Он низко изменял им и продавал их. У меня зрение получше, чем у Барраса, и меня не так легко провести. Он скоро убедится в этом. Но у него есть мои записки, мои инструкции, и я хочу, чтобы он возвратил их.

Все это он говорил чрезвычайно быстро и не переставая ходить.

— Я знаю, что вы с Фуше враги, — прибавил Наполеон, обращаясь к графу Дюбуа. — Но это все равно, я избрал вас; вы поедете к этому человеку и исполните важное поручение. Важное особенно для него, потому что речь идет о его голове.

— Государь! — вскричал Дюбуа. — Прошу ваше величество избавить меня от чести этого поручения. Вы сами сейчас сказали: герцог Отрантский — мой враг. Он подумает, что я приехал уязвить его, а эта мысль, признаюсь, тягостна для меня.

— Молчать! — остановил его император. — Вы поедете к нему исполнить важное поручение, и только вы можете исполнить его хорошо. Слушайте: во время своей работы Фуше получал от меня много записок с разными приказаниями и откровенных писем, собственноручно писанных. Когда же я потребовал от него эти бумаги, которые он принес бы мне сам, будь он честным человеком, знаете, что отвечал он мне? Что он все сжег. Он, Фуше! Чтобы он сжег важные бумаги?! Нет, он не мальчик и не сделает такого промаха. Мои бумаги у него! Я хочу, чтобы он возвратил их мне. Вы сейчас отправитесь к нему в замок Феррьер, где он живет теперь, и потребуете моим именем все подобные бумаги. Если он откажется… Если откажется, тогда отдать его в руки десяти жандармов, отвезти в тюрьму, и, клянусь Богом, я покажу ему, что судебный процесс может проходить совсем быстро. Ну, что же вы ждете? Отправляйтесь сейчас же!

— Но, государь, какие бумаги должен я требовать от него? У вашего величества должен быть реестр их… Он отдаст мне шесть, а у него их тридцать.

— Да, это правда. Пишите…

Наполеон предложил графу Дюбуа свой стул и усадил перед листом бумаги, на котором начинал писать сам. Потом, продолжая быстро ходить, он стал диктовать, но так скоро, что Дюбуа не мог следовать за ним, император увидел это.

— Я не могу теперь ни диктовать, ни писать! — сказал он наконец, бросившись в кресла. — Но возьмите этот реестр, как бы ни был нелеп он, думаю, он все-таки пригодится вам. Кроме того, опечатайте все остальные бумаги Фуше; я проверю их, и мы увидим. Отправляйтесь, отправляйтесь сию же минуту!

Дюбуа тотчас послал за почтовыми лошадьми, отправился в Феррьер и приехал туда еще до ночи. В передней и на всех выходах из дома он увидел множество тюков, ящиков, чемоданов, все принадлежащие губернатору Рима. Сам губернатор был готов немедленно ехать. Увидев перед собой врага, скорее, соперника, Фуше задрожал, потому что побледнеть ему было нелегко, вернее сказать невозможно[226]. Дюбуа изложил причину своего посещения, стараясь сохранить максимум любезности, но удар оказался все-таки жесток.

— Чтобы я возвратил ему записки его?! — закричал Фуше и начал бегать по комнате, как сумасшедший. — А где прикажете мне взять их? Я сжег их, говорю вам! Я уже клялся в этом и поклянусь еще, сколько угодно.

У Дюбуа были предписания точные и определенные, а с Наполеоном не смели шутить, уклоняясь от исполнения его воли. Надо было повиноваться, и потому надо было произнести слово тюрьма.

Едва герцог услышал это слово, как мертвенный цвет покрыл лицо его, и без того уже серое. Граф Дюбуа думал, что с ним сделается обморок. Ноги Фуше подкосились, и он упал в кресла, совершенно уничтоженный.

— В тюрьму, меня в тюрьму?! Но что же он хочет сделать со мной? Назначит суд, говорите вы?

Он вскочил и опять стал бегать по комнате. Префект старался успокоить его и снова заговорил об отдаче бумаг.

— Но, я повторяю вам, что они все уничтожены! Сожжены! Неужели думаете вы, милостивый государь, что я оставил бы у себя бумаги, которые могли когда-нибудь погубить меня, повести на виселицу моих детей, внуков, потомков до четвертого колена?!

И он продолжал бегать по комнате, ударялся о мебель, сжимал руки, пребывая в совершенном отчаянии.

Префект сжалился над ним. Это было благородно с его стороны, потому что Фуше, по его мнению, никогда и ничего не сделал бы для него в подобном случае.

— Послушайте, — сказал Дюбуа, — я опечатаю какие-нибудь ваши бумаги: ведь у вас верно есть какие-нибудь. Императору скажу, что вы не хотели отдать мне ничего, и Реалю останется только приехать и вскрыть печати. Реаль, кажется, вам друг. С императором страшно только первое движение. Ему надобно успокоить свой гнев, и на другой день часто не остается никаких следов. Успокойтесь, и все пойдет хорошо.

Они в самом деле собрали множество бумаг, самых незначительных, потому что других, кажется, не было[227]. Граф Дюбуа наложил свою печать на всю эту коллекцию и потом, распростившись с опальным министром, возвратился в Париж, чтобы отдать отчет в своем поручении. Император сначала вспыхнул, начал браниться и хотел непременно придать герцога суду; но префект рассказал ему о своей поездке в Феррьер как человек государственный и как человек умный; он убедил императора, что бумаги действительно сожжены.

— Это доказывает смертельный страх его, — говорил он. — Ваше величество, благоволите послать в Феррьер другого государственного советника, потому что я не могу всякий день совершать такие поездки, дела моего департамента пострадали бы от этого. Пошлите Реаля или другого, кого угодно вам.

Император согласился. Реаль снял печати с бумаг и сделал опись. Следствием всего этого шума стало вступление в должность герцога Ровиго.

Та же интрига, которая низвергла Фуше, подорвала и положение графа Дюбуа, только шестью месяцами позже. Что касается герцога Отрантского, назначение его губернатором Рима не имело больших последствий, и он выдерживал род нравственного изгнания до той поры, пока не вступил опять в должность. Это была ошибка императора: если Фуше действительно раз заслужил изгнание, то гораздо больше заслуживал он этого через три года, потому что был оскорблен и не прощал никогда.

Глава LIV. Жозеф, король Испанский

Король Испанский всего несколько минут провел с Жюно, однако успел сказать, что положение всего полуострова делает его истинно несчастливым.

— Я говорил об этом брату, — сказал он, — и говорил резко, тогда как раньше старался не ссориться с ним. Конечно, мои личные отношения не значат ничего в сравнении с пользой государства. Но на мне лежит ответственность за судьбу целого народа, и я, конечно, не окажусь слаб перед такой обязанностью.

Уже в 1810 году в Европе Жозеф поступал мужественно. Вот несколько слов из ноты, посланной его министром 8 марта 1810 года французскому послу в Мадриде, господину Лафоре. Эта нота писана в Малаге в то время, когда император учредил военные управления во многих областях Испании.

Король Испанский сообщал брату в этой ноте, что не может не представить ему соображения несчастья и замешательства, почти всегда являющиеся следствием управления чисто военного; что в то время, которое казалось самым благоприятным для образования областей на левом берегу Эбро, согласно конституции и в качестве примера другим, прискорбно видеть их, напротив, подвергнутым всей строгости военного управления. Наученный опытом, с тех пор как некоторые французские генералы самочинно хотели взимать и расходовать государственные доходы в завоеванных ими областях, его величество оставался убежденным, что их распоряжения должны встречать на каждом шагу непреодолимые препятствия и привести к величайшим беспорядкам; легко представить себе, писал он, отчуждение платящих подати, когда приказания о сборе налогов отдает власть чуждая, не учитывающая установленных обычаев и даже не знающая их. «Не следует терять из виду, — продолжал он, — того, сколько труда стоило внушить народу, что его хотят не покорить, а только сделать независимым и оставить испанским народом, каким был он прежде».

Когда военный правитель Бискайи издал указ, в котором давал понять, что в этой области действует власть императора, король Жозеф все еще оставался в Андалузии. Семнадцатого марта он написал из Гренады, где находился тогда, другую ноту, в которой сожалел о системе, принятой братом при оказании ему помощи, потому что, говорил он, слишком дорого платить за мощь стыдом народа.

«Да и каких следствий можно ожидать, действуя таким образом: не признавая королевской власти, попирая народную честь, раздробляя монархию? Такие поступки могут произвести только пагубные, страшные последствия, и мы уже видим тщету усилий короля Испанского в достижении общего мира, унижение и разорение народа, потерю Америки, бегство значительного числа испанцев из отечества. Пора остановить этот пожар, который может усилиться и произвести страшные опустошения, породить новые препятствия и погубить гордый народ, одаренный неукротимым характером, народ, который способен скорее погибнуть совершенно, нежели существовать под игом и в унижении».

Когда в 1811 году король Испанский приехал в Париж на крещение своего племянника, император положительно отвечал ему, что власть военных правителей будет всегда согласовываться с властями местными. Но ничего этого не было сделано.

Однако последуем далее. Это очень важно, потому что справедливость надобно отдавать всякому; а сколько раз слышала я, как испанцы обвиняли Жозефа в робости, постыдной для короля, в том, что он был только орудием тиранической воли своего брата.

В 1812 году, 2 марта, когда император велел разделить Каталонию и назначил там своих правителей, Азанза, официально, от имени короля, своего государя, подал протест, подчеркивая, что император сам требовал от своих братьев, чтобы законы, единожды изданные, были исполняемы ими строго. «Его Императорское Величество, — говорится в этой ноте, — не может желать, чтобы народ считал короля Жозефа согласным на раздробление испанской монархии, потому что такое содействие не сообразно не только с честью короля, но и с обязательствами его по отношению к своему народу, ибо он принял корону с ручательством нераздельного сохранения всей Испании. Король не может дать своего согласия, ни явного, ни тайного, на какое-либо раздробление монархии и вследствие этого протестует».

Десятого мая, узнав, что граф Дорсен, главнокомандующий Северной армией, самовольно распустил совет и генеральные кортесы (парламент) в Памплоне, Азанза протестовал снова, и слог этой ноты показывает, сколь глубоко оскорблен в душе его король. «С изумлением и неудовольствием, — говорит он, — Его Величество увидел эту меру в то время, когда по возвращении своем из Франции он был твердо убежден, что французы не будут больше вмешиваться в гражданские и церковные дела Испании. Вот почему король не только не одобрил поступка графа Дорсена, но и приказал ему восстановить все учреждения в прежнем виде».

Все эти представления, которых, разумеется, не печатали ни в одной французской газете, оставались бесплодны; но тем не менее они ясно показывают ревностность, с какою Жозеф и его правительство противились раздроблению испанской монархии и всему, что могло оскорблять ее независимость.

Но вот другой документ, без сомнения еще более любопытный, который история должна сохранить как трогательный памятник чести и благородных чувствований.

Письмо короля Испанского своему императору Наполеону:

«Мадрид, 23 мая 1812 года.

Государь! Скоро будет год, как я просил у Вашего Величества совета, возвращаться ли мне в Испанию. Вы обязали меня возвратиться, и я здесь. Вы благосклонно сказали мне, что я могу оставить Испанию, если никакие надежды не исполнятся, и что Ваше Величество предоставите мне убежище в Южной Франции, где мог бы я иногда жить, не оставляя вовсе Морфонтена.

Государь! События обманули все мои надежды: я не сделал добра и не имею никаких надежд сделать его. Это заставляет меня обратиться к Вашему Величеству с просьбою — позволить мне возвратить права на испанскую корону, которые Вам угодно было передать мне четыре года назад. Принимая их, я имел в виду одну цель: сделать счастье Испанской монархии; но вижу, что это не в моей власти.

Прошу Ваше Величество принять меня в число своих подданных и верить, что никогда не будет у Вас слуги более верного, нежели друг, данный Вам природой.

Вашего Императорского и Королевского Величества

преданный брат Жозеф».

Можно ли что-либо переменить в этом письме, исполненном достоинства и благородных чувств, бесстрашно выраженных под железной рукой, которая угнетала тогда всякий порыв, всякую мысль!

Теперь следует прочитать еще одно письмо короля Жозефа, его жене, отправленное вместе с предыдущим:

«Мадрид, 23 мая 1812 года.

Милый друг! Ты должна вручить императору письмо, которое посылаю тебе, если декрет о присоединении будет утвержден и напечатан в газетах. Во всяком ином случае ты дождешься от меня нового письма. Если письмо будет отдано, ты пришлешь мне с курьером ответ императора и паспорта.

Пришли ко мне Реми, без которого мне тяжело. Если посылают мне деньги, то почему так медлят с обозами и не доставляют с эстафетою переводов Государственного казначейства?

Целую тебя и моих детей.

Твой друг Жозеф.

P. S. Если узнаешь, что Мольян не посылал мне денег после 500 000 франков, полученных мною за январь, то, получив это письмо, отдай императору мое отречение. Невозможно не иметь никаких обязанностей. Таково состояние моей казны. Надо, чтобы император решился на что-нибудь: всякое положение для меня будет лучше моего настоящего. Если император начинает войну с Россией и находит, что я буду полезен здесь, я остаюсь, управляя военными и гражданскими делами. Если он начнет войну, но не даст мне ни тех, ни других возможностей, я желаю возвратиться во Францию.

Если не будет войны с Россией, то даст ли мне император власть управлять или не даст, я надеюсь, от меня не будут требовать ничего, что могло бы заставить людей думать, будто я согласен на раздробление монархии. Надеюсь, напротив, что мне дадут достаточное количество солдат и станут присылать миллион ежемесячного займа[228].

Если император откладывает до времени свои планы о мире, пусть он даст мне средства существовать во время войны.

Если император склонен к тому, чтобы я покинул Испанию, или к такой мере, которая заставит меня покинуть ее, мне очень важно знать это, чтобы пребывать в мире с ним с его искреннего и полного согласия.

Признаюсь, благоразумие побуждает меня к этому решению, которое, впрочем, сообразно с состоянием этой несчастной страны, потому что я ничего не могу сделать для нее. Да это сообразно и с моими домашними отношениями: у меня нет сыновей. Итак, если император согласится на удаление мое, желаю, чтобы он дозволил мне приобрести землю в Тоскане; я мог бы проводить часть года там, а другую в Морфонтене.

Последние события и то ложное положение, в каком я нахожусь, далекое от прямоты и откровенности моего характера, очень ослабили мое здоровье, так что только честь и долг могли бы удержать меня здесь, когда склонности гонят меня отсюда. Неужели император покажет себя иначе, чем было это до сих пор?

Прощай! Целую тебя и детей.

Жозеф».

В этих письмах видна удивительная сила и искренняя добродетель. Сколько простоты, сколько чувств благородных! И всегда, всегда самоотвержение!

Эти два письма кажутся мне также любопытными, потому что представляют испанские дела несколько иначе, нежели представляли их «Монитор» и многие известия, в которых король Жозеф изображался не более чем префектом своего брата.

Я прибавлю тут любопытную подробность.

В 1811 году министерством иностранных дел Англии управлял Гамильтон, он решился заключить союз с Испанией. План смелый и превосходный, достойный Питта. Трудно было привести его в исполнение, потому что между Испанией и Великобританией не существовало никаких сношений, но Гамильтон использовал для этого средство довольно простое: он избрал француза, жившего в Англии[229]. Я очень хорошо знаю этого француза, и он часто рассказывал мне все, что относится к делу, по которому он должен был ехать в Мадрид с предложением Жозефу. Англия признает его королем Испании и обеих Индий, если он вышлет с полуострова всех французов; а также обязывается со своей стороны сохранить нераздельными все земли его. Гамильтон — это тот же самый министр, который предлагал Люсьену составить род лиги против Франции и императора. «Мы можем сокрушить его без всякой помощи, собственными его ошибками», — говорили лондонские политики, рассуждая о колоссе, хотя все еще боялись его, потому что он двадцать лет заставлял их трепетать. Реализации этих идей помешало Московское бедствие. Впрочем, я уверена, что Жозеф не согласился бы на предложение Гамильтона. Нет, для этого он слишком любил своего брата и ценил свою честь.

Император составил себе странные понятия об Испанской войне. Я уже говорила, сколько сведений доставили ему люди, сведущие во всем, что могло образумить его; но ничто не избавляло его от иллюзий. Потому-то скорбь его при поражении показал прием, устроенный Массена, а радость при успехе увидели в награждении генерала Сюше. Как переменился император со времени Итальянских походов! При Лоди, при Арколе он сам кидался в бой и вел туда своих солдат. А теперь… Какая разница! Он кидает палку в неприятельскую крепость и говорит: «Принеси!» И приносили! Да, результат тот же; но между тем какая неизмеримая разница!

Диплом маршала Сюше написан иначе, нежели дипломы других маршалов. У меня есть верная копия с него; вот она:

«Императорский декрет

Дворец Сен-Клу, 8 июля 1811 года.

Желая изъявить наше удовольствие и доверие генералу Сюше за все услуги, оказанные нам при взятии Лериды, Мекиненсы, Тортосы и Таррагоны, мы повелеваем следующее:

1. Генерал Сюше производится в маршалы Империи.

2. Нашему военному министру поручается исполнение сего нашего повеления.

Наполеон».

И храбрый, почтенный Сюше, чтобы оправдать благосклонность императора, тотчас взял Монсеррат, укрепленную гору, где каждая келья сделалась редутом и каждый отшельник был партизаном. Потом пушки Арагонской армии отворили вход в Валенсию, и вскоре Сюше взял ее. Для Сюше Испанская война была только прогулкой, и он отдыхал, водружая свое знамя на древних стенах многих старинных городов, которыми усеяна Испания.

Император начал оказывать большое предпочтение маршалу Сюше; он осыпал его тяжестью самых огромных благодеяний: титулы, богатство, чины самые высокие — все, что можно дать, он дал ему. Например, титул герцога Альбуфейры сопровождался майоратом в пятьсот тысяч ливров дохода!

«Сюше гораздо лучше пишет, нежели говорит, и гораздо лучше делает, нежели пишет: это совсем наоборот, чем у многих других», — вот слова императора о маршале Сюше! По крайней мере, так мне передали их.

Теперь я перескажу другие слова о нем, сказанные императором мне самой лично.

Во время аудиенции, которую имела я у императора по возвращении его из России, чтобы испросить для Жюно позволения возвратиться домой, я ходатайствовала также за одного человека, близкого мне своею дружбой. Зная, что император неблагосклонен к нему, я тем более побаивалась представить свою просьбу. Однако он принял ее, но тут же сказал мне с досадой:

— Для чего брать на себя такую просьбу? Вы знаете, я не люблю, когда женщины вмешиваются в дела. Надобно было предоставить это Дюроку.

Я напомнила императору, что исполняю священную обязанность дружбы.

Он снова сделал движение, выражавшее нетерпеливость:

— Все равно. Или сказали бы об этом Талейрану…

— Я обращалась к нему, государь.

— Ну и что же?

— Он отказался говорить не только вашему величеству, но и обер-церемониймейстеру…

— Но Талейран и друг ваш аббат Лажар разве не вместе воспитывались?

— Да, государь, это так. В самой тесной дружбе.

Пока я говорила, Наполеон ходил по комнате и по временам останавливался подле окна, откуда глядел в сад или на мост. Лицо его не выражало в ту минуту ничего доброго.

— Не был ли аббат Лажар другом вашей матери, что вы так горячо заступаетесь за него?

— Нет, государь, он не был другом моей матери; он, думаю, знал ее лишь как красивую женщину, которую замечают на спектаклях и прогулках. Я сама знаю его только с той поры, как он возвратился во Францию. И с того времени он наш друг, потому что мы с Жюно сумели оценить его.

— Да, конечно! — с живостью прервал меня император. — Однако вы должны были знать, что этот человек мой враг!

Истинно непостижима была эта страсть его, эта мания упрекать своих вернейших слуг, будто они любят водиться с его врагами.

— Государь! Жюно и я уже отвечали на это несправедливое обвинение, и еще недавно я имела честь обратить внимание вашего величества на господина Жюст-Ноайля с его женой и на графа Луи Нарбонна!

Император закусил губу и несколько секунд не отвечал ничего, а потом сказал:

— Ну, ладно… А кто писал эту просьбу?

— Я, государь.

— Это и видно. Но вам бесполезно учиться сочинять просьбы. Шейте, вышивайте и не вмешивайтесь в раздачу людям мест. Это пахнет интригой, а я не хочу их при моем дворе, и еще меньше из уст жен моих генералов.

— Я уже сказала вашему величеству, что господин Лажар — друг необыкновенный. Жюно знает его и может ручаться за него вам, государь.

— А что вы скажете, госпожа Жюно, если я докажу вам, что муж ваш никогда не будет ручаться за аббата Лажара?

Я изумилась.

Император продолжал:

— Этот человек не любит меня. Но это мне все равно, и я использую его завтра же, хоть и убежден в его ненависти. Боже мой, сколько людей не любит меня! Да и у какого же правительства, хоть немного деятельного, нет врагов! Но ваш аббат Лажар, это совсем другое: с ним неразлучно какое-то злое очарование или скорее жребий, который останется вечным препятствием между ним и мною.

Признаюсь, я сначала не поняла императора. Он, видно, заметил это, потому что сказал мне с тем выражением, которое придают своей речи, желая, чтобы ее хорошенько уразумели:

— Да, это человек несчастливый, ничто не удается ему, а между тем, говорят, он очень умен. Это человек превосходный, не правда ли? Но он не будет иметь успеха ни в чем, в какой бы то ни было стране — у него несчастная звезда.

В первый раз я слышала, чтобы Наполеон так определенно говорил о влиянии судьбы. Он сказал еще несколько слов о разных событиях из жизни Лажара, которую хорошо знал, хоть и объяснял ее по-своему, неверно. Потом он вдруг остановился и сказал, глядя на меня иронично:

— Не аббат ли Лажар диктовал вам письмо, которое получил я неделю назад и на которое ответ принес вам сам Дюрок?

— Нет, государь.

— Хм! Пусть так. Но кто-то же диктовал его вам?

— Никто, государь. Я сама.

Я увидела, что он отвернулся, желая скрыть улыбку. В тот день или, вернее сказать, в тот вечер, потому что уже было шесть часов, он оставался в самом милом расположении духа.

— И все равно, ваш аббат — неудачник, он родился под дурною звездой, как говорят в народе.

— Зато ваша, государь, столь прекрасна, что может подарить немного своего счастья другой звезде.

Император все еще ходил, сложив руки за спиной, останавливался по временам, чтобы поглядеть в окно. В такие минуты чрезвычайно любопытно бывало чем-то расшевелить его. Лицо его делалось так подвижно, что чувства отражались в нем, как в зеркале.

— Послушайте, — сказал он мне после молчания довольно продолжительного. — Хотите знать человека счастливого, который родился под счастливою звездой, и оттого все начинания его идут удачно? Это Сюше! Вот любимец судьбы! Он словно играет ею, и, на его счастье, в человеке, рожденном для удачи, нашелся человек с дарованиями. А ведь многие сами портят себе самую лучшую судьбу!

Война постоянно заставляла герцога Альбуфейра жить далеко от Парижа: он был в отлучке семь лет. Выехав из Франции дивизионным генералом, он возвратился через семь лет маршалом Империи, герцогом, инспектором императорской гвардии, главнокомандующим двух армий, так что император при свидании сказал ему:

— Маршал Сюше! Вы очень выросли с тех пор, как я видел вас.

На острове Святой Елены в часы плена своего, продолжительность которого старался он забыть, собирая все свои радостные воспоминания, Наполеон говорил: «У Сюше ум и характер усилились изумительно».

Слова, произнесенные на одре смерти, бывают так трогательны, что звук голоса, хоть и слабый, остается в душе навсегда. Приведенные мной слова были сказаны доктору О’Мира, а я полагаю, что смертные страдания Наполеона начались с того дня, когда он ступил на неприязненный берег, и смотрю на все слова, сказанные им на этой каменистой скале, как на предсмертную речь императора.

Однажды доктор О’Мира спросил, кто лучшие генералы, оставшиеся во Франции. Наполеон отвечал:

«Мне кажется, Сюше… Прежде был Массена, но его можно считать теперь умершим. Сюше, Клозель, Жерар — вот, думаю, теперь лучшие французские генералы».

В Записках госпожи Кампан, остроумном, достойном внимания сочинении, написанном женщиной из хорошего общества и вместе с тем глубокомысленной и проницательной, есть слова Наполеона о маршале Сюше, и тоже прелестные. «Жаль, — сказал он, — что государи не могут по своему желанию создавать таких людей, как он. Если бы у меня было два таких маршала, как Сюше, я не только завоевал бы Испанию, но и сохранил ее».

Глава LV. Заботы и развлечения 1811 года

Политическая драма с каждым днем принимала очертания все более конкретные и в то же время важные. Как естественное, необходимое следствие неудач в войне тогда-то почувствовали всю тяжесть ее на этой стороне Пиренеев. Противодействие должно было поколебать Европу и ниспровергнуть императорский трон.

Неслыханные усилия Наполеона удержать Испанию привели в конце 1811-го и в 1812 году к тому, что Испания, конечно, покорилась бы. Победы маршала Сюше утвердили нас в Арагонии и Каталонии, между тем как, приближаясь к воротам Кадикса, мы довершали завоевание четырех королевств Андалузии. Молниеносный переход через горы Сьерра-Морена, чрезвычайное собрание кортесов на острове Леон, где каждый день издавали противоречащие одно другому распоряжения, совет регентства, находящийся в раздорах с другими властями, — эти и другие сложности, которых не могли или не хотели унять, придали силу нашему положению, и король Жозеф мог заметить это во время своего путешествия по Андалузии. Он проехал ее всю, посетил даже берега Кадикского залива и мог убедиться, что война утомила всех. Испанцы не любили англичан, и союз с ними был им противен, так что, несмотря на поражения наши в сражениях с Веллингтоном, несмотря на поспешное отступление и все бедствия при Арапилесе, я уверена, мы сохранили бы Испанию. Впрочем, сама страна была убеждена в этом, потому что тысячи семейств возвращались на родину, и не только многие вступали в должности при новом правительстве, но, как говорил один почтенный испанец, и просители умножались, будто в самые мирные дни монархии.

Другим доказательством этого убеждения было то, что американские области отделились от своего европейского отечества и объявили себя независимыми. Буэнос-Айрес низвергнул своего вице-короля. Другие области, также увидев, что наступила благоприятная минута для завоевания независимости, объявили ее, пребывая в убеждении, что власть Европы не нужна Америке.

Но когда на севере Европы возникло противодействие, которое должно было поддержать войну Пиренейского полуострова, а Россия, Австрия и Пруссия, ободренные императором Александром, стали пробовать свои силы, тогда и на полуострове опять началось движение. Убийства и опустошения возобновились, и ребенок, спящий под деревом, подвергался неминуемой смерти, если это был французский ребенок. Войска наши опять потеряли взаимопонимание с жителями, и потеряли уже навсегда.

Небо Франции в то время повсюду покрывалось облаками. Напрасно император приказывал организовывать празднества, давал балы и окружал Марию Луизу двором, составленным из молодых женщин, избранных для развлечения ее. Эти молодые женщины тревожились, ибо имели братьев, мужей, отцов, любовников и с отвращением смотрели на новую войну. Однако все знали, что императору надобно повиноваться, и когда он приказывал быть веселым, надобно смеяться и радоваться, хоть радости в сердце и не оставалось.

Почти в это самое время при дворе была объявлена кадриль, где главную роль играли сестры императора. Кадриль сама по себе не значила ничего: прелестного в ней было только две принцессы, и из них принцесса Боргезе казалась идеалом красоты.

Она изображала собой Италию, и в этом совершенно фантастическом костюме, изобретенном с удивительным вкусом, была очаровательна. На голове ее красовался легкий шлем из вороненого золота, с несколькими легкими страусиными перьями, ослепляющими своей белизной. Небольшая эгида из золотой чешуи покрывала грудь ее, и от нее шла туника из индийской кисеи, вышитой золотыми блестками; но всего больше восхищали ее руки и ноги! На руках были широкие золотые браслеты с превосходными камеями дома Боргезе, который славился драгоценностями такого рода, на ногах — полусапожки с пурпурными, вышитыми золотом завязками, которые на каждом перекрестье застегивались камеей же. Эгида застегивалась на груди великолепной камеей с изображением умирающей медузы — самый дорогой и великолепный предмет в богатой коллекции дома Боргезе. Наконец, принцесса держала в своей маленькой ручке небольшое золотое копье.

Невозможно выразить, какое впечатление произвела она, когда вышла на сцену, где сыграла коротенькую пантомиму со своей сестрой, которая представляла Францию. Принцесса Полина была похожа на какое-то фантастическое видение, вызванное небесной силою: это был ангел, сошедший с неба на светозарном луче. Она казалась идеальным созданием, нежным и роскошным — сильфида со шлемом и копьем, с легким белым облаком, развевающимся на блестящей поверхности шлема, тихая и сладостная во всех своих движениях, потому что утомленно-ленивое тело ее не имело воли двигаться; всем, даже своею небрежностью, она была достойна обожания. Ах! Если сестра ее когда-нибудь завидовала пленительной красоте принцессы, этот вечер, конечно, не утишил ее зависти. Не знаю, кто присоветовал королеве Неаполитанской одеться так смешно, как была она одета, особенно с ее талией, уже и тогда короткой и толстой.

Одной из твердых опор своей империи Наполеон почитал Рейнский союз: он видел в нем создание удивительное не только своею силой, но и природой. В самом деле, сокровище это, порожденное гением Генриха IV и умноженное Наполеоном, было бы удивительно, если бы ему дали другое направление. Но Наполеон не понял германцев: он ласкал и тешил одних лишь владетелей Рейнского союза, тогда как народы составляли там истинную силу, которую надобно было привлечь к себе. Владетелям давали земли, области, увеличивали их владения и блеск их корон, но они не имели власти. А народы между тем развивались, просвещались и во мраке ждали дня мщения. Германец, более откровенный, чем житель Юга, не станет кидать яд в цистерны, не сожжет хлеба и не зарежет спящего врага; но он возьмет меч и поразит им неприятеля в день мщения. Германцы составили между собою союз, известный под именем «Союза доблести» (Tugendbund). Так ошибся Наполеон, не принимая германские народы в расчет как людей, а принимая только количественную их силу, увеличивая или уменьшая ее в своих союзных договорах! Но теперь мы вступили в эпоху, где все делалось несчастьем, и даже слава наша!

Россия и Порта заключили договор. Утверждали, что Наполеон не знал о нем; говорили и многое другое в то достопамятное время, но также и молчали о многом! После все пришло в замешательство; но из этого замешательства можно извлечь несколько истин. Я постараюсь сделать это.

Годы 1810-й и 1811-й были неурожайными. Император, как отец, пекся обо всех нуждах народа и заботился, чтобы у него не было недостатка ни в чем. Отдали самые строгие приказания, с тем чтобы устроить большие заготовки для Парижа: в провинциях почти всегда есть хлеб, только Париж и другие большие города подвергаются риску голода.

В это-то время государственный советник Мааре, брат герцога Бассано и такой же честный человек, как он, был назначен заготовителем хлеба для Парижа, оставаясь в то же время генерал-провиантмейстером флота. Прежде него заготовлениями для Парижа распоряжался господин Поле, используя для этого пятьсот тысяч франков в месяц, которые выдавались переводом — на префекта полиции — на благотворительные дома и госпитали. Некоторое время все шло довольно хорошо, но с приближением 1812 года увидели нехватку самого необходимого — хлеб уже начинал повышаться в цене, и народ страдал.

Господин Монталиве призвал однажды к себе графа Дюбуа, префекта полиции, и сказал ему:

— С такого-то дня вы прекращаете выдачу переводов на госпитали господину Поле. Дело это поручено Мааре, государственному советнику.

Настал август месяц 1811 года. Герцог Бассано управлял тогда министерством иностранных дел, и если бы доверие императора к нему и к его сведениям равнялось уверенности Наполеона в собственных своих предвидениях, наши дела, может статься, были бы теперь в ином положении, и император, может быть, жил еще в Тюильри.

Герцог Бассано был один из самых замечательных людей нашего времени, из самых достойных управлять кораблем, увлекаемым в дрейф. Какое-то благородное негодование тревожит меня, когда я вижу, что часто дела страны бывали вверены рукам неискусным, сердцам непатриотичным, людям неловким в трудном искусстве политики. А ведь все это могло делаться иначе. Герцог Бассано, наделенный от природы умом и дарованиями, соединенными с необычайной проницательностью и большим опытом практических дел, справедливо показался императору нужным человеком и сделался впоследствии тем более драгоценен для государства, что сокровище его опытности запечатлено событиями, которые сделали нашу эпоху столь важною. Я редко встречала человека более любезного, остроумного и способного усладить вечерний досуг в гостиной, наполненной самыми любезными и важными людьми. Никто не умеет говорить с большей приятностью и изяществом, он всегда говорит именно то, что должен сказать. Кроме того, до какой степени этот человек знает Францию и любит ее! Я питаю к герцогу Бассано глубокое уважение, основанное на том, что знаю о нем достоверно.

Таким образом, вверяя брату его управление провиантом армии и флота, император показал полное доверие свое к герцогу Бассано, потому что генерал-провиантмейстер должен был знать передвижение различных корпусов войск, и это обстоятельство, уже чрезвычайно важное само по себе, делалось вдвое значительней, когда генерал-провиантмейстер оказывался братом министра иностранных дел. Монталиве был тогда министром внутренних дел.

Пятнадцатого августа 1811 года гостиные в Сен-Клу наполнились множеством лиц, которые приехали с поклоном к императору. Он улыбался всем, но легко было понять, что какой-то важный предмет занимает и тревожит его. Дождавшись, пока ему представится весь дипломатический корпус, он обратился к герцогу Бассано:

— Задержите в Сен-Клу министра внутренних дел, вашего брата, Дюбуа, Реаля и Реньо де Сен-Жан д’Анжели, после обедни мы составим совет. Скажите Монталиве, чтобы он послал в Париж за всеми сведениями, какие у него есть о прогнозе урожая нынешнего года и о том, сколько осталось хлеба с прошлого года. Если и у вашего брата есть заметки об этом, пусть привезет их с собой. Чтобы всё и все успели собраться, совет состоится в три часа.

Герцог Бассано тотчас исполнил приказание, Монталиве поехал взять заметки, затребованные императором, и в три часа совет открылся. Император казался мрачен и озабочен. Наконец он прервал молчание и спросил у Монталиве, как идет сбор хлеба в этом году во Франции. Монталиве отвечал, что сбор хлеба идет как нельзя лучше. Император только взглянул на Монталиве и обратился к другому советнику с тем же вопросом. Мааре отвечал, что собранные им данные еще не окончательны и потому он не может тотчас отвечать на вопрос такой важности, однако считает себя вправе сказать, что не разделяет надежд господина Монталиве. Дюбуа и еще несколько человек были такого же мнения; но большинство подтвердили, что сбор хлеба идет хорошо.

Император слушал, опершись локтем на ручку кресла и поддерживая ладонью свой лоб. Наконец он поднял голову, окинул все собрание взглядом глубоким и пронзительным, который был острее кинжала, и медленно проговорил следующие слова:

— А я, милостивые государи, я говорю вам, что неправда, будто у нас хорош сбор хлеба. Напротив, он даже дурен! Вы все знаете, как необходимо для спокойствия Франции, и особенно для Парижа, чтобы не было недостатка в хлебе. Я видел много бунтов, которые не вспыхнули бы, будь у народа в то время хлеб. Надобно заняться этим делом не так легкомысленно.

Совет по продовольствию стал собираться регулярно. Император видел, что приближается минута, когда ему придется оставить Париж, и чрезвычайно заботился о состоянии дел. Поэтому он всегда сам председательствовал на заседаниях этого продовольственного комитета.

Однажды Монталиве, окончив свой доклад, сказал:

— Одним словом, ваше величество не должны беспокоиться: хлеб будет дорог, но его будет достаточно.

Едва выговорил он эти последние слова, как император встал перед ним и поглядел на него грозно. Губы его дрожали, он был прекрасен в этом гневе.

— Это что значит, милостивый государь? Что такое вы разумеете, говоря: хлеб будет дорог, но его будет достаточно! О ком, думаете вы, забочусь я вместе с вами уже два месяца? О богатых? Как бы не так! Да какая мне разница, будет хлеб у вас или нет? Я знаю, что богатые найдут его, как находили прежде и как находят всё в этом мире. Мне надобно, милостивый государь, чтобы хлеб был у народа, чтобы у него было много хлеба, хорошего и по низкой цене, чтобы работник мог прокормить свое семейство!

Голос его возвышался все более и более и наконец загремел так, что от него, можно сказать, заколебались своды. Потом император прибавил спокойнее:

— Господа! Когда я буду далеко от Франции, не забывайте, что первым попечением власти, которую оставлю я здесь, является непрерывная забота о спокойствии и общественном благополучии, а продовольствие составляет главную пружину этого, особенно для народа.

Глава LVI. 1812 год. Император покидает Париж

Сказанное мной в предыдущих главах о графе Дюбуа напоминает мне довольно смешную историю, начало которой относится к давнему прошлому, а развязка случилась именно в то время, о котором я теперь рассказываю.

Однажды парижский префект полиции получил донесение о происшествии в церкви Сен-Жермен в ночь на Рождество. Один молодой священник, красноречивый человек, произнес с кафедры проповедь, которая призывала прямо к бунту и произвела на слушателей большое впечатление. Император не любил таких сцен, рассердился и велел строго наказать священника. Префект полиции тотчас начал действовать, причем решительно и оригинально. Аббат Фурнье (так звали этого молодого священника) был в тот же день взят под стражу и посажен в тюрьму. Но в какую тюрьму, думаете вы? В Шарантон! В сумасшедший дом!

Едва узнали, что аббат Фурнье взят под стражу, как все многочисленные его почитатели хором возопили так громко, что можно было оглохнуть. Императора закидали просьбами со всех сторон и от всех. Словом, аббат Фурнье один произвел больше волнений, нежели произвело бы все его духовенство, когда бы его стали преследовать. К префекту явилась депутация.

— На что же вы жалуетесь? — спросил он этих депутатов. — Не на то ли, что я велел взять под стражу аббата Фурнье? Но, господа, мог ли я поступить иначе? Неужели вы хотите, чтобы я позволил проповедовать возмущение у самых дверей Тюильри? Вы жалуетесь еще, что он сидит в Шарантоне? А лучше было бы, если б он явился перед судом? Там его уже давно осудили бы, потому что он виновен, и велели бы расстрелять. А это, согласитесь, была бы не слишком приличная смерть для аббата.

— Милостивый государь! — отвечал один духовный человек с большими дарованиями, но фанатик по образу мыслей. — Аббат Фурнье умер бы за своего Бога и короля! Он был бы мучеником, а для такого великого дела всякая смерть прекрасна.

— Красноречиво сказано, господин аббат! — отвечал Дюбуа. — Но неужели вы думаете, что этот Фурнье будет не рад, когда отделается только званием сумасшедшего? Мы подержим его в надежном месте, чтобы он несколько месяцев придерживался успокоительной диеты, а потом отпустим. Разве вы не уверены, что он будет тогда благоразумнее?

Депутация ушла с тем же, с чем пришла, и аббат Фурнье много месяцев оставался в Шарантоне; а между тем к императору беспрестанно приставали, чтобы он освободил его. Наполеон не хотел, однако, выпускать заключенного и поэтому отправил его в Мантую, где поручил настоятелю капуцинского монастыря, чтобы тот непосредственно наблюдал за ним и отвечал за него. Через несколько лет кардинал Феш, отправляясь в Рим, попросил императора сделать ему небольшую милость. Император улыбнулся, думая, что, вероятно, он хочет просить какую-нибудь картину из Квиринальского дворца. Но нет, он просил освободить аббата Фурнье.

— Господи, — сказал император, — да что вам за дело до этого аббата? Право, о нем одном шумят больше, нежели о десяти депутатах. И что вы хотите делать с ним?

— Боже мой! Я хочу только, чтобы этот бедный молодой человек опять увидел небо и поля! — отвечал добрый кардинал. — Я ручаюсь вам за него: он не сделает никакого зла. Он будет жить в моем доме, а меня вы знаете довольно и можете быть уверены, что не от меня явится ветер, который соберет вокруг вас бурю.

— С этим условием я возвращаю ему свободу, — сказал император. — Надеюсь, он будет признателен вам.

Кардинал тотчас по приезде в Мантую отправился в капуцинский монастырь и освободил беднягу, объявив ему, на каких условиях добился освобождения.

— Я поручился за вас, господин аббат, — сказал он ему, — и вы должны подтвердить мне мое убеждение в том, что вы решились вести себя хорошо. Это условие необходимо, как вы согласитесь сами, принадлежа теперь к моему штату. И взамен вы можете быть уверены, что никогда не будет у вас такого яростного защитника, как я.

Аббат Фурнье, человек мужественный, умный и чрезвычайно благочестивый, понял все, что сказал ему кардинал, потому что слушал умом и душою. Он отправился в Рим с кардиналом Фешем, сделался домашним его секретарем и впоследствии получил звание омонье при императоре. Повторяю, это человек очень умный и достойный. Он выделялся из толпы обычных людей, которую составляли в то время священники, нетерпимые и служившие величайшим препятствием для католической религии во Франции, потому что после пятнадцати лет совершенной свободы в исповедании они принесли с собой деспотизм нетерпимости, это вечное доказательство ума слабого. Многие духовные лица забывали, что Наполеон открыл церкви, призвал обратно священников, заключил новый договор с Римом и все христианское во Франции обязано ему признательностью. Но люди умные поняли его: аббат Буллон даже увлекался иногда в своих проповедях славословиями; кардинал Мори, Фрессине, Фетрие, аббат Гильон и множество других, которых могла бы я назвать, объединились вокруг императора. Конечно, мне могли бы возразить, что политическая совесть кардинала Мори была гибкой и так же легко мог он жертвовать и своими религиозными воззрениями. Но, как бы то ни было, в описываемое мной время духовенство шло по пути, открытому и очищенному для них Наполеоном.

Аббат Фурнье, как человек умный, понял, что ему надо делать, и проповедовал особым образом. Император был так доволен им, что когда понадобилось назначить епископа в Монпелье, он послал туда Фурнье, того самого аббата, которого засадил в свое время в капуцинский монастырь в Мантуе, потому что его сочли сумасшедшим.

И вот однажды, когда Дюбуа был дома, ему доложили о приезде его преосвященства епископа Монпельеского! Он знал, кого избрал император, и произнесенное привратником имя заставило его улыбнуться; он поспешил навстречу новому прелату, который подходил к нему, тоже улыбаясь.

— Граф! — сказал он, взяв его за руку. — Я приехал поблагодарить вас! Вы видите, как я следую евангельским правилам забвения обид! Но шутки в сторону, я в самом деле обязан вам вечной признательностью; потому что если бы меня не засадили как сумасшедшего, и не заперли в таком месте, где я точно мог потерять рассудок, то не перевезли бы в Мантую, кардинал Феш не принял бы участия в моем положении и не увез бы с собой в Рим. И я не стал бы теперь епископом и вашим покорнейшим слугой.

Не правда ли, история аббата Фурнье довольна странна? Он и теперь живет в Лангедоке, управляя епископством Нарбоннским, к которому, кажется, присоединено Монпельеское.

В это время происходили удивительные сцены в другой части земного шара: Анри Кристоф стал королем Гаити! Конституция королевства Гаити была составлена по образцу французской 1804 года. Эта пародия на великую империю и великого человека послужила поводом к глупым и жалким насмешкам.

Между тем как обряды коронования Кристофа занимали черных жителей Антильских островов, наша старая Европа видела грозу, готовую поколебать ее готические основания. Империи волновались и грозили одна другой взаимным истреблением. Франция готовилась к борьбе как завоевательница, что касается России, которая не могла уже долее скрывать неприязненных своих намерений, она не только принимала битву, но, казалось, вызывала на нее, подавала сигнал к ней. Другие государства еще робели, потому что при первом движении боль в ранах, еще свежих, напоминала им, как упорно преследовал их Наполеон.

Герцог Бассано, в сердце которого Франция всегда занимала первое место, употребил весь истекавший год на умножение числа наших союзников, но Австрия, хоть и ближайшая союзница наша, неохотно соглашалась способствовать устрашению России. Пруссия показывала себя еще больше упрямою, и господин Круземарк, тогдашний поверенный ее, явно не хотел соглашаться ни на что, а это был человек достойный и твердый в принятом намерении. Но для нас всего важнее было обеспечить себя со стороны Пруссии: она должна была представлять нас — или подвергнуться истреблению. Минута приближалась, и медлить было нельзя. Вот что министр иностранных дел Франции герцог Бассано писал Круземарку:

«Любезный барон! Наступила минута решить жребий Пруссии. Не могу скрыть от вас, что для нее это есть вопрос жизни и смерти. Вы знаете, император еще в Тильзите имел намерения самые строгие; эти намерения таковы же и теперь, и они могут остаться без исполнения только в том случае, если Пруссия будет нашей союзницей, верною союзницей. Минута дорога, и обстоятельства очень важны; подумайте об этом».

Круземарк понял, что Пруссия погибнет, если император Наполеон снимет кровлю хоть с одной из ее хижин, и в феврале между Францией и Берлинским кабинетом был подписан в Париже оборонительный и наступательный договор.

Что касается Австрии, она была нашей естественной союзницей, но, вместе с тем, еще более естественной противницей. Известно, чем кончился этот союз, на который император опирался с такою глубокой уверенностью. Кроме того, Дания, Рейнский союз — все было за нас в ту минуту, когда прозвучала первая труба, возвещавшая поход.

Жюно, подлечившись, с жаром просил императора дать ему какое-нибудь место. Император дал ему поручение самое великолепное: он послал его в Милан принять командование над итальянскими войсками и вести их на север. Жюно был совершенно счастлив и отправился из Парижа в то самое время, когда подписали оборонительный и наступательный договор с Австрией (24 февраля 1812 года). Она давала нам тридцать тысяч человек и шестьдесят пушек. Князь Шварценберг должен был начальствовать над австрийскими войсками.

Между тем Испания снова стала театром побед, удивительных побед маршала Сюше. Взятие им Валенсии — одно из самых славных дел его и великолепное завоевание. Император очень хорошо чувствовал цену его и тотчас велел выдать Арагонской армии двести миллионов франков, а Сюше именно тогда получил титул герцога Альбуфейры.

Но, как бы для соблюдения равновесия, в то самое время, когда Сюше срывал для нас свежие лавры на цветущих долинах Валенсии, Веллингтон стал победителем в пустынях Сьюдад-Родриго и Альмейды. Англичане опять взяли Бадахос, а сражение Таррагонское, где победителем остался Сюше, было горестно искуплено поражением, которое испытали мы при Арапилесе. Это была целая цепь потерь, которых не вознаграждали победы, уже бесполезные: падающий, умирающий солдат не заменяется в нравственном смысле гибелью десяти неприятелей.

Император оставил Париж. Это был день печальный, хотя солнце блистало, а в воздухе благоухал аромат фиалок. Есть воспоминания, которых время не изглаживает, есть даже такие, которые оно только усиливает и глубоко запечатлевает в сердце. Таково и воскресшее теперь в душе моей воспоминание. Я еще вижу императора, с выражением, какого никогда раньше не видела на лице его. Он был со своим сыном. Ребенок, обожавший отца, обвил ручонками его шею и как будто прижимал его к своему сердцу, которое должно было перестать биться на заре жизни! Бедный, милый ангел, как он был прекрасен! Как радовался отец его красоте! Император стоял как бы отягощенный слишком великим счастьем! Он был в эту минуту самым великим, самым лучшим из людей! Сначала он играл с сыном, потом ребенок тихо прекратил свои игры, положил белокурую головку на широкую грудь отца и после нескольких нежных ласк заснул, а отец его, сделав знак рукою, сел как можно тише, чтобы не разбудить сына. О, кто не видал его в этом положении, истинно пленительном, тот не знает его! И как заботливо положил он свое дитя в колыбель! Вся эта сцена, конечно, не значит ничего сама по себе, и я даже затруднилась бы с ответом, если б меня спросили, почему же эта сцена, почему это событие? Отец, который целует свое спящее дитя и глядит на него молча, — что может быть проще этого? Но это Наполеон, властитель половины мира, человек, которого предубежденные голоса часто представляют нам готовым пожертвовать всем для своей страсти и не любившим ничего в мире! Это воспоминание представляет мне его прекрасным, как молодую мать, у которой навернулись на глаза слезы от первого материнского чувства, когда дитя ее в первый раз улыбается ей. Наполеон, конечно, думал в ту минуту, что пуля или ядро могут убить его, и тогда — как останется в мире это милое, восхитительное создание? Увы, может быть, завеса будущего приподнималась перед ним в ту минуту.

Наконец Наполеон отправился. Он остановился в Германии отдать последние приказания и собрать всех, кто должен был идти с ним. Глубоко проницательный взгляд его провидел, что этот поход решит многое и ничем нельзя будет вознаградить поражение. Он знал Пруссию, знал, что и Рейнский союз не питает к нему ни малейшей привязанности.

В то время когда границы старой Европы колебались при исходе стольких народов, невольно хотелось исчислить эти самые народы и постараться взвесить различные соотношения.

Народонаселение Европы составляло тогда сто восемьдесят два миллиона человек, из которых надобно вычесть десять миллионов обитателей Европейской Турции.

Франция 42 000 000

Королевство Итальянское 6 000 000

Области Неаполь, Лука, Пьомбино 4 600 000

Иллирийские 1 100 000

Испания 10 500 000

Португалия 3 000 000

Вестфалия 2 100 000

________

69 300 000

Итого, более трети Европы находилось под непосредственной властью Наполеона или его братьев. Теперь исчислим народы, находившиеся под его протекторатом.

Рейнский союз 11 000 000

Швейцария 1 600 000

Великое герцогство Варшавское 3600 000

________

16 200 000

Таким образом, восемьдесят пять миллионов человек было под властью Наполеона[230].

А вот исчисление корпусов войск, составлявших ту страшную массу, которая ринулась на Россию и падением своим поколебала всю Европу:

маршал Даву — 1-й корпус пехоты,

маршал Удино — 2-й корпус,

маршал Ней — 3-й корпус,

принц Евгений — 4-й корпус,

князь Понятовский — 5-й корпус,

генерал Гувион Сен-Сир — 6-й корпус,

генерал Ренье — 7-й корпус,

герцог Абрантес — 8-й корпус,

маршал Виктор — 9-й корпус,

маршал Макдональд —10-й корпус.

Вся кавалерия армии, составлявшая четыре корпуса, была под началом Мюрата, а корпуса ее находились под командованием генералов Нансути, Монбрёна, Груши и Латур-Мобура. Старая гвардия оставалась под началом герцога Данцингского и маршала Бессьера; молодой гвардией командовал Мортье; гвардейская кавалерия действовала отдельно от кавалерии армейской. Все это огромное соединение людей составляло четыреста пятьдесят тысяч человек, из них двести семьдесят тысяч строевых. В это число я не включаю Австрийский корпус, который состоял из тридцати тысяч человек и управлялся отдельно.

Русская армия разделялась на две части и резерв. Обе ее части назывались 1-й и 2-й Западными армиями. Генерал Барклай де Толли начальствовал первой, генерал Багратион — второй. Резерв был вверен генералу Тормасову. В русской армии насчитывалось, как говорят, триста шестьдесят тысяч человек.

В это время Париж представлял собой зрелище любопытное, но печальное. Все уезжали: мужья, братья, сыновья, друзья — все ехали на войну. И жены, сестры, матери, подруги плакали, а для успокоения уезжали на воды или в свои поместья, в Италию, в Швейцарию. Я была тогда очень больна — сказывались последствия моего путешествия в Испанию и беспокойство из-за Альфреда, моего сына. Я опять страдала нервической болью в желудке, которая была так опасна, что я боялась смертельных припадков. Воды в Котере однажды уже помогли мне, и я хотела еще раз испытать то же средство, но Котере был слишком далеко. Мне сказали, что воды в Эвиане имеют почти такую же целительную силу, и я решилась ехать туда. Приехав в Мальмезон на завтрак к Жозефине, я рассказала ей о планах моего путешествия.

— Ах, пожалуйста, поезжайте в Савойю! — сказала она. — Я поеду в Милан и, возвращаясь во Францию, буду в Женеве и, верно, в Эвиане. Там встречу я вас с большим удовольствием.

Императрица Жозефина умела говорить так пленительно, глядеть так ласково и нежно, когда хотела склонить вас к чему-нибудь, что трудно было противиться ей; поэтому я дала обещание ехать в Эвиан, хоть и знала, что там должны были быть многие особы императорской фамилии. В самом деле, принцесса Полина, императрица-мать, королева Испанская и принцесса Шведская должны были провести лето в Эвиане, в Савойе. Это общество казалось слишком блистательным для такого места, где самая простая жизнь есть самая приятная, но зато там можно было найти вознаграждение — красоту страны. Кроме того, с готовностью быть вежливой, но не раболепной, можно, наверное, провести время хорошо в каком бы то ни было уголке мира.

Решившись ехать в Эвиан, я взяла с собой старшего сына, тогда трехлетнего, и оставила младшего с его кормилицей, под надзором человека, служившего при муже. Обеих дочерей моих, с их англичанкой и нянькой, я оставила под присмотром госпожи Навар, женщины умной и с почтенным характером; я всегда питала к ней глубокое уважение. Вверив ей дочерей своих, я могла спокойно отправиться в Савойю. Тогда я, как и все, у кого был сердечные привязанности в армии, еще не имела причин беспокоиться. Напротив, мне казалось, что эта неизмеримая сила, в первый раз собранная под нашими знаменами, должна уничтожить все препятствия. Увы, жизнь наша состоит из разочарований и обманутых надежд, так что я думаю теперь, не благо ли смерть?..

Император хотел, еще не сделав ни одного выстрела из пушки, испытать последние средства для выяснения истинного отношения России.

Нарбонн, при всей своей придворной ловкости, не мог дать никакого отчета о поездке своей в Вильну. Наполеон больше надеялся на свидание с императором Австрийским, своим тестем, и еще больше — на свидание с Меттернихом, первым министром Франца I. Наполеон привез жену в Дрезден, как бы для свидания с отцом, но на самом деле, конечно, для того, чтобы узнать подробнее о переходах лабиринта, в который готовился вступить.

Свидание это только еще больше закрыло глаза ему, а уверенность, что Соединенные Штаты будут воевать с Великобританией, довершила все. Генерал Блумфильд в главной квартире своей в Нью-Йорке объявил о войне американского правительства с Англией, и по случайности (впрочем, довольно странной, потому что тут не могло быть ничего, кроме случайности) император объявил войну России в тот же самый день (22 июня 1812 года) в Пруссии. «Россия увлечена роком!» — говорил Наполеон. Но в то время, когда он таким образом наперед возвещал судьбу самого многочисленного народа в Европе, этот народ, со своей стороны, готовился к сопротивлению или скорее продолжал сопротивление, уже давно начатое. В Великих Луках Россия заключила мирный договор с Кадикским регентством, действовавшим от имени Фердинанда VII. Император Александр признал законность общего и чрезвычайного собрания в Кадиксе. В отдельной статье было сказано, что договаривающиеся стороны обязуются помогать друг другу во всем, что могло ускорить падение их общего врага. Этим врагом отныне был Наполеон.

В это время во Франции произошло, так сказать, семейственное перемещение, очень важное: отъезд королевской испанской фамилии, жившей в Марселе почти с самого отъезда их из Байонны. Брат мой, главный начальник полиции в Марселе, имевший отчасти под своим взором и на своей ответственности благородных и несчастных пленников, с удовольствием наблюдал отъезд их, тем более что Карл IV страдал от сидячей жизни, какую был вынужден был там вести. Альберт надеялся, что в Риме почтенный старец сможет, наконец, заниматься любимой своей охотой; кроме того, коротко зная генерала Миолиса, римского генерал-губернатора, он был уверен, что благородные изгнанники найдут там всю возможную опеку и внимание гостеприимства.

Императрица Жозефина оставила неизгладимое впечатление в памяти испанских властителей: она покровительствовала несчастливой семье. Когда, особенно в отсутствии императора, суммы, назначенные на содержание короля, выдавались слишком неспешно, императрица употребляла тысячи усилий, чтобы их выплатили, и если не справлялась самостоятельно, то говорила господину Калье:

«Ну, милый полковник, надобно увидеть императора: не он поступает так дурно. Поезжайте, я дам вам письмо к нему».

Калье тотчас садился в почтовую коляску, останавливался только для перемены лошадей и приезжал к императору, который в самом деле никогда не бывал виноват в задержке платежей; тот сердился, распоряжался написать приказ о выдаче, например трехсот тысяч франков, и сам отдавал его господину Калье, улыбаясь с той добротой и кротостью, которая так привлекала к нему сердца.

Господин Мааре, государственный человек, соединявший с большими достоинствами самый удивительный ум, недавно, говоря со мной и разделяя мое волнение при разговоре об императоре, сказал, что мог видеть со своего высокого положения при Наполеоне, как справедлива басня о медведе и камне[231].

— Но, конечно, у императора были друзья, — сказала я ему, — только хорошо ли служили они ему?

— Ах, — отвечал мне герцог Бассано, — знаете ли, в чем состояло, может быть, величайшее несчастье императора? Ему служили слишком усердно!

Он, в самом деле, говорил правду: когда хотят сделать больше, нежели позволяют обстоятельства, в этом случае добро столь же пагубно, как зло, потому что чрезмерное усилие оказывает разрушительное действие. Впоследствии я обдумала эту мысль и нашла ее удивительно верной! Да, императору часто служили слишком усердно.

Императрица Жозефина, конечно, могла бы подтвердить истину мной сказанного, потому что вся жизнь ее, вся судьба ниспровергнута и истреблена из усердия к императору!

Когда я увидела опять императрицу, это было уже спустя долгое время по возвращении моем из Испании. Она жила в Наварре, когда я приехала в Париж, и возвратилась лишь осенью.

Я нашла, что она очень потолстела: это и шло к ней, и нет; шло к ее лицу, потому что как только женщина переступила за сорок лет, она должна пополнеть, чтобы лицо ее казалось еще молодым. Но это было очень невыгодно для прелестной наружности императрицы: пленительный стан ее, который составлял почти всю ее красоту, испортился совершенно, она сделалась слишком тяжеловесна, особенно в груди и бедрах.

Впрочем, в тот день, о котором я говорю, одета она была очаровательно, и в этом наряде казалась мне гораздо лучше, нежели в парадном вечернем. Теперь не увидишь той утренней роскоши, которая господствовала в наше время, и это, право, не к лучшему: роскошь доставляла работу трудящемуся классу, а женщины одевались гораздо наряднее. Теперь не то чтобы стали экономнее, нет, но покупают старинные куклы, японские вазы, с трещинами и обитые, и покупают за сумасшедшую цену, хоть эти вещи и не имеют ни малейшей ценности[232].

Наряд императрицы отличался удивительным вкусом и свежестью: платье из индийской кисеи, которую можно назвать воздушною тканью, хотя она, несмотря на тонкость, была вышита звездочками, а в середине каждой звездочки красовалась кружевная решетка; ее платье было с высоким лифом и сделано как редингот. Кругом его украшали великолепные английские кружева, шириною в две ладони, густо собранные; они же были вокруг шеи и спереди платья. На некотором расстоянии один от другого располагались прелестные атласные банты, голубые, самого свежего и чистого оттенка бирюзы. Чехол — атласный, такого же цвета, как ленты. На голове императрицы был чепчик с оборками из английских кружев такого же рисунка, как на платье, но еще нежнее. Невозможно изобрести ничего прелестнее этого наряда, и нельзя было носить его лучше; он приводил в восхищение!

Если вы хотите подражать ему теперь, не велите украшать ваше платье тюлем, потому что складки будут грубы и лишены всякой прелести; не берите для себя дурной кисеи, прозрачной и нетонкой, потому что цвет будет уже не тот. Вообще, желая подражать свежим, роскошным нарядам того времени, когда вкус шел рядом с богатством, не употребляйте ничего поддельного, а надевайте платья самые простые.

Должна сказать, что лучшее доказательство вкуса Жозефины — неизящные наряды Марии Луизы; у нее были те же самые мастера и огромные суммы для издержек, но никогда не видала я на ней нарядов прелестных и изящных. Думаю, что в этом была виновата она сама: герцогиня Монтебелло, которая очень понимает, что значит хорошо одеваться, не могла вмешиваться в это, потому что была дамой почетной, а не приближенной.

Императрица-мать обращалась с Марией Луизой чрезвычайно осторожно. Она вообще заботилась только о том, чтобы многочисленные дети ее жили в согласии друг с другом. Повторяю здесь то, что говорила уже не раз: императрица-мать — одна из лучших женщин своего времени, но могу прибавить к этому, что она не любила Марии Луизы.

Императрица-мать превосходно поставила себя в отношении к невестке. В первые месяцы своего брака молодая императрица думала, что в многочисленном семействе ее мужа она должна заниматься только им и королевою Неаполитанской, которая встретила ее на границе. Императрица-мать понимала как нельзя лучше, что не следует смущать семейное согласие своими жалобами, впрочем, бесполезными, и нашла средство заставить молодую невестку уважать себя. Однажды Мария Луиза была у нее одновременно с императором и сказала ей:

— Государыня! Я приехала к вам обедать, но, пожалуйста, не беспокойтесь — я приехала к вам не как императрица, а запросто, чтобы побыть у вас.

— Боже мой! — прервала ее императрица-мать и поцеловала в лоб. — Я и сама не буду нисколько церемониться и приму вас как дочь. Жена императора будет запросто обедать у матери императора.

Жозефина была гораздо менее внимательна к императрице-матери, нежели Мария Луиза, и в этом случае у нее были дурные советники. Добавлю еще, что император не всегда показывал своей матери столько заботливости, сколько желал бы сам, но всегда оскорблялся, когда узнавал, что с нею обходились дурно.

Глава LVII. Заговор генерала Мале

После превосходного сочинения графа Филиппа Сегюра я не могу, да и не имею надобности описывать подробности похода в Россию. Армия наша находилась в Москве, и — трудно поверить этому — офицеры наши смеялись там, танцевали, играли комедии!

Между тем русские армии сближались от берегов Буга и Финского залива. Молдавская армия угрожала отрезать нас от сообщения с Варшавой. Мы начинали пробуждаться от сна, и пробуждение было ужасно.

Император принял все предосторожности, чтобы пагубные известия не доходили до Парижа, но это было тщетно: там получали письма, туда приезжали курьеры. Мы с архиканцлером сказали однажды друг другу, что эти сбивчивые, темные известия были гораздо вреднее, нежели бюллетени искренние и правдивые, каким был первый после отступления из Москвы. В Париже гнездились тогда недовольные, потому что они есть во всякое время. Полиция присматривала за ними, но с какого-то времени она выглядела как будто спящей: всегда распахнутые глаза ее стали часто смыкаться, и, правду сказать, со времени удаления графа Дюбуа парижская полиция управлялась чрезвычайно дурно. Неопровержимым доказательством этого служит странное событие — заговор генерала Мале.

Когда в истории нашей со временем будут читать, что однажды в Париже совершенно неожиданно, без малейшего повода к тому, некий человек в одиночку едва не ниспроверг правительство и не учредил новый порядок, хоть этого никто не требовал и не желал, такому рассказу, конечно, не поверят. А если добавят, что тот же человек сам взял под стражу министра полиции и его заместителя, то внуки наши станут говорить своим прабабушкам: «Ах, бабуля, вечно ты рассказываешь!»

Но всё это случилось 23 октября 1812 года. Чтобы поняли значение такого происшествия, надобно начать его несколько издалека.

Когда император находился в Байонне (в 1808 и 1809 годах), Дюбуа, всегда внимательный к брожениям умов в Париже, бодрствовал с еще большей строгостью. Тогда и Фуше был еще министром. Вдруг префект полиции получил известие, что составляется заговор, и он даже на таком этапе, что может внушать беспокойство. Руководителями заговора были генералы, принадлежавшие к Рейнской армии: генерал Мале, генерал Лагори, некогда адъютант Моро, и еще один, вовсе безвестный; они-то взялись низвергнуть империю. Но заговор их имел скрытую причину, и в окрестностях его было очень мало войск — начиналась Испанская кампания. И даже гвардия шла к Пиренеям. Известно, что император всегда чувствовал какую-то недоверчивость к тому, что называл он хвостом Робеспьера, и поручил всем блюстителям безопасности, особенно в Париже, надзирать за этой частью населения. Граф Дюбуа, удивительно проницательный и далеко оставивший за собой всех прежних начальников парижской полиции, быстро сообразил, что Мале не один является руководителем этого предприятия. Хотели восстановить республику и при ней трех консулов. А кого делала нашими шестью повелителями будущая республика? Это осталось малоизвестным, но, говорят, что одним из консулов назначили герцога Отрантского, другим — господина Талейрана, а третьим, но по достоинству первым консулом, хотел быть генерал Серван, бывший военный министр, которого не без основания называли маркизом Серваном до революции, потому что он и был маркиз. Но он не хотел оставаться только дворянином: титул диктатора или первого консула казался ему приличнее, и он вздумал опрокинуть кумира Франции, чтобы сесть на его место.

План хоть куда, и исполни генерал Серван его удачно, он прослыл бы искусным человеком; при неудаче же он остался только глупцом. Впрочем, и глупцом он был не вполне, потому что умел вовремя удалиться. Он хотел выполнить свой план во время первого похода против русских, но успехи Наполеона помешали ему. Вторая попытка его должна была осуществиться тотчас по выступлении из Парижа шести тысяч гренадеров старой гвардии, отправлявшихся в Байонну. Тогда-то граф Дюбуа и раскрыл всё это дело, которое уже приближалось к развязке. Оно было представлено императору вместе с именами заговорщиков. Император прежде всего не велел производить процесса без своего участия. По приезде в Париж он вычеркнул своей рукой всё, что походило на осуждение. Но явно было, что его хотели убить, потому что в первом деле генерала Мале говорилось о «похищении» императора во время одной из его поездок в Мальмезон, а можно сообразить, что значит похищение Наполеона. Однако он простил всё, и виновные были только отправлены в Южную Францию и в Италию. Что касается генералов Мале и Лагори, их поместили в больничный дом: Мале к некоему Дюбюиссону; для последнего, конечно, было несчастьем иметь под своим кровом такого человека.

Вечером 22 октября Мале играл в шахматы с одним священником, который нисколько не разделял его мнений; но когда надобно бывает вооружиться против могущества, неприязненного обоим, тогда перед ярким цветом сильной решимости исчезают все оттенки, и это очень понятно. Если загорится дом и я увижу, что мне надобно носить воду для тушения пожара, стану ли я рассуждать, что этот дом принадлежит моему врагу? Я живу в этом доме, в нем сгорит мое дитя, если я не подам помощи, — и я помогаю. Генерал Мале думал, что надо спасать Францию, и священник, аббат, которого звали Лафон, думал то же. Вот где крылась причина доверия к нему генерала Мале. Он сказал аббату Лафону, что надеется, что он, человек нисколько не важный, да еще находящийся под стражей, завтра утром переменит состояние всех дел в Европе. Однако он обманул и священника, сказав, что император умер и известие об этом дошло до него накануне вечером; архиканцлер теперь постарается удержать в тайне такое важное известие как можно дольше, но Сенат и Законодательный корпус созваны к 25-му числу. Мале прибавил с самым прямодушным видом, что это, вероятно, делается для признания императором Наполеона II.

— Вот для чего нам надобно спешить, — сказал он. — Французскому народу прежде всего нужно свободное суждение. Надобно, чтобы он мог сказать, хочет или не хочет он этого ребенка.

Аббат Лафон имел свои намерения и тем охотнее одобрил генерала Мале, что счел его сумасшедшим. Он говорил сам себе: пусть этот безумец проложит путь; мне все равно идти по его трупу, куда я хочу; дадим ему волю, а после запрем его, если другие не убьют раньше этого молодца.

Генерал Мале — человек столь необыкновенный, что надобно представить портрет его со всеми подробностями. Жизнь и смерть его равно достойны внимания, и обе составляют драгоценный материал для истории.

Карл Франсуа Мале происходил из благородной семьи, проживавшей в Доле, во Франш-Конте, и принадлежал к военному дворянству. Он родился 28 июня 1754 года; следовательно, к моменту заговора был уже не молод. Военное поприще свое он начал мушкетером, служил с шестнадцати лет и вышел в отставку, когда переформировали весь корпус. Хотя он был еще очень молод, он не поступил на действительную службу и, получив чин капитана кавалерии, удалился в Доль, где и жил до самой революции.

В то время новые философические идеи делали во Франции большие успехи — головы молодых людей кружились от них. Мале стал страстным приверженцем нового порядка и потому одним из первых был назначен командиром в батальон волонтеров, которые послужили основой нашей превосходной армии. Он отличился и доказал не только свою храбрость, но и военные дарования, так что, когда император присоединил к себе многих инакомыслящих генералов, Мале был в их числе. Он участвовал в Неаполитанском походе с генералом Шампионне, потом с Массена. Массена в нескольких своих донесениях говорил о нем с похвалой, вверил ему важный пост, сделав комендантом Павии. Но взгляды Мале были республиканскими в большей степени, нежели император допускал это в армии, и когда он стал проповедовать радикализм, его отставили и не дали должности. Так в 1809 году он вступил в заговор, зачинщиком которого был генерал Серван. Его взяли под стражу и могли бы не без причины расстрелять; но император был милосерден, сколько бы ни говорили глупостей на этот счет: никогда не придавал он смерти, если мог помиловать. Мале только остался под стражей.

Во время этого заключения встретился он с генералом Лагори, бывшим начальником штаба и адъютантом Моро, и с генералом Гидалем, также известным своими республиканскими взглядами. Мале сблизился с ними.

И вот Мале играет роль, которой нет другого примера в истории! Человек сидит в тюрьме и мечтает ниспровергнуть трон властителя, самого высокого могуществом, самого великого гением. И кто же этот человек, одним движением почти уничтоживший империю? Безвестный, ничтожный по своему влиянию. Как же страшен был для Наполеона час, когда он увидел, что можно погубить его, да еще в такое время, когда ничто не показывало опасностей, окружавших его после!

Двадцать второго октября Мале находился в одном из больничных домов, на улице Шарон в предместье Сент-Антуан. Он провел вечер, играя в шахматы с аббатом Лафоном, который тем не менее совсем не разделял его взглядов. Мале был задумчив и в самом деле не мог не задумываться, потому что план его уже был готов, и он хотел исполнить его в ту же ночь. Когда все разошлись по своим комнатам, Мале сошел в сад, перелез через стену и наконец был свободен, мог действовать. Но он был еще один, одиночка! Шел уничтожить человека, который даже своим именем заставлял трепетать Европу.

Первым делом Мале стало найти себе войско; он знал, что с войсками явятся деньги, а деньги дадут опять войска и так далее. Труднее всего достать первые сто тысяч франков или первую тысячу человек. Мале явился к полковнику одного из двух полков парижской гвардии и убедил его, что император умер под Москвой 7 октября. Тот сразу поверил ему.

Оттуда Мале бросился в казармы десятой когорты, где нашел батальонного командира Сулье и показал ему подложное постановление Сената, которым империя объявлялась низвергнутой, а генерал Мале назначался парижским комендантом. Господин Сулье, видно, очень желал верить всему этому, потому что тотчас велел своим солдатам стать под ружье и лично повел их к ратуше, которой овладел без всякого сопротивления.

Фрошо был тогда за городом и возвратился в Париж не раньше десяти утра, когда все уже готовились к принятию временного правительства. Приготовления были почти окончены, и бедный Фрошо подумал, что всего лучше ему возглавить их. Бедный, бедный Фрошо! Разве не должен был он сказать себе: но если император умер, то остается одно — воскликнуть «Да здравствует Наполеон Второй!»? Но он не подумал об этом, и мне страх как досадно за него, потому что ему пришлось отвечать перед тем, кто не любил прощать таких оскорблений.

Найдя себе войска, Мале тотчас освободил из тюрьмы генералов Лагори и Гидаля и распределил между ними роли. Генерал Гидаль отправился в префектуру полиции, а генерал Лагори — в министерство внутренних дел.

Нельзя было упрекнуть Савари, тогдашнего министра, в том, что он ленился и мало занимался своим делом. Часто он проводил ночи за составлением депеш для императора, и в эту самую ночь, 23 октября, он писал почти до рассвета. Только лег он в постель — или даже еще не ложился, — как к нему вошел камердинер его, дрожащий и бледный.

— Ах, ваше превосходительство! — сказал он. — Вас идут взять под стражу!

— Меня под стражу?! — вскричал герцог.

— У нас полон двор солдат, ими командует какой-то генерал, и они говорят, что пришли арестовать вас! Они поднимаются по парадной лестнице, а я прибежал, потому что, может быть, у вас есть опасные бумаги.

Бедный малый задыхался и был мертвецки бледен. Я в тот же самый день видела несчастного и могу сказать, что даже через двенадцать часов он оставался очень бледным.

Услышав, что его идут взять под стражу, герцог Ровиго вообразил, что это не иначе как по воле самого императора; поэтому он и не думал защищаться и не хотел даже скрыться: удар, столь неожиданный, жестоко поразил его. Когда дверь отворилась, он увидел перед собой человека и подумал, не во сне ли видит его: это был генерал Лагори. Герцог знал, что тот сидит в тюрьме Ла Форс, а тут видел его со шпагою и в генеральском мундире. Все, что происходило перед его глазами, произвело на него действие, подобное удару электричества. Он видел не видя и слышал не слыша.

— Ну, ты удивлен, что видишь меня, не правда ли? — сказал Лагори.

Удивление было не тем словом. Может быть, в языке и нет слова, которое выразило бы, что происходило тогда в голове герцога Ровиго. Он сам засадил Лагори в тюрьму, а тут видел его во главе солдат, пришедших взять под стражу его самого.

— Император умер! — сказал Лагори. — Народ, наконец, сам выбирает себе правителей.

Надобно отдать Савари справедливость. Услышав известие о смерти императора, он почти без чувств упал на стул, стоявший подле, и несколько секунд не видел и не слышал ничего: Савари истинно любил императора.

Однако по мере того как прояснялись его мысли, в душе его происходило новое волнение, он видел, хоть еще и не был убежден в этом, что дело нечисто, но оно исполняется и может иметь пагубные следствия. Император мог умереть при отступлении из России, но так ли должны были узнать об этом его министры? Это замечание, очень справедливое в основании своем, заставило его усомниться во всем, и он с твердостью сказал об этом Лагори.

— Лагори! — добавил он. — Мы вместе жили на бивуаках, вместе и в одних бивуаках окуривались неприятельским порохом… Надеюсь, ты не забудешь этого и не позволишь убить меня как собаку…

При слове убить Лагори вздрогнул, потому что он был честный человек.

— Кто говорит о смерти? — сказал он в волнении.

— Да все вокруг меня! — ответил герцог, устремляя на него строгий взгляд, который заставил Лагори потупить глаза. — Сверх того, — прибавил герцог Ровиго, — я спас жизнь твою, Лагори, во время дела Моро; надеюсь, ты не забудешь этого.

Лагори не ответил ничего, но он быстро подошел к Савари, взял его за руку и сжал ее почти судорожно. В самом деле, они были все как будто в бреду горячки. Наконец герцога Ровиго бросили в наемный кабриолет и отвезли в Ла Форс, где он с величайшим изумлением увидел господина Пакье, который так же мало понимал всё это непостижимое приключение, как и министр полиции. В довершение нелепости всей этой истории смотритель тюрьмы не хотел принимать их как взятых под стражу…

Между тем Мале отправился к генералу Гюлену, который в отсутствие Жюно, парижского губернатора, бывшего тогда в России, начальствовал войсками в Париже и Первой дивизией. Гюлен не знал генерала Мале, который был уже в комнате подле спальни Гюлена, бывшего в тот момент в постели со своей женой. Когда ему сказали, что какой-то генерал спрашивает его, Гюлен встал и в одном шлафроке вышел в ту комнату, где был Мале, который тотчас приступил к делу и объявил ему о смерти императора и об учреждении нового правительства. Гюлен поглядел на Мале и тотчас увидел, что это обман, но он был один во внутренних своих комнатах, а Мале говорил о войсках, приведенных им с собой Гюлен в ту же секунду решился поступить сообразно делу, потому что он был человек с умом и сильной волей. Только ему надобно было бы употребить свои кулаки и свою физическую силу[233], и он вздумал испугать этого пришельца и, сделав вид, что рассматривает постановление Сената и назначение Мале, подошел к своему бюро, будто для сличения подписи, а в самом деле для того, чтобы вынуть из ящика пару заряженных пистолетов. К несчастью, Мале увидел это по отражению в зеркале, сделал два шага в бедному Гюлену и почти в упор выстрелил в него из пистолета. Пуля попала в левую щеку, Гюлен упал. Мале, думая, что убил его, быстро сошел с лестницы и удалился из главного штаба, который помещался тогда в доме на Вандомской площади. Уходя, он приказал своим солдатам не выпускать никого из дома и сам поспешил к Дусе, начальнику штаба парижского коменданта, занимавшему это место с момента учреждения его, то есть с 1792 года. Тот знал Мале как свою мать, сказал бы Фигаро, и вместо всякого ответа на его болтовню о смерти императора и постановления Сената спросил у него, кто имел власть дать ему свободу, и приказал ему возвратиться в тюрьму.

Пока плац-майор Дусе говорил так, как должны были бы говорить Пакье и Ровиго, Мале соображал, что надобно употребить в дело и второй пистолет, бывший у него в кармане, и попробовать его над головой Дусе. Он уже засунул руку в карман, но тут вошли в комнату два человека, опытные в делах такого рода, и тихонько приблизились к беглому заключенному — старик Лаборд, парижский плац-адъютант, и инспектор полиции Паск. Он-то, по знаку Дусе, схватил генерала Мале под оба локтя, сжал и бросил на пол, да так, что тот не успел еще и достать пистолет. Мале тотчас связали, и Дусе поспешил в дом Первой военной дивизии: там только узнал он всё, что происходило. Гюлен был тяжело ранен, и сначала боялись за его жизнь; однако он скоро вылечился.

Этому призраку заговора хотели после придать важность и уверяли, что Мале имел обширные сношения с иностранцами. Не верю этому нисколько! Молчание его во время процесса доказывает только одно: ему нечего было сказать! Впрочем, довольно с него и того, что он арестовал министра полиции и отослал его в тюрьму, по тому же адресу отправил помощника его и ранил генерал-лейтенанта; всё это сделал он собственной своею мыслью, по собственному побуждению, и, наконец, заставил самого инспектора полиции выворотить себе руки… А этот поступил так, что, право, достоин был быть министром полиции или по крайней мере префектом. Если бы я была императором, я сделала бы это.

Мале связали как настоящего сумасшедшего, и всё дело его тотчас исчезло, как те создания фей, которые они, играя и шаля, воздвигают на пустынном острове и потом разрушают одним дуновением.

После этого поехали отыскивать господина Пакье и герцога Ровиго и водворили обоих в их домах.

В тот день 23 октября, часов в одиннадцать утра, я только что вошла в мою ванную комнату, когда услышала довольно громкий разговор господина Фиссона, секретаря моего мужа, с госпожою Лаллеман. Ванная комната была между нею и комнатою во двор. Госпожа Лаллеман отворила дверь и сказала мне:

— Милый друг! Понимаете ли вы, что говорит господин Фиссон? Для меня это арабская грамота.

— А что такое? — спросила я. — Не известие ли из армии?

— Правда, что это известие, — сказала госпожа Лаллеман, — только не из армии, и оно не страшное, а странное… — И она захохотала. Потом, отворив дверь, она велела господину Фиссону говорить со своего места и стала так, чтобы видеть, какое действие произведет это на меня.

— Я говорил госпоже Лаллеман, сударыня, — начал Фиссон, сам веселясь своим рассказом, — что герцог Ровиго был отвезен в Ла Форс сегодня утром в семь часов, в одно время с бароном Пакье; что их отправил туда генерал Мале; что теперь сам он в Тампле или не знаю где, а генерал Гюлен ранен пулею в лицо…

— Что за вздор! — вскричала я, не видя в его рассказе ничего кроме глупой шутки, потому что для меня весть о министре полиции в тюрьме Ла Форс казалась явной нелепостью. Но когда я уже не могла сомневаться, что всё это случилось действительно, признаюсь, я долго не могла опомниться от изумления. Так изумились и все. Это странное приключение привело в онемение всех парижан, кроме двух главных героев его. Они сделались от него только любезнее, милее. Ровиго, правда, беспокоился не много, равно как и Пакье; однако они не показывали этого и делали очень хорошо, потому что император, по возвращении своем, не сменил никого, кроме нашего доброго Фрошо, который был виновен только в одном: поверил слишком поспешно, что император так же смертен, как и всякий другой… Но кто хорошо знал придворный мир и его интриги, тем было ясно, что герцог Ровиго лишился прежней благосклонности. Да и барон Пакье видел себя удаленным от красной мантии, на которую давали ему право его ум, юридическое дарование и, могу сказать даже, его имя.

Что касается генерала Мале, право, нельзя не пожалеть о нем, особенно сопоставляя горестный его конец с этим блеском, каким всегда окружает человека необычайная смелость. Безумие его кажется только дерзостью, и жалеешь, зачем не употреблено оно лучше… Нарядили военный суд; судили быстро и единогласно приговорили к смерти Мале, Гидаля и Лагори. Весь процесс продолжался три ночи и два дня. Мале был неизменно мужественен, не сказал и не сделал ничего предосудительного.

«Я хотел истребить деспотическое могущество Наполеона над целым светом, — сказал он своим судьям. — Объявляю это; к чему же все ваши словопрения? Повторяю, что у меня их нет».

Его и соучастников его приговорили к расстрелу. В три часа пополудни 27 октября вывели их на Гренельскую площадь. Мале шел твердым шагом к тому месту, где ожидали их солдаты.

«Как они молоды!» — сказал он, глядя на бедных новобранцев, которые готовились умертвить его.

Осужденных поставили рядом, друг подле друга, и плутонг должен был выстрелить во всех них разом. После первого залпа Мале остался на ногах, его ранили, но не смертельно. При втором выстреле он упал, но еще был жив! Наконец солдаты принуждены были добить его.

Глава LVIII. Снова наедине с императором

Дело Мале произвело ужасное впечатление, включая самые отдаленные провинции. Но между тем Мария Луиза, жившая в Сен-Клу, очень мало испугалась и не меньше прежнего ездила верхом по окрестным лесам, где могли скрываться сборища заговорщиков, потому что под стражей находились только Мале и двое сообщников его; а в первые минуты нельзя было думать, чтобы такой поступок был сделан без обширных и отдаленных связей, которые вдруг могли открыть себя.

— Что же они могли мне сделать? — спросила Мария Луиза с некоторой гордостью архиканцлеру, когда он приехал в Сен-Клу доложить о случившемся утром.

Архиканцлер, конечно, вспомнил о многих великих падениях, которые пережил он, и как человек, привыкший видеть вблизи превратности судьбы, отвечал ей довольно резко, оставив на этот раз всегдашнее торжественное свое спокойствие:

— Ваше величество счастливы, что можете смотреть на события таким философическим взглядом; но, вспомните, государыня, что генерал Мале имел намерение поручить короля Римского общественному милосердию, то есть отдать в Воспитательный дом, а судьбу вашего величества хотели решить после[234].

Но можем ли мы удивляться, что Мария Луиза, иностранка среди нас, которая никогда не умела сроднить юной души своей с новым отечеством, так беззаботно глядела на событие, описанное мной? Я видела, что и французы шутили над всеми последствиями его, выводили только игру слов из обстоятельства, столь страшного для нас тогда, и не видели глубокой, нравственной его значительности; потому что оно показывало недостаточность одних предупредительных средств, если и сила защиты состоит именно в тех же самых средствах.

Через некоторое время после дела Мале императрица Жозефина возвращалась из Преньи[235], куда ездила она, покинув Э[236] в Савойе.

Из России доходили до нас известия очень редко, и те были тревожные. Писем не пропускали, и мы были лишены даже того утешения, без которого разлука есть смерть.

Наконец стали распространяться слухи о московском пожаре. Подробности этого ужасного события так хорошо описаны в сочинении графа Филиппа Сегюра, что я не стану повторять их. Скажу только, что редкие вести, доходившие до нас, упоминали о Москве, сожженной и опустошенной, но примерно из двадцати писем, которые имела я случай прочесть и где было множество подробностей об этой ужасной драме, ни одно не было согласно с другим в объяснении его. Мне кажется, объяснение Нарбонна заключало в себе ближайшую истину, судя по рассказам всех моих друзей. Что касается Жюно, он не входил в Москву и оставался в нескольких лье от нее для наблюдения за лазаретами, которые каждый день наполнялись больными и ранеными, оставляемыми армией. Холод начинал оказывать свое ужасное действие в этой ледяной стране, и нравственность, бодрый дух армии явно гибли в то время, когда они были для нее всего нужнее. Думали уже не о том, как побеждать русских людей, — нет! — явился новый неприятель, мороз, неведомая сила которого поражала смертью, как только вы встречались с ним.

Тогда-то Наполеон решил отступать… Маршал Мортье остался с арьергардом подорвать Кремль и арсенал. Кремль, древнее жилище царей Московских! В самом деле, могли ли ожидать старые стены его такого святотатства, да еще от французов, которые должны были чтить их по крайней мере как один из любопытнейших памятников? В характере Наполеона вообще странна эта, можно сказать, ребяческая часть его, и даже нельзя объяснить себе ее в человеке, одаренном такими высокими качествами.

Курьерам удалось, наконец, проехать все засады и привезти нам 29-й бюллетень, писанный в Молодечно 3 декабря 1812 года, и сразу исчезли все миражи, которыми ослеплялись мы. Мы вдруг увидели наши несчастья, увидели с жестоким предвидением.

И в будущем не скрывалось от нас ничто; император стал с нами страшно откровенен. Но как бы то ни было, а известное несчастье всё-таки лучше тяжкого недоумения. Он вполне открыл нам все потери Франции. Он говорил о ее бедствии тем голосом, который бывает могущественен, когда идет от сердца. Многие критики осуждали тон этого 29-го бюллетеня. Несправедливо и напрасно, потому что лишь не знавший обстоятельств мог упрекнуть императора за 29-й бюллетень, который был таков, каким он должен быть. Его писали не для одних домоседов-французов, для множества отставных ветеранов, удалившихся в свои деревни, но и для отцов, дядей и прочих родственников тех молодых конскриптов, которые были с императором. Некоторые упрекали Наполеона даже за то, что он окончил бюллетень словами: «Мое здоровье никогда не бывало лучше».

Как? В то время, когда заговор Мале едва не имел успеха, опираясь единственно на известие о смерти императора, хотя к этому не было ни малейшего повода, находят странным, что Наполеон, возвращаясь в свою империю почти беглецом, дает знать, что он не только жив, но что и здоровье его не изменилось? Вот как всегда ошибается предубеждение, не достигая никогда своей цели.

Возвращение императора в Париж, куда приехал он 20 декабря, последовало тотчас за бюллетенем, вышедшим накануне. Наполеон, среди всех бедствий отступления, решился возвратиться во Францию и прежде всего сказал об этом Дюроку. «Если бы вы слышали его, — сказал мне герцог Фриульский, описывая разговор с ним, — вы удивились бы ему больше, нежели в каком-нибудь другом эпизоде его жизни». Потом он говорил о своем намерении герцогу Виченцскому, который потерял брата в этом походе и желал возвратиться во Францию, чтобы утешить их мать[237]. Наполеон объявил ему, что он будет путешествовать под его именем. Сказали еще Бертье, и сначала только им троим открыл император свою тайну. Пятого декабря отправился он из Сморгони после продолжительного совещания с генералом Гогендорпом, Виленским губернатором, которого призвал он, желая удостовериться, что всё, что можно было собрать из съестных и военных припасов, точно собрано в этом городе. Разговор его с Гогендорпом показывает, как мало полагался он на короля Неаполитанского в том, что относилось к администрации.

«Я буду весить больше (je pJserai plus) на моем троне в Тюильри, нежели при армии», — сказал он немногим окружавшим его в минуту отъезда.

И сказал очень справедливо.

В следующую ночь император подвергался величайшей опасности в Ошмянах, небольшом полуукрепленном городе, где находилась часть войск, пришедших из Кёнигсберга. Когда император приехал туда, там только что отбили казаков, которые проникали везде и неожиданно ворвались в город; а известно, что неожиданность на войне неизвинима[238]. Легко могли бы захватить и императора. В Вильне он остановился на несколько минут в предместье для свидания с герцогом Бассано, который питал к нему дружбу и абсолютную преданность и мог доставить ему самые верные и ясные сведения о нравственном состоянии Вильны. В Варшаве, куда приехал он в час пополудни, император остановился в гостинице «Англетер» и оттуда послал за господином Прадтом, человеком умным (как говорят, по крайней мере, хоть не всякая молва справедлива), но который нашел средство сделаться навеки смешным, нелепо и глупо смешным, с оттенком вероломства, отчего и смешное его отвратительно, как говорил Наполеон! Император призвал Прадта к себе, желая иметь от него разные сведения, и некоторое время пробыл он с ним в небольшой комнате нижнего этажа гостиницы: Император не хотел, чтобы ему приготовили другое помещение.

Небольшая комната, в которой остался и даже обедал он в тот день, была вскоре свидетельницей другой, совершенно иной сцены, когда везли тело Моро в Россию. Похоронный поезд должен был остановиться в Варшаве для отдыха, и провожавшие его избрали ту же самую гостиницу, где еще недавно останавливался Наполеон; гробница стала в одном с ним доме, и между тем как провожатые ушли попить и поесть, ее перенесли в дом, в ту самую небольшую комнату, где столько значительных мыслей волновало Наполеона… Уединенно стоял гроб Моро; никакая торжественность не окружала его…

Через девять дней после отъезда из Сморгони Наполеон приехал в Дрезден и пробыл в нем несколько минут для свидания с королем Саксонским… Он пролетел весь путь как стрела, брошенная теми древними скифами, землю которых оставил он за собой. В Эрфурте переменил он сани свои на дорожную карету господина Сент-Эньяна, родственника герцога Виченцского и нашего посла при герцоге Веймарском. Проехав через пограничные города и потом через Майнц, 19 декабря, в полночь с четвертью, император наконец подъехал к первой решетке Тюильри. Со времени дела Мале удвоили строгость во всем, что относилось к внутренней полиции и безопасности дворца. Императрица только что легла спать, когда экипаж императора остановился перед забором. Сначала трудно было узнать его в этой небольшой карете, где сидел он с герцогом Виченцским; четырнадцать дней и четырнадцать ночей провели они вместе.

Нелегко описать те глубокие чувства, которые овладели императором, когда он целовал Марию Луизу и особенно своего сына!.. Дитя, пробужденное в необыкновенный час, сначала расплакалось, но наконец узнало своего отца, портрет которого показывали ему каждый день. Как должен был страдать Наполеон на острове Святой Елены, вспоминая этот час, сладостный для него! А Мария Луиза? Как он был счастлив, говоря ей, что любит ее и что он равно счастлив свиданием с нею и возвращением в свою столицу!..

На другой день утром, почти до рассвета, пушки Дома инвалидов загремели, извещая о прибытии императора в Париж. Я была так больна, что не могла сама ехать во дворец и послала своего брата: мне хотелось узнать хоть что-нибудь о Жюно. Альберт съездил и сказал мне по возвращении, что никогда выход императора не бывал так прекрасен: посетителей тьма и сам он превосходен. Он явно чувствовал беспокойство приехавших к нему и трогательно, нежно успокаивал этих встревоженных отцов, братьев, родственников. Положение его было совершенно не таково, как при отъезде в поход 1812 года: тогда он один составлял всё, и был единым светилом, и не в чем было ему оправдываться перед целым народом. Если иногда и возвышался ропот, победы отвечали на него — и всё стихало. Теперь дела изменились… Франция была перед ним и спрашивала о своих сынах, тысячами погибших в ледяных водах Березины, в снегах Борисова, или тысячами убитых пиками казаков! Унылым и строгим голосом спрашивала Франция, где же ее многочисленные, прекрасные батальоны и вся эта армия, которая должна была завоевать оставшуюся Европу?..

Через несколько дней по возвращении императора я увиделась с архиканцлером, и он сказал мне, что Наполеон в это время всего больше занимался делом Мале. «Не подумайте, что дерзость этого человека поразила императора всего больше, — говорил мне Камбасерес. — Нет, он взбешен против несчастного Фрошо, не может простить ему и при одном имени его вспыхивает самым ярким гневом…»

«Но, — спросила я, — отчего же он гневается на Фрошо больше, нежели на Савари и Пакье?»

«Не знаю, только это так! Он велел произвести следствие, и, признаюсь вам, мне страшно за Фрошо…»

Слова архиканцлера опечалили меня, потому что я очень любила графа Фрошо и знала также, что Жюно любил его искренно. Он был бургонец, и с тех пор как Жюно сделался парижским губернатором, наша дружеская связь с ним укрепилась. Я боялась за его судьбу. Когда кончилось следствие над Фрошо, император потребовал от членов Государственного совета голосов, отдельно от каждого. Приговор их оказался ужасен для Фрошо, потому что он точно был виноват. Но что же сделал император, которого всегда хотели представить злодеем и насильником? Он только велел удалить Фрошо от дел, но ни одной минуты не думал применить к нему закона об изменниках. А между тем, сколько я знаю, он точно считал его изменником. Он сказал однажды Жюно, когда тот, возвратившись из России, хотел говорить в пользу Фрошо:

— Не говорите мне об этом человеке — мне больно слышать его имя… Если он не изменник, то по крайней мере очень похож на него… Как?! При первом слове, которое говорит ему неизвестный человек именем этого Мале, он приготовляет зал заседаний городского собрания!.. Да если бы я и в самом деле умер, где было место парижского префекта?.. Подле регентши, подле Наполеона Второго… Что сделал бы ты, например?

Жюно поглядел на императора и не ответил ему. Император повторил вопрос; Жюно опять не отвечал. Наполеон взглянул на него опять и увидел столь бледным, что почти ужаснулся. Но он понял его и, взяв за руку, сказал:

— Это лишь предположение, мой друг… Да!.. Небо еще продлит мои дни… Мне нужно жить для окончания всего, что хочу я сделать… Но Бог правосуден… Он знает, что я прошу у него себе долгой жизни единственно для славы и счастья Франции и всего мира… О Франция, Франция! Пусть будет она богата и цветуща, как я мечтаю о ней сегодня… А тогда, тогда пускай!..

— А ваш сын, государь? — спросил Жюно.

Император вздрогнул.

— Мой сын!.. О, да… Я желаю прожить столько, чтобы видеть его тем, кем мечтаю: видеть его первым государем своего времени!

Оборотившись к окну в сад, он впал в глубокую мечтательность, и Жюно не стал отвлекать его… Император улыбался иногда, и лицо его прояснялось от внутреннего света, который вырывался из души… Так пробыл он несколько минут; потом, возобновляя прежний разговор, он сказал о Фрошо:

— Так ли поступили высшие чиновники при смерти Генриха IV? Посмотрите на Силлери, тогдашнего канцлера: он тотчас прибежал в Лувр… Он присоединился к регентше и к тому, кто делался государем, когда умер его отец, потому что таковы законы государства… По уставам Империи, сын мой должен наследовать мне… Я никогда не накажу Фрошо, помня прежнюю его верную службу и его прямодушие, но никогда более не употреблю его в делах.

Жюно пересказал мне этот разговор в тот же самый день, и на той же неделе у меня обедал кардинал Мори, что случалось довольно часто, потому что он бывал у меня каждый день, и это в продолжение шести или семи лет. Откровенно разговаривая о деле Фрошо, кардинал сказал нам с мужем:

— Уверяю вас, что суд над Фрошо сделан был лишь для репутации императора во Франции и, следовательно, в Европе. Конечно, императора жестоко поразил легкомысленный поступок Фрошо. Он служит для него доказательством истины — может быть, печальной, но истины, — что революция, которую он почитал уничтоженной, все еще живет. Он насажал в свой Государственный совет слишком много людей 1792 года, тогда как этот Совет нужно было составить только из людей надежных… Да и чего вы требуете от фигового дерева — яблок или груш? Оно не даст вам их и всегда будет производить только фиги… Так и революционер всегда останется революционером. А Фрошо ведь был им, надо признаться.

— Но он честный человек, — сухо сказал Жюно. — Я ручаюсь за него, никогда и не думал он изменять императору. Какое-то несчастное головокружение смутило его рассудок во время дела Мале… А герцог Ровиго?! Он, как жалкое дитя, дал отвезти себя в Ла Форс, так же как и господин Пакье!.. Надобно же быть справедливым… И кроме того, революционные люди, к которым и я имею честь принадлежать, питают величайшее уважение к своему слову. Давши присягу, они верны ей…

Узнав о приезде императора в Тюильри, я вскрикнула от радости. Казалось несомненным, что командиры корпусов приедут вслед за ним. Я посылала своего брата в Тюильри на другой день, но толпа была слишком велика, и он не мог видеть императора. Я подождала несколько дней, но не слыша никакого известия, не получая ничего, встревожилась и написала императору. Мне невозможно было ехать самой: я умирала от сильнейшей нервической болезни, так что из одной комнаты в другую меня переносили на эластическом тюфяке… Целый год, беспрестанно испытывая беспокойства, я была недалеко от смерти…

В обращении к императору я писала о Жюно с выражением глубокой тоски, потому что страдала от мысли не свидеться с ним более… Мне было так дурно! Сверх того, в письмах его видна была душевная грусть, и я не могла читать их без слез. Я видела, что эта благородная, чистая, преданная душа глубоко несчастлива… От чего? Я не знала, но предчувствовала какое-то убийственное событие, читая исполненные скорби слова в письмах Жюно.

На другой день после моего письма императору ко мне явился добрый Дюрок, брат, друг мой… Я уже видела его по приезде.

— На этот раз я не от себя, — сказал он мне и сообщил ответ императора. Тот велел сказать мне, чтобы я была совершенно спокойна и что Жюно здоров.

— Но я знаю, что нет! — отвечала я Дюроку, пристально глядя на него. — И вы, мой милый герцог, вы тоже знаете это.

Дюрок потупил глаза и не отвечал ничего.

— Дюрок! — сказала я, взяв его руку. — Я очень больна; может быть, я не увижу, как зазеленеют вновь эти деревья (я указала на деревья в моем саду)… Скажите правду, что такое было между императором и Жюно?

— Да ничего нового, — отвечал он.

Он совсем не был виноват, так отвечая мне; он думал, что я знаю оба бюллетеня; но от меня скрывали их, чтобы не увеличить еще более моего беспокойства. Мне только что отдали письмо Жюно, запоздалое в пути, или, может быть вернее, задержанное в Париже. Несмотря на веселый тон, который он хотел придать ему, я угадывала тут живейшую тоску и хотела знать причину ее. Что это в бюллетене от 23-го? Какого месяца?.. Я спрашивала обо всем этом у Дюрока, но он отвечал невнятно и оставил меня в еще более сильном беспокойстве. Ничего нет страшнее неопределенности в беспокойстве.

На другой день я получила новое письмо от Жюно: он поручал мне исходатайствовать у императора аудиенцию и просить для него отпуска, потому что он страдал ужасно. В первом письме его упоминалось о бюллетене от 23-го числа… Помещаю здесь оба письма, пусть узнают Жюно и оценят его как должно.

«Можайск, 15 ноября 1812 года.

Только что получил, мой милый друг, твое первое письмо из Парижа, от 22 сентября. Если ты думаешь, что я без зависти оставляю тебя наслаждаться всем твоим счастьем, ты очень ошибаешься. Я завидую часам дня, когда ты можешь видеть, лелеять, целовать своих детей… Завидую часам ночи, когда ты спишь рядом с ними!.. Не могу свыкнуться с мыслью, что еще долго ты останешься так и муж твой не будет разделять с тобой этого счастья, которое теперь для него одна надежда, одно благо… Я всегда с тоской вижу, что малейшее действие твоего воображения отзывается на твоем здоровье. Оно, твое здоровье, еще не совсем восстановилось; однако я советую тебе не мучить себя бюллетенем от 23-го. Ты знаешь, что много невинных жертв чувствовали ярость Везувия — это вулкан опасный. Горе тому, кого хочет он погубить, если жертва вблизи его извержения: Юпитера можно обмануть лишь на минуту… Когда-нибудь я расскажу тебе всё. Всё, что могу сказать теперь, это вот что: если бы повелитель видел меня в тот день, он похвалил бы меня, очень похвалил бы…»

Вот второе письмо.

«Торн, 25 декабря 1812 года.

Наконец, моя милая Лора, могу писать тебе много, не боясь, что письмо мое не дойдет. Ты должна была получить от меня письмо из Вильны. Я говорил там, что долго не имел от тебя писем и, наконец, получил толстый пакет с ними — восемь от тебя, три от доброй Кало[239], пять от моей Жозефины и одно от маленькой Констанции. Буду отвечать всем… Но что могу сказать я тебе, милая Лора? Сердце мое в отчаянии. Знать, что ты страдаешь, и не разделять забот о тебе с друзьями твоими — это для меня жестокое прискорбие. О, если бы я мог получить позволение, которого так просил, приехать к тебе, как быстро исчезло бы пространство, нас разделяющее!.. Я не подумаю о своих недугах — мысль облегчить тебя, заботиться о тебе поможет мне забыть всё, и ничто не удержит меня даже на четверть часа.

Бедная Лора! После такого долгого отсутствия, после стольких необычайных событий, бояться еще и не увидеть тебя! Думать, что ты страдаешь и что я лишь увеличиваю это страдание, потому что ты, наверное, воображала состояние своего мужа во сто раз хуже, нежели оно было!.. Без писем от него ты не знала, что и думать, а уверенность, что и он страдает, только усиливала твою болезнь. Ты знала, что он терпит нужду во всем, и скорбь твоя увеличивалась… Жизнью своей готов я возвратить тебе здоровье и счастье, а вижу с отчаянием, что молодость твою снедает горе, и судьба велит мне быть далеко, не имея возможности облегчить тебя искренними чувствами, которые привязывают меня к тебе навечно.

Благодарю тебя, мой ангел, за посылки. Проезжая через Кенигсберг несколько дней назад, я нашел десять свертков, привезенных нашими курьерами; там было кое-что и от тебя — усладительные ягоды смородины и конфеты. Верно, ты посылала еще что-нибудь, но я не получал ничего: с самой Вильны нет писем. И какое это несчастье для меня! Можно ли так долго быть в страхе за тех, кого любишь, и не умереть от тоски!.. Уверяю тебя, что я не могу спать и твой страдающий образ везде мучит мою душу!.. Желание увидеть тебя одно занимает меня, и увидеть тебя посреди детей!.. Скажи, Лора, ведь ты страдаешь нервами: неужели эта гадкая болезнь не пройдет от такого милого средства? О, я уверен, что пройдет, заплатил бы за это половиной своей жизни.

Как я благодарен Кало за ее милые попечения! Какой нежный друг!.. Для чего счастье и не ее удел? Небо не всегда справедливо, оно часто как слепец раздает свои благодеяния…

Прощай, милая, драгоценная Лора! Ожидаю с пылким нетерпением твоих писем и надеюсь, что уже первое скажет мне наконец: я выздоравливаю. Поцелуй детей твоих за их отца, и пусть они сами поцелуют тебя тысячу раз. Напомни обо мне друзьям моим, и верь сердцу и всегдашней, искренней привязанности твоего друга, который шлет тебе чувства, к каким только способна душа его!»

Я переписала эти письма, потому что они были писаны за шесть месяцев до смерти Жюно. Пусть узнают моего мужа те, кто слышал о нем от людей, которые, конечно, не знали его и потому писали и говорили о его характере, о его домашней жизни столь же нелепо, сколь лживо. Жюно был существо самое доброе, какое только создавал Бог… Он был человек с дарованиями, с умом, и привязанность его ко мне, до последнего дня жизни, заставляет меня гордиться хоть малыми своими достоинствами. Нельзя же предполагать, чтобы привязанность столь искренняя, а уже не страсть, потому что мы были женаты тринадцать лет, не была основана на каких-нибудь хороших качествах…

Вот еще письмо его ко мне из Торна, через пять дней после приведенного мной выше.

«1 января 1813 года.

Милая Лора! Четыре часа утра; я не сплю, я думаю о тебе и встаю писать к тебе…

Какой год провела ты, мой ангел!.. Пусть же этот начнется и продолжится лучше него!.. Пусть приедет заботиться о тебе твой муж и друг, и это удовольствие хоть немного уменьшит твою болезнь, усиленную беспокойством обо мне и горем разлуки с любящим вас, которому необходимо быть в кругу своего семейства, для детей и для его здоровья… Если я не добьюсь отпуска, мне невозможно поправиться и быть в силах начать новый поход[240]. Может ли Император не позволить мне приехать для свидания с Лорой, когда она так больна и когда я уверен, что мое присутствие облегчит ее? Здешний климат всякий день увеличивает мои боли, и вчера я не мог возвратиться к себе пешком: надобно было подать коляску.

Как необходимо было бы мне прожить несколько месяцев вблизи тебя, мой добрый друг! Как изыскивал бы я всё, что может заставить тебя хоть на минуту забыть твои болезни! А мне, надеюсь, ванны опять возвратили бы силы, как по приезде из Испании. Я боюсь также подагры и чувствую что-то похожее на нее. Словом, я совершенно расклеился[241].

Прости, милый ангел, я опять печалю тебя! Но зато что скажу тебе? — что я люблю тебя! Да, конечно люблю, и от того мне так тяжелы твои страдания. Возможно ли, что не найдется ни одного медика, который бы облегчил их тебе?.. Почему они не могут выписать ничего целительного?.. Эта мысль терзает меня. Знать, что ты посреди всех пособий врачебного искусства — и без всякой пользы для твоего состояния — вот что ужасно думать, и вдали это зло еще увеличивается встревоженным воображением.

Прощай, моя Лора! Ты можешь иметь еще одно удовольствие: целовать своих детей. Поцелуй их за отца, и любите его все вы, как он любит вас…»

Через несколько дней я получила другое письмо от него, столь глубоко печальное, что, несмотря на свою слабость, я решилась увидеться с императором. Я написала не к дежурному камергеру, а к Дюроку, чтобы он испросил мне у императора одну минуту аудиенции. Я не могла вставать с постели раньше шести или семи часов вечера, и потому-то просьбу об аудиенции надобно было передать через него, чтобы он мог объяснить императору мое состояние. Император тотчас велел отвечать мне, что он примет меня на другой день в девять часов вечера.

Свидание это наперед смущало меня. Я была слаба и боялась, чтобы силы не изменили мне. Письмо Жюно и слова, вырвавшиеся у Дюрока и Бертье, показывали мне, что император поступил с Жюно очень строго, и мне хотелось расшевелить его сердце, если можно, и обратиться с мольбой, чтобы он не терзал человека, больше всех в мире к нему привязанного.

Я приехала к императору в восемь с половиной часов. Мне хотелось говорить твердо, и я могла сделать это только с совершенным спокойствием. Около часа дожидалась я, потому что хотя он и назначил девять, однако меня позвали не раньше девяти с половиной.

Надо отдать ему справедливость: как только он увидел меня, восклицание его ясно показало, как он был поражен и тронут переменой во мне.

— Боже мой! Госпожа Жюно, что с вами сделалось?.. Вы очень нездоровы, это верно… Вижу теперь, что это не какие-нибудь капризы.

Я грустно улыбнулась… Тогда я была уверена, что скоро умру.

— А мне сказали, что вы только прикидывались больною, — прибавил он.

Я подняла глаза на него: он мог видеть, что в них блистал огонь лихорадки… В самом деле, к вечеру она обыкновенно усиливалась.

— Сказали ли вашему величеству, для чего я играю такую глупую трагедию?.. Потому что о комедии тут невозможно думать.

Я показала ему свои руки, худые, иссохшие, так что на них не мог держаться ни один перстень.

— Нет, право нет! — отвечал император с бесподобным простодушием и естественностью. — Кажется только, что мне говорили, будто вы не хотели дежурить при императрице-матери и старались найти предлог подать в отставку, чтобы остаться лишь почетной дамой.

— Но, мне кажется, государь, что я не имела нужды ни в каком предлоге для этого простого действия. Обязанности парижской губернаторши не дозволяют ей иметь никакого места при дворе. Вашему величеству стоит только вспомнить, что я имела честь заметить однажды вам, государь, когда принуждена была оставить у себя обедать восемьдесят человек гостей и просила их извинить меня как хозяйку дома, если попрошу одного герцога Абрантес оказывать им всевозможные вежливости. К счастью, это были офицеры гарнизона: они еще обрадовались, что за столом не будет женщин… Но, тем не менее, это было неисполнение обязанности с моей стороны, без всякого на то желания.

Император не переставал глядеть на меня внимательно. Мы оба стояли… Я почувствовала такую слабость, что оперлась на стол и начала нюхать соль… Наполеон заметил это, схватил меня за руку и скорее бросил, нежели посадил в кресла. Он также сел подле.

— Ну, так что вам угодно? Что-нибудь для Жюно, не правда ли? Конечно он возвратится… Но, между тем, он сильно жалуется на меня, да? Жалуется? Говорите правду!

— Нет, государь, он не жалуется… Он говорит о вашем величестве всегда с почтением и любовью…

— Как? Он не жалуется? — переспросил Наполеон.

— Нет, государь.

Император снова глядел на меня и старался угадать по моим глазам, не скрываю ли я своей мысли; но я сказала ему правду. Я не знала ничего; друзья таили от меня всё, и я должна была еще всё узнать; но, конечно, не император сказал бы мне это. Он понимал тогда, что поступил не как должно со старым другом, а я знала, что внутренне он стыдился этого, если не совестился, хотя и не мог предвидеть, какой трагедией кончится его несправедливость… На столе его лежала белая перчатка, он играл ею; эта перчатка, чрезвычайно маленькая, принадлежала, я думаю, Марии Луизе. Молчание длилось; наконец он прервал его и сказал:

— Для чего было не привезти мне писем Жюно? Я с любопытством увидел бы, как он жалуется на меня, потому что, повторяю вам, я уверен, он жалуется! И он!

Он встал и кинул перчатку так сильно, что от нее зазвенело стекло, в которое она ударилась. С гневом, постепенно возрастающим, Наполеон продолжал:

— Да, и он! И он жалуется! Они все жалуются! Все! Я сделал только неблагодарных. В толпе людей, которых возвел я в короли, нет ни одного, ни одного признательного, ни одного мужественного, с душою… Ни одного, который бы любил меня.

В это мгновение он взглянул на меня — и вдруг остановился, как устрашенный. Я чувствовала, что это не может быть иначе. Чувствовала, что он почитает меня уже умирающею… Я в самом деле почти умирала. Жестокие слова императора стеснили мне душу. Слышать его, что он говорит, будто его не любит человек, может быть, умерший от дружбы к нему, худо награжденной, не признанной… Я знала ее силу! Знала, что и Наполеону известна она… Я была так слаба, что не могла выдержать такого нападения на него; могла только закрыть глаза, чтобы удержать слезы. Если бы я произнесла хоть одно слово и если бы только взглянула на императора, я вышла бы из себя. А я знала как не нравились ему сцены. Но Бог свидетель, что в эту минуту страх не понравиться ему меньше всего занимал меня, — я думала только о Жюно.

Император, как я сказала, почти ужаснулся моей бледности. Он подошел ко мне, взял мою руку и сказал с той грубой добротой, которая была у него совершенно особенна:

— Ну, за что же вы злитесь? Не за то ли, что я сказал, что сделал неблагодарных? А вы разве обошлись без них? Да и есть ли кто-нибудь, находящийся выше толпы, кто не нажил их себе?

— Ваше величество должны были делать иногда исключение, — сказала я, вставая. — Вы поражаете без милосердия всё, что вас окружает… Разве думаете вы, что к словам вашим невнимательны? Каждое из них часто рождает зависть или ненависть… Конечно, я не передам Жюно, что вы сказали сейчас; но другие могут услышать это, другие могут пересказать… И знаете ли, государь, какое зло сделали бы вы? Знаете? Это была бы не досада, как у маршала Ланна, который горячо любил вас, но в то же время обходился с вами хуже, чем со своим денщиком; это была бы не ворчливость, как называете вы сами ее, когда обижается маршал Ней; нет, это было бы совсем иное. Это была бы смерть для человека, который любит вас так, как не любили вы его никогда.

Я упала в кресла совершенно истощенная. Не знаю, откуда взялось у меня столько смелости, но в эту минуту я сказала бы что-нибудь и еще более сильное. Когда я говорила о маршале Ланне, император кусал себе губы и явно казался в замешательстве: я напомнила ему о неприятном, потому что Ланн в самом деле обходился с ним иногда очень странно. Да Ланн и не любил его, как Жюно. Как генерал он пользовался уважением и известностью и не был созданием Наполеона, как Жюно. Маршал Ней тоже. В нем даже скрывалось какое-то чувство, близкое к неприязни, потому что он принадлежал вначале к Рейнской армии, а все, кто был оттуда, никогда не переставали питать какое-то предубеждение против Моро, и это ненеизменно обращалось против Наполеона. К этому присоединялась еще мысль: я велик и без него… Так что я поразила верно, и Наполеон некоторое время глядел на меня почти с неудовольствием; он хотел скрыть свое чувство, но оно выражалось на его лице.

— Просто непостижимо, как вы похожи на свою мать, когда сердитесь! — сказал он мне с полуулыбкой. — Вы, право, так же вспыльчивы, как она.

— Вы не великодушны, государь! — отвечала я еще с трепетом. — Вы знаете, что я сейчас не могу двинуться, а между тем уже очень давно, более десяти лет назад, я сказала вашему величеству, что никогда не буду слушать от вас ни одного неодобрительного слова о моей матери.

— Ну? — сказал он с самым странным выражением и посторонился, как бы давая мне место. — Кто же вас удерживает? Чего вы ждете?

— Вашего ответа, государь.

— Какого ответа?

— Которого я пришла просить у вас для Жюно. Я не оставлю вашего величества, пока не получу его, хотя бы должна была много перенести для этого.

Он остановился, поглядел на меня несколько секунд и сказал как бы самому себе:

— Странная женщина!.. Железный характер. И как вы ладите с этим бешеным Жюно?

— Угодно ли вам знать, государь?

— Да.

— Я буду иметь честь прислать вам некоторые письма его. Да вы сами велели мне это.

— А что, он очень нездоров?

— Кажется, что так, государь. Вы, может быть, помните, что несчастная голова его вся покрыта ранами, некоторые получил он очень давно…

— Да, да!.. Это благородные, прекрасные раны. Жюно был храбрый малый, он шел в огонь, как на бал…

— Он доказал вашему величеству еще недавно, что не думал о своей жизни, когда надобно было служить вам, государь, и отечеству.

Он поглядел на меня, как бы требуя, чтобы я объяснила свою мысль; я этого и хотела и продолжала:

— Правда, вы не столь памятливы к близким событиям, как к прежним, но, повторяю, Жюно не думает ни о своей крови, ни о своей жизни, когда надобно служить вашему величеству.

Тут он, кажется, вспомнил. Вот событие.

Когда мы возвращались в Париж летом 1811 года, Жюно еще страдал от следствий раны, полученной им в Рио-Майор, в Португалии, в январе того года, во время отступления Массена. След ее еще так мало изгладился, что, надо сказать правду, даже лицо его изменилось несколько от этого. Император, с быстротой орла видевший всё, тотчас заметил эту перемену в Жюно. Настроение императора было в то время беспокойно: дела с Россией запутывались, дела в Испании шли дурно, Германия волновалась. Наполеон был болен нравственно, и эта болезнь выражалась иногда жестокими словами.

В первое воскресенье после нашего возвращения Жюно был в Сен-Клу у обедни. Император остановился, когда проходил мимо него, поздоровался и потом стал рассматривать его с величайшим вниманием.

— А, а! — сказал он наконец. — Так вот та знаменитая рана, о которой столько кричали английские газеты. Она сделала тебя совершенно безобразным, Жюно.

Жюно передал мне эти слова и, как я видела, с неудовольствием. В самом деле, можно что-нибудь другое сказать человеку, который, будучи генералом, подвергает свою жизнь опасности, как простой офицер. Жюно обиделся на них.

— Почему ты не отвечал ему? — спросила я Жюно. — Все от того, что ты и многие другие позволяете ему слишком много. Вспомни, говорит ли император когда-нибудь мне неприятное слово? А почему? Да потому что он знает: я буду отвечать ему не шутя.

Жюно глядел на меня мрачно. Я хотела придать ему решимости, мужества, настаивала и говорила долго.

— В самом деле, ты, кажется, говоришь дело, — ответил он наконец. — Если он еще раз скажет мне одно из тех жестоких слов, которые оскорбляют… — он остановился, но я видела в нем твердую решимость, и радовалась, потому что тут вопрос шел о том, чтобы его понимали.

В следующее воскресенье император, проходя мимо парижского губернатора, опять остановился и опять не нашел сказать ему ничего другого, кроме своей фразы о его ране: «Ах, Жюно, как она обезобразила тебя!»[242]

Жюно сначала побледнел, потом покраснел, как сказывал мне после Дюрок; но волнение его тотчас прошло. Он низко поклонился императору и сказал ему с особенным выражением:

«Я гляжу на себя совсем иначе, государь, и уверен, что стал красивее от этой раны: я получил ее на службе вашему величеству».

Император закусил губы. Ему самому было странно услышать упрек, хотя скрытый под такой формой, что привязаться к нему было нельзя. Он долго глядел на Жюно и пошел далее.

Никогда потом он не говорил ему о его ране. Об этом-то я и намекнула ему, и, вероятно, он вспомнил это, потому что кинул на меня один из тех взглядов, которые не забываются никогда, но в этот день я была неуязвима.

Изъясняю все эти подробности, потому что они превосходно объясняют самого Наполеона.

Не надо, однако, применять теперешних моих мнений ко всем временам его жизни, а следует принимать в соображение обстоятельства. Так, например, муж мой возвратился из Испании раненый, страдающий, и всегда веселое лицо его явилось перед императором с мрачным выражением, с горьким предвидением будущего. Так все возвращались из Испании, и это было как бы строгим осуждением тамошней войны, еще недавно самого дорогого плана Наполеона, любимой его утопии… Довольно причин для него быть несколько жестоким с теми из генералов, которые не скрывали своих чувств. И он был не прежний: он хотел поражать своими словами. Он делал дурно. Несомненно, что он сам чувствовал это. Я видела в его взгляде упрек мне и досаду на самого себя…

Однако он не сказал мне ничего, что относилось бы к той знаменитой ране, и только, будто желая отмстить за маленькое торжество мое, вдруг спросил, довольно язвительно, для чего я беспрестанно сближаюсь с его врагами? Избавляя меня на этот раз от труда угадывать, он назвал мне госпожу Рекамье и прибавил самым повелительным тоном:

— Как вы думаете, что будет с вами, если вы не перестанете так упорно противиться мне?

— Ваше величество слишком благосклонно употребляете такое громкое слово для дела самого обыкновенного. Я останавливалась в Лионе повидаться с госпожой Рекамье, потому что она искренний друг моего мужа, и он уважает, чтит и любит ее. Да я сделала это и для самой себя, потому что тоже люблю ее, потому что она несчастлива своим изгнанием, несчастлива смертельно, как…

Я была готова назвать имя госпожи Шеврёз, но вдруг остановилась: не знаю, какой-то внутренний голос говорил мне, что нельзя сравнивать ее с госпожой Рекамье. Одна была ангел совершенства, мученица дружбы и жертва тем более трогательная, что удары судьбы поражали всю ее женскую душу; другая, напротив, молодая женщина, без сомнения занимательная, но которая сама, казалось, искала немилости к себе, добилась ее и потом — как дитя, наскучившее игрушкою, — увидела, что несчастье слишком тяжелая игрушка для нее, что ей совсем не нравится оно… Она страдала, но по собственной своей ошибке. Всё это представилось мне вдруг, в одну секунду, и я умолкла.

Император продолжил за меня:

— …Как госпожа Шеврёз, не правда ли?.. Да, конечно, пожалейте о ней, об этой сумасшедшей… Это ведь настоящая сумасшедшая!.. Что касается подруги вашего Жюно, я ничего не могу сказать ей, кроме того, что дом ее и дом ее отца слишком долго были сборным местом, клубом всего, что только есть дьявольского в Сен-Жерменском предместье… К ней ездят в Лион, как ездили к господину Шуазелю в Шантлу.

— Государь! От Парижа до Шантлу только шестьдесят лье, да это и место удивительное. Герцог Шуазель принимал в Шантлу множество гостей; даже велел записывать имена приезжающих к нему на большой колонне, которая была в парке. Я понимаю, что к нему могли ездить, покуда были уверены в безнаказанности за дерзость при Людовике XV… Но ехать к госпоже Рекамье в гостиницу, где она помещена дурно, страдает каждый день лишением многого, к чему привыкла с детства, потому что она уже не богата…

— Полноте!.. — сказал Наполеон, пожимая плечами. Он продолжал беспрестанно расхаживать.

— Уверяю ваше величество…

— На что, однако, она жалуется?.. Разве я послал ее не на родину ее?

— Она не жалуется ни на что, государь. Я должна сказать также, что она вовсе не поручала мне говорить с вашим величеством… Но подумайте, государь, какое божеское дело совершите вы, возвратив госпожу Рекамье! Вы сделаете ее счастливой, и она, воротившись домой, будет каждый день благословлять вас. Так же, как я, как Жюно и как все друзья ее. О, государь, заклинаю вас, будьте добры к изгнаннице. Возвратите ее домой, где ее любят, обожают все, где будет она истинно счастлива, потому что наше отечество там, где наши привязанности и привычки. Сделайте эту милость мне, государь, ведь скоро я не буду просить у вас ничего.

В самом деле, тогда я была опасно больна.

— Нет, нет! — сказал Наполеон. — Я был бы сам слишком наивен, если бы вернул женщину, которая ненавидит меня и водится только с моими ненавистниками!

— Но это заблуждение, и я могу…

— Не надо! Я не хочу, чтобы госпожа Рекамье возвратилась в Париж. Так ей и напишите.

— Нет, государь, я не сделаю этого. Женщины должны утешать, а не увеличивать скорби несчастных. Но не угодно ли вашему величеству сказать мне, что делать с просьбою Жюно о возвращении во Францию?

— Что я позволяю ему возвратиться, но только на четыре месяца. Напишите ему это сами…

Движением руки прощаясь со мной, он показал, что аудиенция кончилась. Но если он закончил со мной, то я еще не закончила с ним: я хотела добиться от него справедливости в одном деле, чего бы это ни стоило: я хотела добиться возвращения моего брата на должность в Марсель.

За несколько месяцев перед тем, однажды утром в одном прекрасном большом доме на улице Черутти вспыхнула шумная пьяная драка, в которой был замешан господин Монтрон. Эта история стала известна и дошла до императора… Он спросил, где случился такой беспорядок. Когда ему назвали Монтрона, он вспыхнул и стал утверждать, что этот человек олицетворяет все пороки Регентства.

— У меня не будет нравственности во Франции, покуда остается в ней господин Монтрон! — сказал император.

Господин Монтрон, человек умный, светский и любитель удовольствий, стал смеяться над этой вспышкой императора против его нравственности и над заботой императора о нравах Франции. Но как бы то ни было, Монтрона заставили выехать из Франции, в исполнение приказа высшей власти. Он удалился сначала в Англию, а оттуда на Сицилию.

Однажды брат мой, тогда главный комиссар полиции в Марселе, получает от герцога Ровиго приказание, прямо именем императора, схватить Монтрона, как только тот появится у городских ворот.

— Он нарушил свое изгнание, — писал министр. — Он возвратился во Францию, в Париж, и я ничего не знал об этом! Сейчас он на пути в Марсель и через несколько часов после этого моего письма должен прибыть в ваш город, где он предполагает сесть на корабль. Он в желтой коляске и в синем фраке, он бьет почтальонов и кидает им по сто су сверх прогонов.

Брат мой отдал соответствующий приказ и стал ждать окончания этого дела с нетерпением и со скукой, потому что ему было досадно самое поручение: Монтрона изгнали за такую глупость, считал он, что надобно было или смеяться, или сердиться.

В семь часов вечера докладывали ему, что в город въехал какой-то человек, в желтой коляске, в синем фраке, и что он бьет почтальонов, давая им по сто су сверх прогонов. Но у этого человека черные глаза, а у Монтрона — голубые; он толст как бочка, а Монтрон, хотя уже не юноша, известен приятным станом всему Парижу. У этого человека волосы черные, курчавые, а у Монтрона не было никаких, так что он носил парик, да и то русый. Следовательно, это не Монтрон, если только он не переменился во время дороги. Однако дело было важное — приказ императора, — и Альберт велел привести этого человека, готовясь двадцать раз попросить у него извинения, если он был не тот, кого искали. При первом взгляде Альберт увидел, что это не господин Монтрон, которого он знал… Приведенный господин был бледен как смерть и не понимал, чего хотят от него. Он ехал в желтой коляске, потому что желтый цвет был тогда в моде для экипажей; он был в синем фраке, потому что это нравилось ему и, конечно, не составляло никакого преступления; а по сто су давал он почтальонам потому, что скакал за одним банкротом, который был должен ему триста тысяч франков… Брат мой, в отчаянии от такой ошибки, исполнил обещание, данное самому себе, и попросил двадцать раз извинения у незнакомца, который тотчас опять поскакал за своим банкротом. Не знаю, поймал ли он его: у этих людей проворные ноги; я испытала подобное на себе[243].

Альберт начал ждать другого синего фрака, другой желтой коляски. Никого! Брат мой сумел выяснить, что господин Монтрон точно возвращался во Францию, но опять уехал из нее, смеясь над герцогом Ровиго и над его подчиненными: он сел на корабль в Нарбонне; а кто знает географию, тому известно, что не через Марсель ездят туда. Так он и отвечал герцогу Ровиго, когда получил от него письмо, смешное и жесткое, с изъявлением неудовольствия императора за его упущения.

Вот этого слова не надобно было употреблять. Прочитав его, Альберт почувствовал, что вся кровь его закипела, и он написал другое письмо к герцогу.

«В тот день, когда правительство назначило меня на нынешнюю должность, — писал мой добрый, благородный Альберт, — я дал клятву самому себе действовать так, чтобы совесть ни в чем не могла упрекнуть меня. До сих пор я исправлял свою должность как честный администратор и государственный человек, а не как чиновник, презираемый честными людьми. Я не взял под стражу г-на Н., потому что это не Монтрон, и я не буду исполнителем несправедливого произвола. Император не может требовать от людей больше, нежели они могут. Я, господин герцог, не могу служить ему иначе как отдавая свою жизнь и преданность. Но всякое усердие останавливается перед вопиющею несправедливостью: это выше сил моих… Вот искреннее мое мнение, и я осмелюсь сказать, что его величество не удивится моим словам, зная меня довольно хорошо».

Но его величество очень переменился со времени Итальянских походов. Наполеон уважал общественные начала, на которых основано спокойствие каждого, но такой образ мыслей подчинялся у него личным выгодам… Альберт скоро увидел это: он получил письмо, где герцог Ровиго требовал, чтобы он подал в отставку.

Альберт с первой же почтой послал просьбу о ней и тогда же написал мне:

«Добрая сестра!.. Буду в Париже: меня отставили… Но прошу тебя не тревожиться: меня отставили за хорошее дело, и я, зная тебя, не сомневаюсь, что ты похвалишь мою решительность. Сам император увидит несправедливость свою и будет для меня тем, чем я желаю; а больше этого я не требую ничего.

Ты окажешь мне гостеприимство, не правда ли? Эта отставка будет мне радостна, потому что я свижусь с тобою; а я мечтал об этом так долго, добрая сестра моя, милая Лора, дитя мое, дочь моя, потому что ты и сестра и дочь мне!.. Не я ли воспитывал тебя, заменяя тебе нашего отца!.. Словом, не хочу больше расставаться с тобой. Буду для твоих дочерей и сыновей тем же, чем был для тебя. Эта мысль греет душу мою. Я буду также с добрым Жюно, который брат мне по сердцу, по природе, а не только по закону; он любит меня, он честный человек, он поймет меня.

Как превосходно мы устроим нашу жизнь!.. Будем заниматься музыкой, живописью, литературой. Дом твой и теперь сборище всех художников, а он сделается еще веселее…»

Альберт приехал в Париж осенью 1812 года, когда я возвратилась из Э.

Узнав, что случилось с ним, Жюно был в отчаянии, потому что любил Альберта. Это, говаривал он, честнейший из всех известных ему людей. Приказ императора был подписан в России, кажется, в Москве, и Жюно был тогда в России.

Но если так оскорбилось сердце моего мужа, то что должна была чувствовать я?!. Сначала это был гнев, потом скорбь, наконец, все впечатления соединились в негодовании, которое и заставило меня сказать всё императору в тот день, когда я была в его кабинете, бледная, больная и, как я думала, близкая к смерти.

Таким образом, когда император сделал мне знак рукой, что я могу удалиться, я оборотилась к нему и сказала:

— Государь, я имею еще одну просьбу к вашему величеству.

— О чем?

— Чтоб вы, государь, возвратили моему брату свою благосклонность, лишения которой никогда не заслуживал он… Прошу этого не как милости, потому что говорю вам об этом без его согласия, и, может быть, даже получу от него упреки. Но я прошу только справедливости. Люди не всё видят прямо и верно. Альберт известен как человек с честью; но когда ваше величество наказываете, всякий думает, что это не без причины… Следовательно, и брат мой должен казаться виноватым. А вашему величеству теперь довольно известно, что он не был виноват.

Сначала император не отвечал мне ничего… Надобно отдать ему справедливость, что он был истинно правосуден. Много доброты было в его душе, но не в сердце, — он совсем не знал чувствительности. Он досадовал, когда видел свою несправедливость, и даже часто поправлял ее. Тогда-то бывал он выше людей обыкновенных. Он знал Альберта с давних лет, знал наизусть, и когда Альберт всё объяснил ему в частном письме, он досадовал, что наказал слишком поспешно. Он слушал меня почти со смущением, и я была ему благодарна за это.

— Как же решите вы, государь?

— Слишком поспешны вы, госпожа губернаторша. Вы думаете, что чиновников делать так же легко, как вам свои чепчики. Нет, право, нет!

— Но, государь, не я виновата, что его так скоро сделали отставным… Однако на что я могу надеяться?.. Говорю я, потому что Альберту я остерегусь сказать о моем заступничестве за него перед вами.

— Этот ваш Пермон очень хорошо делал свое дело в Марселе, — сказал император и начал опять ходить, соединив руки сзади. — Но его поступок со мной нисколько не относится к его управлению — он оказал неповиновение мне лично.

— Нет, государь, — отвечала я с величайшим спокойствием.

— Как нет! — вскричал он, вспыхнув. — Он не повиновался мне!..

— Нет, государь! Герцог Ровиго отдал ему приказание остановить господина Монтрона, а не человека в синем фраке, скачущего в желтой коляске, который бросает по сто су почтальонам… Ваше величество видите, что я знаю дело.

— Слишком подробно… Я сто раз говорил вам, что вы женщина, а женщины не должны вмешиваться в государственные дела.

— Пусть так, государь, но когда они касаются любимых нами людей, как же не заниматься ими нам, бедным женщинам, даже поневоле…

Он поглядел на меня, пробормотал несколько слов, которых я не поняла, и сказал громко:

— Чего же хотите вы для вашего брата?

— Вы должны вознаградить его, государь, потому что государь всегда возвращает больше, нежели взял… Отчего не сделать вам его префектом парижской полиции или префектом Парижа?

— Ну вот уж нет! — вскричал Наполеон с таким непринужденным выражением, что я почти простила несправедливость его к Альберту. Он опять стал ходить и потом взглянул на меня еще раз, но с той доброй очаровательной улыбкой, которая заставляла так любить его.

— Ну? Чего же вы ждете? Не думаете ли увезти с собой приказ о месте?

— Почему же нет, государь?

— Почему же да, скажите лучше!.. Я во всем этом вижу только слова женщины, да еще сестры.

— Угодно ли вашему величеству иметь доказательства, что я говорила сущую истину?

— Как это?

— Я буду иметь честь прислать вам письмо герцога Ровиго, и ваше величество увидите, что в приказе велено было взять под стражу господина Монтрона, который в синем фраке, едет в желтой коляске и дает по сто су почтальонам. Но не было приказано взять человека только в синем фраке. А поскольку брат мой знает Монтрона…

— Знает?! — вскричал Наполеон.

— Да, государь, хорошо знает…

Меня так изумило его восклицание и удивленный вид, в котором проглядывало выражение дурное, что я тут же прибавила.

— Да, государь, Альберт хорошо знает Монтрона и потому не мог арестовать вместо него другого. Если бы он признал его в человеке, приведенном к нему в кабинет, он велел бы отвезти его в замок Иф, как было приказано, даже если бы у этого человека был зеленый фрак, коляска темного цвета и он не давал бы лишнего почтальонам. Напротив, он очень хорошо сделал, что не остановил толстого господина в синем фраке и в желтой коляске… И как все это мелочно!..

— Не решайте так резко, госпожа Жюно… Вы узнаете со временем, когда будете опытнее, что от мелочей происходят великие дела… Но скажите вашему брату, что я очень жалею о случившемся.

— Я не скажу ему ничего, государь, потому что уже имела честь объяснить вашему величеству, он не поручал мне говорить с вами. Я вообще не скажу ему, что говорила с вашим величеством.

Я пошла к двери… Он глядел на это, не останавливая меня.

— Ну, — сказал он наконец, — неужели расстанемся сердиты?.. О, бешеная! Как же вы добры к своим друзьям! Зато, я думаю, для врагов своих вы настоящий демон.

— У меня нет врагов, государь… Думаю, по крайней мере… Если только считать тех, кто делал мне зло, врагами моими. Но такова природа человечества, так что я не удивляюсь этому…

Мысль моя перенеслась к женщине, которая хотела сделать мне много зла, старалась уничтожить жизнь мою и отчасти достигла этого… Император знал всю эту историю и глядел на меня с выражением совершенно особенным.

— Я был доволен вами в этом деле, госпожа Жюно, — сказал он мне с важностью во взгляде и в голосе, которую я не сумею передать. — Не могу сказать того же о другой; но, кажется, она не лучше обходится и с теми, кто ближе к ней, чем вы… Прощайте.

Он воротился к своему бюро, сел, и еще до того как я закрыла дверь, он уже был погружен в те обширные помышления, которые колебали мир.

Глава LIX. Возвращение Жюно

Болезнь моя с каждым днем принимала вид всё более ужасный. Брат Альберт, в страшном беспокойстве, почти не выходил из моей комнаты. Я была так слаба, что раз по десяти в день падала в обморок.

В это время и возвратился Жюно… Свидание наше было мучительно: он увидел меня умирающую, почти в могиле, я нашла его не только переменившимся, но и в таком состоянии, что оно ужасало… Он был поражен нравственно. Я так хорошо знала его — видела его сердце, читала в нем, как в книге… Я видела страдание больной души его, но не видела и не смогла предугадать всего!..

Альберт и дети окружали нас. Наполеон, Альфред, обе дочери и добрая госпожа Лаллеман не могли удерживать своей радости. Дети целовали, обнимали своего отца, лезли ему на колени, на плечи. Я не знаю человека, который умел бы лучше Жюно ценить такие минуты. Для меня он еще удваивал это счастье, потому что я видела, как он наслаждался им. Но это были только проблески во мраке его души. Невыносимая тяжесть давила ее и вела к смерти, медленной и мучительной.

Сколько ни умоляла я, ничего нельзя было добиться от него. Бедный муж мой боялся увеличить мои горести, зная, что я разделяю все его чувства!.. Однажды только он расспрашивал меня с видимым участием о последнем моем разговоре с императором. Я, разумеется, остереглась повторить ему слова Наполеона о неблагодарности окружавших его, однако спросила, не жаловался ли он на бедствия похода.

«Никогда! — отвечал он. — А в примерах не было недостатка… Бедный Ней, ты знаешь, не так легок в жизни, когда надобно повиноваться, хотя бы самому императору. Он меньше всех нас показывал терпение, хотя мужественнее всех переносил убийственные труды. Впрочем, он, я думаю, имеет право так себя вести, потому что кроме своих удивительных подвигов в битве при Москве, он был выше похвал и во время отступления…»

Но всего ближе к сердцу моему были похвалы Жюно искреннему другу моему графу Нарбонну. Во всё время отступления он изумлял главную нашу квартиру. Одетый всегда как для приезда в Тюильри, он был причесан и напудрен; прелестный ум его отличался такой любезностью и живостью, будто он был в гостиной у меня или у Талейрана… Жюно говорил мне также, что еще один человек удивлял его своим неизменным, всегда хладнокровным мужеством: это герцог Бассано. Он редко оставлял императора, пока был при нем государственным секретарем и министром иностранных дел, и сохранял такое спокойствие посреди огня, где часто случалось бывать ему, будто сидел в своем Государственном совете.

В это время только что возвратился Корвизар. Жюно, в отчаянии, что я слабею с каждым днем, просил Корвизара приехать посмотреть меня. Узнав, что меня пользует Порталь, он сделал нетерпеливое движение, потому что не любил устарелого его лечения: медицина ушла далеко вперед от врачей поколения Порталей.

Он отступил, когда увидел меня: перед ним была лишь тень. Он обыкновенно неласково обходился со своими больными, но в этот день не пациент, а врач подвергся его гневу. Порталь был тут же, — они съехались для консультации. Кто помнит худое, бледное лицо Порталя, тому скажу я, что оно стал еще вдвое мертвеннее в ту минуту.

— Ну скажите, милостивый государь, — говорил ему Корвизар, — на что вы даете эти лекарства несчастной женщине?.. Что, вам хочется скорее положить ее в гроб и отвезти в могилу?.. Преудивительно!.. Да, сударь, вы ведете к тому!.. — Звучный голос его раздавался в комнате. — Знаете ли вы, милостивый государь, что это смертоубийство!.. И ведь ей всего двадцать шесть лет!.. Да, сударь, это гадко!

Он сердился на всех, долго расспрашивал, рассматривал, трогал меня, качал головой, ходил по комнате молча, с озабоченным видом, и наконец остановился перед Жюно.

— Послушай! Веришь ли ты мне?

— Как Богу!

— Правда?

— Клянусь честью!

Корвизар пожал руку Жюно.

— Ты заменишь в сердце моем бедного Ланна, ты так же благороден и мужественен. О, зачем он умер!..

Корвизар никогда не мог говорить о Ланне не растрогавшись. К тому же он был друг дома герцогини Монтебелло, в девичестве Геэнек…

— Ну, если веришь мне, то надобно исполнить мое предписание, — продолжал он. — Герцогиня не должна ничего есть! Когда я говорю ничего, то это в прямом смысле… Желудок ее отказывается от чего бы то ни было… ну и не надобно давать ему ничего[244].

— Боже мой, но она же умрет! — вскричала госпожа Лаллеман.

Корвизар обернулся к ней, и когда увидел это милое лицо, эти прелестные голубые глаза, блестящие как два сапфира посреди слез, он не сказал жесткое слово, которое было уже на устах его. Он даже улыбнулся этому полувоздушному видению. Но нежные чувства были так чужды ему, что он не в силах был совершенно удержать свой гнев.

— Разве вы тоже медик? — сказал он с бесподобным выражением. — Если вы лекарка, то я не вмешиваюсь ни во что!

Добрая моя Каролина сначала не могла опомниться от такой наглости и лишь потом узнала, что этот человек был настоящий волшебник, что он может возвращать жизнь с последней степени болезни, с преддверия гроба, к которому близка была и я… Предписания его соблюдали строго. В одиннадцатый день я попыталась съесть рисового отвара, и это вызвало страшную рвоту. Корвизар хотел сам быть при моем кризисе и состроил гримасу, когда увидел, что все его усилия тщетны. Он подошел к Жюно и сказал ему:

— Друг мой, жене твоей очень худо… Жизненные источники не истощены, потому что в ней их не меньше, чем в здоровом мужчине. Я не встречал такого крепкого, здорового сложения; стало быть, надежда есть, но только в ней, в ней самой… Пусть природа и сохранит свое! Герцогиня проживет сто лет, если сильные горести не убьют ее… Она страдает соразмерно своим силам. Теперь можно спасти ее только одним: дать ей опиуму. Не восточного — Боже сохрани от него! — а смолистого, еще смягченного камедью. В этом виде он совершенно очищен от наркотических частиц; он даже не производит сильного усыпления, он только утишает… Согласен ли, чтоб я дал его ей?

— Делай что хочешь, только спаси ее! — вскричал Жюно.

В тот день мне дали четверть грана смолистого опиума, разведенного не знаю чем, и я съела несколько ложек рисового отвара. Такие усилия спасли меня. Корвизар, конечно, был один из искуснейших медиков; но особенно он не имел соперника в орлином взгляде на больного и умел открывать в умирающем остатки жизни, из которых создавал новую жизнь… Конечно, он спас меня.

Но я долго была так слаба, что не могла ходить: меня носили на эластическом тюфяке. Жюно не позволял ни одной из моих женщин прислуживать мне во время болезни и на ночь оставался при мне, лежа на особенной постели. Вообще это он был величайший охотник поспать: но тут бодрствовал так, что изумлял меня. При наступлении каждого часа, когда надобно было мне принимать лекарство, он подымался и спрашивал тихо: «Лора, не спишь?»

Голос его был ясен и показывал, что он не засыпал. Сначала я была только изумлена и тронута этим, приписывая бессонницу его беспокойству обо мне; но потом я встревожилась за него. Он не только не спал, но и проводил часы бодрствования в ужасной тоске. Однажды, полагая, что я сплю, он вздыхал так тяжко, так горестно, как могла вздыхать только больная душа. Потом, опустив голову свою на изголовье, он почти рыдал, так что сердце мое облилось кровью… Два раза я позвала его — он не отвечал.

— Жюно, ты страдаешь, — сказала я, — страдаешь душою… Так подойди ко мне!

Он все молчал; я встала и сама подошла к его постели. Свет из алебастровой лампы освещал так слабо, что я не могла видеть, но почувствовала слезы его, когда приблизила к нему свое лицо.

— Жюно! Ты плачешь! — вскричала я. — Ты плачешь… Милый друг, о чем ты плачешь?

Я судорожно прижала его к себе. Сама я не могла плакать, я задыхалась… Я упала на колени подле его постели, и мне было так горько, так горько…

— Вот чего боялся я! — сказал он, подымая меня. — Бедная Лора! Можешь ли ты перенести тяжесть моей скорби в таком состоянии? Бедный друг!

— Но теперь я знаю, что ты страдаешь… Скажи, друг мой, скажи, о чем такая сильная горесть?..

И он сказал мне всё!.. Тогда-то в первый раз узнала я приключение его под Смоленском, и как опоздал его корпус, и, наконец, что говорили об этом ужасные бюллетени… Но этого было мало! Последняя, облитая ядом рана сделала и другие неизлечимыми…

Наполеон имел страсть, слабость, чтобы его любили. Но он не умел награждать привязанности таких людей, иначе как осыпать их вещественными благодеяниями. Разве одно слово от души не дороже богатств, не лучше имения в Польше с доходами в миллион двести тысяч франков, которыми наградил он Даву? Больше ли Даву любил его за это? Император имел об этом странные понятия; а он должен был бы ценить искреннюю привязанность, и уж в это время больше, нежели когда-нибудь, потому что в Париже начиналось тогда невидимое брожение умов, и он, несмотря на всё величие души своей, не мог скрыть от близких к нему людей, как оскорбляла его эта народная непризнательность. С ним уже не было Жозефины, которая умела разделять его прискорбия. С Марией Луизой надобно было таить боль души и всегда являться со светлым челом не только на публике, но и в домашней жизни. Только Дюрок знал всё, что перенес Наполеон в те месяцы 1813 года.

Например, он никак не мог скрыть прискорбия, которое возбуждали в нем карикатуры, острые слова и двусмысленности, появлявшиеся тогда в Париже. Надобно было смеяться над этим, а он оскорблялся душевно. Внизу Вандомской колонны, под одним из орлов, приклеили однажды четверостишье на императора, в самом деле возмутительное. Герцог Ровиго, искренно приверженный к Наполеону, велел отыскать виновника: не могли! А на другой день и на том же месте явилось опять то же четверостишье. Прочитав этот стишок, император велел позвать к себе герцога Ровиго, на которого явно был в неудовольствии, после русского похода, за дело Мале. Он не отнял у него министерства, но нередко обходился с ним крайне жестоко.

«Что же это такое, милостивый государь?! — вскричал император, едва завидев его. — Что это такое? Неужели я должен терпеть оскорбления мерзавцев, которые смеются над болванами, вашими подчиненными? Неужели я для того жил на свете, — продолжал он, топая ногою и приходя в гнев, — чтобы меня называли тираном и кровопийцей!..» — И он ткнул пальцами правой руки по бумаге на столе, в которой герцог Ровиго тотчас узнал злосчастное четверостишье. Стишок этот в самом деле был столь же ужасен, сколь несправедлив. Наполеон был вовсе не тиран и еще менее кровопийца. Он был даже добр. Нечувствителен, это правда, но зато очень прямодушен в обыкновенной жизни!..

Глава LX. Мы начинаем беспокоиться…

Жюно не мог без глубокой скорби говорить о бедствиях наших в России; он даже не любил, чтобы его спрашивали о них. Только оставаясь наедине со мной, он предавался тяжкой меланхолии своей и тогда доверительно говорил о том, что видел там. Однажды за завтраком он прочитал в «Мониторе» длинную статью о возвратившихся из России во Францию войсках. Горький его смех был ответом на это: он отбросил газету и выругался.

«Император поступает низко, — сказал он, когда мы перешли в мой кабинет, — стараясь скрыть от народа гибель сынов его!.. Да и как можно скрыть это? Газета пишет о войсках, пришедших в Майнц на обратном пути из России, но не говорит, что из четырехсот тысяч человек, перешедших Неман на пути в Москву, не воротилось и пятидесяти тысяч».

Рассказывая об обратном переходе через Неман, он любил вспоминать о храбрости и дарованиях маршала Нея. Описывая наши бедствия, Жюно бывал превосходен, огонь блистал в глазах его. Вспоминая о бедствиях страшной ночи при переправе через Березину, он ужаснул нас своим рассказом: смерть от руки казаков и в ледяных водах реки… Фуры, наполненные бесполезными богатствами, переезжали через трупы, поражаемые ядрами с обеих сторон… Стонущие раненые на снегу по обочинам дороги, крик, вой, плач, смешанные с грохотом артиллерии, и всё это при ужасном блеске, который освещал могильное шествие толпы людей, теснившихся на мосту и падавших с него, без надежды на спасение… Двадцать тысяч человек попало там в плен. Сокровища Москвы воротились к их хозяевам, только запятнанные кровью и грязью… Неприятель захватил также полтораста пушек… Мы, в свою очередь, были обобраны, и постыдно, как гнусные разбойники…

Жюно скрежетал…

Если бы разные обстоятельства не благоприятствовали нам, говорил Жюно, французская армия была бы истреблена вся, до последнего человека, при переходе через Березину, и особенно в знаменитом деле под Ковно и при переходе через Неман. Маршал Ней стал там тем же, чем был он во время отступления из Португалии: последний в виду неприятеля, он выставлял себя для защиты солдат, оживлял их погибшее мужество твердыми словами и один значил больше, нежели десять батальонов… Но в водах Немана погибли, несмотря на сверхъестественные усилия нашего героя, остатки самой прекрасной армии, какую только выставляла Франция против неприятелей…

Этот поход, как все прежние, продолжался несколько месяцев, но какая ужасная разница!.. Дошло до того, что для нас не было будущего… Нельзя было ничем располагать: ни временем, ни собственностью, ни жизнью… Какой смысл был для этих несчастных иметь в Париже дома, великолепно убранные, когда они издыхали от холода и голода, в каком бы они ни были звании, гражданском или военном, в долинах Борисова или на берегу близ деревни Веселовой?..

Со времени возвращения из России Жюно терпел жестокие страдания от своих ран. Особенно последняя, полученная им в Испании в 1811 году, имела пагубные следствия для его организма. К этому присоединилась боль от тяжкой раны, нанесенной ему еще в Италии, при Лонато. Всё это, вероятно, поразило мозговые фибры его и расстроило равновесие в них. Жюно не потерял своих умственных способностей, но был в каком-то странном состоянии. Часто он спал целый день, а ночью не мог сомкнуть глаз. Горько было глядеть на него!.. Однажды, когда он сидел со мной, моим братом, Дюроком и генералом Валансом, сказали о приезде Нарбонна: он только что возвратился в Париж и поспешил к нам, лучшим из своих друзей.

Жюно бросился к нему, в его объятия, а потом подвел его ко мне, говоря:

— Это не только друг, но и благородный военный брат!

После первого горестного изумления от ужасной перемены во мне Нарбонн взял руку Жюно и спрашивал его взглядом, потому что не знал, открыта ли мне тайна его.

— Все так же, мой милый друг! — отвечал ему Жюно, и лицо его тотчас изменилось. — Я страдаю здесь, как страдал там…

Он взял меня в объятья, положил голову мне на плечо и заплакал… Скорбь моя сделалась невыразима: за всё время нашего брака я видела только раз его слезы. Как же жестоко было его страдание!..

— Жюно! Жюно! — сказал ему Дюрок твердым голосом. — Ты несправедлив к императору, он любит тебя. Клянусь, он любит тебя как прежде… Спроси у жены, которая виделась с ним не так давно… Скажите ему, что он неправ! — Дюрок повернулся ко мне, досадуя на мое молчание.

— Я уже говорила ему, — отвечала я обер-гофмаршалу. — Что могу я сделать? Он не хочет верить мне…

— Потому что ты сама не веришь своим словам, Лора, — сказал Жюно, вставая. — Я всё прекрасно знаю.

— Жюно! — вскричал Нарбонн. — Я скажу как Дюрок: вы несправедливы, император любит вас… Да и кого же стал бы он любить, коли не вас! Вы несправедливы…

— И это говорите мне вы! — отвечал Жюно. — Вы свидетель, что хотели сделать, когда отдавали Раппу мой корпус!.. Если он не взял его, так это потому, что благородная душа его не согласилась обирать друзей… Но обобрать хотели!.. Да, у меня хотели отнять солдат, которых я привел под картечь Московской битвы… Хотели похитить у меня средства и путь к славе!.. А кто же мог сделать это, как не тот, кто может всё?.. Нет, я не несправедлив… Наполеон не любит меня больше и, рискну сказать, он не любит нас всех!

Его голос, его вид, всё было в нем удивительно, когда он говорил это. Лицо его выражало благородные, нежные чувства оскорбленной души. Но особенно поразила меня какая-то электрическая искра, которая блеснула в огненном его взгляде и сообщилась сердцам его товарищей… Правда, все они молчали, но несомненно, что в душе каждого тайный голос отвечал голосу старого друга, скорбного, отвергнутого просителя, между тем как он требовал не мест, не орденов, не милостей, а сердечного слова.

Никто не говорил ничего… Эти пять человек оставались молчаливы, задумчивы… ничей голос не был слышен.

— Мой друг! — сказала я наконец Жюно. — Твой долг переговорить с императором. Я часто говорила тебе и повторяю еще, что если бы он прямо от тебя узнал, как ты страдаешь, я уверена, что он не только поправил бы зло, нанесенное тебе, но и сделал бы это самым лучшим образом.

Дюрок не сказал ничего; но Альберт, Нарбонн и Валанс вскричали, что я говорю правду и что надобно сделать это. Услышав, что бьет пять часов, Валанс взял шляпу и вышел, а Жюно подошел к Нарбонну и сказал:

— Неужели вы думаете, я не сделал этого? Неужели вы думаете, я позволил поразить себя в сердце без всякой защиты? Дюрок знает, что я писал. Он знает и какой ответ получил я!..

Лицо его приняло выражение ужасное. Дюрок подошел к нему и пожал его руку.

— Ты страшно огорчаешь меня, Жюно! — сказал он. — Успокойся… Успокойся ради нее, — он указал на меня.

— Наоборот, пусть она знает, что я сделал, — сказал Жюно. — Я хочу, чтобы Нарбонн и Альберт тоже знали…

Он пошел в свои комнаты и возвратился с портфелем, в котором было много бумаг… Я тотчас узнала по почерку и несколько писем императора; это удивило меня, потому что Жюно обыкновенно хранил их в шкатулке из сандалового дерева с золотой оправой. Эта шкатулка была замечательна не только красотой, но и тем, что некогда принадлежала Мурад-бею. Жюно вывез ее из Египта, и она чрезвычайно нравилась мне, но я не смела просить ее себе, зная, какой драгоценный залог хранился в ней.

Жюно сел подле меня и, достав несколько бумаг из портфеля, сказал:

— Еще за несколько месяцев до бюллетеней я имел объяснение с Бертье. Речь шла о 4-м корпусе, которым я командовал и который привел из Италии в Германию, даже до границ Польши. Проблема появилась, когда приехал вице-король. Не потому что я не хотел служить под начальством Евгения, доброго, храброго малого, которого я сам посадил на лошадь и любил как брата, но этот новый распорядок не годился мне. Я возражал… Ответы показали мне новое направление в мыслях императора… Я написал Дюроку… Ты, верно, помнишь всё это? — спросил он, обращаясь прямо к нему.

Дюрок сделал утвердительное движение головой, и Жюно продолжал:

— Император был тогда в Дрездене. Вот письмо Бертье, оно сугубо официальное в каждом слове…

«Дрезден, 28 мая 1812 года.

Г-н герцог Абрантес! Император получил Ваше письмо… Вы напрасно думаете, что император изъявляет Вам неблаговоление. Его Величество вполне знает Вашу преданность и Вашу храбрость, столь полезную для него на поле битвы. Вы, г-н герцог, не так поняли приказ, где я сказал Вам, что Вы остаетесь под началом вице-короля, для командования многими дивизиями; и чтобы не оставалось никакого недоразумения в этом вопросе, я изъясню Вам намерения Его Величества…

Вы остаетесь вторым командиром 4-го корпуса, под начальством вице-короля, командующего многими корпусами Центра; но так как 4-й корпус принадлежит к Итальянской армии, сформированной вице-королем, то император желает, чтобы штаб этого корпуса был в то же время штабом Его Императорского и Королевского Высочества как главного командира корпусов Центра. Таким образом, г-н герцог, в военном отношении Вы остаетесь командиром 4-го корпуса, под началом вице-короля. Император имеет к Вам совершенное доверие и любит Вас, а я знаю Вас так хорошо, что это уверение, не сомневаюсь в том, рассеет все сомнения, которые, по-видимому, имели Вы.

Александр, князь Невшательский, начальник штаба».

Жюно продолжал:

— Письмо это произвело на меня сильное впечатление, и я сразу написал о получении его, но с таким скорбным чувством, что в каждой строчке моей видно было всё огорчение от сношений столь официальных и сухих со старым другом, хотя бы и по делам службы. Бертье истинно добр: он неспособен сделать зло кому-нибудь из нас. Но он не таков, как вы, друзья мои, он не заспорит с Юпитером… — Жюно протянул руки к обоим своим товарищам и глядел на них попеременно с братской нежностью.

— Как бы то ни было, Бертье, получив мое письмо, тотчас отвечал мне вот что:

«Дрезден, 28 мая 1812 года.

Мой любезнейший герцог Абрантес!.. Зачем Вы печалитесь без причины? Император любит Вас… Вы теперь на поле битвы, где он лучше сможет оценить своих истинных друзей; а мы из числа их… Император вовсе не хотел огорчить Вас… Вы остаетесь командиром 4-го корпуса, под началом вице-короля…

Будьте спокойны: император, разговаривая со мной, убедил меня больше, нежели когда-нибудь, в своем доверии к Вам… Генерал Жюно в сердце его, он помнит прежние его заслуги и надеется на новые…»

— После этого письма слепая вера моя в дружбу ко мне императора воскресла… — Тут Жюно откинул рукой свои длинные волосы на сторону, как будто желая сбросить бремя и охладить свою пылающую голову.

Он выступил в поход радостно, как он сказал, углубился в Польшу, потом в Россию, и письма его ко мне становились реже и реже. Я получила, однако ж, два: одно с бивуаков, от 20 августа, другое с самого поля сражения, писанное вечером в день Московской (Бородинской) битвы. В первом он писал:

«У нас было большое сражение под Смоленском… Этот город, большой и хорошо выстроенный, хотя дома были деревянные, совершенно сгорел от наших гранат, и мы нашли в нем только пепел и трупы. Несколько улиц пощажены огнем, но жителей нет: их было, говорят, до сорока тысяч, и все ушли за русской армией… После этой битвы я беспрестанно в движении и еще вчера имел дело: у меня выбыло человек 500; русские потеряли много больше…

Сегодня отдыхаем… Армия идет вперед; наша очередь завтра. Мы идем по Московской дороге…»

Следующее письмо было три строчки о битве под Москвой. Он еще писал мне из Гжатска, письмо печальное и серьезное… Зато из Можайска получила я письмо веселое: видно, процитированные мною письма Бертье пролили немного бальзама на его болеющее сердце.

Следуя таким образом шаг за шагом по пути Жюно, отмечу письмо Бертье, писанное 6 июля 1812 года из Вильны. Оно всё собственной руки его. Видно, Жюно имел какие-то новые досады, командуя под началом принца Евгения, и писал об этом Бертье… Не постигаю, как император не хотел понять, что Жюно, при всей своей дружбе к принцу Евгению, не мог забыть, что всего десять лет назад он видел его почти ребенком, юным офицером генерала Бонапарта, и что всё прежнее напоминало ему о той дружбе почти покровительной, какую имел к юноше с большими надеждами человек, уже знаменитый между первыми храбрецами. Всё это было так недавно, что обстрелянная голова старого воина, украшенная славными ранами, не могла с покорностью склоняться перед молодыми усиками вице-короля. Наполеон не хотел понять, что старых товарищей его не ослепляли титулы Королей, Великих Герцогов и Высочеств; от этого было много несчастий.

Вот письмо Жюно, о котором я упомянула чуть выше, писанное из Можайска 13 сентября 1812 года:

«После огромной битвы 7 сентября я написал тебе, милая Лора, два слова, желая только уведомить, что я жив; теперь подтверждаю эту добрую весть. Скажу кроме того, что хоть погода у нас дьявольская (то есть северная) — ветер и холод, который простудил, охолодил и сбил с ног многих хилых, ослабленных еще утомлением и недостатком в пище, однако я здоров и лучше, нежели когда-нибудь: сегодня утром ел за четверых, завтракая с Деженеттом, который умирал с голоду и выпил со мной за твое здоровье. Он сам в добром здоровье, несмотря на дурную жизнь, и я прошу тебя передать это его жене.

Авангард русской армии не больше как в десяти лье от Москвы. Говорят, русские хотят еще раз подраться с нами: милости просим! Мы никогда не отказывались от такой милой забавы, и они увидят нас в бою, как только захотят.

Император был очень доволен моим корпусом во время большой битвы. И правда, они чудо как дрались! В жизнь мою не слыхивал я столько выстрелов ядрами, картечью, гранатами и пулями, как в тот день. Офицеры моего штаба, бывшие вокруг меня, без исключения все убиты или ранены… Я оставался посреди всего этого треска невредим, хотя почти не двигался с места, кроме некоторых разъездов по службе, не сходил с лошади, а здоров.

Ты, верно, теперь в Париже, посреди своих детей, а я здесь окружен тремя тысячами раненых русских, французов и союзников… Зрелище ужасное!..»

Из Можайска же писал он мне 6 октября:

«Два дня стоит погода удивительная; я, может быть, отправлюсь травить медведей, и если убью одного, то пришлю тебе его в пироге…»

Читатели видели, как потом переменился тон его писем. Жюно понял, что император Наполеон не был для него тем, чем был генерал Бонапарт под Тулоном… Может быть, это сделалось естественно, но не так принимала сию метаморфозу огненная душа бывшего адъютанта. Он любил человека, а не императора, он требовал от него взаимности, и можно представить себе, каково было ему увидеть первый бюллетень, где имя его окружала несправедливость… Едва опомнился он от горестного изумления, как второй бюллетень, еще более несправедливый, довершил прежний удар.

Он хотел повидаться с императором и просил позволения приехать из Можайска в Москву. Ему казалось, что одно слово оправдает поведение его, всегда благородное, чистое, рыцарское… В позволении отказали… Бертье писал, однако, всё такие же письма, как из Вильны, и несчастный поверил обманчивой безопасности. Впрочем, можно ли обвинять его за это?

Тут настали бедствия отступления… Он не мог не стенать о славе обожаемого им человека и в первый раз увидел, что для него есть еще хуже несчастье, чем страдать от несправедливости Наполеона: это страдать его несчастьями. О, мучения души его были ужасны!

Тогда-то получил он приказание от князя Невшательского: отправиться в Молодечно. Вот его ответ князю и письмо императору: здесь их настоящее место.

«Молодечно, 3 декабря 1812 года.

Светлейший Князь!

Я получил приказание Вашей Светлости приехать сюда и со вчерашнего вечера я здесь. По дороге не было ни одной деревни и ни капли воды. Дневной переход был чрезвычайно длинный, и более трети кавалерии отстало. Одни искали деревень на проселочных дорогах, другие пошли по дороге в Вилейку, а часть войск, как уверяют, отправилась по Минской дороге.

В первом письме своем Ваша Светлость приказывали мне приехать сюда и собрать эту кавалерию, и я всё исполню: осмотрю кавалеристов, сосчитаю оружие их и предоставлю Вашей Светлости отчет об их состоянии… Вы увидите, сколько славы должен я ожидать от командования, вверенного мне для окончания этого похода. Никогда и никто в моем чине не имел такого поручения; уверяю Вас, что я не в состоянии противиться пятидесяти — не говорю уже казакам, — а просто вооруженным крестьянам на лошадях… Однако я исполню полученное мною приказание. Но, Ваша Светлость, будьте добры ко мне, и если я окончу свое поприще так недостойно моей жизни, повергните к стопам Его Величества это последнее доказательство моей преданности. Пусть Император знает, что я всегда верный его подданный, не переменюсь в последнюю минуту и с доверенностью предаю ему несчастный жребий моего любимого семейства…»

А вот письмо императору:

«Молодечно, 3 декабря 1812 года.

Государь!

Достопамятный поход оканчивается. Я начал его, имея командование, которое могло дать славу, и оканчиваю, имея ниже моего чина командование, где могу только довершить потерю своей чести… два бюллетеня унизили меня, государь, — я не жаловался. Не очень дорожу я общественным мнением, но мнение Вашего Величества для меня дороже жизни.

В бюллетене, который упоминает о переходе армии к Смоленску, сказано, что я сбился с дороги и сделал ложное движение… Государь! Я нисколько не сбился с дороги, а только во второй день перехода сделал шесть лье вместо восьми (что легко можно было бы догнать в следующие дни). Генерал Таро затерялся от своего неповиновения, несмотря на то что я дал ему кавалерию, отправляя его к Буланову. В 10 часов вечера, когда я послал за своими генералами, чтобы обсудить с ними наш переход, генерала Таро не нашли на том месте, которое я указал ему. Я подумал, что он остался сзади, и послал к нему офицера, но тот возвратился в три часа утра, не встретив его. Тогда, припоминая себе вчерашнее его мнение о нашем маршруте и зная характер его, я не сомневался, что он пошел вправо, на Мстиславльскую дорогу, куда и мы должны были придти. Я тотчас послал туда моего начальника штаба, полковника Реве, который и в самом деле нашел его в четырех лье от нас, так что он не прежде как в четыре часа пополудни возвратился в лагерь… Я знал, что Ваше Величество были недовольны генералом Таро; я надеялся усиленным маршем поправить его вину и, чтобы не погубить этого человека, отложил наказание за его проступок. Весь 8-й корпус был свидетелем этого события, но мне надобно, чтобы и Вы знали истину…

Бюллетень о сражении 19 августа под Смоленском обвиняет меня, что я действовал не так твердо… Следовательно, я трусил?.. Ваше Величество узнаете, как я поступал: тут были свидетелями генералы Валанс, Себастиани, Брюэр и многие другие… Я получил приказ идти для прикрытия постройки мостов на Борисфен. Я исполнил это, и мы перешли через реку, хоть и довольно медленно, затрудняясь в перевозе артиллерии, потому что взъезды на мосты были очень дурны. Дороги, по которым нужно было идти, также задержали нас, и я не раньше как в два часа мог выйти из лесу и занять позицию…

Я не имел ни от кого приказания вступить в дело и не знал даже, какие войска сражаются слева от меня; но через полчаса, когда пришла дивизия Гюдена и огонь возобновился с новой силой, я сел на лошадь и переехал глубокий овраг, бывший впереди: со мной шли два батальона легкой пехоты и моя кавалерия. Мы заняли превосходную позицию позади неприятеля; долина, отделявшая нас от русского арьергарда, была покрыта стрелками и кавалерией. Однако, убедившись, что мы можем помочь нападению с фронта, я двинул свой маленький авангард, и он увидел, что артиллерии нужно восстанавливать мост в деревне справа, чтобы иметь возможность перейти; это и было исполнено; а я между тем послал приказ, чтобы весь 8-й корпус присоединился ко мне возможно скорее…»

Так невероятно вообразить Жюно, которому недостает твердости или желания идти против неприятеля, что даже враги его не могли не видеть тут какой-то несообразности. А ведь именно так представил это дело императору король Неаполитанский.

Жюно же описывает его совсем иначе и подтверждает слова свои верными доказательствами.

Уверенный в своих поступках, он ожидал, что темное облако, ставшее между ним и императором, рассеется; к тому же он знал, что дело под Смоленском не имело следствий, ожидавшихся императором, и досада, очень естественная при неудаче, как думал Жюно, была причиной, что Наполеон не отдал ему сразу справедливости. Надобно было сослаться на что-нибудь и при других ошибках, но рано или поздно справедливость должна же была осветить невинное чело… Долго ожидал ее Жюно, и, может быть, слишком долго!.. Тогда он подумал, что император умышленно хранит молчание, хотя и знает всё дело под Смоленском. Неаполитанский король оставался главою армии после возвращения императора во Францию. Может быть, Наполеон не хотел оскорбить его обличением в лживом рассказе?.. Как бы ни было, Жюно не услышал ни одного утешительного слова, и темное покрывало навсегда брошено на первые причины этой интриги против него. Когда армия находилась уже в полном отступлении, Жюно получил от князя Невшательского приказ, на который отвечал ему, как мы видели, и в первый раз объяснил императору все, что Наполеон, конечно, знал и прежде этого письма. Император с большим вниманием прочел письмо Жюно и сказал: «Жаль, но бюллетень уже опубликован».

Тут не нужны никакие размышления… Я долго не знала самого события, и только в ту ночь, во время той горестной бессонницы, когда Жюно увидел мои слезы и плакал сам, он рассказал мне всё. Я благодарила Бога, что не знала этого прежде: если бы я знала о произошедшем в день аудиенции у императора, объяснение наше было бы еще более бурно, нежели то, когда, по собственным словам его в «Дневнике острова Святой Елены», я обошлась с ним как с мальчишкой.

Прочитав все бумаги, которые он достал из портфеля, Жюно сказал:

— Вот что происходило со мной в этот несчастный год!.. Вот мои дела! Вот истина!.. Неужели из уст Наполеона имя мое должно перейти теперь к потомству в ложном виде? Эта мысль убивает меня!

— Но как же поступить в таких обстоятельствах? — спросила я у Дюрока. — Мне кажется, тут надобно что-нибудь сделать… Прежде у нас была Жозефина, но как обратишься к императору через Марию Луизу?

Но тут я остановилась — мне пришел на память разговор мой с Наполеоном в 1808 году, и я согласилась в душе своей, что Жюно говорит правду: император переменился.

Это утро чрезвычайно облегчило тоску Жюно; он мог говорить со мной о произошедшем.

Потом мы рассуждали с Дюроком, когда он вырывался из своей тюрьмы, которая становилась для него тяжелой. Однажды Жюно взял его за руку и сказал:

— Мой милый Дюрок! Ты страдаешь, как я… Я сказал тебе прежде: мы страдаем все… И так любим его!..

Дюрок был печален и задумчив со времени возвращения своего из России. Я знала его очень хорошо и видела, что он грустит не за себя. Я не ошиблась: он высказал нам много таких опасений, что они в самом деле наконец должны были породить печальные предчувствия… Мы начинали беспокоиться…

Глава LXI. «Маленький пузан»

Год 1813-й начался самыми печальными предвестиями. Бедствия армии нашей в России как будто вызвали другие; Юг отвечал им гробовым голосом, новыми неудачами и смертью… У меня еще оставалось много друзей в Испании, и я получала каждую неделю известия, не по почте и не с эстафетой, но через какого-нибудь офицера, который, возвращаясь во Францию, привозил мне письмо и прибавлял к нему всё, что знал любопытного. Эти изустные и письменные известия могли привести в отчаяние!.. И между тем подвиги наших маршалов были удивительны в таких ужасных обстоятельствах, когда удерживаться надобно было с величайшим трудом, даже после самых знаменитых битв. Маршал Сюше сохранял всё прибрежье Средиземного моря. Маршал Сульт, благодаря своим ученым соображениям, умел еще поддерживать короля Жозефа в его королевстве, пробитом со всех сторон, и где только звезда Наполеона составляла силу, хотя она уже отдалялась от него. Правда, Испанию наводняли наши батальоны, но в них были уже не прежние солдаты, а мальчики, погибавшие от трех зол: туземной болезни, войны и убийства. Это последнее слово особенно поражало сердце, потому что его страшились беспрерывно. Не нужно соображать, сколько наших войск наполняло Испанию: тут признанная истина служит только новым доказательством нашей слабости. В это время положение наше в Испании было так странно, что один из друзей моих писал ко мне:

«Как ни велики были несчастья наши здесь в ваше время, но их нельзя и сравнить с теперешним нашим положением, — самый мужественный человек приходит в ужас!.. И как можно иметь желание побеждать, когда вчерашняя победа ничтожна сегодня?.. Я писал это императору еще вчера… Испанцев можно победить, даже истребить, но завоевать, покорить — никогда!.. Нельзя ожидать ни отдыха, ни мира с народом, который одушевляется только ненавистью и фанатизмом и только на них основывает свое политическое и религиозное сопротивление! Знаете, что недавно сделали они в горах Сории и около Заморы? Их обезоружили; отобрали у них все ружья и пики; эти пики, может быть, вы помните, сделаны ими для того, чтобы привыкнуть к пикам поляков и уже не бояться их… И что же? Меньше чем за неделю они сделали всё это вновь!.. Они устроили кузницы в горах, наделали пик, сабель, налили пуль из свинца, который взяли не знаю откуда… Что касается ружей, то испанцы, наверно, в братстве с демонами и от них получают ружья… Впрочем, для них годится всякое оружие. Не будь у них железа, они найдут средство делать каменные топоры и деревянные пушки и так же ловко станут ими убивать нас…»

Это письмо, писанное человеком, хорошо знавшим Испанию, было чрезвычайно прискорбным для меня — несчастья отечества всегда находили горестный отклик в моей душе… И между тем как страдали мы за Испанию!

Рапп деятельно поддерживал переписку с Жюно. Он так благородно отказался от командования его корпусом, когда император рассердился на герцога Абрантес в России, что Жюно чувствовал глубокую признательность за это и сказал, расставаясь с Раппом, при отъезде последнего в Данциг:

— Ты мой военный брат и честный, благородный человек! Я никогда не позабуду твоего поступка.

Но Рапп утверждал, что это поступок самый обыкновенный, и удивлялся, что Жюно говорит о нем. Пожимая руку его, он сказал:

— Ну да, между нами дружба на жизнь и на смерть!

После перехода через Березину вместе с императором Рапп отправился с ним в Вильну. Но в Сморгони император объявил ему, что он отправляется во Францию, чтобы собрать новые средства и пробудить народный патриотизм. «Они, мой милый Рапп, хотят напасть на нашу прекрасную Францию, а я хочу, чтобы она осталась неприкосновенной…»

«Да, — говорил мне Рапп, рассказывая о своем расставании с императором, — да! Он оставил армию, чтобы спасти остатки, чтобы оградить нас от пруссаков и русских, а не оттого, что ему было холодно, как говорят здесь люди, которым стоило бы отрезать язык».

Прощаясь с Раппом в Сморгони, император сказал ему, что он должен возвратиться в Данциг, но прежде помочь Нею и королю Неаполитанскому собрать остатки армии. В Вильне Рапп делал чудеса не только храбрости, но и человеколюбия… Этот старый солдат, хотя и молодой человек, понимал очень хорошо, что несчастные солдаты, за два месяца получившие продовольствие только три раза (в Смоленске, Орше и Ковно), были глухи к голосу своих командиров, но были доступны голосу товарища: им-то и говорил он с ними… Столь же твердый, сколько благодетельный, он в Вильне нес на своих плечах раненого унтер-офицера, который не мог идти, и тут же бил палкой какого-то солдата, хотевшего отнять хлеб у маркитантки, заплатившей за него пятнадцать франков своих денег!

Почти в это же время была кинута в общество новость, к каким оно всегда жадно: я говорю о путешествии императора и императрицы в Фонтенбло, где жил уже несколько месяцев папа Пий VII, до тех пор почти пленник в Савоне*. В Фонтенбло он действовал превосходно — как апостол, как истинный наместник Иисуса Христа… Приблизившись к нему, императрица встала на колени и просила его благословения: святой отец благословил ее как свою духовную дочь… Император вел себя с папой так, будто он только что приехал для коронации в 1804 году. Признательный за выгоды, которые даны были Францией многим епископам, назначенным после разрыва отношений с Папским Престолом, папа обещал утвердить их своею духовной властью. Император возвратил свою благосклонность епископам и архиепископам, подпавшим под его гнев. В числе их был и кардинал Феш, изгнанный в свое Лионское архиепископство. Он был дядя императора, но Наполеон не признавал семейных связей в таких отношениях.

Его часто обвиняли в жестокости, но он родился с добрым сердцем и, я уверена, с чрезвычайной чувствительностью. Только несчастное его положение в первые годы юности совершенно переменило природу его, и появилось честолюбие, овладевшее душой, созданной любить и быть любимой… Наполеон видел две совершенно различные жизни — одну после детских своих лет, другую — во всё остальное время. Поручик артиллерии в Марселе, он не думал, что этот город будет составлять некогда часть обширной его Империи… Ему было семнадцать лет — годы самой цветущей юности и, следовательно, обольщений!.. Но могла ли мечта, даже юношеская, убаюкивать его мыслью о короне, троне, могуществе! Только одно могущество признавал он тогда: могущество двух прекрасных глаз и гармонического голоса, когда они говорят о любви. Тогда он охотно поддавался очарованию обольстительного волшебства, особенно если оно является в необычайном блеске театрального обольщения. Госпожа Сен-Губерти. Наполеон увидел ее, услышал, и огненное сердце его затрепетало от звуков этого голоса, который, говорят, высказывал страдание души с такой истиной, что невозможно было слушать его без слез восторга. Наполеон был так глубоко взволнован, когда услышал госпожу Сен-Губерти в роле Дидоны, что сочинил стихи… Я прилагаю их здесь. Это, может быть, единственные стихи, которые сочинил он за всю жизнь свою.

Romains, qui vous vantez d’une illustre origine,

Voyes d’oи de'pendit votre empire naissant:

Didon n’eut pas d’attrait assez puissant

Pour arre^ter la fuite oи son amant s’obstine;

Mais si l’autre Didon, ornement de ces lieux,

Eиt e'te' reine de Carthage,

Il eиt, pur la servir, abandonne' ses dieux,

Et votre beau pays serait encore sauvage[245].

(Римляне, вы хвалитесь знатным происхождением,

Смотрите же, от чего зависело вашей империи рождение:

Дидона не была столь привлекательна,

Чтобы остановить бегство, к чему ее возлюбленный упорно

стремился;

Но если бы другая Дидона, украшение сих пределов,

Была царицей Карфагена,

Он, чтобы ей служить, ослушался бы своих богов,

И ваш прекрасный край оставался бы диким до сих пор.)[246]

В этих стихах есть поэзия. К склонности писать стихи, которая одна уже показывает нежную душу, прибавьте его любовь к поэзии Оссиана, его мечтательность, когда вечером он заслушивался отдаленным звоном колоколов, — и всё это без примеси жеманства, без малейшего признака, обличающего комедианта или человека в маске. Вот доказательства, что Наполеон сделался бы, как Люциан, составом из огня и железа, если бы в начале пути не изменили его равнодушие, эгоизм людей, а потом неизмеримая страсть честолюбия. Я не несправедлива к Наполеону; но я и не фанат его: я так же рассудительна, как он велик. Я сужу о таком колоссе славы единственно верным способом: по его собственным деяниям.

Известно, что он любил прохаживаться по утрам вдвоем с герцогом Фриульским, и величайшее удовольствие его было не дать узнать себя. Однажды, в марте или апреле, он вышел из Елисейского дворца, где жил тогда, и вместе с Дюроком отправился по бульварам. Был прекраснейший весенний день, теплый и благоухающий, шесть часов утра. Выйдя на бульвар, император с улыбкой заметил, что они слишком рано поднялись: все лавки были еще заперты:

«Не надобно подражать Гарун-аль-Рашиду так рано!.. — сказал он. — Впрочем, он со своим верным Гиаффаром, кажется, по ночам странствовал и изумлял багдадских жителей…»

Отмечая, какой дом слишком выдвинут вперед и заслоняет улицу, — что Дюрок должен был записывать — для передачи архитектору Фонтену, — они пришли к месту, называемому Passage du Panorama. Там несколько лавок было только что отворено. Одна из них привлекла к себе особенное внимание императора: это был знаменитый флорентинский магазин мраморных и алебастровых изделий. Его и тогда содержал, и теперь содержит Г.Л. со своею сестрой. Оба они из Швейцарии, образованные, приятные, лучшего общества люди.

В магазине была в тот момент только одна служанка, которая подметала пол, причем так неловко, от страха разбить какую-нибудь вещь, что император невольно загляделся на нее и наконец засмеялся, как веселый школьник.

— Ну! Кто же здесь управляет?.. — громко воскликнул он. — Не видать ни хозяйки, ни хозяина.

— Купить что-нибудь хотите? — спросила служанка, прерывая свою работу. Она оперлась на швабру и глядела на императора с видом довольно насмешливым.

Наполеон всегда носил знаменитый серый сюртук[247], но странность была не в этом, а в фасоне сюртука… Император никогда не хотел быть стесненным или сжатым в своей одежде, и оттого портные шили ему мундиры и сюртуки так, будто мерку снимали с бочки. Во время второй женитьбы своей он позволил королю Неаполитанскому уговорить себя, чтобы его портные сшили ему новую одежду, и в первые дни крепился довольно мужественно; но потом начал жаловаться на мученье и наконец потребовал пощады. Он отдал вопрос на разрешение императрицы, и она позволила императору одеваться как он хочет, по собственной его моде и фантазии, говоря, что «он мил ей в любых нарядах».

При этом комическом сюртуке, да еще застегнутым на все пуговицы, у него была круглая шляпа, надвинутая прямо на глаза, потому что он не хотел быть узнанным. Короче, ничего героического. Служанка в магазине с первого взгляда увидела, что человек в таком наряде не будет покупать ничего серьезного, так что нет нужды идти будить хозяйку… Но император, видно, думал иначе и вторично спросил у нее, теперь уже повелительно, есть ли тут кто-нибудь кто ответит ему.

Между тем молодая сестра господина Л., услышав разговор служанки с покупателем, поспешила одеться и спуститься в магазин. Императора невольно привлекла ее наружность, красивая и благородная, как у лучшей дамы императорского двора.

— Право, сударыня, — сказал он, дотрагиваясь до поля своей шляпы, но не снимая ее, чтобы не быть узнанным, — вы, кажется, не любите вставать рано, а порядочная хозяйка не так должна содержать свой магазин.

— Да, это было бы справедливо, — отвечала мадемуазель Л., — если бы мы могли продавать сколько-нибудь. Но теперь хоть приходи, хоть нет в свой магазин: продажи от этого — ни больше, ни меньше…

— Что, торговля так плоха? — спросил император, разглядывая разные вещи на прилавках.

— Пропала, сударь, совершенно пропала!.. Да может ли быть иначе? Мы погибаем от тягостей.

— Правда? Разве Франция в таком сомнительном положении? Я иностранец, желал бы сделать кое-какие покупки и в то же время узнать от такой приятной особы, что теперь делается во Франции… Как называются вот эти вазы?

— Это вазы Медичи, — отвечала мадемуазель Л.

— Очень милы! Прелестные!.. А цена их?..

Мадемуазель Л. уставилась на него во все глаза и не верила ушам своим: на вазах висели ярлыки с цифрой 3000 франков. Она указала на них Наполеону; он только кивнул головой и начал опять:

— Да, так вы говорите, что торговля совсем не идет? Что ж за причина этому?

— Ах, сударь! Покуда у нас будет такой бешеный охотник до войны, как этот маленький пузан, можно ли нам иметь хоть один спокойный час, не говоря уже день? — И она со вздохом опустилась на скамью подле кассы.

Император глядел на нее снисходительно, однако с каким-то уважением, потому что, как я упомянула, она внушала уважение благородством и изяществом манер.

— А разве ваш муж в армии? — спросил Наполеон.

— Я не замужем, сударь, а живу с братом, помогаю ему в торговле… Мы не французы, а швейцарцы…

— А, а! — сказал император с такой рассеянностью, как будто хотел зевнуть; но между тем он слушал очень внимательно. — Я покупаю у вас эти две вазы. За ними придут к вам в одиннадцать часов; постарайтесь, чтобы они были хорошо запакованы.

Он проговорил эти последние слова тоном истинного повелителя и, снова прикоснувшись рукой к шляпе, вышел из магазина, делая рукой знак герцогу Фриульскому, чтобы тот шел за ним.

— Ну, кажется, я ловко выкрутился! — сказал он, когда они возобновили путь. — А ты заметил, какой у этой девицы благородный вид? Как думаешь, узнала она меня?

— Нет, государь, она слишком спокойно и доверительно говорила… Нет, я уверен, что она не знает, кто вы.

Несколько минут император шел задумавшись, потом вдруг поднял голову, и взгляд его с гордым спокойствием пробежал по всему окружавшему его… Дюрок, описывая мне всю эту сцену, прибавил, что император, видно, имел сначала дурные мысли, но победил их — у него была сильная воля!

В одиннадцать часов мадемуазель Л. увидела, что пришли носильщики и с ними ливрейный лакей императора… Он принес записку, где было сказано, что мадемуазель Л. должна лично доставить вазы и уже на месте получить за них деньги.

— Но куда я должна идти? — спросила девушка с трепетом, потому что, видя императорскую ливрею, она уже начинала раскаиваться в словах, произнесенных ею поутру.

— В Елисейский дворец, сударыня, — отвечал лакей.

Брат ее, тоже находившийся в магазине, решил проводить ее. Вазы уложили с величайшей осторожностью, и он пошел за ними со своей сестрой, которая дрожала как осиновый лист, хотя не подозревала еще всей истины.

Во дворце их тотчас ввели в кабинет императора… Он сам вынул из своего бюро три билета по тысяче франков и, отдавая их мадемуазель Л., сказал с улыбкою: «В другой раз не жалуйтесь так на плохую торговлю» — и, сделав им рукой ласковое приветствие, ушел в свои внутренние комнаты.

Брат и сестра были в состоянии оценить такой великодушный поступок. Они поняли его душою, столь же прекрасною, как этот поступок императора. Через долгое время после слышала я, как девица Л. рассказывала свое происшествие, и всё так же просто, и всё так же к чести своей, хотя она не подозревала этого. Она удостоверилась в то утро, что торговля может страдать без всякой вины со стороны повелителя. И как же выросла ее оценка маленького пузана, — не от того, что он купил пару ваз за три тысячи франков, но от того, что заставил себя забыть слова, которые для многих были бы сильной и долгой обидой.

Глава LXII. Нарбонн и Дюрок

Наконец Пруссия объявила нам войну и торжественно приступила к союзу с Россией. Мы были тогда в ужасном положении! Армия, которая после отъезда короля Неаполитанского была под началом принца Евгения и составляла весь оплот нашей силы, насчитывала не более тридцати двух тысяч ветеранов! Вице-король сделал чудеса в то время, покуда оставался без помощи и почти без надежды, окруженный только союзниками, готовыми отстать от нас, и солдатами, потерявшими дух… Мы еще занимали Магдебург. Главная квартира вице-короля была в Штасфурте, близ Галберштадта. Рапп, затворившись в Данциге, отбивался там как герой… Но эти последние лучи освещали уже слабую волю… Жюно, с тоской в сердце, отправился в Иллирию: император назначил его генерал-губернатором Иллирийских областей и одновременно губернатором Венеции, потому что англичане угрожали всему прибрежью Юга. Наставал час опасности, и Наполеон видел, что туда надобно послать именно такого человека, как преданный ему старый друг.

Но Жюно поехал только исполнять волю его: он, напротив, горел желанием отправиться в армию, в пыл и огонь битв, навстречу смерти, чтобы опровергнуть несправедливость нареканий, сделанных против него в России… Увы! — приближалась минута, когда лучшие друзья Наполеона, самые верные слуги его, должны были пасть, как бы свидетельствуя, что колесо фортуны перестает двигаться по его воле… Берлин заняли казаки, Дрезден — пруссаки, Гамбург был оставлен без войск, и силы французской армии, хотя еще грозные на вид, уже не внушали уверенности людям сведущим. Вот список французских войск, находившихся в апреле 1813 года в Германии: это восемь корпусов армии и императорская гвардия — следующим образом.

1-й корпус, на нижней Эльбе, под командованием генерала Вандама, человека неустрашимого и, конечно, самого способного для защиты отечества в дни опасности. В этом корпусе было 24 000 человек.

2-й корпус, под началом маршала Виктора, герцога Беллуно. Виктор был человек мужественный, с дарованиями, но несчастливый. Он стоял близ Магдебурга с такими силами, что это было скорее смешно, чем полезно: 6000 человек.

3-й корпус маршала Нея — 30 000.

4-й корпус генерала Бертрана — 20 000.

5-й корпус генерала Лористона — 20 000.

6-й корпус маршала Мармона — 14 000.

11-й корпус маршала Макдональда — 18 000.

12-й корпус маршала Удино — 18 000.

Императорская гвардия — 17 000.

Императорская кавалерия — 6000.

Всего 173 000.

Силы союзников были готовы начать против нас наступательные действия и простирались, не считая шведов, до 225 000 человек. Вскоре это число должен был увеличить принц Шведский со своими войсками…

В первые месяцы 1813 года нашим послом в Вене был граф Нарбонн. Я часто получала от него известия и в каждом отчетливо слышала скорбный голос печали, даже в самых искренних выражениях дружбы его ко мне — той, кого он любил как свою дочь. Я просила его объяснить мне причину этой тоски и не могла добиться ничего конкретного… Но он сам дал мне ключ к ней, когда, при отъезде своем из Парижа, говорил, целуя меня и прощаясь:

— Я не знаю сам, куда еду! Пускаюсь в безбрежное море, где встречу только скалы…

— Но почему же не отказаться от этих опасных поручений? — спросила я почти со слезами, потому что нежно любила его. Увы, я уже не свиделась с ним больше!..

— Отказаться невозможно! Как скажу я императору, что не могу принять должность только потому, что вижу тут опасность?

— Однако, милый друг, если правда, что вы едете в Вену, то это посольство почетное. Меттерних любит вас, и я уверена, что вы вдвоем сделаете что-нибудь хорошее. Могу ошибаться, но думаю, что господин Меттерних желает мира. У этого человека сердце самое честное и прямое в политике. Сколько раз слышала я от него, в дружеской откровенности и без всякой дипломатической лжи, что политические дела шли бы гораздо лучше, если б люди сами не выдумывали затруднений, изобретенных обманом и еще чаще слабостью.

— Всё это я знаю, — отвечал мне граф Нарбонн. — Но всё равно уверен, что не сделаю ничего доброго… Милое дитя, повторяю вам, я очень несчастлив!

Он прислонил голову к мрамору камина и впал в жестокую мечтательность… Сколько раз после наших несчастий, общественных и личных, я вспоминала об этом утре!

— Да, — начал опять Нарбонн. — Через несколько недель — или месяцев — вы увидите, что я не понял инструкций, что я не сумел заключить мира…

Я уставилась на него во все глаза. Альберт вошел в эту самую минуту, Нарбонн сказал:

— Я знаю, что огорчаю вас… Бедное дитя, вам предназначено страдать от всех, кого любите вы!.. Но я нисколько не преувеличиваю своих опасений. Во многих местах, и даже в собственном моем семействе, я скрываю это… Но здесь я могу открыто говорить, потому что Жюно уже говорил вам этим языком… Только одного, может быть, не знает он, как я, потому что привязанность к императору накидывает непроницаемый покров на его глаза. Но я знаю очень хорошо (тут он понизил голос), что император Наполеон не хочет мира!

Я вскрикнула…

— Молчите! Ради Бога, молчите и забудьте всё: вы же не хотите погубить нас? Стало быть, Жюно видит это иначе? Это типично для тех, кто живет близко к императору… Постойте, спросите у почтенного герцога Бассано. Он советует заключить мир, хотя многие утверждают, что он просто желает угодить императору, лаская любимую его идею; но я уверен в обратном. Герцог Виченцский тоже хотел бы склонить императора к миру, но я не думаю, что мир будет заключен, потому что, скажу еще раз, мне кажется, что он не хочет его… Это совершенно политическая война с Англией, и покуда Англия будет на ногах, до тех пор не перестанут стрелять в нее из пушек. Повелитель наш сердится не на Россию, не на Пруссию, не на Австрию, а на этого врага своего, который впивается в его сердце и жалит своим жалом всякий раз, как только имеет время и возможность подняться и броситься на него… Так она, видите ли, должна умереть, чтобы он мог спокойно засыпать на своем ложе из лавров и завоеванных знамен…

Я слушала его с печальным вниманием, потому что в его словах звучала истина… Альберт молчал, но ясно было, что он одного с ним мнения, а он лучше многих мог подтвердить или опровергнуть мнение о политике Наполеона. Он знал этого человека с детских лет, знал очень хорошо, самая тайная политика Императорского кабинета была открыта ему… Он сказал мне, что согласен с графом Луи Нарбонном.

— Но эти мысли не должны выйти из твоей комнаты, — прибавил он. — Вредно будет и для Жюно, и для графа, и для меня, если узнают, что ум наш так ясен, — иногда надобно притворяться слепым… Особенно, сестра, остерегись писать что-нибудь об этом разговоре твоему мужу. Я знаю его мысли…

— Разве они такие же, как у вас обоих? — спросила я с изумлением.

Альберт кивнул головой.

— Да! Да! — сказал Нарбонн. — И он очень несчастлив этим… О, император должен был бы внимательнее прислушиваться к голосу мужественной преданности!

Этот разговор с Нарбонном и братом моим заставил меня много думать… Я никогда не могла утвердиться в своем сомнении, однако всё заставляет меня думать, что во время аудиенции, которую Жюно имел у императора незадолго перед своим отъездом, он говорил ему в том смысле, как думали Нарбонн и мой брат. По крайней мере я имею сильные причины так считать. А ведь желание всеобщего мира было в то время господствующей мыслью…

Короче, Нарбонн отправился в Вену с твердым убеждением, что ему не заключить мира, потому что император не хочет его…[248] Прощание наше было печально: казалось, будто откровение будущего летало над нами… О, какая жестокая потеря! Какой друг!.. Великий Боже! Что я сделала? За что испытывает меня так гнев твой?..

Первое совещание, которое имел Нарбонн по приезде своем, было не только очень продолжительно, но и очень важно. Князь Меттерних сам посетил его во французском посольстве, и там-то происходило первое их совещание. Возвратившись домой, он был в сильном волнении, быстро ходил по комнате и, кинув свою шляпу на кресла, вскричал: «Итак, вот еще один человек, приносимый в жертву!..»

Это было справедливо.

Император отправился из Парижа 14 апреля, и отъезд его произвел глубокое впечатление на парижских жителей. До тех пор он никогда не возбуждал опасений, удаляясь из своей столицы: победа следовала за ним по пятам! Но жребий переменился, и о нем теперь столько же тревожились, сколько прежде были уверены в нем. Новостей ожидали с нетерпением, к которому примешивался страх. Все знали, что начаты переговоры; но чем они закончатся?

Я имею достоверные сведения, что в это время австрийский император не хотел войны. Австрия, конечно, давно желала вознаградить свои потери, особенно сделанные во время несчастных для нее событий 1805 года. Так, в 1808 году Венский кабинет предлагал России тройной союз с Пруссией и с нею, но тогда Россия отказалась. В 1813 году, напротив, если бы император Наполеон согласился возвратить Иллирийские области и некоторые другие завоевания, бесполезные для Франции и необходимые для Австрии, она осталась бы нашей верной союзницей… Несчастная наша судьба хотела, чтобы Наполеон не сделал ни малейшей уступки тому, что, вероятно, он называл каким-нибудь особенным именем, потому что никогда не хотел он признать существования необходимости!.. Это владетельница с железным скипетром, и перед нею должна склонять голову сильнейшая власть… Иначе она обратит в прах самое великое могущество… Мы увидели это!..

Открывая Законодательный корпус 14 февраля 1813 года, Наполеон сказал: «Война, которую веду я с Россией, есть совершенно политическая война…» И между тем он же говорил, что желает мира. «Он необходим свету, — сказано в той же речи. — Но я заключу его тогда только, когда он будет сообразен с честью, выгодами и величием моей Империи. Покуда продолжается эта морская война, мои народы должны быть готовы к жертвам всякого рода».

Таким образом, император объявил нам, что он опять будет сражаться с Англией на берегах Одера и Эльбы так же, как думал сражаться с нею под Москвой. Это явно. И можно ли совершенно порицать Наполеона за эту твердую решимость, сколько ни была она пагубна для нас? Можно ли требовать от него самого отчета во всем, что принес он в жертву этому неизменному желанию истребить смертельного врага своего и нашего в то же время? В этой борьбе Англии с Наполеоном надо видеть не только войну самую ожесточенную; нет, к неприязни человека к правительству тут присоединилась еще старая, историческая вражда народа с народом: рано или поздно мы должны были расплатиться за Американскую войну. И мы расплатились честно, с процентами — отдали больше, нежели были должны. Семнадцатого апреля император прибыл в Майнц, 25-го — в Эрфурт, место давнего свидания его с императором Александром… Сколько воспоминаний должно было родиться тут в душе его! Он провел в Эрфурте несколько дней и оттуда переехал в свою главную квартиру, везде по дороге разговаривая с молодыми солдатами, которые заступили вместо старых воинов и до такой степени были наэлектризованы словами Наполеона, что, несмотря на свои годы, почти детские, решились умереть за императора и отечество. Весь гений Наполеона действовал в эти минуты, когда должна была решиться судьба его и с ним целого света.

Прекрасное, пылкое, решительное юношество наше было достойно надежд, которые возлагали на него. В сражении под Вейсенфельсом, 29 апреля, узнало оно в первый раз свист пуль, грохот пушек и пороховой дым. Однако наш авангард, состоявший весь из пехоты, потому что у нас не было кавалерии после московских бедствий, удержал русский авангард, в котором была почти одна кавалерия. Потом была победа в Люценской битве и смерть маршала Бессьера накануне ее…

По уверению знатоков военного дела, Люценская битва была одним из прекрасных военных подвигов Наполеона.

«Это Египетская битва! — сказал он, осмотрев местоположение. — Пехота и артиллерия есть, кавалерии нет. Господа, надобно заменить ее собою!»

В самом пылу битвы в этот день видели, что Наполеон сошел с лошади и, как сказал он сам, «заменял всё собою»… При восклицаниях «Да здравствует император!» брали батареи холодным оружием. Да, наш последний вздох был прекрасен!..

Между тем принц Евгений ловким движением открыл королю Саксонскому вход в Дрезден. Неизменность этого доброго короля, всегда отменная, выразилась еще больше после Люценской битвы. Но для вице-короля это был последний его подвиг в походе 1813 года. К несчастью, Наполеон счел необходимым, чтобы он возвратился в Италию, и он поехал туда 12 мая, в самый день прибытия короля Саксонского в свою столицу. Восемнадцатого мая Евгений был уже в Милане. Новая армия создавалась его попечениями, и в конце августа она уже сражалась в Германии… В этой армии было 45 000 человек пехоты и 2000 кавалерии — все это похоже на чудо!.. За одиннадцать месяцев итальянская армия доставила 90 000 солдат! 40 000 в начале 1812 года, 20 000 осенью и 28 000 в конце марта 1813 года. Эти последние, приведенные генералом Бертраном, прибыли к германской армии в самый день Люценской битвы… Это, кажется, достоверно. Я знаю также, что отъезд принца Евгения произвел неприятное впечатление на Австрию: она видела в этом недоверчивость, которой, может быть, и не было. Но в то время, когда она открыто принимала характер вооруженной посредницы, это казалось ей оскорблением… Почему?

Надобно описать здесь один случай того времени: он важен, когда вы знаете имена двух действующих в нем лиц, потому что сам по себе он совершенно ничтожен, и несмотря на то, чрезвычайно важен.

Наполеон имел встречу с Меттернихом. Разговор был очень пылкий и часто принимал такой оборот, что слышавшие его опасались, как бы не кончился он сценой самой неприятной. В такие минуты император не всегда удерживал себя, и Меттерних, неизменно ровный, умеренный, имел над своим противником большое преимущество, и оно удваивалось, утраивалось от того, что оба они видели, как гнев одного и хладнокровие другого вели к проигрышу и к победе. Наконец, вспышка явилась в сильнейшей степени… Наполеон быстро расхаживал по своему кабинету, принуждая тем и Меттерниха следовать за собой, но он никак не мог заставить его ускорить шаги. Это хладнокровие, раздражавшее императора, переполнило меру его гнева. Он подошел к Меттерниху с величайшей запальчивостью и заговорил еще более громким голосом. В этот момент рука его упала на шляпу, которую Меттерних держал и, нисколько не предвидя удара, выронил…

Наполеон тотчас заметил это, и я уверена, что он сожалел, зачем коснулась рука его несчастной шляпы, не важно, вольно или невольно было его движение, и как бы то ни было, быстрый взгляд его следил за шляпой в миг ее падения. Меттерних продолжал ходить с прежним спокойствием и, казалось, не обращал внимания на свою шляпу.

Обстоятельство, ничтожное само по себе, явно имело влияние на ум и расположение Наполеона, и он озадаченно взглядывал на несносную шляпу всякий раз, когда проходил мимо нее.

Что сделает он, спрашивал себя Меттерних, потому что мысленно он решился уйти без шляпы, но не поднимать ее. Наконец, при третьем переходе, император сделал так, что ему надобно было проходить подле самой шляпы, и она мешала ему шагнуть. Он легонько пихнул ее ногой, поднял и небрежно кинул на стул, подле стоявший… Из этого случая, совершенно пустого, можно сделать глубокие выводы. Наполеон поступил со всею ловкостью и умом, то есть как обыкновенно поступал он, желая сделать хорошо. Что касается Меттерниха, его поведение во всей этой маленькой сцене было благородно и прекрасно; впрочем, таково оно всегда, во всех различных положениях, где жребий заставлял его играть ключевую роль.

Я уже сказала, какое ужасное действие произвела на нас весть о страшной кончине маршала Бессьера, герцога Истрийского… Нами овладел ужас, который был слишком скоро оправдан обстоятельствами… С нетерпением ждали и вместе страшились прибытия каждой эстафеты… Я знала положение Жюно в Иллирии и в Венеции и с этой стороны была спокойна. Он мог опасаться только высадки англичан; но ее могли произвести войсками немногочисленными, и потому я не беспокоилась. Генерал Бертран, место которого занял Жюно в Иллирии, приехал ко мне, возвратившись оттуда, со своею женой, и их рассказы о тамошней жизни заставили меня жалеть о скуке, ожидавшей Жюно, зато совершенно рассеяли мое беспокойство. Госпожа Бертран была удивительно мила и добра при этом свидании со мной, почти первом искреннем нашем свидании. Она показалась мне женщиной остроумной, необыкновенно приятной, когда хочет нравиться, и уверенной, что ее сразу полюбят, как только она пожелает этого. Генерал, муж ее, знакомый мой с давних пор, говорил с большим участием о положении Жюно. Несколько слов, убедительных от того, что они были сказаны с искренней горестью, показали ему глубину душевной раны Жюно, и он надеялся, что ее залечит деятельная жизнь губернатора Иллирийских областей.

В это время у нас распространилось еще одно весьма тягостное известие — о соединении Шведского наследного принца с союзниками. Восемнадцатого мая он сделал высадку в Штральзунде, с тридцатью тысячами шведов, и потом соединил под своим командованием армию во сто сорок тысяч человек, составленную из русских, пруссаков и шведов. Эта армия разбила маршала Нея под Денневицем, спасла Берлин и не допустила императора воспользоваться успехами, одержанными им под Дрезденом… Между тем Париж походил на пустыню. Жены отсутствующих мужей — следовательно, большая часть женщин высшего общества — разъехались по своим поместьям или на воды, и в Париже оставались только те, кому было необходимо, как например мне, не выезжать из столицы. Здоровье мое поправилось не до такой степени, как надеялся Корвизар, однако очень улучшилось. Я могла прогуливаться, заниматься, и по крайней мере теперь жизнь моя не останавливалась. Правда, я с трудом могла ездить в карете, но это больше от того, что беременности моей был уже пятый месяц.

У меня собирались каждый вечер: разговаривали, занимались музыкой, играли в бильярд, рисовали за большим круглым столом с альбомами, не забывали даже шитья и вышивания. К тому же подле бильярдной комнаты была библиотека, и кто хотел читать или рассматривать богатые издания, те тоже могли удовольствовать свое желание. В полночь подавали чай, и почти всегда вместе с чаем приносили страсбургский пирог, холодную дичь, и мы ужинали… Это была лучшая минута вечера.

Однажды — никогда в жизнь мою не забуду, что испытала я в продолжение этих нескольких часов — однажды вечером заехал ко мне добрый наш Лавалетт. Он, чей вид был всегда приветлив и добр для любимых им людей, в тот раз казался мрачным и почти свирепым.

— Боже мой! — сказала я. — Что с вами сделалось? Вы так печальны, будто воротились с похорон.

О, я должна была бы страшиться произносить легкомысленно это слово!.. Он затрепетал, опустил руку в боковой карман и подал мне письмо из армии, письмо Дюрока.

— Ах, как вы обрадовали меня! — вскричала я. — Я так давно не получала известий… Как я вам благодарна!

Я развернула письмо. Оно было писано в два раза и так наскоро, что едва можно было разобрать его. Дюрок писал накануне Бауценской битвы и продолжал на другой день; как всегда, вся доброта, вся любезность его сердца содержались в этих немногих строках…

Я перечитывала письмо в третий раз, когда, желая показать в нем Лавалетту несколько слов об императоре, обернулась, но уже не нашла его в комнате. Мне сказали, что он ушел в самом странном смущении. Но с Лавалеттом случалось это очень часто; потому я не обратила большого внимания на его бегство и легла спать, нимало не предчувствуя, какое несчастие уже поразило меня.

Вот письмо Дюрока:

«Десять часов вечера. Я утомлен выше всякой меры, однако не хочу, чтобы эстафета отправилась без известий от меня, потому что уже давно не мог я писать Вам.

Вчера получил я письмо от Жюно и буду отвечать ему при первой свободной минуте. Но покуда я не сделаю этого сам, напишите ему, что Император доволен им и любит его как всегда… Бедный Жюно, с ним то же, что со мной, — дружба с Императором нам дороже жизни…

Для меня невыносимо видеть скорбь Императора: смерть Бессьера ужасно поразила его…

Еще одна победа!.. Как будто счастливое предчувствие помешало мне вчера запечатать письмо. Эта победа — один из прекраснейших военных подвигов Императора. Можете говорить это громко.

Прощайте; пишите мне о себе. Я беспокоюсь о Вас.

Дюрок».

На другой день, едва было десять часов утра, как мне сказали о приезде Лавалетта… Страшная мысль пробежала у меня по сердцу, когда я вспомнила вчерашнее его смущение. Я подумала об Иллирии и, бросившись к нему, как только он вошел, спросила:

— Что случилось с Жюно?

— Ничего! Ничего! — отвечал он.

Лавалетт сел подле меня, взял за обе руки и произнес с очаровательной добротой, которая так была ему свойственна:

— Мой друг! Большое несчастие для вас… Но оно общее для всех, кто знал его, потому что его любили!..

Потом, как будто боясь, что у него не хватит сил высказать пагубное известие, он, если можно так выразиться, кинул его:

— Дюрок умер!

Я вскрикнула.

— Да! — продожал он. — Дюрок умер, убит в сражении под Рейхенбахом… Или, лучше сказать, это одна из тех страшных случайностей, которыми карает нас Провидение, потому что сражение было уже кончено!

Тут он рассказал мне, как Дюрок ехал позади императора и разговаривал с генералом Кирхнером, когда их обоих убило ядро, пролетевшее такое расстояние, что непостижимо, как могло оно еще сохранить свою силу.

Я онемела. О, как страдала я! Казалось, что в этом ударе, которым смерть стучалась ко мне в дверь, был какой-то страшный, неведомый голос, предвещавший мне новую скорбь, ужаснее всех других!..

Смерть Дюрока ужасно поразила императора. К тому же она так близко следовала за смертью Бессьера! Потерять Дюрока было неизмеримое несчастье для Наполеона. Тринадцать лет жил он с ним в самых искренних отношениях, где часто повелитель исчезал и уступал место другу. Правда, эти отношения никогда не были таковы, как отношения Жюно к императору в то ужасное время для Наполеона, когда они вдвоем терпели нужду. С Дюроком — совсем иное: Наполеон поверял ему прискорбия, совершенно отличные от тех, которые обременяли его в 1795 году; оказавшись отставным генералом, он часто не имел самого необходимого, и адъютант его был только счастлив, что мог помочь.

Глава LXIII. Меттерних и Моро

Я желала бы не говорить о той эпохе, которую должна описывать теперь… Есть несчастья, есть горести, не имеющие имени и, сверх того, не встречающие сострадания в тех, кто окружает нас, разве кроме немногих, близких к нам людей… Впрочем, постараюсь отдалить, сколько можно, минуту, когда надобно будет описывать бедствие, и для Наполеона бывшее истинным несчастьем…

Читатели припомнят описанное мной выше, где я говорила, что Наполеон предлагал отправить к императору Александру герцога Виченцского. Царь очень любил герцога, и Наполеон не обманывался, что он может сделать при нем многое. Это было тем вернее, что герцог Виченцский действовал прямодушно и думал, что он выражает с обеих сторон истинные чувствования каждого. Когда царь приехал ко мне в 1814 году, он удостоил меня разговором о делах чрезвычайно важных, но между ними одно особенно поразило меня: он говорил о выборе людей, которых Наполеон посылал к нему. Я перескажу этот разговор со всем вниманием, какое заслуживает он, но сделаю это в своем месте; теперь надобно извлечь из него только самое необходимое для пояснения событий.

— Когда я увидел, что император Наполеон (царь никогда не называл его иначе) посылает ко мне такого человека, как герцог Виченцский, я начал верить его искренности, — сказал император Российский. — Я весьма уважаю герцога Виченцского, — прибавил он, помолчав несколько секунд в задумчивости, которая почти всегда показывает внутренний диалог со своей совестью. — В его душе есть что-то рыцарское… Да, это честный человек.

— Государь! — сказала я в сильном волнении. — Похвалы вашего величества не могли быть сказаны ни перед кем, больше меня способной оценить ваше мнение… Мы почти вместе с ним воспитывались… Я называла его своим братом, а почтенный его отец называл меня своей дочерью. Арман достоин ваших похвал…

— Как! — вскричал император Александр, обрадованный, что нашел сердечное согласие в той, с кем говорил о человеке, любимым им за добро, оказанное ему. — Как, вы в такой дружбе с герцогом Виченцским?! Это очень приятно мне… Но вы сейчас сказали: «Я называла его братом!» А почему не называете вы его своим братом и теперь?

Я покраснела, несмотря на то что позади меня были шелковые обои пурпурного цвета, и сумела увильнуть от ответа: еще не время говорить и писать об этом…

Австрия хотела сначала видеть, как пойдут дела, прежде чем решиться выступить против этого ужасного льва, к которому силы возвращались так скоро после совершенного истощения. Господин Бубна, один из замечательнейших людей Венского кабинета (но ниже Меттерниха, которого я почитаю самым искусным государственным человеком в нынешней Европе), был отправлен в Дрезден к императору Наполеону для исполнения таких же дипломатических поручений при нем, с какими был послан господин Стадион к императору Российскому и королю Прусскому… Перемирие сделалось для нас чрезвычайно важно: утомленная армия нуждалась в отдыхе. Наполеон ожидал кавалерии, и она шла к нему, но для этого необходимо было время; так что перемирие помогало ему. Конечно, союзники это понимали, потому что нелепо было бы думать, будто, имея возможность низвергнуть страшного колосса, они допустили бы восстановления его силы… Справедливо говорили, что император Российский ожидал двух пособий: резервной армии и генерала Моро, которому принц Шведский (Бернадотт) писал письмо за письмом, чтобы он поспешил возвратиться в Европу; но Моро не приезжал. Говорили также, что и Австрия извлекала пользу из перемирия, потому что она не была готова… Словом, это перемирие было кстати для всех. Но жаль, что не продолжали войны — по крайней мере тогда Наполеон избавил бы себя от семи лет мучительных страданий на скале Святой Елены. О, если бы будущее было открыто ему, он, верно, предпочел бы славную смерть в окружении своих новобранцев годам мучения бесславного и безнадежного.

Я сейчас упомянула о человеке, имя которого будет всё чаще встречаться в моих Записках. Это Меттерних. Я постараюсь обрисовать портрет его, не увлекаясь ни пристрастием дружбы, ни предубеждением неприязненности, потому что жребию угодно было делать его и другом и врагом моим.

Меттерних обладает такими высокими способностями, что это ставит его вне круга обыкновенных государственных людей нашего времени. Он соединяет в себе характер твердый, рассудок и суждение совершенно верные, ум тонкий, деятельный, способный к величайшему прилежанию, стойкость сопротивления и мягкость, умеющую соглашаться. Гений его давно уже занял первое место между государственными людьми, управляющими теперь и управлявшими в 1813 году судьбой Западной Европы. Тогда в нем особенно было одно качество, изумительное в такие молодые лета[249], — совершенное знание людей, дел и отношений. Ко всем другим его качествам надобно прибавить возвышенность души, благородство, откровенность в отношениях как государственных, так и частных; доброта и ум его очаровательны.

Наружность его тоже была замечательная: взгляд, спокойный и чистый, был уже сам по себе красноречив, а речи его вызывали тем больше доверия, что с этим взглядом гармонировала улыбка, пленительная и чуть ироничная, какая и прилична была человеку, защищавшему важнейшие отношения огромного государства, когда он, еще молодой, был послан к человеку, не без основания страшному для целого света.

Я слышала иногда, что французы говорят о Меттернихе с язвительностью, причем вполне естественной: он, прежде всего, австриец. Всю свою верность, все свои способности он был обязан посвятить своему государю, бывшему в несчастье… Сами осуждающие его не отличаются этим.

Странен был этот поход в 1813 году! Дадут битву — и начинают переговоры! Одержат победу — и подписывают перемирие… Этим как будто хотели сочинить кровавую сатиру на бедную природу человеческую. Однако Наполеон в своих поступках был не более зол, не более кровожаден, чем другие, просто природа вложила в него огромные страсти и придала им необыкновенную силу. Впрочем, он повиновался общему закону, который велит удовлетворять возбужденные страсти, пожирая для этого людей и целые царства.

Я уже говорила, что в Неаполе было у меня много друзей среди окружения короля и королевы, то есть Мюрата и Каролины, и я получала письма, изумлявшие меня самым странным образом… Король, писали мне, получил от императора приглашение ехать к нему в Германскую армию, и во дворце носился слух, что король отказывается… Мне уже описывали приезд его в Неаполь, и сейчас уместно рассказать, хотя бы коротко, всё, что случилось после неизъяснимого отбытия Мюрата из армии, когда он оставил французов в Познани в январе 1813 года.

Мюрат, конечно, виноват, и жестоко виноват перед императором; но я могу уверить, имея для этого неопровержимые доказательства, что заговор, составленный внутри его семейства, был единственной причиной первых его проступков. Интрига, ведомая очень искусно, заставила его поспешно выехать из Познани: Иоахима умышленно встревожили предприятиями англичан против его королевства, убедив, что английский флот находится у берегов Калабрии и готовится к высадке. Такие вести, вместе с письмами королевы, которая также была в заблуждении, чему я рада верить, внезапно прилетели в главную его квартиру 15-го или 16 января, и на следующий день Мюрат, вместе с генералом Розетти, своим адъютантом, поскакал в Неаполь, беспокоясь так ужасно, что во всю дорогу не мог ни спать, ни есть, ни даже говорить… Иногда он только ударял себя в лоб и повторял:

«Англичане!.. Англичане, Розетти! Ты увидишь, во Флоренции мы узнаем, что они высадились на берег и уже овладели Калабрией!..»

По приезде он, не останавливаясь в Неаполе, проехал прямо в Казерту, где была королева со своим семейством. Мне писали, что свидание Иоахима и Каролины было не только принужденно и холодно, но что и жаркие сцены были следствием приезда короля… На другой же день по прибытии Мюрата герцог, служивший при королеве, получил приказание удалиться от двора, и через несколько дней был изгнан… Много подобных распоряжений случилось в следующий месяц… Несчастный Мюрат мучился недоверчивостью, тем больше ужасною, что она падала на всё любимое им, и любимое так долго, потому что он был добр, несмотря на все свои смешные стороны… Но вскоре политика его сделалась мрачна и таинственна… Он беспокоился, тревожился… Часто, среди ночи, его пробуждали и вводили к нему неизвестных людей… Есть сведения об этом времени его жизни, которые показывают, что уже в те дни он готовился отделиться от императора… Тогда имел он прекрасную и благородную причину: независимость Италии. Вскоре я представлю тайную переписку его с императором Наполеоном, которая, по счастью, есть у меня; она прольет много света на то темное и таинственное время жизни Мюрата. Здесь скажу только, что в начале 1813 года Англия, реальная властительница Сицилии, предложила Мюрату вступить в переговоры и обещала вспомогательную армию и денежные пособия, и несчастный поддавался на эти соблазны… Змеей, искушавшей его, было желание вырваться от своей жены, намерения которой он сильно подозревал. Какую жизнь вел он! — гораздо более несчастную, нежели в то время, когда он жаловался на свою судьбу, восклицая: «У меня нет адъютантов!»[250] Несчастный… Здесь оканчивается его жизнь…

В тот день, когда приехал курьер от Наполеона, король собрал своих министров на общий совет.

— Господа! — сказал он им. — Император Наполеон приглашает меня приехать к нему, в его Германскую армию.

После этих немногих слов он умолк, начал играть каким-то письмом и казался погруженным в глубокие размышления. Иногда рука его, державшая письмо, сжимала судорожно бумагу и начинала рвать ее.

Члены его совета, полагая, что Иоахим ищет только предлога отказаться от предложения императора, начали упрашивать короля.

— Государь! — сказал один. — Народ неаполитанский не хочет, чтобы ваше величество удалялись от него… Любовь его так пламенна, беспокойство так глубоко… Государь, не оставляйте нас!..

— Государь! — сказал другой. — Здоровье ваше расстроено бесчисленными трудами и, конечно, не выдержит нового утомления… Не оставляйте нас, не покидайте ваших детей!.. Мы так любим вас!..

— Сверх того, — прибавил третий, — если вам так хочется обнажить шпагу и в этом году, почему не обнажить ее за правое дело своих подданных?.. На них могут напасть и нападут почти наверняка… Государь, останьтесь с нами…

Мюрат не сказал ничего. При всякой речи он делал знак головой, и, по-видимому, одобрял ее… Совет разошелся… Каждый советник возвратился домой с полным убеждением, что его красноречие и высказанная привязанность не позволят королю оставить Неаполь, и разгласили это по всему городу…

На следующее утро узнают, что их король Иоахим уже на дороге в Германию… Этот порыв, совершенно внезапный, был последним отблеском его великой души… Порыв благородный, искупающий, как мне кажется, многие вины. Иоахим приехал к императору во время Плесвицкого перемирия, и Наполеон отдал под его начало правое крыло своей армии в день Дрезденской битвы… С этого дня, до самого отъезда его в Италию, уже после Лейпцигской битвы, он поступал так же, как во время походов в Италию и в Египет. Он будто хотел доказать, что не жалеет крови своей для императора… Повторяю, что виноват не совсем он.

Нет спора, у него была прекрасная утопия — сделать Италию независимым государством. Император Наполеон, освободитель этой части Европы в 1796 году, когда ее занимали полки Австрии и России, мог с удовольствием думать о таком предприятии… Но генерал Бонапарт сделался императором французов и изменил свой взгляд на многие предметы: он принадлежал к оппозиции, пока надобно было достигнуть предназначенной им цели, но переменил направление, когда сам стал обладателем верховной власти… Ничего нет столь относительного, как политические виды, и потому-то истинный патриот, честный сын отечества, желает только одного — счастья своему отечеству, общего счастья. Но много ли таких людей?

Король Прусский и император Российский жили в Швейднице, император Австрийский и Меттерних находились в замке Гитчин, а император Наполеон был в самом Дрездене, во дворце Марколини. Замок этот удивительно прекрасен. Император Наполеон однажды при мне говорил о нем с почтенным королем Саксонским, который рассказывал, чего стоило устройство его, и я не помню, сколько именно, однако в памяти моей осталась какая-то огромная сумма.

В это время Наполеон собирал сведения обо всех лучших дворцах Европы. Не одни королевские резиденции, но и дома частных людей обращали на себя его внимание, и все это для дворца короля Римского. Однажды он заставил меня долго рассказывать ему о резиденциях Испании и Португалии. Я описала ему все подробности, каких он хотел, и на другой день достала два вида: один Синтры, другой Ла Гранхи.

— Но вашему величеству надобно бы иметь виды Эскуриала: это любопытный памятник королевского местопребывания, и в вашей коллекции…

Говоря это, я улыбалась, глядя на десятки видов всех императорских и королевских загородных замков в Европе: тут недоставало только Эскуриала, Арангуэза и Версаля… Он понял мою мысль, ущипнул мне нос и перебил меня словами:

— Да-да, смейтесь!.. Но ведь вы в самом деле говорите правду. Я не люблю Версальского дворца, но тем не менее он превосходен. Если бы можно было каким-нибудь волшебным жезлом перенести его на равнину Шальо, он производил бы удивительное действие на парижских жителей. Не так ли?

— Тем более, — отвечала я, — что парижане тогда бы не сказали, будто ваше величество хочет воздвигнуть замок под предлогом дворца для короля Римского.

Он, конечно, увидел, какой нелепой находила я эту мысль, потому что отвечал мне улыбаясь и пожимая плечами: «Дураки!» Император имел удивительный и редкий дар довершать вашу мысль прежде, чем она облечена в слова.

Но пора обратиться к современным происшествиям.

Несчастия наши в Испании нашли громкий отклик на севере, и этому не помешало присутствие Наполеона. Распадалось от повторных ударов фортуны то волшебное здание, которое ветреная богиня сама построила для своего любимца, и бедствия наши в России и Испании придали, наконец, противникам нашим смелость, какой мы не ожидали. Они сами как будто дивились ей… Везде составлялись союзы против нас. Договоры Рейхенбахский и Петерсвальдауский доставили двести пятьдесят тысяч войск, а между тем при начале похода Англия была так истощена, что не могла дать никакой помощи. Отпадение от нас Пруссии и Австрии породило средства в такой стране, где умеют понимать это преимущество. Австрия, хотя еще посредница, уже договаривалась о разделе нашего могущества, еще не сокрушенного. Наполеон был опять неосторожен в словах, когда говорил об Австрии во время перемирия (как и прежде в разговорах с Меттернихом). Он создавал себе неприятелей, которых, может быть, и не было бы. Он удваивал число врагов, чтобы иметь удовольствие гордиться перед ними. Но тогда уже начинались ошибки…

«Я предпочитаю войну с Австрией нейтралитету ее!» — говорил он в письме герцогу Виченцскому.

Какая невероятная глупость! Вот он и получил эту войну, которую предпочитал миру… Выиграть время — вот единственная мысль, которая должна была бы занимать его, но он не только не лелеял этой идеи и не сделал ее целью всех своих поступков, но как будто смеялся над нею. А война шла между тем за существование!.. Великий Боже… Наследный принц Шведский в прокламации своей, изданной им 15 августа, в день тезоименитства Наполеона, говорил громко и торжественно: «Европа должна идти против Франции с таким же чувством, с каким Франция шла против Европы в 1792 году».

Я получила в это время письмо от Жюно, из Горицы. Он уже почти отправился в большое путешествие по берегам Адриатического моря. Но достоверные известия дали повод опасаться, что англичане готовят высадку в Фиуме. Он тотчас возвратился в Горицу, а 5 июля англичане действительно явились перед Фиумом с небольшою эскадрой. Корабли начали стрелять по городу, и хорватские войска бежали, вскоре англичане высадились посреди города, без всякого сопротивления… Жюно получил это известие в одну из тех минут, когда начинались у него последние страдания… Однако несчастный всё еще оставался прежним Жюно и написал императору отчет об этом деле:

«Я велю взять под стражу триста хорватов, которые скрылись без боя, и предам их военному суду. Они все заслуживают расстрела, но я велю предать смерти каждого десятого, по жребию, не различая офицеров и солдат…»

Он еще чувствовал необходимость строго усмирять всякое мятежное движение в завоеванных областях, а между тем сам он уже очень страдал.

В это время я жила в Париже, с трудом перенося тяжелую беременность.

Император был далеко от Парижа; только императрица и еще один человек могли бы — та своею супружеской привязанностью, этот своею приверженностью по воле долга — обрезать и даже совершенно истребить ростки возмущения, которое уже показывало свою ехиднину голову. Но Мария Луиза не имела ни власти, ни даже собственной воли, чтобы помогать своему мужу, отцу своего ребенка. А герцог Ровиго только увеличивал зло, а не уменьшал его… Он играл тогда роль медведя с камнем: убивал мух, но одновременно расшибал и головы…

Однажды он явился ко мне и очень грубо сказал, что император каждый день всё более недоволен мной:

— Вы упрямо видитесь только с его врагами! — кричал он мне. — Вечно с его врагами! — повторил он со всё возрастающим жаром. — Что значит, например, что какая-то госпожа Томьер живет у вас и беспрестанно плачет неизвестно о чем да говорит ужасные вещи против правительства императора?..

Я совершенно онемела. Герцог подумал, что он убедил меня, и продолжал:

— Это недостойно вас, госпожа Жюно!.. Если бы Жюно знал, он бы рассердился и побранил вас, хоть вы и имеете над ним большую власть.

В этой последней фразе высказалась вся ненависть Савари к нам, то есть ко мне и к Жюно.

— Это ведь вы писали императору, что мой дом наполнен его врагами? Может быть, вы даже уверяли его, что у меня бывают собрания роялистов, — сказала я ему с презрительным выражением. — Если бы вы лучше знали тех, кто сражается в нашей армии, вам было бы известно, что значит имя храброго человека. Госпожа Томьер — вдова генерала Томьера, бывшего адъютанта маршала Ланна… Он недавно убит в сражении под Саламанкой, и никто не почтет преступлением слез несчастной его вдовы, кроме разве…

Я не окончила.

Савари изумился встретив военного собрата в человеке, которого он почитал врагом императора.

Савари истинно любил Наполеона, по крайней мере я верю этому. Однако он сделал ему зла больше, нежели самый жестокий неприятель.

Состояние Парижа было тогда тревожно и напоминало бурные времена революции. Все беспокоились, искали пристани в этом безбрежном море, куда Наполеон бросил корабль отечества, но ни один утешительный маяк не ободрял нас… Плесвицкое перемирие оканчивалось, и ничто не предвещало желанного мира. Беспокойство было совсем иное, нежели в 1792 году. Тогда всё одушевлялось жаром преданности… Все было юно и даже страдало от излишества жизни и силы, которое вредило здоровью государства. Теперь, напротив, видны были только истощение и упадок духа… Не встречали больше матерей, которые сами привязывали ранец к спине волонтера; нет, теперь они плакали и старались, с опасностью для собственной жизни, укрыть своего сына от почти верной смерти. Тем более что эти бедные женщины носили траур по своим отцам, братьям и мужьям.

Моро отправился 21 июня из Моррисвиля[251] и сел на корабль со своею женой и господином Свиньиным, чиновником русского посольства при Американских Штатах. Он скользил по волнам и приближался к своему отечеству с ненавистью против одного человека… Двадцать четвертого июля прибыл он в Готенбург и оттуда приехал в Прагу, к союзным монархам, которые ожидали его с нетерпением. Император Александр оказывал ему знаки особенного уважения. Моро и Александр поехали делать обозренье перед Дрезденом. Царь, беспрестанно оказывая уважение Моро, уступил ему право первым ехать через мостик, очень тесный… В это время ядро, пущенное с французской батареи, ударило Моро и раздробило ему правую ногу, прошло сквозь лошадь и отхватило икру левой ноги. Моро терпел страдание неслыханные… Казаки наскоро составили носилки из своих пик, и Моро таким образом был унесен с поля битвы. Его перенесли в дом, удаленный от опасности, и хирург царя отнял ему правую ногу… Генерал Моро выдержал операцию мужественно, а потом сказал хирургу:

— А левую, сударь? Что вы хотите с ней делать?

Хирург глядел на него с изумлением…

— Я спрашиваю, — продолжал раненый, — что вы хотите делать с этим куском? Он тут совсем не нужен, мне кажется…

Хирург отвечал, что почти нет надежды сохранить левую ногу.

— Ну, — сказал холодно генерал Моро. — Так надобно и ее отрезать…

Страшно даже подумать о его мучениях… Царь называл его своим другом, советовался с ним, плакал на одре его страдания, и справедливо.

Мучимый палящей жаждой, которая выводила его из себя, Моро звал к себе смерть и не мог умереть… Наконец, ночью с 1-го на 2 сентября Бог умилосердился над ним, и он умер. Тело его, набальзамированное в Праге, было перевезено в Петербург, где царь велел похоронить его в католической церкви на Невском.

Во время печального путешествия в русскую столицу случилось, что тело генерала Моро было поставлено в Варшаве в той самой комнате, где за несколько месяцев перед тем Наполеон, с мщением в душе, тоже останавливался, возвращаясь из России, опустошенные поля которой стали могилой четырехсот тысяч его воинов. Конечно, тогда он не думал об отдаленной опасности, таившейся далеко, за морями, в лице человека, долго выдаваемого ненавистью за его соперника. Наполеон всегда хотел победить его только величием души; соперник, напротив, стремился отнять у него жизнь — за то, что он так великодушно подарил ему его собственную…

Глава LXIV. Смерть Жюно

Я жестоко страдала от своей беременности, и, казалось, с каждым днем мои муки только увеличивались. Смерть двух драгоценных друзей, Бессьера и Дюрока, тоже не улучшила мое состояние. Увы, оставалось перенести еще один смертельный удар, да еще какой!

Однажды я была в своей комнате и лежала в какой-то полудреме на канапе, ослабленная бессонной, болезненной ночью… Вдруг слышу, в ближней комнате раздается голос брата: он говорил с кем-то громко, и по голосу другого мне казалось, что это герцог Ровиго. В эту минуту дверь растворилась, и герцог, почти удерживаемый Альбертом, вошел ко мне.

— Господин герцог! — говорил Альберт, и голос его дрожал от гнева. — Повторяю вам, я буду сильно сопротивляться и не допущу вас туда. Сестра моя больна и не может теперь принять вас.

— Я от самого императора, — отвечал герцог, — а при его имени должны отворяться все двери.

Тогда-то Альберт, уступая имени императора, перестал защищать мою дверь, и, как я уже сказала, герцог Ровиго вошел. Но покуда он приготовлялся говорить, Альберт опередил его, подошел ко мне, взял мои руки и, глядя на меня с отеческой любовью, которая никогда не угасала в его сердце, сказал мне прерывающимся от сильного волнения голосом:

— Милая сестра! Лора! Послушай меня, будь спокойна! Герцог приносит тебе тяжелое известие, что Жюно сделался очень болен.

Я была поражена в сердце! Тяжелый стон вылетел из моей груди, и я не могла произнести ни одного слова, но вся душа моя со всею ее болью, конечно, выразилась в моих глазах, потому что Альберт понял меня и сказал, прижимая к своей груди:

— Нет! Клянусь, больше не случилось ничего, кроме болезни, которая разом овладела им, когда он выходил после завтрака. Сестра, умоляю тебя, успокойся!

Но я не слышала его… Я поняла только слова об этой ужасной болезни: передо мной вдруг сорвали покрывало, которое закрывало ее. Причем без всякого предупреждения, без всяких приготовлений! Лишь за четыре дня перед тем я получила от Жюно письмо на восьми страницах, и такое доброе, нежное, такое рассудительное…

Наконец я немного успокоилась, и герцог Ровиго, который молчаливо расхаживал по комнате, заметил это и сказал:

— Я только исполняю приказание императора. Впрочем, если бы вам угодно было прочитать, что пишет он сам, а не терять время…

С этими словами он кинул мне на колени письмо, в котором было и другое — письмо Жюно, посланное им с курьером в первую минуту сумасшествия его. Наполеон переслал это письмо мне…

«Госпожа Жюно! Посмотрите, что пишет мне Ваш муж… Я был глубоко опечален, читая это письмо. Оно покажет Вам истинное его состояние, и Вы тотчас примете меры, чтобы помочь ему. Поезжайте, не теряя ни часа, — Жюно должен быть теперь около границы Франции, судя по тому, что пишет ко мне вице-король…»

Я выронила из рук письмо императора и с безумным видом глядела на брата и на герцога Ровиго. Я сама теряла рассудок в ту минуту… Альберт, в отчаянии, что такое несчастье поражает его семейство, трепетал за меня, потому что в моем тогдашнем состоянии удар мог сделаться смертельным… Скажу здесь, чтобы не повторять больше: тут не было никакого преувеличенного чувства, никакого парадного отчаяния; да и могло ли сравниться оно с силою того чувства, которое связывало нас с Жюно в продолжение тринадцати лет нашего союза?.. Сверх того, он был благодетель мой и всех моих родных, он был отец четверых моих детей, мой лучший, самый верный друг… Проклятие и горе тому или той, кто мог бы осквернить легкомысленным замечанием высокую торжественность той печали и отчаяния, в какие погрузили меня эти горестные известия.

Герцог Ровиго, приведенный в нетерпение продолжительным безмолвием моим и Альберта, снова заговорил:

— Я имею честь сообщить вам приказание императора…

Я вздрогнула, полагая, что его уже нет в комнате, и мне стало почти дурно от его голоса. Но он как будто не замечал этого и продолжал говорить, что император поручил ему приехать ко мне, объявить о внезапной болезни Жюно и сказать, чтобы я тотчас отправлялась навстречу ему…

— Но его величество требует всего больше, — продолжал герцог Ровиго, — чтобы вы не привозили Жюно в Париж, чтобы вы не привозили его даже в окрестности Парижа… Это непременная воля императора, — прибавил он решительным голосом.

Не знаю, откуда взялась у меня сила в эту минуту, но я встала, подошла к Ровиго, остановилась перед ним и, сложив руки, сказала ему спокойно, хотя сердце мое разрывалось:

— Господин герцог!.. Вы приняли на себя поручение, не совсем приличное доброму товарищу и другу, но вы никогда не были другом Жюно…

Альберт делал мне знаки, чтобы я молчала.

— Нет, брат, я хочу говорить, хочу сказать всё, что тяготит меня. Я умру, если не выговорю тех жестких слов, которые теснят мне душу.

— Ну, если вы станете делать сцены, я уйду, — сказал Савари, отворяя дверь и готовясь выйти. Но я двинулась быстрее герцога, оттолкнула его назад в комнату и заперла дверь.

— Вы не уйдете, милостивый государь! Прежде чем оставить меня, вы скажете, что значит это приказание не возить моего мужа в Париж! К чему это запрещение привезти его в столицу, средоточие всякой медицины? Куда же вы прикажете мне везти его? Куда? Не в деревню ли, где он родился? Конечно, он найдет там сердца, любящие его, потому что он благодетель всех окрестных жителей. Но врачебная помощь, сударь, где ее найду я? Неужели я повезу его к отцу, почти восьмидесятилетнему старику? Да тот сам умрет, когда увидит сына своего в таком состоянии, в каком описывают его мне! Ах, Боже мой! Боже мой! Умилосердись надо мной!

И я без сил упала опять на диван.

— Но что же прикажете мне делать? — сказал герцог Ровиго. — Конечно, это прискорбно; но я-то что могу тут сделать? Повторяю, у меня есть приказания…

— Это невозможно! — вскричала я, выведенная из себя такой окаменелостью. — Это невозможно!.. Наполеон не сделался палачом, убийцею!..

— Тс! Тс!.. — прошептал герцог Ровиго, подходя к двери, как будто хотел удостовериться, что никто не подслушивает. — Если бы услышали и пересказали такие слова императору, знаете ли, что вы бы погибли?

Альберт повторил мне после это выражение его, потому что сама я тогда ничего не слышала, — голова моя пылала как в огне… Удивляюсь, как в эти минуты не сделалось со мной удара…

— Савари! — сказала я, подходя к нему, и взяла его за руку. — Савари, не может быть, чтобы вы до такой степени забыли своего военного брата! Неужели вы хотели оставить его умереть в деревне, отняв все пособия врачебного искусства?! Император не мог дать вам такого приказания, это вы сами!.. Но скажите, что вы жалеете об этом, и я не стану говорить никому… Император никогда не узнает об этом…

Я была как сумасшедшая, и Альберт испугался краски на моих щеках и блеска моих глаз… У меня была горячка… Наконец я заплакала, и обильные слезы возвратили мне рассудок, но вместе с ними и удвоили мою горесть… Савари не уезжал. Альберт просил его подождать, потому что, говорил он, надобно решиться на что-нибудь, и решиться немедленно.

— Но что можем мы сделать против приказания императора? — беспрестанно повторял герцог Ровиго.

Я размышляла, теряясь в море терзательных мыслей, и наконец остановилась на одном решении.

— Послушайте! — сказала я герцогу Ровиго. — Я поеду завтра в ночь… Эта отсрочка необходима потому, что надобно приготовить экипаж и отправиться в дорогу без явной опасности для моего ребенка. Я поеду отсюда, не останавливаясь, до Женевы: Жюно считается пожизненным президентом избирательной Леманской коллегии, и у меня есть там несколько друзей, а Бутиньи один из искуснейших медиков в Европе… Я найду дом на берегу озера, в самом уединенном месте, могу поместить там моего больного и быть в то же время близко от всех возможных пособий… Да, чем больше я обдумываю это намерение, тем больше нахожу его оптимальным.

Альберт одобрил его, а Савари сказал, что я не могла бы сделать ничего лучше.

— Хорошо, — сказала я, — теперь вы можете быть мне чрезвычайно полезны. Судя по вашим словам, вы не знаете, по какой дороге Жюно едет во Францию.

— Не знаю; вице-король ничего не сообщает об этом.

Беззаботность Евгения в таком важном обстоятельстве дает мне право горько упрекнуть его. Евгений, которого я считала столь добрым… Евгений, почти воспитанник Жюно!.. О, поступок его был очень тяжел!.. В самом деле, он не упомянул ни одним словом, по какой дороге ехал Жюно, и мне приходилось гадать.

— Ну, — сказала я Савари, — так вот о чем я прошу вас. Передайте в Лион, через телеграф, приказание, что если герцог Абрантес едет через Мон-Сени и, следовательно, через Лион, то чтобы его тотчас повернули на Женеву, через Нантюа. Если же он едет через Сешерон, то я сама окажусь на дороге его…

Савари нашел, что я рассуждаю совершенно справедливо, и дал мне слово, что телеграмма лионскому префекту будет послана на другой же день утром. Он ушел и оставил меня с Альбертом, повторив тысячу раз уверения в симпатиях ко мне и к Жюно.

Не историю своей жизни или своих впечатлений излагаю я в этих Записках… Надобно пропускать эти подробности, останавливаясь на них не больше, нежели требует необходимая связь целого.

Я выехала из Парижа — с братом Альбертом и подругой госпожой Томьер — 17 июля, в одиннадцать часов вечера, и ехала, не останавливаясь, до Женевы, где вышла из кареты 21-го числа в 10 часов утра. Я утомилась ужасно, однако чувствовала, что с ребенком моим всё нормально. Я тотчас велела призвать Бутиньи и сказала ему, зачем приехала в Женеву. Я спросила о бароне Ван Берхеме, лучшем друге Жюно; но его не было в городе. Я не хотела тогда ни с кем входить в сношения, хотя знала много людей отличных, которые почли бы за счастье быть полезными страдалице, приехавшей требовать гостеприимства в их городе. Но мое положение требовало уединения, и я просила Бутиньи не говорить никому о моем приезде. Он приехал за мной в два часа, и мы в открытой коляске отправились на Ваадский берег озера. Там выбрали мы прелестный домик, возвышенный над пленительным зеркалом воды, прямо напротив Савойского берега и Монблана. Возвратившись в Женеву, мы послали туда белья, припасов и слуг, так что в шесть часов вечера всё было готово к приезду Жюно. Я ожидала его в тот же самый день, соображаясь со словами герцога Ровиго.

Угнетенная усталостью, я отдыхала у себя в кровати, глядя на блестящие ледники Шамони, когда мне подали письмо со штемпелем Лиона! Я развернула его с предчувствием, которое леденило мне сердце…

Письмо было от молодого племянника Жюно, сына младшей сестры его, Карла Мальдана, которого муж имел при себе вроде секретаря: слабость и легкомыслие этого молодого человека были одною из причин трагической смерти его дяди… Вот это письмо из Лиона:

«Милая тётинька!

По приезде в Лион с моим дядею мы нашли телеграфное приказание герцога Ровиго, чтобы дядю отвезти в Женеву; но офицер, который провожает его по приказанию вице-короля, решил, что нельзя исполнить воли герцога Ровиго, потому что принц Евгений приказал отвезти дядю к его семейству; а поскольку здоровье моего дяди не позволяет ему самому решить это затруднение, то мы и отправляемся в Монбар, куда можете приехать и Вы, милая тётинька, и где я почту за счастье свидеться с Вами.

Ваш послушный и преданный племянник

Карл Мальдан».

Глухой стон вырвался из глубины моего сердца, когда я прочитала это роковое письмо и сразу увидела все следствия пагубной слабости этого молодого человека, так худо понявшего свои обязанности. Я предвидела, как мой бедный муж приезжает в дом своего отца, и как он, похожий на страшное привидение, делается, может быть, причиной смерти дряхлого старика, от которого из жалости скрывали положение его сына… Мерзавцы! Жестокие и в то же время тупые мерзавцы!

Вдруг почувствовала я в себе движение, которое показывало новое бедствие… Это была последняя минута моего ребенка… Бедный цветок, погибший до рождения. Я закрыла глаза и упала на постель, надеясь, что мое ужасное состояние окончит жизнь, столь полную бедствий. А ведь мне было только двадцать семь лет!.. Кто же заставлял меня так страдать?.. Увы, если бы я могла предвидеть будущее, еще больше захотела бы я избавить себя от несчастных дней, которые предстояло мне пережить… Сколько гробниц должно было закрыться передо мною!.. Сколько трауров оставалось мне носить!..

Альберт отдал приказания, чтобы всё было готово к четырем часам утра… В час ночи у меня начались схватки, и я почти сразу родила. Ребенок был мертв.

Я подозвала Альберта к своей постели.

— Послушай, — сказала я ему. — Я не могу ехать. Но я умру, если ты останешься здесь. Поезжай в Монбар и присылай мне известия.

Альберт отправился и ночью приехал в Монбар. Увы, предчувствия мои были справедливы: самые ужасные сцены совершились по приезде моего несчастного мужа в отеческий дом. Отец Жюно, от природы мрачный характером, был поражен этим страшным явлением так, что совершенно потерял возможность сделать что-нибудь полезное для сына. Обе сестры Жюно, не меньше приведенные в ужас, только плакали и жаловались. Карл Мальдан был таков же, как в Лионе: бесполезный ребенок. Все они не знали, что делать… Жюно был окружен только любовью жителей Монбара, и благородные, великодушные поступки их в этом случае были великолепны. Четверо из них бодрствовали и смотрели за больным, оказывая ему братские попечения. Признательность моя будет благословлять их до последнего дня моей жизни.

Жюно узнал своего шурина, которого любил он с глубокою нежностью, и тотчас стал говорить ему обо мне и об императоре!.. Увы!.. Эти два чувства, самые истинные, самые пламенные в его жизни, были нераздельны в бедном его сердце, уже охваченным холодною рукою смерти…

Есть события, о которых нельзя вспоминать, как ни была бы душа закалена мужеством. Я не в силах говорить о сценах, которые происходили в Монбаре в течение той недели…

Жюно скончался 29 июля, в четыре часа вечера…

Глава LXV. Интриги Савари

Еще не выезжая из Монбара ко мне, Альберт написал императору о великой потере, какую понесли он и я… Говорю он и я, потому что для Наполеона была великим несчастьем потеря такого друга, как Жюно, в тогдашних его обстоятельствах и особенно после недавней смерти Бессьера и Дюрока; и уже приближалась минута, когда император должен был особенно почувствовать это.

Перемирие еще продолжалось. Император жил тогда под Дрезденом, во дворце Марколини, и в то время, когда ему отдали депешу, он находился в кабинете дежурного секретаря, в ту пору господина Прево, аудитора Государственного совета. Наполеон любил кабинет дворца Марколини, потому что двери его выходили прямо в сад дворца, и, следовательно, император мог свободно наслаждаться этим удовольствием, не проходя сквозь толпу камергеров и стражей.

Когда ему подали депешу Альберта, он тотчас распечатал ее и, держа левой рукой, стал читать… Пробежав первые строки, он сильно ударил себя в лоб правой рукой, и при этом движении депеша у него выпала… Он подхватил ее с быстротою молнии и потом вскричал раздирающим сердце голосом:

— Жюно!.. Жюно!.. О Боже мой!..

Он так крепко сжал руки, что совершенно измял депешу… «Жюно!» — повторял он с тем выражением, которое шло от сердца и показывало истинную горесть… Но он огляделся, увидел, что за ним наблюдают, усмехнулся с грустным, но неопределимым выражением, и сказал громко, хотя изменившимся голосом:

— Вот еще не стало одного из моих храбрых!.. Жюно!.. О Боже мой!..

Видно было, как сказывал мне после очевидец этой сцены, что тяжелое чувство угнетало его; он ходил по кабинету дежурного секретаря так неровно, что это поразило всех. Он говорил тихим голосом, так что нельзя было расслышать слов его; но выражение лица и глаз его доказывали, что эти слова шли от сердца. Такое состояние продолжалось больше четверти часа. Наконец, прогнав от себя эти чистые, святые ощущения, которые подкрепляли его душу и придавали ему большое очарование, которое он, впрочем, потерял вместе с гибелью любимых и любивших его людей, он вздохнул, сильно покачал головой и сказал громким голосом:

— У меня нет никого теперь в Иллирии… Надобно послать кого-нибудь!.. Кого же?.. Хорошо, напишите герцогу Отрантскому, что я приказываю ему приехать в Дрезден как можно скорее.

Фуше был тогда в Неаполе[252].

Между тем как император получил весть о смерти одного из вернейших своих слуг, я всё еще была очень больна в Сешероне и почти ежедневно ожидала последней минуты своей жизни — этот страшный удар уничтожил меня. Каждая почта привозила мне письма от моих дочерей и от друзей моих; бедное, растерзанное мое сердце облегчали всякими попечениями и любовью, но рана еще не могла закрыться, она еще обливалась кровью, и страдание не всегда уступало дружеским, нежным утешениям. Вот одно из писем: пусть судят по нему о человеке, к которому свет всегда был несправедлив, никогда не узнал его достоинства и за глубокую чувствительность, за нежные привязанности наградил его только известностью человека светского и ветреного. Я говорю о графе Луи Нарбонне. Вот его письмо, написанное им ко мне в Женеву из Праги.

«Как выразить вам, милый друг, мою потребность разделить хоть сколько-нибудь с вами несчастье, павшее на вас… Возвышенный ум ваш, благородный и независимый характер, ваша душа, высокая и нежная, и особенно ваша любовь к обожаемым детям дают мне надежду, что вы найдете и мужество и утешение в этих жестоких обстоятельствах… Располагайте мной как вашим отцом, вашим братом, — ведь если бы несчастлив был я, я требовал бы от вас всего… Думайте же о ваших друзьях; прижмите крепко-крепко ваших детей к бедному вашему сердцу и сделайте всё, чтобы сохранить себя для них…»

Однажды утром — это было 25 августа — почтовая коляска въехала к нам во двор в Сешероне. Альберт взглянул в окошко из своей комнаты и с изумлением увидел, что из коляски выходит господин Жуффр, мой зять. Несчастье поразило меня к тому времени до такой степени, что я боялась уже за единственное благо, которое оставалось у меня, и когда я увидела его, то вскричала:

— Дети мои!.. Дети!.. Что случилось с ними?..

— Ничего, совершенно ничего, — отвечал он. — Я привез вам, напротив, самые приятные известия обо всех четырех.

Тут я заплакала — это всё нервы… Я поцеловала зятя, и мы спросили у него, зачем он приехал в Женеву.

Сначала он пришел почти в замешательство и не знал, как отвечать, потому что, и в самом деле, если бы он отказался от этого глупого поручения, герцог Ровиго, вероятно, не осмелился бы вверить его никому иному. Жуффр отдал мне письмо, где министр полиции официально требовал у меня вернуть частную переписку императора с Жюно… У Жюно было больше полусотни собственноручных писем Наполеона, и все они хранились в потайном ящике; но это целая история, совершенно особенная.

— А вот еще одно письмо от герцога Ровиго, — прибавил мой зять и отдал мне небольшую записку, где было только несколько слов:

«Положитесь на ваших друзей и будьте уверены, что такое положение дел долго не продлиться. Прощайте, и верьте моей искренней дружбе…»

Я глядела на зятя, требуя объяснения этой записки. Он колебался некоторое время и наконец сказал:

— Герцог Ровиго поручил мне сказать вам, что он получил от императора приказание удержать вас в пятидесяти лье от Парижа, то есть известить, чтобы вы не подъезжали ближе этого расстояния.

Альберт вскочил со стула и закричал:

— Это ложь! Император не давал такого бесчестного приказания!

Что касается до меня, я оцепенела… Госпожа Томьер подошла к постели моей, обняла меня и зарыдала.

— Можете повторить, что вы сейчас сказали? — обратилась я к моему зятю, и он опять пересказал, что поручили ему сообщить мне. Я прочитала потом записку Савари, темную, плутовскую. Прочитала и то официальное письмо, где у меня требовали писем императора.

— Я забыл еще отдать вам письмо господина Жюно, вашего деверя, — сказал Жуффр.

Удивление мое дошло до крайней степени, когда я открыла это письмо: интрига вокруг меня становилась всё более явной и зловещей.

Господин Жюно, занимавший должность второго опекуна (subroge' tuteur) моих детей — я была, естественно, первая их опекунша, — подробно описывал мне необыкновенное событие, которое случилось за пять дней до того в моем доме на Елисейских Полях.

Я уже говорила, что у моего мужа был потайной сейф, в который он прятал всё драгоценное: там хранились важные для него бумаги, письма императора и другие письма, замечательные сами по себе и писанные членами императорской фамилии. Этот сейф размером с сундук был железный, обложенный внутри белым мрамором, для предохранения от огня в случае пожара. Снаружи замок работы Рейньера; замок запирался по азбуке восемьюдесятью тысячами разных способов. Когда Жюно уезжал, он сообщал мне слово, избранное им, записывал его в своей карманной книжке, и только мы одни, он и я, знали это слово.

Сейф был привинчен к стене в спальне мужа и скрыт внутри лепного шкафа работы Жакоба с украшениями из бронзы. Шкаф запирался золотым ключом, и муж носил его всегда с собой.

Слово, на которое он, уезжая в Иллирию, запер этот сейф, было Paris, но без s — он нарочно так сделал, чтобы еще больше сбить с толку, если б вздумали насильно открыть его. Объяснение мое необходимо для описания того, что следует дальше.

Итак, вот что писал мне деверь.

Герцог Ровиго явился в мой дом и потребовал писем императора. Явился мой деверь и сказал, что он как второй опекун не имеет на то никакого права и что, сверх того, у герцога Абрантес осталось наследство и множество кредиторов, так что ко всему приложены печати… Во время этого разговора пришел Жуффр, мой зять, и Фиссон, секретарь мужа. Все они говорили одно: «Приложены печати, а опекунша в отсутствии».

Но герцог Ровиго только смеялся над этим ответом.

— Да мне-то что за дело до этого? У меня есть приказ. Мне нужны письма императора, и я возьму их!

Тогда ему отвечали, что есть и другая существенная невозможность: нельзя отпереть сейф.

— Теперь герцогиня одна знает, на какое слово он заперт, — сказал господин Жюно, — одна, потому что брата моего уже нет в живых!.. И если бы мы даже имели об этом какое-нибудь сведение, то золотой ключ, который герцог носил с собой, вероятно, потерялся.

— Вовсе нет, — отвечал герцог Ровиго. — Золотой ключ вашего брата здесь, вот он.

И он в самом деле показал им ключ… Вот это для меня совершенно неизъяснимо!.. Альберт видел золотой ключ в Монбаре; но он как святыню чтил малейшие приличия, особенно в таких делах, и не хотел привозить мне этого ключа. Каким образом герцог Ровиго достал его себе, этого я не могу никак изъяснить…

Между тем герцог Ровиго прошел бильярдную залу, малый и большой кабинеты мужа и был уже в его спальне.

— Ну! — сказал он, приближаясь к шкафу, — теперь за работу!

— Господин герцог! — еще раз заметил мой деверь. — В качестве второго опекуна я не могу исполнить такой меры совершенно беззаконно, без соблюдения, по крайней мере, самых простых формальностей. Позвольте послать за мировым судьей и нотариусом, который занимается делами этого наследства… Вы знаете слухи, что у моего брата будто бы хранятся неограненные алмазы в этом сейфе и другие многоценные предметы, так что мне кажется…

— Полноте, сударь! — вскричал герцог Ровиго. — К чему столько церемоний с дрянным клочком бумаги и с печатью из дурного воска…

Говоря это, он сорвал две плоские бумаги, запечатанные печатью мирового судьи, как это делается всегда; потом вынул золотой ключ и отпер им дверь шкафа.

— Посмотрим, — сказал он, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть замок, — посмотрим, как Жюно запирал свои сокровища! Бьюсь об заклад, что он, набирая шифр, думал о городе Париже и написал Paris без s…

Это было точно так!.. Но каким образом знал это герцог Ровиго?

Замок сейфа отперся, и из него смогли взять письма императора и еще письма другой особы его семейства.

Мой деверь, господин Жюно, испугался, чтобы это дело не пало на его ответственность, и не хотел остаться при таком нарушении прав и законов. Он вышел в другую комнату, чтобы своим присутствием не одобрить неуважение к ним.

Скажу еще одно: печати не были приложены снова. Вернувшись, я не нашла ничего в сейфе, кроме небольшой шкатулки, где были белые топазы и сапфиры, которые муж привез мне из Лиссабона, чтобы я вышила себе ими платье; но они были вещь малоценная, потому что оставались неограненными.

Через несколько дней после этого происшествия герцог Ровиго призвал к себе моего зятя, господина Жуффра[253], и сказал ему:

— Вы теперь же отправитесь в Женеву, к вашей невестке: она еще там; я знаю, что она была очень больна… Скажите ей, что император хочет… что он желает, чтобы первые недели своего траура она провела не в Париже, а где-нибудь в деревне, не ближе пятидесяти лье от столицы.

Словом, он дал господину Жуффру поручение, с которым тот и приехал в Сешерон, когда я только начала возвращаться к жизни.

Я еще была чрезвычайно слаба, но как только душа моя воскресла для жизни, она тотчас приняла всю свою прежнюю силу, и я была такова же, как прежде… Известие, привезенное моим зятем, произвело на меня сильное впечатление: я увидела страсти людей, со всею их мелочностью и злостью, и улыбка на губах моих была ядовитой сатирой на человечество… Я видела, что император мстит мне так же, как госпоже де Сталь, госпоже Шеврёз и госпоже Рекамье… Только Жюно и предохранял меня от него… Едва закрылись глаза его, как вот уже меня достигала рука, которая хотела поражать везде, где могла. Таковы, по крайней мере, были мои первые размышления, когда я получила от моего зятя странное известие, которое он взялся передать мне.

— Я спешу, — сказал он мне. — Не могу остаться даже обедать у вас. Я сейчас закушу и отправлюсь назад… Что поручите вы мне отвечать?

— Я напишу, покуда вы станете есть, — сказала я. — Ответ мой не будет длинен.

В самом деле, я написала герцогу Ровиго несколько строк, где говорила, что полагаюсь на него и надеюсь, что он поможет сократить время изгнания моего. Не прибавляя больше ничего, я отдала письмо это моему зятю, и когда он настойчиво спрашивал, из участия ко мне, какое место изберу я для жительства, я отвечала ему, что, конечно, поеду в Руан.

Альберт молчал во время всего этого необыкновенного утра. Он тщетно старался угадать по лицу моему, что я чувствовала… Привыкнув читать в моих глазах всё, что происходило во мне, он не понимал, почему я отворачиваюсь от него в такую минуту, когда советы его особенно могли помочь мне, и произвожу впечатление существа страдательного, склоняющегося, как всякая другая женщина, перед необходимостью… Но как только паж господина Жуффра выехал из нашего двора в Сешероне, я опять преобразилась. Я поняла тогда, что следует мне делать в этом странном положении, в которое хотели поставить меня против воли… Альберт разгадал меня прежде, чем я начала говорить, и, взяв меня за руки, сказал:

— На что решилась ты?

Я была в каком-то исступлении в ту минуту; я была погружена в глубокие мечты и носилась вне обыкновенной жизни… Глаза мои не могли оторваться от Монблана, который весь был виден из моей комнаты, и от множества остроконечных гор Шамони[254]. Душа моя воскресла в своей природной, врожденной силе при виде этих исполинских и пленительных чудес… Все узы общественной ничтожности были разорваны: я опять стала такою, какой создал меня Бог… Я была свободное создание, недостижимое для мелких страстей человеческих… В ту минуту моя воля не склонилась бы ни перед чьею властью, и когда Альберт повторил свой вопрос, я уверенно отвечала:

— Моя обязанность — возвратиться в свой дом, к моим детям. Я завтра еду.

Альберт схватил меня и прижал к своему сердцу, с нежностью почти судорожной… Я решилась именно на то, что хотел бы он советовать мне, но не смел сказать, боясь последствий, и трепетал, чтобы я не оказалась слабой в таких важных обстоятельствах жизни.

— О, — вскричал он, — ты истинная дочь нашей матери!.. Однако не боишься ли ты, что император…

— В этом для меня опасности меньше, нежели ты думаешь, мой друг, — сказала я Альберту. — Я почти уверена, что император и не вмешивался в это дело; и если в самом деле он говорил что-нибудь подобное, то ему услужили больше, нежели он хотел… Для чего приказ не был отправлен мне письменно? Для чего зять мой приехал сказать то, что могли бы написать мне?.. Впрочем, всё равно; желаю только, чтобы ты не говорил ничего госпоже Томьер: не надобно тревожить ее…

День прошел в приготовлениях; я была еще очень слаба, и мне надобно было проехать почти всю дорогу, лежа в карете. С большим трудом совершила я этот путь, и в болезненном состоянии приехала в Версаль, где остановилась у Ренбо. Там ожидало меня новое страдание и вместе утешение… Я написала госпоже Лаллеман, чтобы она привезла моих детей в Версаль. Я хотела совершенно убедиться в том, что подозревала, но, не желая открыто противиться императору и днем приехать в свой дом, должна была ждать вечера в Версале; а дети всё это время оставались бы при мне.

Но когда меня окружили эти милые создания, одетые в траур по своему отцу, я опять лишилась всех сил… Я могла только плакать, крепко прижимая их к своему растерзанному сердцу…

В семь часов вечера 17 сентября 1813 года отправилась я из Версаля и в десять часов приехала в свой дом на Елисейских Полях. Когда я вышла из кареты и увидела себя посреди большой группы друзей и родственников, которые хотели смягчить для меня первую минуту возвращения в свой дом, куда я в первый раз после смерти хозяина его приехала скрытно, я не могла удержать слез! Но в этих слезах не было ничего прискорбного — они спасли меня от ужасной минуты первого впечатления.

Господин Монбретон, который знал меня ребенком и распространил на меня дружбу свою к моей матери, не мог удержать негодования: он выражал его громко, так же как и почтенный господин Куртомер, откровенный друг мой и верный защитник, если б только мне понадобилась его защита. Все предлагали мне свои услуги; но думая, что я очень утомлена, они позволили мне лечь спать. Это было в десять с половиной часов вечера. Швейцар только запер большие ворота в доме, как я услышала сильный стук. Ворота снова отворились, и к крыльцу быстро подъехала карета… Через минуту камердинер объявил мне о приезде герцога Ровиго.

Он казался в бешенстве.

— Как! — вскричал он. — Вы осмелились возвратиться в свой дом после всего, что я велел сказать вам?! Что подумает император? Что я не исполняю своей должности… Почему вы не хотите ничего слушать?..

Я глядела на него спокойно, потому что в самом деле не чувствовала в эту минуту ни малейшего гнева… Однако во мне шевелилось нетерпение: еще в пять часов он должен был получить мое письмо, где я предупреждала его о своем намерении возвратиться домой.

— Господин герцог, — сказала я. — Я возвратилась в свой дом, потому что мое место подле моих детей: и по природе, и по законам я опекунша их… Сверх того, у меня есть личные дела, о которых я должна заботиться… Наконец, скажите, сделайте милость, куда приказываете вы мне ехать?.. В поместье?.. У меня нет его…

— Надобно было ехать в Бургонь… В Монбар, например… У вас там есть дом, хоть это и не поместье…

Я слушала этого человека, и по всему телу моему пробежал будто холод смерти… Монбар!.. Место, одно название которого приводило меня в ужас… Он советовал мне ехать туда жить!.. Поместиться, спать, жить в том самом доме, где происходили все трагические сцены смерти Жюно!.. Я не могла удержать восклицания ужаса…

— Чего хотите вы от меня? — закричала я почти в безумии… — Зачем вы пришли сюда? Прошу вас оставить меня…

— Нет, — сказал он, и голос его дрожал от ярости, — я пришел потребовать у вас отчета в неповиновении приказу императора!.. Зачем вы здесь?

— Я уже сказала вам… Теперь, Савари, выслушайте и вы меня. Во-первых, я не верю, чтобы император изгнал меня…

— Как?! — закричал он бешеным голосом. — Стало быть, я солгал?!.

— Отвечайте мне спокойно, как я говорю вам… Повторяю, что не верю, будто император изгнал меня… Если же это в самом деле так, я жалею о нем… Что может он сказать против меня?.. Если это причины личные, они более чем нелепы; если они относятся к политике, в которую я никогда не вмешивалась, они вдвойне нелепы… Если император мог в самом деле забыться до такой степени, это от того, что он давно раздражен против меня и против Жюно донесениями наших врагов… Так вот, я попрошу вас довести до сведения императора, потому что сама я никогда более не обращусь к нему с просьбой ни для себя, ни для моих детей… Я вдова Жюно, того человека, который помогал чем мог, когда он жил в Париже без должности и часто впроголодь!.. Я дочь женщины, которая заботилась о нем в его детстве и юности. Теперь, господин герцог, эта вдова вернулась в свой дом, и она не уедет из него.

Савари сначала глядел на меня с изумлением, но потом ответил опять жестким, непреклонным голосом:

— Ну это мы еще посмотрим!

— Господин герцог! — сказала я, вставая. — Прошу вас оставить меня. Если вы хотите взять меня под стражу, вы знаете, где я… Только предупреждаю вас: я не выйду отсюда по своей воле…

Герцог не отвечал ничего и потом примолвил с притворной кротостью:

— Я любил Жюно, а он не любил меня, не знаю почему… Я питаю дружбу и к вам, хочу доказать вам это, а вы сердитесь как сумасшедшая.

Он говорил неправду, потому что буря, которая бушевала в душе моей, была вся во мне внутри. Я, напротив, притворялась наружно спокойной и показывала твердое равнодушие.

— Закончим эту сцену, — сказала я герцогу Ровиго. — Предмет ее так важен, что не должно оканчивать ее комедией… А вы играете комедию, когда хотите уверить меня, что вы любили несчастного, которого, напротив, преследовали в жизни с каким-то остервенением… Но если вы говорите правду, Бог да простит вам невольное зло, которое вы сделали ему… Теперь оставьте меня, прошу вас. Я не переменюсь, и вы знаете, на что я решилась…

— Напишите императору.

— Нет.

— Почему же?

— Потому что не хочу.

— Стало быть, у вас есть причина…

— Конечно, и я сейчас скажу вам ее. Писать императору я должна как просительница… Но вдова Жюно никогда не примет на себя этой роли перед тем, кого почитает она виновником смерти своего мужа, отца своих детей… Смерть много месяцев гнездилась в бедной, растерзанной душе Жюно… Запрещение привезти его в Париж, где заботились бы о нем самые искусные в своем деле врачи, это запрещение довершило всё, приготовленное издавна… После этого мне невозможно иметь ни малейших сношений с императором… Его теперешний поступок со мной, если только вы говорите правду, еще больше укрепляет меня в этой решимости… Не буду явно противиться ему, буду чтить в нем предмет святого обожания моего мужа, но буду противиться несправедливому притеснению, если оно вздумает испытать свои силы надо мной… Вот мое решение.

— Но ежели вы так станете поступать, то помешаете императору сделать для вас то, что, может быть, он хотел бы сделать…

— Император знает очень хорошо, что Жюно не оставил никакого состояния… Он знает, что долги его наследства поглощают всю небольшую наличность… Он знает, что у меня четверо детей, и двое его крестники… Он знает, что из всех герцогов Жюно был наделен имением меньше других… Он знает всё это… Если он не хочет ничего сделать для моих детей, воля его, а я не прошу у него ничего… У меня есть приданое, есть часть наследства, пятая часть майората моего сына, так что я могу не унижаться до просьбы… Но мои дети, дети Жюно, — его обязанность заменить им отца… Он может не любить меня за постоянное сопротивление, которое встречал во мне всякий раз, когда моя совесть не допускала меня повиноваться ему… Но, повторяю, дети Жюно — теперь его дети, и он обязан заняться их жребием… Не думаю, чтобы глупые сказки, выдуманные по возвращении Жюно из Португальского похода, значили еще что-нибудь для императора… А если так, я намерена показать ему истину. И вы подтвердите ее, потому что вы первый видели внутренность сейфа Жюно, когда отперли его без меня…

— Да, я слышал, как вы бесились на меня за это!.. Как же вы не понимаете, что я ни в чем не уклоняюсь от воли императора, что меня не остановит ничто!

Я содрогнулась, вспомнив, что однажды слышала, как он сказал: «Если бы император приказал мне убить собственного отца, я бы убил его!..»

Я не имела больше сил. Этот день был слишком длинный и ужасный для меня. Как ни велика нравственная сила наша, физическая сила не выдерживает иногда постоянного продолжения прискорбий… Но я не хотела просить пощады у этого безжалостного человека, который смеялся, видя меня под гнетом страдания, и как будто высчитывал, сколько еще времени могла я переносить тяжесть его. Наконец пробило полночь. Он встал, подошел ко мне, взял меня за обе руки и сказал:

— Я обязан известить императора о том, что вы сделали, и не знаю, право, что из этого выйдет…

Эти слова возобновили весь мой гнев, и я сказала ему с твердостью:

— Прошу вас не забыть особенно того, что я поручила вам сказать ему от меня…

— Боже мой, что за женщина! — вскричал он. — Вместо того чтобы просить, вы приказываете!.. Право, это непостижимо!.. Подумайте, прежде чем я напишу в Берлин[255].

— Вы худо знаете меня, Савари!.. Если я стану думать, что мне делать в таком важном обстоятельстве, как это, я еще тверже останусь при своем намерении…

Он посмотрел на меня, хотел что-то говорить, но удержался, а потом сказал:

— Стало быть, вы не читали письма Жюно, которое прислал вам император!.. Так знайте, что это письмо раздражило его против Жюно, а ваши теперешние поступки и вовсе рассердят!..

Кто может сказать, что я чувствовала в эту минуту!.. Это был не гнев, не ярость… Не знаю, что происходило во мне, но я поняла в то мгновение, как человек может желать крови, чтобы смыть нанесенное ему оскорбление… Как?! Напомнить мне, вдове, еще одетой черным покровом, под которым скрывается глубокая скорбь… Мне, осиротевшей от самого жестокого и трагического несчастья, напомнить о нем и оскорблять мою печаль напоминанием, что мой муж умер жертвой явной несправедливости, возмутительного эгоизма…

Наконец он ушел.

Письмо Жюно, о котором говорил мне герцог Ровиго и которое Наполеон прислал мне через него, есть в одно и то же время историческое свидетельство и памятник привязанности самой трогательной. Несчастный писал его в то время, когда у него только что началось воспаление в мозгу[256], от которого он и умер. Рассудок его, совершенно расстроенный, всегда оставался, однако, неизменным для предмета его обожания. Он глядел на Наполеона как на божество, однако был утомлен этой бесконечной войной…

Письмо его, из которого я исключаю только немногие несообразности, есть, может быть, одно из замечательнейших свидетельств тогдашнего духа времени… В нем видите вы, как человек, любивший Наполеона почти как Бога, открывал ему, в день истины, всю свою мысль!.. Впрочем, в этом письме заключалось желание всех; только они не смели так выразить его… Сам он, несчастный, скрыл бы его навсегда, если б ужасная болезнь не освободила его совершенно от всяких преград между мыслью и словом… Потому-то он говорил императору:

«Я люблю вас, как дикий обожает солнце… Я совершенно ваш… Но для вас надобно вести вечную войну, а я не хочу этого!.. Я хочу мира!.. Я хочу наконец успокоить свою утомленную голову и больное тело в своем доме, посреди своего семейства, своих детей; хочу их попечений… Хочу наконец наслаждаться тем, что купил я кровью честного человека, настоящего француза, истинного патриота… Да, я требую спокойствия, приобретенного двадцатью двумя годами действительной службы и семнадцатью ранами, через которые пролилась моя кровь, прежде всего за отечество, а потом за вашу славу…»

Пора, однако ж, остановить мои личные обстоятельства и обратиться к событиям общим.

Глава LXVI. Последствия Пражского конгресса

Письма из Испании привозили нам ужасные известия. Я принимала душевное участие в этой войне, потому что любила Испанию и вблизи видела, на протяжении многих годов, великодушие испанцев, отвергающих несправедливое вторжение. Разумеется, я не желала гибели своим соотечественникам; но я молила Бога, чтобы император открыл, наконец, глаза и принял благоразумное решение, необходимое посреди опасностей, которые окружали нас со всех сторон. Но нет, он поддерживал войну на полуострове и удовольствовался тем, что снова послал туда маршала Сульта, при этом изъяв у него двенадцать тысяч человек гвардии и около сорока тысяч человек старых войск. Это значило обезлюдить испанскую армию… Но вот что примечательно в Наполеоне и что я не могу объяснить, что противоречит всему, что хотел он сделать для собственной своей славы: он требовал от своих генералов и маршалов таких же успехов с молодыми конскриптами, как со старыми солдатами. Не хватало лишь ему требовать, чтобы они побеждали совсем без войск… Следствием этого маневра, когда вывели так много войск с полуострова, было отступление маршала Сюше из Валенсии к Эбро.

Между тем мы подписывали союзный и оборонительный трактат с Данией, и в то же время открывался Пражский конгресс, нарочно замедленный Наполеоном, который не допускал Коленкура туда, и Нарбонн писал мне из Вены: «Припомните, что я вам говорил!..»

Я так хорошо знаю все лица, игравшие роли в важной драме Пражского конгресса, что не могу не рассказать об этом несколько подробнее. Там решились судьбы Европы, и если Наполеон проиграл партию, то это по его ошибке, единственно по его ошибке… Всего больше способствовало этой ошибке ложное мнение Наполеона о Меттернихе. Я сама слышала это мнение, когда разговаривала с ним. После, может быть, он переменил свой образ мыслей, но благородная, гордая душа господина Меттерниха, одна из самых высоких добротой благоразумною, рассудительной, — эта душа была уязвлена. При этом он не мстил за себя, как хотят уверить нас многие, потому что сами они поступили подобным образом. Повторяю, Меттерних — благородное, великодушное создание.

Как не хотел Наполеон видеть, что в тогдашних обстоятельствах Европы его политическое положение зависело от союза с Австрией? Однако суетность его постоянно отказывалась видеть это! Более того: если б Австрия сохранила только нейтралитет, это одно произвело бы неизмеримые следствия… Она долго не решалась объявить себя против нас. Только накануне приезда герцога Виченцского в Прагу Австрия подписала союзный трактат с нашими противниками. Трактат был подписан 27 июля; герцог Виченцский явился официально на конгресс, если не ошибаюсь, 28-го. На его опоздание отвечали медленным разбором его полномочий, отказались принять его официально, и конгресс разъехался… Надобно было продлить перемирие до 10 августа… За три дня Коленкур сделал Меттерниху такие важные сообщения, что они привлекли все внимание человека, искренно желавшего тогда общего мира. Сообщения состояли в вопросе: что сделала бы Австрия для утверждения союза, который император Наполеон заключил бы с северными державами? Этот вопрос был окружен такой секретностью, что император Наполеон требовал, чтобы даже посланник его при Венском дворе, граф Луи Нарбонн, не знал ничего об этом тайном переговоре. Меттерних согласился на это требование, но против воли: он уважал Нарбонна, и ему казалось, что государь должен иметь к своему посланнику доверенность неограниченную… Но сам он, верный данному обещанию, сказал о том, что сообщил ему герцог Виченцский, только императору Францу… Этот, крайне желая окончания войны, приказал Меттерниху отвечать уверением, что Австрия будет поддерживать условия, самые почетные для Франции. (Достоверность этого события могу доказать.)

Между тем часы летели. Наполеон стоял на такой точке, что он мог считать каждый день годом в судьбе Франции!.. Время торопило: начальное предложение герцога Виченцского было сделано 6 августа, 7-е и 8-е прошли в обсуждении встречных предложений Австрии, и эти предложения действительно было почетны. Австрия благородно поступала до последнего дня, когда пришлось ей перетянуть своею тяжестью чашу весов, на которых лежала несчастная судьба Наполеона.

Восьмого августа Наполеон послал новые предложения императору Францу, начались новые споры… Наконец наступило 10 августа, потому что время, в неизменном течении своем, никогда не останавливает стрелки своего циферблата… Рушилось перемирие, и северные державы — Россия, Пруссия, Швеция — объявили Франции и Австрии, что они принимаются за оружие. Тогда-то можно было подумать, что Наполеон только хотел выиграть время, необходимое для прибытия его войск, и особенно кавалерии.

Вот какие предложения обеспечивала ему Австрия:

1. Общий мир в Европе и сохранение за Францией завоеваний республики.

2. Восстановление границ Пруссии на Эльбе.

3. Испания, возвращенная законным ей государям.

4. Независимость Голландии, под властью короля, назначенного Наполеоном.

5. Возвращение Иллирийских областей и Тироля Австрии.

6. Гамбург и Любек становятся свободными и независимыми как прежде.

В вопросе о Рейнском союзе не было согласия: одни хотели уничтожить его, другие оставить. Вся Италия должна была остаться под непосредственной или косвенной властью Франции. Таким образом мы сделались бы опасными соперниками Англии, с нашими собственными гаванями и гаванями Италии, Бельгии, Голландии!.. Спокойствие восстановило бы наши силы, и мы имели бы, наконец, то, на что никогда не смели надеяться: нашу славу упроченную и будущность!..

Наполеон часто повторял, что его противники действовали не прямодушно!.. Это не правда; но если бы и так, что за дело?.. Он не мог проиграть этой новой партии, где доставались ему такие славные карты. Он должен был искать одного — времени для восстановления своих потерь, своих армий и даже самого себя!.. Но он не хотел ничего слышать, ни на что глядеть!.. Он не считал неприятельских фаланг и хотел только одного: войны, вечно войны! Войны до истребления его самого и всех его приверженцев! Он хотел этого — и добился!..

Вероломства не было с его стороны, потому что он сделал самую большую ставку; но все сочли это вероломством и закричали о предательстве! Каждый бросился тогда к оружию, и военным криком было: Смерть Наполеону! Бешенство и ярость присоединились к политике, и сделалась почти личная война. Каждый порицал друг друга, как только два человека разных наций сходились вместе… Сам Наполеон, в безумном гневе своем, уступил страсти, слишком низкой для такого человека, как он… Это было мщение, основанное на старой неприязни, и герой, единственный исполин века, чья стальная воля соединялась с самыми высокими помышлениями, этот человек превратился в обычного человека… Я чувствовала в душе своей больше величия, нежели он, и оно помогло мне понять, где был его пьедестал, на который он взошел бы, подписав представленные ему предложения… Тот выше всех, кто жертвует своею славой счастью другого.

Но он не сделал этого, и несчастье его и наше было ужасным следствием его упорства… Война возобновилась. Война истребляющая, окончательная…

Тогда Наполеон увидел, что ему может помочь только его гений. У союзников было 600 тысяч человек войск, а у него — 350 тысяч, из которых две трети были юноши, едва вышедшие из детства… Прибавьте к этому другое важное преимущество: сражаться в дружественной земле, иметь в распоряжении всё, что составляет материальную часть армии… Сравните со всем этим положение Наполеона, правда, исполина славы, однако удаленного от своей империи, с меньшей армией, в составе которой было много союзников, готовых оставить его, — и вы содрогнетесь, если любите славу человека великого!.. Таково было его положение. Это очень хорошо видел и Меттерних, когда он говорил герцогу Виченцскому:

«Ваше положение не похоже не только на наше, но и на то, в каком были вы сами четыре года назад. Вы могли тогда перенести проигранную битву, но теперь она сокрушит вас. Жребий переменился…»

Двадцатого августа Наполеон узнал о присоединении австрийских войск к союзным. Князь Шварценберг был назначен главнокомандующим всех союзных армий… Подтверждаю и повторяю еще раз, что это была ошибка Наполеона, и его министры, его посланники на Пражском конгрессе, знали это как нельзя лучше… О, как сокрушался об упорстве императора Нарбонн!

Наполеон оставался неизменен в прежней своей славе; он все еще был человеком волшебным перед своей армией. Конечно, и он делал ошибки, может быть, очень важные, но он умел компенсировать их силой своего гения… Известно блестящее для Наполеона начало осеннего похода: три дня Дрезденской битвы, отступление союзников, и тут же грустный жребий Моро, пораженного французским ядром…

Выскажу здесь мнение, может быть, странное, что смерть Моро была не столько выгодна, сколько пагубна для Наполеона. Она упрочила его неограниченную уверенность в счастье своей звезды, как называл он свое счастье. Дрезденская битва произвела такое же действие: «Я непобедим», — сказал он сам себе.

Да, он победил, он за трое суток явился из Гольдберга в Дрезден, когда войска его прошли больше двухсот километров, не получая рационов. Наполеон утвердился в Дрездене и уже готовился пожинать плоды своих высоких соображений, но в это время жребий стал вознаграждать одну неудачу союзников многими для Наполеона. Блюхер разбил Макдональда и прогнал его из Силезии… Даву отступал из Шверина… Генерал Вандам был взят в плен в Богемских горах, и с ним двенадцать тысяч человек… Удино разбит прежним своим соратником Бернадоттом, и это спасло Берлин, куда император был уверен, что войдет.

Казалось, будто Наполеон заключил в свое время договор со сверхъестественной властью, и когда этот договор был разрушен, все несчастья вдруг пали на того, кто в продолжении двадцати лет был волшебно избавляем от них. С этих дней несчастье стало таким же верным его спутником, как прежде счастье… Не только бедствия на Северо-Востоке, но и сама Испания ускользала от него с каждым днем, область за областью, деревня за деревней. Солдаты наши везде защищались храбро, но сопротивление только доказывало нашу слабость… Англичане взяли крепость Сен-Себастьян после продолжительной осады. Австрия подписала в Теплице новый союзный договор с Россией и Пруссией и решительно разрывала все связи с Наполеоном, подписывая новый трактат с Англией. В этом трактате есть особенность, достойная замечания. Известно, что Англия никогда не хотела признать Наполеона императором и, следовательно, не давала ему этого титула… Чтобы не говорить Бонапарт или Наполеон, Англия употребила выражение общий враг, и Австрия приняла его…

Но величайшим несчастьем из всех, какие поражали в то время Наполеона, был проигрыш сражения при Кацбахе. Там командовал Макдональд, и мы лишились больше двадцати тысяч человек!.. Говорят, будто причиной поражения генерала Вандама, разбитого при Кульме, была собственная его неосторожность. Как бы ни было, а поражение Вандама было для нас бедствием… В то же самое время Ней был разбит Бернадоттом, наследным Шведским принцем… Кровь французская везде обагряла землю, все семейства носили траур, и на пространстве трех квадратных лье полмиллиона людей убивали друг друга с ожесточением личных врагов.

Достойно замечания, как общая ненависть уничтожает всякую другую неприязнь. Австрийцы и баварцы, так долго бывшие соперниками, отринули свою взаимную вражду, когда надобно было соединиться для поражения общего неприятеля…

В это же самое время Веллингтон перешел Бидассоа и вступил во Францию. Так оканчивалась наша кровавая война, которая доказывала, что искусство не значит ничего и что соединенные народы могущественнее тактики, потому что очень ошибается тот, кто приписывает потерю Испании несчастным для нас дням при Арапилах и Виттории. Испания освободилась без битв. Ее спасение совершалось каждый день нашею кровью, которая текла капля по капле под ножами убийц, от болезней, измены и яда. Вот где был наш истинный неприятель, хотя Наполеон и не хотел верить его могуществу.

Теперь мы приближаемся к великим бедствиям, довершившим падение Империи.

Глава LXVII. Наши бедствия только множатся…

Движения полумира отзывались у нас в Париже, где с самого 18-го брюмера мы были в удивительном волнении. Сначала в нас жила уверенность в твердой воле Наполеона; ему повиновались беспрекословно, и когда он говорил: «Идите!» — шли… Теперь было совсем иное; правда, шли и теперь, но с размышлениями, которые показывали, что скоро откажутся идти.

Из Германии, из Испании приходили к нам всякий день известия самые убийственные. Общество сделалось мертвым. Сходились и говорили друг с другом с трепетом. Глубокий траур мой не допускал меня видеться со многими, но в небольшом кругу друзей, оставшемся у меня, я часто видела людей, знавших современные дела, так что все текущие события доходили до меня. Сама я была так поражена жестоким ударом, что с безразличием глядела в будущее. Однако у меня были дети, и со временем на них должны были отразиться бедствия или удачи Франции, так что сердце мое не могло не страдать.

Вскоре самые страшные известия распространились в Париже… Лавалетт, всегда неизменный, лучший из моих друзей, часто приезжал ко мне с новостями. Он знал, что после смерти Бессьера и Дюрока я не имела прежних средств получать известия из армии, а в «Монитор» печатали всякий вздор или ложные известия. Однажды Лавалетт приехал ко мне завтракать. Было десять часов утра, когда он вошел, и я ужаснулась перемене его лица.

— О Боже мой! — сказал он входя. — Как счастлив Жюно, что его нет с нами! Мы погибли!.. Император разбит наголову…

Каковы бы ни были побудительные причины моего охлаждения к Наполеону, всё должно было уступить словам: Он несчастлив!.. Я воображала себя на месте Жюно, чувствовала, что в такие минуты он отдал бы свою жизнь для спасения жизни друга, которого он почитал почти за божество свое… Известие о новом несчастии его поразило меня.

— Да, — продолжал Лавалетт. — Завтра узнаете вы, вместе с целым Парижем, о бедствиях Лейпцигской битвы. Император, армия и особенно Польша понесли великую потерю… Князь Понятовский лишился жизни…

— Ах, Боже мой! — вскричала я, в ту же минуту вспоминая, как год назад провела я целый вечер с ним и с Нарбонном у себя в Париже. Я возвращалась в своем ландо из Булонского леса, когда встретила их обоих. Начинало уже темнеть, однако князь Понятовский узнал мою ливрею. Они оба подошли к моей карете и уговорили выйти. Я вышла и, взяв их под руки, очень долго прогуливалась, иногда садясь отдыхать. Мы оставили обыкновенную аллею для гулянья и шли вдоль садов предместья. Воздух благоухал, и ночь была так пленительна, что мы остались до поздней поры, желая продлить минуту счастья в то время, когда счастливые минуты являлись редко.

Он приезжал тогда в Париж только на несколько дней, повидаться со своей сестрой и сыном, и с некоторыми друзьями, искренно им любимыми[257]. Но грусть, самая скорбная, звучала во всех словах его. Он хотел скрывать свои дурные предчувствия, но я сама была проникнута ими же.

В этот вечер, замечательный по моим воспоминаниям, он рассказывал мне, как он умолял императора не дожидаться русского холода…

Князь Понятовский был превосходный и любезный человек. Лицо его принадлежало к числу тех, которые любишь с первого взгляда, потому что в них видишь все благородные сочувствия души. Он был одарен многими пленительными качествами, и граф Луи Нарбонн был душевно предан ему. Гибель князя Понятовского стала несчастьем для императора и для всех товарищей князя.

Через год после этого мы были оставлены союзниками нашими, и Лейпцигская битва довершила все другие несчастья.

Лейпцигская битва! Кто не заплачет, вспомнив об этом бедствии?! Кто не хотел бы искупить их своею кровью?!. Наполеон сделал мне много зла незадолго до этой своей гибельной потери, но собственное его несчастье уже изгладило всю ненависть мою…

Французская армия, в которой насчитывалось от 130 до 140 тысяч человек перед Лейпцигской битвой, пришла в Эрфурт, не превышая 90 тысяч!.. Она ободрилась несколько в Эрфурте, где раздали ей снаряды и припасы, и продолжала путь[258]. В Ханау встретила она препятствие новое и неожиданное: австро-баварская армия преградила путь ей и хотела довершить гибель нашей несчастной армии. Под начальством генерала Вреде было 60 тысяч человек войска, и он надеялся остановить нас, чтобы дать время приблизиться Блюхеру и Бернадотту. Тогда, конечно, ни один француз не увидел бы своего отечества: все погибли бы там или попались в плен. Негодование и бешенство одушевили наших солдат; они закричали, чтобы их вели в битву. Они хотели возвратиться во Францию, были так близко от нее, и вдруг перед ними эта живая стена войск, совсем свежих! С криком бросились они на неприятелей и сбили их… Это был наш последний триумф и прощальный день французов в Германии…

Наконец, 2 ноября французская армия перешла через Рейн… Это была граница крепкая, твердая, но если честолюбие не уважило ее, могли ли мы надеяться, что ее уважит справедливое мщение?

Император прибыл в Майнц 3 ноября. Во второй раз возвращался он в свою империю как беглец. Но год назад его положение было не то, что теперь! Теперь всё было потеряно!.. В одном письме из Майнца писали мне, что император глубоко опечален… Несчастный! Я понимаю, как страдал он!.. Там же получил он известие о сдаче Памплоны, а падение этой крепости обеспечивало освобождение всей Западной Испании. Наполеон поспешил из Майнца в Сен-Клу. Он ехал так быстро, что почти через сутки был уже в своем загородном дворце… Там ожидало его новое тяжкое известие: лорд Веллингтон вытеснил маршала Сульта из линий Сен-Жан-де-Люза, и весь Иберийский полуостров был свободен!.. Не оставалось французов в Испании!.. Вся кровь, пролитая на земле ее, текла по воле и ради одного человека! Теперь эта воля принуждена была смириться перед храбрым испанским народом.

Еще одно бедствие поразило нас. Остатки армий, спасшиеся от огня и железа неприятелей, встречали во Франции смерть, еще более ужасную!.. Жестокая заразная болезнь в шесть недель погубила больше сорока тысяч человек, наполнявших прирейнские госпитали!.. Так железная рука Провидения простерлась над нами, и мы падали, угнетенные всевозможными бедствиями и скорбями, — жребий послал их на нас…

Глава LXVIII. Измена Мюрата

Мы приближаемся к заключению той великой драмы, в которой Наполеон на протяжении стольких лет был главным действующим лицом.

Голландию заняли союзники; генерал Молитор с четырнадцатью тысячами человек не мог противиться генералу Бюлову, у которого было шестьдесят тысяч войска; Оранский дом возвратился в Нидерланды… Данциг и Дрезден капитулировали… Словом, к 15 декабря 1813 года у Франции не оставалось ни одного друга по ту сторону Рейна. Даже Дания, эта верная, столь долго верная союзница, которая была в дружбе еще с Комитетом общественного спасения и Робеспьером, не имела смелости остаться тем же для Наполеона бедствующего!.. Несчастный! Он видел, как все вокруг него принимало новые формы, результат неблагодарности людей… Готовился последний удар, и судьба не заставила ждать его долго.

Вся Европа пришла в движение, когда Франция изменила роль победительницы на роль жертвы. Дело касалось жизни и смерти многих миллионов. Наполеон ступил на новое поприще, где он является чем-то выше человека.

По прибытии в Сен-Клу 9 ноября император не стал терять ни минуты. Чрезвычайным опасностям он хотел противопоставить и чрезвычайные меры, потому что бедствия не изменили его: он всегда был первым из всех. Девятнадцатого декабря Наполеон открыл заседание Законодательного корпуса. Речь императора напечатана во всех современных газетах; однако я помещу ее на этих страницах, посвященных памяти его, — это что-то монументальное по красоте чувства. Не одни слова в этих фразах, богатых мыслями: тут вся великая душа его.

«Блистательные победы прославили французское оружие в нынешнем походе; но беспримерные уклонения и измены сделали бесполезными победы: всё обратилось против нас; сама Франция оказалась бы в опасности, не будь у французов единодушия и мужества. В столь великих обстоятельствах первой мыслью моею было созвать вас вокруг себя; сердцу моему нужны ваше присутствие, ваша любовь…

Никогда не обольщался я благополучием; бедствие найдет меня выше своих ударов. Я много раз давал мир народам, когда у них было потеряно все. Я имел и исполнил великие намерения для блага и счастья всего света…

С вооружившимися против нас державами были начаты переговоры, и я согласился на предварительные условия, предложенные ими… Я повелел передать вам все документы моего министерства иностранных дел. С моей стороны нет никакого препятствия к восстановлению мира. Однако я знаю и разделяю чувства французов, когда говорю, что ни один из них не желает мира ценой чести…

Сенаторы, государственные советники, депутаты! Вы прямое продолжение моего трона, и вы должны подать пример силы духа, который достойно представил бы наше поколение перед будущими… Да не скажут о нас, что мы пожертвовали главными выгодами государства и признали законы, которые Англия тщетно старалась предписать Франции на протяжении четырех веков. Вы не должны опасаться того, что политика вашего императора когда-нибудь изменит народной славе. Со своей стороны я уверен, что французы всегда будут достойны самих себя и меня…»

Мне принесли эту речь прежде, чем она была напечатана, и я залилась слезами, читая ее. Каждое слово пробуждало движение в душе моей… В этих удивительных, благородных словах героя, требующего помощи в бедствиях своей великой судьбы, видна целая жизнь человека. Весь Наполеон в этих двадцати строках. Горе тому, кто мог не понять его.

Мы достигли теперь предмета, важного тем более, что никогда Франция не додумалась бы страшиться намерений человека, речь о котором пойдет сейчас. Это Мюрат, нерешительные поступки которого уже давно заставляли подозревать измену. Тяжело писать это слово, но могу ли я употребить другое для выражения своей мысли, когда переношусь к той эпохе. Оно необходимо, чтобы сохранить беспристрастие; а между тем в глубине души своей Мюрат, может быть, и не хотел изменять. Он надеялся даже оказать услугу императору, сохранив Италию в руках государя его дома. Так, по крайней мере, можно заключить из его переписки. У меня есть письма его, отправленные Наполеону в конце 1813 года. Они чрезвычайно важны для истории того времени и, сверх того, почти неизвестны: император никогда не думал обнародовать эти письма для публики, а Мюрат не мог этого сделать, потому что они показали бы его истинные намерения Австрии, которую он предал, прежде чем подписал с нею договор. Чтобы меня поняли, я должна сказать несколько слов о состоянии Италии в 1813 году.

Итальянцы вообще не любят никакой чуждой власти. Всё не итальянское противно им, и они почитают себя рабами, когда в их отечестве говорят на чужеземном языке. Так и в ту эпоху, которую я описываю, нас не любили в Италии. Употребляю это слово, потому что слово ненависть было бы несправедливо; но достоверно, что и в Милане, и во всей Италии нас не любили.

Англия, неизменно внимательная ко всему, что могло ускорить падение Наполеона, поспешила воспользоваться этим обстоятельством. В Италию послали агентов. Нетрудно было узнать состояние дел в разных областях, особенно учитывая, что тиф истребил почти всю армию, посланную принцем Евгением в Германию весной того же года. Тогда-то составили обширный план и, желая сделать новый удар более тягостным для Наполеона, избрали в исполнители своих намерений Мюрата. Точно ли хотели выполнить обещанное ему самому — это другой вопрос…

Когда Мюрат оставил французскую армию после Лейпцигской битвы, он проезжал в Неаполь через Милан. Там уже много месяцев жил человек, давно приверженный ему, — господин де ла Вогийон. Мюрат находился в таком положении, что чувствовал необходимость иметь истинного друга и верного, преданного слугу: он послал за Вогийоном. Этот последний был тогда воодушевлен высокой и благородной мыслью: он мечтал о независимости Италии, о восстановлении прежних ее государств и независимости ее за Альпами, как в счастливые дни. Это великое предприятие занимало все мечты его, и о нем прежде всего начал он говорить Иоахиму.

— Государь! — сказал он. — Ваше величество должны управлять этим порывом, пылающим в сердцах всех патриотов Италии. Объявите себя покровителем его. Можете ли вы найти лучший путь для своей славы и для всеобщей пользы?

Вогийон говорил с глубоким убеждением, а это всегда производит сильное действие. Мюрат прельстился картиной восстановления прекрасной страны.

— Хорошо, — сказал он, — поезжайте в Рим, примите командование над Неаполитанской дивизией, которая располагается теперь там, и возьмите власть в Папской области. Чаще пишите мне в Неаполь о результатах ваших предприятий.

Мюрат отправился в Неаполь, а Вогийон немедленно уехал в Рим. Но по дороге с ним произошел странный случай. В Болонье, к чрезвычайному изумлению своему, он встретил герцога Отрантского, который возвращался в Неаполь после того, как австрийцы прогнали его из Иллирии. Фуше зазвал Вогийона к себе на обед, где тот встретил важного человека из Итальянской армии, генерала Пино. После обеда Фуше пригласил обоих гостей в свой кабинет и с неожиданной откровенностью заговорил об огромных выгодах, могущих произойти от освобождения Италии.

— Вот минута, когда вы можете соединить свое имя с великим и знаменитым делом! — говорил Фуше Вогийону. — Италия зовет к себе на помощь со всех сторон, но только один человек может откликнуться: это король Неаполитанский. Мы знаем его удивительное мужество, честь его имени, любовь народа, который весь за него. Он, может быть, совершит великие дела, пусть и совершит их. Италия должна быть свободна, и свободна теперь же.

Высказав эту мысль, он с большим искусством развил ее.

Генерал Пино, который сначала оставался простым слушателем, очень скоро проявил решимость, которая не могла не изумить герцога де ла Вогийона.

— Генерал, — сказал Пино, подходя к нему. — Я хочу сделать королю Иоахиму предложение, которое верно будет приятно ему. Я начальствую в Мантуе; гарнизон тамошний, весь из старых солдат, предан мне совершенно. Предлагаю вам эту крепость и готов немедленно отдать ее королю Неаполитанскому.

Вогийон тотчас понял всю важность такого поступка для успеха предприятия: это послужило бы примером для всей Италии. Но он не имел при себе и четырех солдат, к тому же надобно было спросить короля… Но Мюрат не отвечал ничего — в то время он опять на несколько дней попал под влияние королевы… А надобно сказать, что королева Неаполитанская всего более страшилась освобождения Италии, потому что при этом она теряла свое влияние как сестра Наполеона. Она скорее решилась бы предаться Австрии!..

В то время отношения Мюрата с Англией были весьма противоречивы. Лорд Кастельри, человек искусный в своем деле, сообразил, как важно было не только привлечь к себе Мюрата, но и удержать его. Вот основания договора, который уже готовился к подписанию.

Англия признавала Иоахима Мюрата королем Неаполитанским и гарантировала, что в этом качестве признает его и Фердинанд, который оставлял эти свои владения и довольствовался Сицилией. Восстанавливалась независимость Италии и все небольшие владения, существовавшие до завоевания. Для помощи в этом Англия давала Мюрату двадцать миллионов на военные издержки, потому что он не мог обойтись без войны, и предоставляла в командование 120-тысячную армию. Адмирал Бентинк, главнокомандующий британскими силами в Средиземном море, имел поручение продолжать эти переговоры, которыми Англия очень дорожила.

Вогийон, тогда властитель Рима, где сменил он генерала Миолиса и управлял Папской областью, всячески старался побудить Мюрата решиться на что-нибудь определенное; но курьеры возвращались без всякого удовлетворительного ответа. Вогийон ждал напрасно: Мюрат не решался ни на что; говорили только о договоре с Австрией.

Однажды камердинер доложил Вогийону, что какие-то два человека настойчиво просят немедленно принять их.

— Сказал ты им, что я одеваюсь? — спросил герцог. Он и в самом деле одевался.

— Сказывал, генерал. Они ждут. Да и могут подождать, — прибавил камердинер. — По виду люди-то совсем неважные.

Герцог де ла Вогийон неспешно продолжал свой туалет, а потом перешел в кабинет и приказал ввести посетителей, которые так настойчиво пробивались к нему. Он увидел двух человек, в самом деле вполне обыкновенной наружности; один из них, невысокий ростом, начал говорить:

— Я довольно настойчиво просил свидания с вами, генерал, — произнес он, и выговор его тотчас выдал англичанина, — потому что дорога каждая минута и я не могу оставаться здесь долго. Но я должен был переговорить с вами, поскольку не имею никакого известия от короля Иоахима. Я адмирал Бентинк.

Герцог де ла Вогийон начал извиняться перед ним; но, правду сказать, в эту минуту изумление было у него сильнее всех других чувств. Адмирал Бентинк в Риме!.. Переодетый… Тут, у него в доме…

— Генерал! — продолжал между тем Бентинк. — Король Иоахим дурно поступает с моим правительством. Он знает, чего может ожидать от него, и должен был бы действовать откровеннее, прямодушнее и, замечу отдельно, поспешнее. Имея в виду настоящий перелом в Европе, необходимо решить вопрос об Италии как можно скорее. Двадцать пять миллионов деньгами и двадцать пять тысяч войска. Принимает ли король ваш эти предложения и вместе с ними дружбу моего правительства? Он должен знать, что союз Великобритании доставит ему союз всех государей Европы. Но пусть поспешит; от кого хочет он приобрести могущество: от Англии или от Австрии? Ему надобно решиться!

Вогийон нисколько не хуже адмирала Бентинка понимал необходимость принятия решения и сказал ему, что и сам не перестает добиваться от короля Неаполитанского того же. Бентинк, вероятно, знал это, и только уверенность в благородном характере Вогийона и его личном желании добиться успеха заставила адмирала решиться на поступок, вероятным исходом которого могло быть заключение в замок Св. Ангела. Он отправился на свою лодку в Чивита-Веккьо, поручая Вогийону соблюдать интересы Италии!

Каково же было замешательство герцога, когда вместо ответа на новое письмо свое, более прежних просительное, он обнаружил, что в Рим приехал адъютант короля, но лишь проездом: он вез на австрийские аванпосты утвержденный договор, только что подписанный Мюратом!

Посреди этого столкновения интриг и страстей 25 декабря 1813 года Мюрат написал императору интересное письмо. Оно сохранилось в моих бумагах с несколькими другими, и я помещаю его здесь как исторический документ. До этого он написал еще одно письмо, но его у меня нет. Знаю только, что оно было нерешительным и император отвечал на него лаконичной и довольно жесткой фразой: «Идите к Пьяве и ожидайте там приказаний…»

Тогда-то Мюрат, раздраженный подобным обращением, и решился занять Папскую область. До тех пор Вогийон оставался в Риме только в качестве командира Неаполитанской дивизии. Король велел ему принять звание генерал-губернатора. Мюрат действительно отправился из Неаполя для присоединения своей армии к вице-королю у реки По, но медлительность его уже показывала, как мало думал он оставаться верным.

Теперь надобно открыть печальные истины; но резец Истории не может быть снисходительным и должен изображать события с совершенным беспристрастием. Когда надобно было идти, король Неаполитанский объявил, что у него нет ружей. Ему послали их двенадцать тысяч из Александрии, это факт, но факт и то, что, принимая эти ружья, уже готовились стрелять из них по французам!

Итак, вот письмо его от 25 декабря 1813 года:

«Государь!

Я получил Ваше письмо от 4-го числа в ответ на мое от 23 ноября. Вы полагаете, что я на берегах По и мое появление заставило неприятеля бежать; Вам желательно, чтобы я перешел эту реку и снял осаду Венеции. Государь! Я буду говорить с Вами откровенно и покажу, что позволяет мне предпринять для Франции положение моего государства.

Тридцать пять тысяч человек и артиллерийский парк с семьюдесятью орудиями — на пути во Флоренцию. Это все вооруженные силы моего королевства, какими я могу располагать. Но я не затруднился отправить их за Аппенины, потому что из Романьи могу действовать для своего государства с такою же силой, как и из Неаполя; в несколько дней могу обратиться к угрожаемым пунктам моего королевства; из Болоньи защищаю всю Южную Италию и могу противостоять всякому нападению, пресечь всякую попытку революционного движения; наконец, потому, что я в то же время действую за Вас, останавливая движение Вашего неприятеля на Милан и Турин.

В самом деле, передвижение моих войск остановило неприятеля. С этого времени обе армии сохраняют род перемирия.

Таким образом, я достиг цели, сначала указанной мне Вашим Величеством; но теперь Ваше Величество требует от меня новых пожертвований. Вы требуете, чтобы моя армия переправилась через По и обратилась к Пьяве, забывая, что я оставил свое государство без защиты, а королева и дети мои охраняются только любовью моих подданных. Но англичане, когда только захотят начать войну в центре моих областей, могут нарушить там спокойствие и прийти кидать бомбы даже в мою столицу и в мой собственный дворец.

Государь, я не умею обманывать Ваше Величество. Я сделал для Франции и для Вас все, что только мог сделать; я исполнил долг признательности как француз, как друг, как Ваш зять.

Я решился послать свою армию на берега По, чтобы не допустить неприятеля приблизиться к Милану и Турину, чтобы прикрыть мое государство, чтобы начать переговоры о мире. Но если действие мое не достигнет главной цели, которую имею в виду, то есть не принесет мира, Ваше Величество, согласитесь, что, исполнив свои обязанности по отношению к Вам, я увижу себя вынужденным исполнить обязанности по отношению к моему народу: пора подумать о собственной защите и сохранении моего королевства. Не должны ли будете Вы отказаться от Вашей надежды видеть меня за рекою По? И отделив этой рекою мою армию от моих подданных, могу ли я противиться усилиям, какие неприятель применяет теперь в Тоскане, в Романье и в собственных моих областях?..

Разделить армию?.. Но она станет бессильна после этого разделения. Я не думаю о своем политическом существовании, но я сделаюсь посмешищем для света и армии.

Я упоминал Вашему Величеству о единственном средстве, какое остается; Вы только презрели его или, по крайней мере, умолчали о нем, и это молчание должно было показать мне, государь, что, объявив Италию независимою, сделав из двух государств одно, границей которого станет По, можно спасти ее; иначе она погибла безвозвратно; она будет снова раздроблена, и цель возвышенной мысли Вашей — освободить Италию, покрытую славой, — уничтожится. Отдайте теперь же области за рекой По в мое распоряжение, и я ручаюсь Вашему Величеству, что австрийцы не перейдут через Адиж.

В переговорах об общем мире Вы будете вершителем судьбы Италии и создадите себе в моем лице верного и могущественного союзника. Я могу одним словом сделать то, на что тщетно покушались англичане и австрийцы в Ливорно, Лукке и Равенне… размыслите, государь!.. Неприятель соблазняет итальянцев идеей независимости, которую предлагает им. Они равнодушны к его предложениям, потому что надеются на мою армию; но всегда ли будет так, если король Неаполитанский не исполнит надежд их и, напротив, станет еще утверждать чужеземное иго над ними? Нет, нет, эта мысль ошибочна. Итальянцы готовы предаться тому, кто сделает их независимыми… Это истина, сущая истина.

Благоволите, Ваше Величество, отвечать и объясниться о таком важном для всех предмете. Время не ждет, неприятель усиливается, а я принужден молчать; но недалека та минута, когда я должен буду объясниться перед моим народом и перед неприятелем. Мое молчание — следствие Вашего — погубит меня во мнениях, если продолжится еще, а мнения — моя единственная сила. Потеряв свою репутацию, я уже не смогу сделать ничего ни для Вас, ни для себя…

Отвечайте, отвечайте, прошу Вас!.. Пусть Италия, обязанная Вам первым своим освобождением, Вам же будет обязана своим дальнейшим политическим существованием и независимостью. Вы знаете мое сердце; чувства мои к Вам заставят меня решиться на все, и чем больше займу я земель, тем больше буду иметь средств помогать Вам… Отвечайте, отвечайте!.. Я могу получить Ваш ответ во Флоренции или в Болонье. Завтра отправляюсь принять команду над моей армией.

P. S. Государь! Именем всего драгоценного для Вас, именем Вашей славы, умоляю, не упорствуйте более. Заключите мир, чего бы то ни стоило; выиграйте время, и Вы выиграете все. Ваш гений и время довершат остальное. Если Вы отвергнете обеты Ваших друзей, Ваших подданных, Вы погибнете и погубите всех нас!.. Верьте мне, Италия еще верна, потому что надеется на лучшее будущее; но недолго останется она такова, если ошибется в своих надеждах. Ее можно подвигнуть на все пожертвования одним словом; но это доброе расположение условно. Вы еще можете сохранить ее нераздельной с Вашими пользами, но каждая минута драгоценна. Если Вы не воспользуетесь этим, ожидайте в ней врага. Раздраженные итальянцы способны к величайшим неистовствам, как теперь еще способны к величайшим пожертвованиям. Поверьте, еще можно спасти Италию…»

Это письмо достойно обширных комментариев, но я не берусь писать их. Замечу только, что видно, как Мюрат борется с самим собой, не желая покинуть своего шурина, и я почти уверена, что будь он один, поступки его остались бы благородны и прямодушны. Не надобно также почитать непростительной эту страсть к притяжательному местоимению мой и моя, хотя, надо признаться, она зашла у него слишком далеко.

Верю, что он был очень несчастлив, и второе его письмо доказывает это еще больше первого. Вот оно.

«Неаполь, 3 января 1814 года.

Государь! Наступает самый горестный день моей жизни. Чувства самые тягостные тревожат мою душу. Надобно выбирать, и я вижу с одной стороны неминуемую гибель моего государства, моего семейства и, может быть, моей славы; с другой — мою привязанность к Вашему Величеству и мою неизменную преданность Франции. Четыре дня находится в Неаполе австрийский уполномоченный граф Нейперг и предлагает мне именем своего государя заключить союзный договор, причем условия самые выгодные для моего государства. А сегодня утром, когда у него происходило совещание с моим министром иностранных дел, английский фрегат под флагом парламентера привез офицера с предложением лорда Бентинка заключить мир еще до отъезда графа Нейперга. Все это придало надежду и даже гордость жителям моей столицы. Они видят, что в моей власти дать им мир, и требуют его неотступно. Сила мнения так могущественна в этом отношении, что пренебрегать ею было бы безрассудно со стороны государя, вся власть которого основана на общественном мнении и любви его подданных… Но, государь, я медлил и еще медлю. Я хотел ожидать и еще ожидаю от Вашего Величества ответа на предложения, сделанные мною в надежде получить от Вас средства для оказания услуг Вам, для защиты Италии, для защиты моего королевства. Удостойте перечитать мои письма от 14-го и 25 декабря. Я говорил Вам со всей прямотой моего характера, со всею откровенностью, какую повелительно требуют нынешние обстоятельства, но письма Вашего Величества только увеличивают мое беспокойство и замешательство.

Вы сказали, чтобы я двинул свою армию на берега По, и я послал ее туда; но Вы не дали мне никакой власти в землях, которые надобно было проходить…

Вы назначили мне идти к Пьяве, хоть я и объявил Вашему Величеству — да Вы и сами хорошо это знали, — что я не мог перейти через По, не подвергая мое семейство и мое государство величайшей опасности. Но Вы даже не определили, кому будет принадлежать командование, когда моя армия соединится с армией вице-короля. Такое молчание явно делает неисполнимым действия, успех которых, если только он возможен, должен основываться на полном единстве и согласии движений…

Вы объявили мне, вследствие моих повторенных не раз просьб, что принимаете предварительные статьи мира и вскоре соберется конгресс; но Вы не удостоили сказать мне, на каких основаниях будут производиться переговоры, и не сказали даже, останется ли мое государство целым…

Нельзя не изумиться противоположности отношения ко мне государя, которому я посвятил всю свою жизнь, и отношения тех монархов, против которых я всегда сражался. Первый показывает мне недоверчивость, хоть она и не должна, кажется, существовать после двадцати лет услуг и привязанности; другие выказывают мне несомненные знаки почтительности, уважения, благосклонности и делают самые лестные предложения. Однако я не колебался бы, если б Ваше Величество дали мне средства быть Вам полезным, быть полезным Франции, моему первому отечеству, слава и благосостояние которого останутся драгоценными мне до последнего моего дыхания.

Если бы Ваше Величество отдали в мое распоряжение средства, которые смогу я найти в Южной Италии, у меня было бы пятьдесят тысяч человек, готовых сражаться за нее, и, думаю, такая армия не оставила бы ни малейшего сомнения в военных талантах Италии и прекратила бы для Франции бедствия войны, заставив неприятелей заключить мир, почетный для всех держав. Объявляю, что и теперь еще, если б я мог думать, что, пожертвовав собственными выгодами и лично собой, могу спасти Францию от угрожающих ей несчастий, я согласился бы пожертвовать собой, согласился бы потерять все…

События идут быстро и с каждой минутой делаются все более грозны. О, я умею идти навстречу опасностям! Но король обязан измерять свои силы. Мне достоверно известно, что Австрия ведет в Италию многочисленные войска! Письма из Франции показывают, что союзники, перейдя Швейцарию, наводняют французские области и обращаются к Савойе. Что могу я сделать, так угрожаемый со всех сторон, не имея надежды на какую-либо помощь? Если бы я командовал французской армией, то отважился бы на все, сражался бы везде, где встретил бы неприятелей. Но неужели Вы думаете, государь, что я могу так действовать с неаполитанскими войсками? Неужели думаете, что я могу надеяться вести их через Альпы? Неужели думаете, что, несмотря на привязанность ко мне, они не оставят государя, который сам оставляет их отечество?

Такие обстоятельства могут заставить меня принять решение, противное самым драгоценным, самым постоянным привязанностям моего сердца. Но, может быть, еще есть время.

Ах, если еще есть время, предупредите действие ужасных обстоятельств! Снова заклинаю Вас именем всего для Вас драгоценного… Именем Франции… Именем всей Европы… и всеми скорбями, которые терзают меня в эту ужасную минуту, — заключите мир. Удостойте вспомнить, что я обращался к Вам с такою же просьбой и до Дрезденской битвы, и после нее. Возобновляю эту просьбу теперь, и тем убедительнее, что скоро увижу себя отделенным от Вашего Величества и в невозможности сражаться за Вас…

На что ни заставил бы меня решиться жребий, верьте, государь, что мое сердце всегда останется французским. Везде, где буду я, каждый француз найдет во мне искреннего покровителя, и для самого меня единственным утешением будут услуги, какие смогу оказать им. Поверьте также, государь, что Ваш воспитанник, Ваш зять, Ваш друг самый преданный всегда будет достоин Вас. Верьте, что привязанность его к Вам неизменна: она говорит сердцу его тем сильнее, что он видит Вас в борьбе со счастьем, которым так долго умел повелевать Ваш гений. Не отымайте у меня Вашей дружбы: Вы знаете, что делал я двадцать лет для завоевания и сохранения ее. Не сомневайтесь, что я еще найду средство сделать себя достойным Вашей дружбы и уважения Франции.

Государь! Если жестокая необходимость увлечет меня, как я опасаюсь, в отношения, кажущиеся противными Вашим пользам, но которые, может быть, окажутся полезны для Вашего Величества и для Франции, потому что дадут мне известное влияние в переговорах о мире, я смею надеяться, что Вы будете меня судить умом государственным, строго, спокойно и беспристрастно, с учетом всего, что я сделал и хотел сделать для предупреждения несчастья.

Иоахим».

Это письмо трогательно. Особенно конец его замечательным образом несет на себе печать истины. Видна борьба, которую чувствовал несчастный в душе своей, борьба долга, выгоды и привязанностей. Как жестоко было его положение!..

Вот третье письмо его, написанное в то любопытное время. Оно важно для истории, как и предыдущие.

«Неаполь, 15 января 1814 года.

Государь! Я заключил союзный договор с Австрией. Тот, кто сражался так долго подле Вас… Ваш зять… Ваш друг… подписал договор, делающий его Вашим неприятелем.

Болезненно было бы напоминать Вам прошедшее. Все письма мои перед глазами Вашего Величества, и особенно писанные 23 ноября и 25 декабря. Но Вы молчали в продолжение целых двух месяцев, а если что было писано, то это не могло ни обнадежить меня, ни служить мне руководством.

События шли быстро, и вследствие передвижения моих войск я очутился перед австрийцами. Рассуждать было уже поздно; надобно было или сражаться, или принять мир на предлагаемых условиях. Решившись на первое, я имел бы перед собой неприятеля, который мог еще больше увеличить свои превосходящие силы и располагал всеми средствами страны, занятой его армиями. Кроме того, я оставил открытыми все берега моего королевства, так что мог увидеть себя вдруг посреди неприятелей, отделенным от всего драгоценного для меня в мире, и армия моя сражалась бы против воли, слабо, зная, что неприятели предлагают мир, так пламенно всеми желаемый. Не стала бы эта решимость сражаться пагубной для меня и бесполезной для Франции, потому что один я не мог переменить хода всех дел? Я только опечалил бы сердце Вашего Величества, представил бы Вам зрелище разрушенного труда Вашего и своим несчастьем запутал бы еще более все трудности, которые мешают заключению общего мира. Таким образом, надобно было решиться вступить в переговоры и почти нехотя сохранить себя, свое семейство и свою корону!..

Но, несмотря на ясность всех этих соображений, я еще колебался, когда получил ответ Вашего Величества в адрес Сената. Я увидел, что мир был общим обетом Франции и Вашего Величества, что, желая дать его всему свету, Вы соглашались отказаться от всякого завоевания… Следственно, Италия уже ничего не значила для Вашего Величества. Я почувствовал, что нельзя больше терять ни минуты. Мне надобно было подписать договор с теми, кто еще оставался врагами Вашими… Но при наружной перемене сердце мое все то же. Нет, я не буду сражаться против Франции и против Вас! Поле несчастной войны так обширно, что есть надежда не встретиться на нем…

Посреди всех затруднений, требований и предрассудков царствующих династий я вел с ними переговоры как равный им. Я сумел занять и сохранить свою ступень посреди обломков, покрывающих Европу. Ваш воспитанник, Ваш зять, сохранил корону, от Вас полученную, и после короткой бури, разделяющей нас, Вы с удовольствием опять найдете того, кто привязан к Вам вечно.

Неужели должны прерваться дружеские и семейственные отношения между мной и Вашим Величеством, потому что наши политические отношения разделяются на время?.. Мне необходимо слышать иногда, что Вы еще любите меня, потому что сам я буду любить Вас вечно. Когда рассеются эти облака, моему сердцу надобно будет опять увидеть Вас как друга после тягостного отсутствия…»

Окончание этого письма внушено сердцем, удрученным грустью. Есть в самом письме странности удивительные, явные противоречия. Несмотря на это, окончание письма трогательно и превосходно… Однако Наполеон не сохранил спокойствия, читая его, и ненависть заступила в сердце его место дружеского чувства, которое, впрочем, никогда не было таким уж сильным в отношении Мюрата.

Мюрат оказался отброшен от Наполеона навсегда, и это имело большие последствия.

Глава LXIX. Наполеон и Франция: кто кому важнее?

Каковы бы ни были тогдашние общие события, в то же время случались несчастья частные, которые отвлекали внимание от бедствий отечества.

Судьба еще не совсем расквиталась со мною, и этот год должен был кончиться потерей лучшего моего друга…

Когда закрылся Пражский конгресс, граф Луи Нарбонн оставил свои дипломатические занятия и снова сделался только адъютантом императора. Я получила тогда от него два письма, темные, загадочные, однако могла судить, что сердце его удручено тяжкою скорбью. Ясно было мне, поверенной всех его опасений при отъезде в Вену, что эти опасения оправдались и император как бы упрекал его за неуспех переговоров о мире. Наполеон был столько справедлив в глубине души своей, что не давал ничего чувствовать в прямых отношениях; но он хотел показать в глазах света оттенок неблаговоления к нему и послал графа в Торгау для командования войсками вице-короля, которые составляли там довольно многочисленный корпус. Это распоряжение не только было доказательством неблагосклонности императора, но и оказалось смертельным для моего несчастного друга. В первые дни ноября там началась гнилая горячка, чрезвычайно сильная, и 20 ноября 1813 года Нарбонн ушел от нас.

Я окаменела от отчаяния, когда получила известие о смерти моего бедного друга. В нем я теряла все, что могло представляться утешительным для моего будущего. Его добрые письма поддерживали меня, говорили мне, что я потеряла еще не все.

Когда Нарбонн жил в Париже, я видела его не только всякий день, но каждый день два и часто даже три раза; между нами поддерживались постоянный обмен мыслями и доверительность, какая может существовать между отцом и дочерью, нежно любящими друг друга. Теперь же мне казалось, что все драгоценные для меня существа обречены на смерть, и именно потому, что я люблю их…

У графа Нарбонна оставалась еще мать, герцогиня Нарбонн, женщина необыкновенная по своему характеру и чрезвычайно решительной воле своей. Она возвратилась во Францию после смерти принцесс, при которых служила, и граф был для нее самым нежным, самым внимательным сыном… Она ненавидела Наполеона и, несмотря на свою нежность к сыну, не могла простить ему, что он присоединил себя к судьбе императора. Наполеон знал это и первый смеялся над этим.

— Что, Нарбонн, — спросил он однажды у него, — как я теперь котируюсь у вашей матери? Раньше она ненавидела меня, неужели еще не начала любить?

— Государь, — отвечал ему граф, — пока она еще на стадии удивления.

Прелестные слова.

Император однажды, читая прошение графа о деньгах, хоть незадолго до того Наполеон дал ему значительную сумму, сказал:

— Право, граф, у вас, видно, много долгов?

— Да, государь! — отвечал Нарбонн. — У меня только они и есть.

У него не было никакого состояния, и он из своего адъютантского жалованья выделял пенсию своей матери. Император знал это, и когда услышал о смерти бедного моего друга, послал к герцогине Нарбонн изъявить свое соболезнование и спросить, что он может сделать для нее.

В сердце императора жил инстинкт доброты, может быть, измененный, но не изглаженный его положением. Огромные, глубокие мысли поглощали в нем доброту и простые привязанности; но, когда наставал час скорби, в нем находили человека во всей его природной чистоте. Смерть графа поразила его, и тем сильнее, что он считал себя невольной причиной его смерти, потому что это он послал его в Торгау. И вот теперь осталась восьмидесятилетняя мать, на склоне лет пораженная таким несчастьем…

Император призвал генерала Флао, и тот отправился выполнять приказания, но с предубеждением, очень понятным: он знал герцогиню Нарбонн и боялся услышать от нее какое-нибудь грубое слово. Поэтому он сначала отправился к аббату Монтескью, племяннику герцогини, и к доктору Каппелеру, ее неотлучному другу и медику.

— Пожалуйста, устройте так, — сказал он им, — чтобы она не отвечала мне словами, которых я не мог бы пересказать императору.

Бедная женщина встревожилась, когда увидела его, встала, сделала несколько шагов и оперлась на стол, чтобы поддержать себя.

— Милостивая государыня! — сказал ей генерал Флао. — Император поручил мне явиться к вам и выразить участие, которое принимает он в вашем прискорбии…

Герцогиня наклонилась и ответила несколькими словами. Генерал их не расслышал, но решил, что она благодарит его, и продолжил:

— Его величество желает, чтобы вы сказали, чем он может быть полезен вам. То есть что он может сделать для вас.

Герцогиня покраснела, затем побледнела.

— Могу только благодарить, — сказала она, стараясь не произносить имя императора. — Не прошу ничего и никогда не буду ничего просить. Но, — прибавила она с удивительным благородством, — мое положение вынуждает меня не отказываться ни от чего.

Император в тот же день велел выдать ей пенсию в десять или двенадцать тысяч франков.

Он был чрезвычайно внимателен в таких случаях, и не одна герцогиня Нарбонн была примером этого. К примеру, он узнал однажды, что в Париже живет вдова маршала Франции и что она в бедности; это была жена маршала Мальи. Он тотчас приказал военному министру послать ей свидетельство для получения пенсии вдов великих офицеров Империи, а это двадцать тысяч франков!..

Когда Людовик XVIII возвратился во Францию, госпожа Нарбонн, столь неизменная и бескорыстная в привязанности своей к Бурбонам, явилась ко двору его с уверенностью, что ее примут отлично. Действительно, король наговорил ей множество вежливых слов, взял ее за руку и уверил, что положение ее трогает его и он тотчас займется им.

Через два дня он прислал ей тысячу франков!

Вот еще несколько слов о ее отношениях с императором и с королем.

Двадцать первого марта 1815 года[259] Париж с самого утра сотрясали крики радости. В шесть часов вечера герцогиня вышла из-за стола, после уединенного обеда с доктором Каппелером, и он усадил ее в кресло подле окна. Она вела с ним разговор о старинных временах и, когда доктор упоминал иногда о событиях дня, хмурила брови и перебивала его, произнося тоном, приличествующим восьмидесятитрехлетней старушке: «Станем говорить о чем-нибудь другом, доктор!»

Вдруг к ее дому быстро подъехала карета, и камердинер объявил о приезде обер-гофмаршала.

Тогда это был генерал Бертран.

Все знают, что он самый вежливый и милый человек. Он подошел к герцогине со всею почтительной ловкостью версальского придворного и сказал, что приехал от его величества императора узнать о ее здоровье, спросить, заботились ли о ней во время отсутствия императора и не имеет ли она потребовать чего-нибудь для себя.

Свидание было кратко, но произвело на герцогиню Нарбонн глубокое впечатление. Когда Бертран уехал, она тотчас велела позвать Каппелера, который удалился, следуя правилам скромности.

— А знаете, доктор, этот человек умеет жить! — сказала она ему задумчиво. — Как же, вчера только приехал и посреди всех своих забот подумал обо мне. А ведь он знает, что я не люблю его. Право, это очень похвально с его стороны…

Доктор усмехнулся и сказал ей с доброю улыбкой:

— А что говорил я вам всегда, сударыня? Стало быть, я был прав?

Я вела чрезвычайно уединенную жизнь и даже не занимала в своем доме комнат, выходивших на улицу. Шел еще только шестой месяц моего траура, и он давал мне право на такое удаление, которого, впрочем, требовало мое горе. Но я каждый день виделась со многими друзьями и знала от них все новости. Поминутно слышала я, как увеличивались наши бедствия, и эти новости ужасали меня…

Наконец однажды Лавалетт попросил меня в кабинет и сразу же выпалил, что все погибло. Я изумилась, увидев, как он смущен; он всегда бывал спокоен и весел! Но могла ли сохраниться у нас радость посреди гробов и кипарисов?

— Блюхер перешел через Рейн, — сказал Лавалетт. — Он предводительствует огромной армией. Кажется, ему никто и не противился: от Мангейма до Кобленца он прошел без всякого препятствия.

— Боже мой! — воскликнула я. — Неужели мы больше не французы? Неужели мы не тот народ, который в 1792 году освободил свои границы?.. Я женщина, а, кажется, больше показала бы мужества.

По тогдашним известиям в армии Блюхера было сто шестьдесят тысяч человек, а она считалась второстепенной. В главной армии, под командованием князя Шварценберга, было сто девяносто тысяч. В северной армии у Бернадотта оставалось сто тридцать тысяч человек, и сверх того, Бенингсен и Тауенцин вели еще сто тысяч. У Беллегарда в Италии стояло восемьдесят тысяч… К этому всему надобно причислить еще резервы, так что неприятельских войск выходило почти восемьсот тысяч человек… Число ужасное! Однако мало еще казалось и его: двести тысяч испанцев, португальцев и англичан под предводительством Веллингтона рвались к нашим пиренейским границам…

А что могли мы противопоставить этому страшному вторжению? Триста пятьдесят тысяч солдат, только триста пятьдесят тысяч!.. И из них еще сто тысяч человек было заперто в крепостях — в Гамбурге, в Данциге, за Одером, за Эльбой и Рейном. Принц Евгений мог противопоставить Мюрату и Беллегарду лишь слабую армию… Сульт и Сюше едва могли выставить восемьдесят тысяч человек против грозной армии Веллингтона. Все пути к Франции были открыты, все, до самого сердца ее.

Император имел под непосредственным своим началом корпусы маршалов Нея, Мармона, Макдональда, Мортье, Виктора и Ожеро… Но что это были за корпуса!.. У Нея насчитывалось едва ли четырнадцать тысяч человек, у Ожеро не было и трех тысяч! Императорская гвардия — в таком же числе… Эти цифры достоверны, хоть их и не найти было в «Мониторе».

Так окончился 1813 год, и 10 января 1814 года последний раз был окружен двором своим человек, оставленный счастьем. Однако бал 1 января был многочислен. Мне сказывали приехавшие оттуда, что никогда не видали такого замечательного собрания. Зачем съехались они, эти люди? Читать во взгляде льва? Увидеть, вполне ли открыта ему судьба его?.. Увы, он был спокоен по-прежнему. Был ли он ослеплен или скрывал свое страдание? Он еще улыбался, хотя гроза бушевала близко, и улыбка его была так же светла, особенно когда взгляд его останавливался на сыне.

Странная сцена произошла на этом собрании, и мне через час передали ее со всеми подробностями.

Наполеон велел составить две комиссии для определения тогдашнего состояния Франции. Эти две комиссии, одна в Сенате, другая в Законодательном корпусе, были составлены таким образом: сенатскую составляли Талейран, Фонтан, Сен-Марсан, Барбье-Марбуа, Бернонвиль, а председателем их был назначен Ласепед; из Законодательного корпуса участвовали Ренуар, Лене, Галуа, Фложерг, Мен де Биран и герцог Массо в качестве председателя. Докладчиком Законодательного корпуса был Ренуар. Он говорил, конечно, с откровенной твердостью, но его истины могли произвести пагубное впечатление на Францию, и Наполеон тотчас увидел, что в словах Ренуара много неприличного и возмущающего спокойствие. Он, как и многие другие, говорил сильно, но без прежнего уважения, потому что видел упадок могущества Наполеона. В таком нападении есть что-то противное душе. Скажу также словами императора, что поступок этот был очень неловок.

Наполеон не сказал ничего в первый день, когда узнал, что происходило в Законодательном корпусе. Однако 1 января, когда все собрались в тронном зале Тюильри и он был окружен только французами (потому что при дворе не оставалось уже ни одного чужестранного посланника), император вышел из своих внутренних комнат спокойный, важный, но на челе его мелькала тень, предвещавшая бурю… Он сказал несколько незначительных слов одному из министров и потом, окинув толпу внимательным взглядом, произнес слова достопамятные, выразительную импровизацию оскорбленной души… То был удар грома: он отозвался в виновных душах и поселил ужас, какой обыкновенно производил его голос, удивительный своей выразительностью, особенно когда его одушевляло сильное чувство. Эти сжатые, чеканные фразы представляют образец неподражаемого красноречия.

«Я запретил печатать ваш адрес, он возмутителен. Одиннадцать частей Законодательного корпуса составлены из добрых граждан, я их знаю и буду уважать, но в двенадцатой есть возмутители, и ваша комиссия в их числе… Мнение вашей комиссии было мне прискорбно, лучше бы я проиграл две битвы… Для чего ваш адрес? Увеличить требования неприятеля?.. Если б я поверил вам, то уступил бы ему больше, нежели он требует. Допускают ли такие обращения в виду неприятеля?.. Вы думали унизить меня… Да, меня могут убить, но обесчестить — никогда! Я родился не в королевской семье и не дорожу своим троном. Неприятели воспламенены больше против меня, чем против Франции, это так, но надобно ли дробить государство?.. Разве я не приношу в жертву своего возвышения, всей гордости, чтобы получить мир? Да, я горд, потому что мужествен. Я горд, потому что сделал много для Франции. Через три месяца у нас будет мир или не будет меня… Даже если я виноват, вы не должны были упрекать меня публично. Грязное белье надобно стирать дома…»

Он говорил правду, но был не прав, когда заявил, что нужнее Франции, нежели она ему, а Законодательный корпус не значил ничего. Он все-таки был гласом народа, хоть до того времени и оставался нем.

И как некстати было с обеих сторон выказывать свой раздор! Ответ императора дал повод ко множеству толков и пересудов: он стал сигналом раздора. Но в похвалу Наполеона надо сказать, что он, человек, которого всегда выставляют тираном и своевольным деспотом, не изгнал никого, не отомстил ни одному из членов комиссии.

Страшно писать картину тогдашних наших несчастий. «Монитор» все еще скрывал истину; зато частные письма каждый день привозили нам известия об успехах союзников. Солдаты неприятеля постепенно окружали нас, заняли Лангр, Дижон, Шалон, Нанси, Вокулёр и, казалось, вскоре должны были прийти в Париж… Блюхер укрепился в Сен-Дизье и в Жуанвилле.

Узнав, что австрийцы заняли Бар-сюр-Об, император решился наконец выехать из Парижа. Он уже освободил короля Испанского и папу. Фердинанд VII уехал из Валансе, а Пий VII — из Фонтенбло. Этой поздней мерой Наполеон думал примирить их с собой.

Почти в то же время узнали, что Мюрат не только заключил трактат с австрийцами, но и сумел так окружить вице-короля, что не давал ему возможности действовать. Мне писали, что Мюрат был совершенно несчастлив своею изменой и в некоторые минуты казался точно сумасшедшим. Верю, верю этому! Он и должен был страдать…

Наполеон хотел, однако, еще раз сделать предложение союзникам и послал в главную их квартиру герцога Винченцкого. Он знал благосклонное отношение к нему императора Александра и, чтобы еще больше увеличить значительность своего посланника, наименовал его своим министром иностранных дел.

Военное управление Парижа было вверено королю Жозефу, а регентство — императрице при поддержке архиканцлера. Наполеон, возвышенный в своих семейных привязанностях, оставил все и с растерзанным сердцем пошел навстречу неприятелю. Он, конечно, мог еще нанести много вреда, но уже не имел надежды победить его.

Чем ближе описываемая эпоха, тем меньше я останавливаюсь на событиях общих: они и так известны всем! Лучше я скажу о тогдашнем состоянии общества в Париже. Какой глубокий ужас в домах, где всегда царствовала радость и праздники сменялись праздниками!.. Везде печаль и столько траура! Почти каждое семейство носило его. Публичные собрания, бульвары, Тюильри — все это представляло собой странное зрелище: толпы молодых женщин, одетых в траур. Император Александр рассказывал мне после, как он был поражен этим…

Между тем как Наполеон сражался в Шампани и в последний раз показывал силу своего гения, Талейран жил в Париже и своими интригами довершал бедствия императора. Тогда рассказывали о нем преудивительную историю; передам ее, как слышала.

Говорят, что накануне своего отъезда в армию император призвал Талейрана в Тюильри и там, в своем кабинете, начал гневно говорить ему об испанских делах.

— Так вы, сударь, утверждаете, — сказал он, быстро подходя к Талейрану, — что я сделал вас тюремщиком Фердинанда, тогда как вы сами вызвали меня на это?

Князь, как всегда бесстрастный с виду, щурил глаза и спокойно смотрел на императора, не отвечая ничего; а хладнокровие всего больше бесит рассерженного человека. Наполеон топнул и громовым голосом закричал:

— Что же вы не отвечаете мне?

Тогда Талейран будто проснулся и проговорил:

— Я не понимаю, что вашему величеству угодно сказать…

Это уже совершенно взбесило Наполеона. От гнева он не мог произнести ни слова и как будто замахнулся… Естественно, Талейран стал уклоняться от удара и, хоть и был хром, очень искусно отступал по всей комнате, до самой стены. Там уж поневоле надобно было остановиться.

Наполеон между тем снова обрел дар речи и сказал:

— И вы осмеливаетесь говорить, что отсоветовали мне брать в плен испанских принцев?

При этом, рассказывают, он как-то неосторожно прижал к лицу Талейрана свой кулак… Но тем и кончилась эта сцена. Императору после всего, что было между ними, следовало отослать князя Беневентского в Венсен к генералу Доменилю, и он велел ему со всей должной почтительностью держать там знаменитого пленника. Макиавелли очень верно заметил: никогда не следует создавать себе врага наполовину. Как хотите, но это правда: не следует оскорблять, а уже оскорбили, так знайте, что не на шутку.

Всю эту сцену в кабинете императора подслушал дежурный камергер и тайно описал свои наблюдения кому-то другому. В тот же вечер тайна распространилась по всему Парижу. К Талейрану заезжали специально, чтобы взглянуть, не осталось ли чего на лице его, но видели только неизменное бесстрастие. Князь весело встречал своих знакомых. Один, состоящий с ним в более близких отношениях, с участием спросил наконец:

— Ах, ваша светлость! Правда ли это?..

— Что такое? — медленно выговорил Талейран, обращая к нему свой спокойный взгляд.

— Ну, будто император обошелся с вами так, что…

— Э! — прервал его Талейран. — Да это всякий день, мой любезнейший, всякий день!..

Прелесть тут в том, что князь Беневентский совсем не думал говорить об ударе кулаком и, отвечая всякий день, разумел, что император всякий день сердит и без толку ворчит на него. Но посетитель, не знаток приличий и тонкостей, как видно из самого вопроса его, с достойной его сметливостью вообразил, что император всякий день бьет князя Беневентского. Можно вообразить, сколько хохотали в обществе, представляя себе Талейрана, который так равнодушно терпит побои от императора и потом небрежно признает это, говоря: «Да всякий день! Что будешь делать, всякий день!..»

Как бы то ни было, а после отъезда Наполеона Талейран, который всегда видел от него только знаки благоволения и милости, получал места, титулы и награды всякого рода, Талейран сделался ожесточенным врагом его. Все заговоры, которые всюду зашевелились, когда колосс начал шататься, находили в нем опору и ободрение. Этого не отрицает и сам он. Если б так поступила я в то время, я была бы менее виновна: в сердце моем еще болели все раны, нанесенные императором. Но Талейран!.. О, его не может извинить ничто.

Я не могу судить, хорошо ли император вел кампанию 1814 года, но помню, что и тогда, и после даже враги признавались, что никогда и нигде не блистал так его военный гений! Он тотчас взял Сен-Дизье, и вслед за этим состоялось сражение под Бриенном. О, как он должен был страдать, сражаясь для сохранения своей короны под стенами той самой школы, где мальчиком и юношей был гораздо счастливее, нежели в эти страшные часы, когда солдаты грудами падали, защищая его права… Солдатами были у него товарищи, боевыми снарядами — шары из снега, а выкупом для пленников становились какие-нибудь плоды, книга или эстамп. Я часто слышала, как император описывал все это, рассказывая о своих приключениях в Бриенне. Особенно однажды, когда Наполеон встретил у императрицы-матери госпожу Бриенн вместе с племянницей ее, госпожою Ломени, он долго говорил с ней об этом с истинно детскою дружбой, потому что искренно и без всякого притворства уважал эту почтенную даму. В этом, как во всем, он был совершенно естествен и напомнил ей многое, что даже изумило ее своею незначительностью… А император смеялся так простодушно! Помню, как между прочим он говорил нам, что одним из величайших наслаждений его жизни был день, когда товарищи назначили его командовать и управлять атакою крепости, сооруженной ими из снега! Ядра были также снеговые… Видно было, что он улыбался этому воспоминанию и счастлив им!.. Да, я уверена, что он жестоко страдал в битве под Бриенном.

За Бриеннской битвой следовали другие. Во время этих сражений, когда кровь лилась и люди гибли от берегов Рейна до берегов Минчио, открылся конгресс в Шатильоне. Представителями Англии выступали там лорд Абердин, лорд Каткарт, генерал Стюарт и английский министр иностранных дел лорд Кастельри. Одно это могло вразумить Наполеона касательно того, что жребий его уже решен, могущество слабело и соразмерно тому возросло влияние Австрии и России. Россия — вот гигант, который тогда угрожал нам.

Сражение под Шампобером дало нам небольшую надежду: мы уже давно не брали в плен русского генерала с шеститысячным корпусом и сорока пятью офицерами. За Шампобером последовало сражение при Монмирале, и надежды возродились не в одних нас, но, как видно, и в самом императоре. Вот частный случай, мало известный, он будет здесь на своем месте.

За два дня до сражений при Монмирале и Шампобере герцог Бассано, каждый день умолявший императора заключить мир и послать для этого полномочия герцогу Виченцскому, который был тогда министром иностранных дел, наконец выпросил позволения подготовить их и подать на подпись. Накануне битвы под Шампобером он сказал императору:

— Государь, полномочия готовы.

— Я подпишу их завтра, — ответил Наполеон. — Убьют меня, так не будет нужно ничего… А если останусь победителем, тем легче будет вести переговоры.

На другой день после сражения герцог Бассано вошел к нему и подал бумаги на подпись. Император отвечал так же, как накануне. Вечером после Монмиральского сражения герцог Бассано снова приступил к нему с тем же. Император улыбнулся и, глядя на карту Европы, лежавшую перед ним, сказал:

— Теперь я могу не уступать ни пяди земли и не подпишу ничего.

События доказали, основательны ли были предвидения императора. Он хотел увлечь всю неприятельскую армию за собою и бросился к Сен-Дизье. Решимость высокая и прекрасная! Но неприятель послал к Сен-Дизье лишь небольшой корпус и всей массой своей двинулся на Париж…

Тогда-то гроза и бедствия наши приблизились. Неприятель стоял не просто у ворот, но у ворот беззащитного города. Русские в 1812 году имели мужество сжечь свои дворцы, а мы не умели встретить их, сжигая предместья нашей столицы!.. Нам нечем было вооружить людей, нечем было стрелять… Что стало причиной этого — невнимательность, расслабление или измена?..

Из Шатильона, где у меня еще были друзья, я наконец получила известие, что конгресс закрылся. Император долго требовал условий, предложенных ему во Франкфурте; потом он велел герцогу Виченцскому, который тогда погубил нас, хоть и был благороднейший из людей, представить контрпроект, в котором было сказано, что Наполеон соглашается остаться государем Франции в древних ее границах, с прибавлением только Савойи, Ниццы и острова Эльбы[260].

Союзники отвергли все эти предложения — положение императора было уже не то, что во Франкфурте. Как не видел он этого?..

Девятнадцатого марта был передан окончательный ответ. Тогда-то Наполеон явился гигантом между великими полководцами. Да, он падет, но великая душа его хочет, чтобы это падение было беспримерно, и 20 и 21 марта он дает сражение при Арсис-сюр-Обе…

В эти два дня он не только подставлял себя под пули, как простой солдат, но и показал мужество, редкое в такую минуту, когда мысли его пребывали в смущении и хаосе.

В это самое время Фердинанд VII возвращался в свое королевство. Он подъехал к реке Флувии, близ Фигераса, и был сдан с рук на руки маршалом Сюше в присутствии двух армий… Итак, вся Испанская война кончилась тем, чем началась! У императора не было больше ни одного союзника…

Опасность усиливалась с каждым днем. Наполеон поминутно узнавал о новых отказах, и это еще более затрудняло все действия. Нельзя было ни набирать солдат, ни управлять, ни собирать налоги. Не стало денег, этого двигателя всего в мире! Самые обильные области были истощены поборами неприятеля и нас самих, и везде царило опустошение смерти! Бедствия наши еще увеличил сам Наполеон своей пагубной недоверчивостью к Парижу. При Сен-Дизье он счел кавалерийский корпус Винцингероде авангардом армии и вскоре с отчаянием обнаружил свою ошибку; решил, что Париж падет, а с ним и сам он, и вся Франция! И отошел за лес Фонтенбло.

Между тем Париж был в глубокой тоске. Какой жребий ожидал нас? Мы прятали всё, что могли спрятать, и собирались бежать, но в какую сторону? Везде огонь, опустошение, развалины и земля, пропитанная кровью.

Наконец 28-го числа, когда императрица председательствовала в Совете регентства, решили, что она выедет из Парижа с королем Римским. Зачем? Она была нашим щитом, а мы — ее защитой! Бог простит тех, кто был обязан защищать ее и не сделал этого! У Кларка хранилось 20 тысяч новых ружей, а парижане защищались охотничьими ружьями, никуда не годным старьем!..

Императрица отправилась с сыном в Блуа и увела с собой в виде прикрытия 2600 человек отборного войска, а нас оставила с королем Жозе и безоружной народной стражей. Конечно, Наполеон велел ей выехать; но он пребывал в заблуждении, не иначе! За Марией Луизой последовали все министры и высшие сановники, кроме Талейрана и Савари, который должен был выехать 30-го числа, и Кларка, который, как военный министр, также оставался до 30-го.

Глава LXX. Капитуляция. Отречение

Император был близ Парижа, когда узнал о капитуляции своей столицы. Он тотчас велел везти себя в Фонтенбло. Между тем герцог Рагузский отступил к Эссону и приехал к своему повелителю, которого никогда не должен был оставлять. Там узнал он, что император хотел укрепиться в Фонтенбло и оттуда, как из укрепленного лагеря, вести новые переговоры с союзниками. Обо всех этих подробностях писали мне из Фонтенбло с самой трогательной убежденностью.

Но что делал Париж?

Туда вступала союзная армия… Герцог Рагузский ушел в Эссон с генералами Сугамом, Компаном и многими другими, которых назову я вскоре. Этих людей можно почитать истинными виновниками ужасного поступка Мармона.

Я постараюсь описать подробно 31 марта 1814 года, этот важный день в истории Франции, и прежде всего скажу, что раз капитуляция была подписана в два часа утра, то, следовательно, Бурбонов могли бы провозгласить с самого рассвета, но этого не случилось. Партия их не знала еще решительного мнения союзных держав, и до одиннадцати часов не было ни малейшего признака, что переворот решился в пользу Бурбонов. Не раньше чем около полудня появились белые кокарды и белые знамена на площади Людовика XV. Толпа, человек в сорок, верхами, размахивала этими знаменами и кричала: «Да здравствует король! Да здравствуют Бурбоны!» Народ хранил мрачное молчание и не произносил ни слова. Это достоверно. Известно, как легко показать движение, заставить человек двадцать кричать на перекрестке. Но архиепископ Мехельнский, господин Прадт, сам рассказывает нам, что в день 31 марта, как ни хотелось ему видеть падение Наполеона, он не слышал и не видел ничего, что предвещало возвращение прежней династии.

Герцог Дальберг, стоя у окна в доме Талейрана, где в тот день вершились судьбы Франции, закричал, что появились белые кокарды. Тогда часть людей, бывших у Талейрана, бросилась на площадь посмотреть, как говорят они, что это были за люди. То была толпа, которая ехала к бульвару Магдалены. На Королевской улице крики стали живее; отворились окна, женщины махали белыми платками.

Тогда-то союзные войска и монархи вступили в Париж. По мере того как приближались они к центру города, выражение чувств в пользу Бурбонов делалось явственнее. Может быть, до тех пор, страшась Наполеона, не смели выразить своих истинных желаний; а может быть, в этом надо видеть просто ветреное приветствие восходящему солнцу и прощание с солнцем заходящим… Надобно заметить еще, что одно случайное обстоятельство оказалось чрезвычайно важно в этом случае. У всех союзных войск на рукавах были повязаны белые шарфы — в знак победы, а совсем не в знак симпатий французским роялистам. Но большая часть зрителей растолковала это по-своему, тем более что восклицали, что Людовика признали королем Франции и император Александр, и даже император Франц, и что король приедет на следующий день. Рассказываю то, что я слышала, потому что сама я не выходила в тот день из дома и, конечно, не пошла бы кричать казакам «Да здравствуют союзники!», хоть и была изгнана Наполеоном или, по крайней мере, думала, что он преследовал меня!

Достоверно то, что союзники не давали никому ни малейшего обещания… Конечно, император Александр более или менее благосклонно думал о Бурбонах; соглашусь даже, что он был к нам совершенно благосклонен; но чтобы кто-нибудь из партии знал его мнение достоверно, этого я никак не думаю. В пользу Бурбонов могли растолковать одно обстоятельство: русский император избрал для своего пребывания дом Талейрана, известного врага Наполеона, хоть я и не допускаю, что Талейран ненавидел Наполеона, потому что был другом Бурбонов. Ему всего лишь так легче было уничтожить прежнего своего повелителя. Впрочем, да простит Бог господина Талейрана за всё зло, какое сделал он Франции!

В пять часов вечера, когда кончился церемониальный марш его, император Александр отправился к Талейрану. Хозяин дома держал совет с господином Прадтом, который, не раз целуя руку Наполеона, благодетеля своего в продолжение пятнадцати лет, спешил теперь лягнуть падшего льва. С ними был еще герцог Дальберг… Вот чьей неприязни нельзя простить, потому что герцог не мог ни за что упрекнуть Наполеона, который для него и для всех родных его был источником благ, почестей и милостей. Неблагодарность в таком случае вдвое отвратительна и для меня совершенно непостижима.

Второго апреля был произнесен акт отречения, а 3 апреля бедные остатки Законодательного корпуса подтвердили его. Всё рушилось с быстротой ужасающей!

Удалившись в Фонтенбло, император оставался там с Бертье, Мааре, Коленкуром, Бертраном и большей частью своих маршалов. История его жизни в эти дни беспримерна. Мы знаем перевороты преторианских легионов, Римской империи; знаем, как военачальники и даже подлые евнухи отдавали окровавленную корону Индии по своему выбору, но ничто не может дать верного представления о том, что происходило в Фонтенбло в немногие дни и особенно ночи, которые провел там герой, оставленный судьбой, среди людей, которых почитал своими друзьями!

— Что же мы сделаем с ним? — сказал один из них на совете, или, лучше сказать, на шабаше этих демонов. — Рядом с ним есть два или три сеида, например Коленкур: они готовы показать народу окровавленный плащ его и представить нас Кассиями и Брутами. А я не хочу, чтобы сожгли мой дом и заставили меня бежать!

— Не нужно оставлять никаких следов, — сказал другой.

— Он, как Ромул, взойдет на небо.

Остальные одобрили решение. Начался ужасный разговор… Нет сил человеческих описать его подробно! О смерти императора спорили с час, как настоящие дикари.

— Ну а Бертье? — спросил кто-то из них.

Другие пожали плечами.

— Он узнает, когда всё будет кончено… Но Бертье ничего не значит. У него сердце из хлопчатой бумаги, а в голове ветер.

Все засмеялись, кроме одного.

— Но, — сказал опять первый, — надобно же кончать. Союзники демонстрируют свое нетерпение. Уже апрель, а ничего не сделано. Сегодня в последний раз надобно сказать ему об отречении. Он непременно должен подписать его, а не то… — И ужасное телодвижение последовало за этим словом.

Наполеона известили об этих таинственных и гнусных сборищах, где о его жизни рассуждали люди, обязанные ему всем. Если бы он только подошел к окну или во время парада сказал своей гвардии: «Ребята! Меня хотят убить!» — через пять минут кровавые клочки остались бы от тех, кто угрожал его жизни. Он не сделал этого! Не сделал человек, обвиняемый в кровожадности, в тирании. Новый стыд для нас!..

Да, жизни Наполеона угрожали те самые люди, которых осыпал он почестями, милостями, прославил их имена в потомстве, сообщил им блеск своей славы, — сердце их никогда не чувствовало этого… Вот часть его жизни, может быть, самая ужасная для тех, кто любит его искренно. Нет, мучения его на острове Святой Елены бледнеют перед той минутой, когда осмелились вложить в руку его перо и сказать: «Подпишите, если хотите жить…»

Если последние слова и не были произнесены, то взгляд, движение, звук голоса сказали больше, нежели могло бы выразить слово! Он подписал; но отречение его было в пользу сына. Без Талейрана и агентов его предложение Наполеона, может быть, уважили бы союзники. Но эти люди, включая Прадта, вредили своему бывшему повелителю на каждом шагу.

Император Александр действовал как великодушный победитель. Наполеон избрал маршалов Макдональда, Лефевра, Удино, Нея, герцога Виченцского и герцога Бассано для представления императору Александру тех самых предложений, которые он делал союзным державам. Незадолго перед тем произошла сцена, которая заставляет меня почти ненавидеть человека, способного на нее: это был Бертье! Обратившись к императору, он стал бормотать извинения, что оставляет его в такие минуты, и уверял, что ему необходимо быть в Париже, спрятать бумаги, очень важные для самого императора. Пока он говорил, император глядел на него с горестным изумлением, которого тот не видел или не хотел видеть.

— Бертье! — сказал Наполеон, взяв его за руку. — Бертье! Ты видишь, как нужны мне теперь утешения!.. А еще больше надобно, чтобы меня окружали истинные друзья мои. — На последних словах сделал он ударение, но Бертье не отвечал ничего. Наполеон продолжал: — Ты возвратишься завтра; не правда ли, Бертье?

— Конечно, государь, — ответил князь Невшательский и вышел из кабинета, уже склоняя голову под тяжестью измены. Он, Бертье!..

Когда он ушел, император долго не говорил ни слова. Герцог Бассано уважал это прискорбное молчание и старался угадать мысли несчастного своего повелителя теперь больше, чем в дни его торжеств. Он также последовал глазами за этим человеком, отягченным безмерными милостями, которых не выкупил он ни одним действием, каким, по крайней мере, оправдывали их другие.

Император долго смотрел вслед другу, и глубокая скорбь выражалась в его взгляде. Потом он отвел глаза и несколько минут не переставал глядеть на паркет. На челе его отражалась тень скорбных мыслей, которые тяготили эту страдающую душу. Наконец он подошел к герцогу Бассано, положил ему руку на плечо и сказал выразительно:

— Он не вернется!..

В самом деле, Бертье не вернулся.

Герцог Рагузский оставил свой корпус в окрестностях Эссона, под началом генерала Сугама, а сам еще не знал, что делать, на что решиться… Договор, заключенный им 5 апреля в Шевильи с князем Шварценбергом, был оспариваем им же самим. Но вот что непростительно герцогу Рагузскому: он обнародовал копию с акта, которым лишали императора престола, а до того армия еще не знала о нем. К копии он приложил письмо, где намерения его выказывались ясно.

Генерал Сугам в отсутствие герцога Рагузского решился действовать. Войскам сказали, что идут против неприятеля. При этих словах солдаты бросились за оружием и радостно пошли, но неприятель не встречался им. Наконец в окрестностях Версаля они увидели, что их обманули, и с руганью накинулись на своих генералов, которые могли тут же стать жертвами их гнева. Один батальонный командир, который был удивительно похож на императора и потому одевался как он, проезжал в это время мимо; солдаты схватили его на руки, понесли, торжествуя, и кричали как сумасшедшие: «Да здравствует император!»

Подробности прибытия маршалов Наполеона к русскому императору рассказаны в стольких сочинениях, что я почитаю бесполезным описывать это. Скажу только, что Наполеон хотел в делегацию включить и Макдональда. Он сказал герцогу Бассано:

— Я хочу послать с ними и герцога Тарентского; он не любит меня, но он честный человек, и тем больший вес будет иметь голос его у русского императора. — Подумав с минуту, он прибавил: — А бедный Мармон!.. Я опечалю его, если не включу в эту депутацию.

Маршалы отправились в Париж после продолжительного совещания с Наполеоном. В Птибуре они должны были остановиться и получить от принца Вюртембергского охранные листы. Уже начинались унижения! Но, что ж делать: мы были побеждены. Маршал Мармон не вышел из кареты, и это сочли странным: оно и было странно.

В Париже они тотчас приехали к русскому императору. Там маршал Мармон опять показал странное смущение: он страдал, потому что не был изменником, нет, никогда не был! Он истинно несчастлив, он знает всю меру зла, сделанного им!

Маршалы явились к русскому царю. Мармон не вошел с ними! Знал ли он уже в тот момент, что сделал Сугам?..

В ту минуту, когда появилась какая-то надежда, один из адъютантов Александра подал ему пакет. Император открыл его, и новое выражение появилось на его лице.

— Что ж это, господа! — сказал он маршалам с выражением упрека. — Вы говорите со мной от имени армии, уверяете в ее чувствах, а я сейчас получил известие, что корпус герцога Рагузского присоединился к акту лишения престола, объявленному Сенатом! — Он показал маршалам бумагу, подписанную всеми старшими офицерами и генералами 6-го корпуса. После этого было всё кончено…

Известие об отречении Наполеона произвело действие, которое теперь трудно описать. Каждый был так отягчен собственными бедствиями, что внешние события поражали его уже меньше, чем случилось бы это в другое время. Вдовы и сироты страдали из-за своих личных горестей и не имели слез для бедствий общих. Только близкие к императору сердца могли скорбеть и за себя, и за него…

Известно, как все утихло после отречения Наполеона. Это подвиг жизни его, может быть, прекраснейший из всех, а он совершился почти незаметно для таких людей, как мы, ветреных и легкомысленных во всем. Наполеон мог тайно возвратиться в Париж, устроить волнения, наполнить улицы и площади трупами и кровью. Но пролилась бы кровь французов, а он скорее согласился сойти с трона, чем остаться на нем такими средствами. Можно верить, когда я утверждаю это: я основываюсь на своих заметках того времени, когда я не имела причин быть пристрастной к Наполеону.

Глава LXXI. Людовик XVIII

Вместе с императором Александром приехали в Париж многие русские, которых я знала прежде как путешественников и приятных людей. Один русский чиновник жил в моем доме и занимал нижний этаж его, и я сохранила благодарное воспоминание об этом образованном человеке, от которого не видела ничего, кроме самого вежливого обращения.

Однажды он явился ко мне с извещением, что к нему приехал знаменитый граф Платов, казачий атаман, и очень желает увидеть вдову Жюно, первого адъютанта Наполеона. Я отвечала, что с удовольствием готова принять его.

Платов оказался человеком замечательным. Ему было тогда лет пятьдесят пять или больше, не берусь сказать наверное. Он был высок ростом; прекрасная голова его и выразительное лицо не выдавали ничего дикого, что многие хотели замечать у казаков. На нем был длинный кафтан из синего сукна, почти до пола, с множеством складок, как у нынешних дамских платьев. На шее висел орден с превосходными бриллиантами; сабля его, говорят, тоже была очень дорогой.

Он не говорил по-французски, и мы разговаривали через переводчика. Он сказал мне много приятного о Жюно. Платов готовился уже уйти, когда в комнату вошли мои дети. Альфред, который был еще на руках кормилицы, отчаянно закричал, когда увидел человека в таком странном наряде. Но Платов подошел к ребенку и начал с ним так ласково разговаривать — разумеется, больше глазами и движениями, — так весело смеяться, что сын мой пошел к нему на руки, даже не хотел оставить его. Это заставило грозного казацкого атамана по крайней мере четверть часа играть с малюткой и позволить ему выбирать блестящие медали, которыми была увешана его грудь. Наконец, отдавая его кормилице, он рассмеялся и довольно долго рассказывал что-то нашему переводчику.

— Угодно ли знать, что он говорил мне? — спросил переводчик.

— Прошу вас…

— Он рассказывал, что в одном городе Шампани — только не припомнить названия его — женщина, у которой он квартировал, увидев, что он взял на руки ее ребенка, так же как теперь Альфреда, закричала неистовым голосом, упала к его ногам и со слезами просила отдать ей ребенка назад; это была прелестная девочка полутора лет. Женщина, по странной случайности, говорила по-немецки, а Платов знает этот язык. Он старался поднять ее одной рукой, потому что другой держал ребенка, который не хотел оставить его. Но женщина не хотела вставать и наконец умоляющим голосом промолвила, чтобы он не ел ее дочери! Не правда ли, Платов справедливо говорит после этого, смеясь: «Кто тут был более дик — я или эта женщина?»

Переводчик зачем-то спросил у него, нравлюсь ли я ему. Платов взял меня за руку, поклонился и знаками просил меня встать. Подвел к окну, внимательно рассматривал и наконец сделал одобрительный знак, потом продолжил свой осмотр, который был мне очень забавен, и сказал несколько слов, разумеется, непонятных мне.

— Он думает, — объяснил переводчик, — что у вас характер и душа мужские, что вы неустрашимы и одарены большой твердостью…

Тем кончилось наше свидание, весьма любопытное.

Было 15 апреля, и целая эпоха уходила в прошлое. Наполеон еще оставался в Фонтенбло; императрица была в Рамбулье и готовилась ехать в Германию; братья и сестры императора все скитались, одна королева Гортензия жила в Париже. Императрица Жозефина не выезжала из Мальмезона. Вся несчастная семья была рассеяна, настал ее черед страдать!.. Между тем как слезы начинали литься в этой знаменитой династии и она должна была страдать, другая династия, изгнанная так давно, возвратилась на землю своих отцов, к своим пенатам. Граф д’Артуа вступил в Париж после двадцати двух лет скитаний.

Император Австрийский приехал вместе с Меттернихом. Его встретили самым торжественным образом: войска были расставлены по всем улицам, кареты двигались только по указанным маршрутам, музыканты играли повсюду народные песни.

В Тюильри с нетерпением ожидали выезда императора Наполеона из Франции. Колосс, так долго побеждавший одним своим взглядом, еще действовал, хотя уже был сокрушен. Лучи славы его разливались уже не на прежней высоте, однако еще ослепляли глаза пигмеев, которые не могли выдерживать блеск повелительного солнца. Надобно было не только сбить его, но и уничтожить, он должен был не только удалиться, но и умереть…

Наконец он отправился… Я не могу сказать лучше Ораса Верне — герой и вся великая душа его прекрасно изображены в этом удивительном произведении живописи. Император отправился из Фонтенбло 20 апреля, как пленник, под охраной комиссаров союзных держав. Англия имела тут представителем полковника Кэмпбелла, Россия — генерала Шувалова, Австрия — генерала Келлера, Пруссия — господина Шака, а Франция… Не знаю, кто представлял Францию… Прикрытие иностранных войск состояло из тысячи пятисот человек.

В карете с императором находился один генерал Бертран. Наполеон казался спокойным. Он кланялся с улыбкою, которая так удивительно просветляла его лицо. В тот день он показал себя, может быть, более великим, нежели в другие дни. Он был тут посреди преданного ему войска, и при одном знаке руки его тысячи сабель вылетели бы из ножен. Он, однако, не сделал этого. А газеты тогдашние осмеливались, на своем нечистом языке, называть его трусом и комедиантом! Но такие души, видно, не ведают, что значит благородство и великодушие… О, Франция! Как мало походила ты в эти печальные дни на ту Францию, упоенною славой Наполеона, которая почитала ее своею собственною! Ты дорого заплатила за свое вероломство…

В тот самый день, когда Наполеон оставлял Фонтенбло, герцог Беррийский въезжал в Париж, а Людовик XVIII вступил в Лондон как король Франции, о чем, верно, никогда не мечтал даже во сне.

Я посвятила почти все Записки свои Наполеону и его семейству, потому что с самого детства знала всё, что относилось к ним; но по случайности, может быть довольно необыкновенной, я нахожусь почти в том же отношении к Людовику XVIII и его родным. Я провела свою жизнь, и еще провожу ее, с людьми, которые не только принадлежали к дому графа Прованского, но и были связаны с ним узами родства и дружбы.

Людовик был человеком высоких качеств и по приезде во Францию имел идеи истинно великие, всеобъемлющие: доказательством служит правление его. Я не стану допрашивать сердце человеческое, разрывать кости и требовать отчета у могилы: довольствуюсь тем, что остается в виду у всех.

Людовик XVIII, на мой взгляд, был человек высокой учености, мудрый, превосходно знавший людей. Я часто наблюдала его в частных аудиенциях и один раз оставалась с ним наедине на протяжении трех четвертей часа.

У него были высокие намерения и большое желание действовать для блага государства, но его окружали страшные препятствия…

Людовик XVIII, младший брат Людовика XVI, родился 17 ноября 1755 года. До революции 1789 года он, тогда граф Прованский, обыкновенно не ладил с королем, своим братом, и особенно с королевой Марией-Антуанеттой. Причиной их несогласия становилась чаще всего его жена, и взаимная ревность этих двух женщин наделала много зла Франции.

Когда Людовик XVIII получил известие о призвании его во Францию, он жил в Гартвелле, прекрасном поместье, купленном для него английским правительством. Он занимался там не одною словесностью, как твердили все газеты, но и политикой. Едва стало известно, что дела приняли другой оборот, как английский принц-регент вдруг переменил обращение свое с новым королем Франции, потому что, если верить словам людей самых честных, до тех пор с ним обходились довольно фамильярно.

И вот теперь, в тот самый день, когда Наполеон оставлял Фонтенбло, отправляясь в изгнание, Людовик XVIII въезжал в Лондон уже как французский король. Многие из моих друзей находились тогда в Лондоне и описали мне всё, что происходило перед их глазами.

Людовик XVIII выехал из Гартвелла утром 20 апреля и прибыл в Стенмор, где позавтракал. Экипажи принца-регента и парадная карета его выехали из Лондона рано утром. От Лондона до Стенмора вся дорога была заполнена народом, англичане украсили себя белыми лентами и лаврами. Понятно, для чего белыми лентами: хотели оказать вежливость королю Франции. Но для чего были тут лавры? Из-за того, что французы были разбиты?..

В два часа пополудни принц-регент приехал в Стенмор в сопровождении полка легкой конницы, забрал оттуда короля Франции, и они вместе возвратились в Лондон. Когда они приблизились к Кумберлендским воротам, артиллерия в Гайд-парке приветствовала их выстрелами, на которые отвечали в Тауэре и в порту. Людовик XVIII въехал на улицу Альбемарль, где был приготовлен для него великолепный дом. Окна по всей улице были украшены белыми знаменами.

На другой день Людовик XVIII принимал почти весь Лондон; все изъявляли величайший энтузиазм. В три часа герцогиня Ангулемская отправилась во дворец королевы Английской; ей предшествовали принц Конде и герцог Бурбон. Она оставалась у королевы и принцесс в ожидании Людовика XVIII, который приехал часов в шесть в карете, запряженной шестью лошадьми, украшенными по сбруе белыми лентами и бантами. Когда карета въехала во двор Карлтон-хауса, оркестр заиграл God Save the King, а потом Vive Henri IV.

Солдаты сделали на караул, и принц-регент поспешил навстречу своему гостю, который стал его союзником. Он пожал ему руку, и тотчас радостные восклицания огласили воздух. Принц-регент сам подал руку Людовику XVIII, и в эту минуту, — хоть он и был тогда уже очень толст и не имел того цвета молодости, который давал ему право почитаться прекраснейшим мужчиной в Англии, — казался еще, как сказывали мне, так хорош, что все заметили его. Он провел Людовика XVIII в кабинет и оставил там с принцем Конде и герцогом Бурбоном.

Между тем как регент шел председательствовать на заседании ордена Подвязки, канцлер известил членов ордена, что его королевское высочество имеет предложить им к наименованию нового кавалера, Людовика XVIII. Герцог Йоркский и герцог Кентский тотчас пошли за назначением. Людовик вошел в зал капитула довольно твердо для человека, уже почти не ходившего, преклонил колена на подушке, покрытой бархатом, и принц-регент легко ударил его мечом (провел акколаду) и надел на него подвязку собственными руками.

Людовик XVIII, со своей стороны, возложил свою голубую ленту на герцога Йоркского. Меня удивляет, что Людовик до тех пор не имел ордена Подвязки, хотя Англия уже много лет признавала его королем Франции.

На другой день лорд-мэр явился к Людовику XVIII и передал поздравления города Лондона. Затем начались беспрерывные поздравления от депутаций разных городов Франции, которые пуще всего боялись опоздать. Наконец принц-регент проводил своего гостя до Дувра, где Людовик XVIII сел на корабль и приплыл во Францию. Маршалы ждали его на берегу моря, уже не помню где. Словом, еще не прошло двух недель с отъезда Наполеона на остров Эльбу, как его почти забыли те, кто должен был бы благоговейно помнить.

Радость народа в Англии доходила до исступления. Потомство, которое будет потом хладнокровно судить обо всем, что происходило в наше время, потомство оценит и всю силу многолетних опасений Англии, узнав, как она изъявляла свою радость. Кто-то, осматривая Эскуриал, заметил, что, видно, испанский король очень трусил, когда во время сражения дал обет построить такую громаду; а я скажу, что, видно, англичанам угрожала большая опасность, раз падение неприятеля заставило их так бурно изъявлять свою радость.

В Лондоне в это время жили не только некоторые мои друзья, возобновившие со мною переписку тотчас, как сообщение сделалось открытым, но и многие искренно симпатизирующие мне французы, уехавшие в Лондон по делам. Таким образом я беспрерывно получала из Англии письма и не оставалась без новостей с того дня, когда между обоими народами установились дружественные сношения. Я сохранила все тогдашние письма, и теперь они очень кстати для оживления воспоминаний, которые могло бы изгладить время.

Госпожа де Сталь тоже жила тогда в Лондоне. Само существование этой женщины оставалось одною из сильных укоризн против Наполеона. Неоспоримая истина, что нельзя извинить его отношения к ней; тут нет никакой причины, которая оправдывала бы его. Госпожа де Сталь была жертвой, нисколько не виновной, несмотря на то что ее обвиняли во многом. Я люблю госпожу де Сталь, люблю ее за высокую известность, так благородно и справедливо приобретенную, люблю за доброту сердца и за тот лучезарный блеск, каким гений ее освещает женщин. Я с радостью думала, что Франция наконец опять увидит ее: госпожа де Сталь прежде всего была француженка. И это еще одна из причин моей привязанности к ней; она никогда не забывала своей родины.

Но ее можно упрекнуть за излишнее увлечение, какому она предавалась в гневе своем против Наполеона. Я по свойству души обыкновенно молчу о тех, кто обидел меня, даже не произношу их имени, а если и произношу иногда, то без всякой язвительности. Может быть, я сержусь на них больше в своем молчании, нежели сердилась бы, говоря о них; мне кажется, мщение молчанием есть самое возвышенное и благородное. А вот госпожа де Сталь не могла противиться наслаждению поражать ударами уже падший колосс!

Глава LXXII. Дорога в изгнание

Между тем как Людовик XVIII приближался, хоть и очень неспешно, к древней столице своих предков, в ней, в этом Париже, усыпали песком улицы, составляли куплеты, приготовляли кокарды, гирлянды, готовились радоваться и веселиться, как уже много раз перед тем. В самом деле, те же самые люди, которые праздновали республику, торжество разума, победы Директории, Консульство, коронацию Наполеона и победы его, праздновали и теперь!

Наполеон оставался посреди своих неприятелей, но в Монтелимаре отдали ему небольшое письмецо. Пробежав его, Наполеон начал разговор с содержателем гостиницы и спросил его, он ли хозяин дома.

— Да, государь.

— Сколько считают отсюда до Авиньона?

— Часов восемь езды, если ваше величество поедете скоро, но дорога очень дурна.

Наполеон ходил по комнате и размышлял.

— Восемь часов! — сказал он наконец. — А теперь сколько?

— Без двадцати семь, — отвечал генерал Бертран. — Ваше величество отправляетесь в десять часов.

— Чтобы лошади были заложены в девять, — сказал Наполеон и, продолжая ходить, казалось, рассчитывал, сколько времени надобно ехать. — Я приеду в шесть часов утра, — продолжал он. — Хм! А у этих авиньонцев все еще горячие головы?

Последние слова были сказаны вопросительным тоном. Содержатель гостиницы слегка наклонился, как бы подтверждая слова императора.

— Ну, — сказал Наполеон, — надобно будет предупредить комиссаров союзных держав…

В это время Наполеону доложили, что группа чиновников Монтелимара просит позволения увидеть императора. Он велел пустить их и в привычном для него спокойном тоне разговаривал с ними несколько минут, что особенно замечательно в такой час, когда жизнь его была в опасности и он знал это. Надо похвалить и благородный поступок чиновников; я жалею только, что имена их неизвестны мне! Они выражали ему свои сожаления; он отвечал им столь же твердо, сколь и мудро:

— Господа! Поступите как я — покоритесь обстоятельствам!

В городе были войска. Когда он вышел из дома к карете, солдаты, которых не могли удержать, закричали: «Да здравствует император!» Энтузиазм их стал еще горячее в эти минуты.

Две станции далее, в Донэне, Наполеона встретили криками мщения. Жители праздновали торжество прибытия короля в Париж, и появление императора взволновало умы. Послышались оскорбительные восклицания. Наполеон глядел на женщин простонародья, всегда столь ужасных, когда они приходят в неистовство, — тогда это уже не женщины, а фурии, которые заставляют содрогаться и женщин, и мужчин. Они произносили проклятия, ругали человека, сделавшего Прованс цветущим, грозили ему муками ада. Это было отвратительно.

В Оргоне Наполеон мог убедиться, что опасения его справедливы: он спас свою жизнь лишь благодаря счастливой мысли выдать себя за одного из принадлежащих к свите комиссаров. Чем больше он удалялся от Парижа, углубляясь в Прованс, обагренный кровью невинных, с тех пор как дух партий распространил свой яд по тамошней благоухающей земле, тем больше видел он нахмуренных лиц и вооруженных ножами рук. Матери требовали от него своих детей, вдовы своих мужей… Конечно, было много ужасной поэзии в этих криках скорби, но следовало ли обременять ею того, кто уже был так несчастлив? Все эти дикие проклятья гремели над человеком, обреченным на изгнание.

В Авиньоне опасность, глухо шумевшая с самого Валанса, выразилась с таким бешенством, что заставила опасаться даже комиссаров союзных держав. Наполеон оставался неизменно спокоен и даже беспечен, между тем как вокруг него всё волновалось с особенным жаром.

В понедельник, 24 апреля, английский полковник Кэмпбелл приехал в Авиньон первым в четыре часа утра. Караульный офицер у дверей, к которым должен был подъехать Наполеон, спросил с беспокойством, будет ли достаточной охрана императора для отпора в случае нападения.

— Разве в самом деле вы опасаетесь покушения?

Офицер отвечал утвердительно, и полковник очень встревожился. Если бы хоть один человек был убит, всё погибло бы. Учитывая известие офицера и то, что видел сам, Кэмпбелл велел отвести почтовых лошадей к противоположным городским воротам, а не к тем, в которые ожидали императора, и послал эстафету к едущим, чтобы они проехали туда.

Но приказания не могли быть отданы так скрытно, чтобы о них не узнали в городе, и разъяренная толпа окружила карету Наполеона, как только она показалась. Генерал Шувалов, которому царь Александр при всех приказал защищать Наполеона, хотел выйти и сопротивляться убийцам, так же как генерал Келлер и полковник Кэмпбелл: все трое достойны величайшей похвалы. О других я не могу сказать ничего.

Один пьяный мужик, размахивая длинной саблей, которая, может быть, служила еще революционерам и работала потом при убийстве Брюна, уже взялся за ручку дверцы кареты Наполеона. Он ревел неистово, и один из слуг императора по имени Франсуа, сидевший на козлах, заметив движение негодяя, не смог удержаться и выхватил саблю.

— Несчастный!.. Ни одного движения! — закричал ему появившийся наконец офицер стражи.

В то же мгновение император быстро опустил переднее стекло кареты и сказал громко и повелительно:

— Франсуа! Сидеть спокойно, я тебе приказываю.

Между тем лошадей заложили, почтальоны разместились, и карета поехала. При первом движении ее император наклонился к офицеру, поблагодарил его рукой и, улыбаясь, сказал самым дружеским тоном:

— Благодарю вас!

Газеты тех дней были ужасны в своем жестоком цинизме, направленном против того, кто двадцать лет оставался главой Франции! Самые грубые порицания сопровождали его в несчастье. Ложь, самая бесстыдная и невероятная, разглашалась повсюду! Мы были жалки, тогда как для него это стало новым лучом славы. Говорили, что мясник Венсан в Авиньоне, известный убийца времен революции, хотел вместе с двумястами своих единомышленников убить Наполеона. Если этот слух справедлив, то чем же тут гордиться?

Наполеон с самого Монтелимара знал об опасности, какой подвергнется он в Оргоне и Фрежюсе. Жизнь была уже для него излишней тяжестью, но потерять ее от руки злодеев, еще обагренных кровью женщин, младенцев и дряхлых священников, — этого не хотел он. Келлер, Кэмпбелл и другие комиссары были извещены им о том, что может случиться, и поклялись, что убийство не запятнает страниц путевого их журнала…

Почтовый дом в Оргоне, как почти все они в Провансе, выстроен посреди двора, через который надобно проехать для выезда в другие ворота. Карета императора стояла в центре, между тем как чучело, одетое похоже на Наполеона, болталось на веревке под крики толпы, жаждавшей крови, его крови! Особенно женщины возбуждали друг друга, припоминая все свои горести.

— У меня двое сыновей пали под Можайском! — кричала одна.

— Мой отец и мой муж убиты под Ваграмом! — вопила другая.

— А я, — ревел человек на деревяшке, — я вот изуродован с двадцати лет!

— А налоги! — кричали другие. — Это срам! Стакан вина стоит шесть су. И всё для того, чтобы ему убивать наших братьев на его войнах!.. Долой тирана! Смерть ему!

Эти крики с каждой минутой делались ожесточеннее. Злодейство, через несколько недель совершенное в Авиньоне, показывает, какие ужасы могли произойти в Оргоне!

Кто был прямым спасителем Наполеона? Неизвестно. Он сам не имел ясного понятия, каким образом сохранилась его жизнь. Кажется достоверно, что перемена костюма спасла его больше всего остального: Наполеон надел сюртук генерала Келлера!

В то время много говорили об одной женщине, трактирной служанке, раненной, когда она защищала свое бедное жилище от полицейских, которые пришли взять больного ее мужа… Говорят, что эта женщина поклялась нанести Наполеону первый удар. Но когда она увидела его перед собой, лишенным могущества, в несчастье, угрожаемым ножом разбойника, она была покорена, побеждена столь высоким страданием, особенно когда на лице ее остановился глубокий, всесильный взгляд и потребовал у души ее всего, что есть в женщине благородного и прекрасного.

— Нет! — вскричала она. — К нему не прикоснется никто.

А между тем дверь шаталась от ударов — ее старались вышибить. Молодая женщина мутными глазами глядела на Наполеона, которого поразила бы, явись он в прежнем величии и славе.

— Я спасу вас! Назад! Посторонитесь! — закричала она, отворяя дверь и держа в руке топор. — Тут только комиссары, которые везут тирана!

Толпа с ропотом отхлынула от двери и пропустила двух человек. Наполеон бросился в карету, подножка тотчас поднялась, и почтальоны погнали лошадей, а он, вместо слов прощания, кинул на избавительницу один из тех взглядов, которые извлекал из души своей и которые блистали особенным огнем. Такого взгляда никогда не забывал тот, на кого падал он!

Но в эти часы, когда Наполеон выпивал всю чашу яда в Оргоне и Фрежюсе, его ожидало утешение. Принцесса Полина, сестра его, прожив зиму в Ницце и Хиере, наняла небольшой загородный дом и ожидала там развязки событий; можно вообразить, с каким беспокойством.

Вдруг она узнает, что брат ее должен приехать, но жизнь его в опасности. Ей были известны настроения умов в округе, и, когда ее уведомили, что император лишь за несколько лье, она затрепетала: бешеные крики слышались даже под окнами того небольшого дома, который она занимала с маркизой Салюс, своею дамой, и графом Монбретоном, своим обер-шталмейстером (он оставался с нею, потому что она была несчастлива, а он был человеком редкого благородства).

Итак, в два часа пополудни 26 апреля прискакал курьер с известием, что император едет. Услышав это, принцесса хотела встать, но была слишком слаба и могла только плакать. Задыхаясь от рыданий, она упала на подушки. Граф Монбретон оставил госпожу Салюс ухаживать за нею, а сам поспешил встретить императора. Он едва успел выйти в коридор, как карета уже остановилась и неизвестный Монбретону человек быстро вышел из нее, вскричав:

— Где принцесса?

Это был Наполеон, но переодетый так, что его нельзя было узнать.

Увидев Монбретона, он сказал ему:

— Каково? Эти мерзавцы хотели зарезать меня! Я ускользнул от них только при помощи чужой одежды…

Они вошли в ту комнату, где лежала больная принцесса, больная настолько, что даже Корвизар беспокоился! Но, увидев любимого брата, она забыла все страдания и, протягивая к нему руки, залилась слезами: самые нежные слова звучали в устах ее. Вдруг она остановилась, быстро оглядела брата с головы до ног и узнала австрийский мундир. В одно мгновение она побледнела и задрожала.

— Что это за наряд? — спросила она у императора, протягивая к нему свою маленькую прелестную ручку и морща свой хорошенький лоб. — Какой это мундир?

— Полетта! Разве ты хочешь, чтобы я был умерщвлен?

Принцесса глядела на него с выражением обиженной младшей сестры.

— Я не могу поцеловать тебя в этом мундире! — сказала прелестная женщина. — О, Наполеон! Что ты сделал?!

Император не противился, тотчас ушел в комнату, приготовленную для него, переодеться и, сбросив с себя австрийский наряд, надел мундир конных егерей своей гвардии. Когда он опять вышел в комнату сестры, она бросилась к нему, обняла его и целовала с нежностью.

Наполеон был очень растроган. Но душевные движения его всегда бывали кратки. Он как будто стыдился своих чувств и, подойдя к окну гостиной, глядел на небольшой двор внизу. Двор с трудом вмещал толпу враждебно и воинственно настроенных людей.

В это время морской ветер, дувший с ужасной силой, особенно в последние сутки, вдруг утих. Наполеон воспользовался тишиной, хоть и короткой, и сошел во двор, где его окружили человек пятьсот. На нем была треугольная шляпа его и мундир Старой Гвардии, то есть тот обыкновенный костюм, в каком всегда видели его солдаты и в каком он вечно останется для них образцом великого полководца.

Когда он очутился посреди крестьян, комиссары стали опасаться и сказали ему, что он будет властен делать что ему угодно на острове Эльба, «но до тех пор, государь, — почтительно сказал генерал Келлер, — мы отвечаем за ваше величество».

— Кому же отвечаете вы? — спросил Наполеон, пожав плечами.

— Всему миру, государь! — благородно отвечал генерал.

Несмотря на такие возражения, Наполеон смело вошел в толпу, и вскоре она сделалась еще теснее. Уже ничего нельзя было расслышать. Встревоженные комиссары хотели, чтобы император возвратился; но ему нравился такой род опасности.

Он прохаживался посреди этой толпы, когда вдруг заметил в углу двора человека лет пятидесяти, прекрасного лицом, но с уродливым шрамом поперек носа и красной ленточкой в петлице. Наполеон видел, что этот человек глядит на него, и, в свою очередь устремив на него взгляд, явно пытался вспомнить его имя. Вдруг он усмехнулся, подошел к нему и сказал:

— Ведь ты Жак Дюмон?

Человек неотрывно глядел на него и сначала ничего не мог выговорить; наконец он пробормотал очень тихо:

— Да, генерал… Да, да, государь!

— Ты был со мной в Египте?

— Да… Ох, да, государь! — И старый солдат покраснел, потом побагровел, вытянулся и приложил пальцы ко лбу, пытаясь отдать военное приветствие.

— Ты был ранен… Но, видно, давно, очень давно!

— В сражении под Требией, государь. Мы были с генералом Сюше. Но я был ранен, государь, сильно ранен в голову и ногу и уж не мог больше служить. — Старый солдат заплакал и все приговаривал: — Мое имя! Вспомнить мое имя через пятнадцать лет!..

Он отошел, повторяя всем вокруг, что император узнал его, милостиво узнал сам; что это он дал ему крест. Голова его кружилась от восхищения.

Между тем Наполеон уже разговаривал с другими и спрашивал, далеко ли до Сен-Тропе, до Канн, до Ламбеска. Вдруг в его глазах блеснул огонь гения, вспыхивающий при мысли живой и глубокой. Видно было, что эта мысль как пламя пробежала по его жилам.

— Я думаю, в Тулоне начальствует маршал Массена? — сказал император. — Я был бы очень рад увидеть его, прежде чем покину Францию, может быть, навсегда!

— Угодно ли вам, государь, послать записку маршалу?

— Я пойду!.. Я пойду! Я… я… я!.. — закричали вдруг двести голосов с бешеным энтузиазмом. — Нет, я отнесу письмо! — кричала одна женщина. — Я! Ведь император знал моего мужа, который еще дал ему лошадь, когда надобно было гнаться за неприятелем в Италии… Да, отдал свою лошадь!

В эту минуту генерал Келлер подошел к графу Монбретону.

— Как заставить императора войти в комнаты? — спросил он. — Я не хотел бы делать ему неприятных замечаний, однако…

Граф Монбретон понял его. Он отвечал ему только наклоном головы, но через несколько минут принцесса Боргезе уже звала брата к себе. Наполеон тотчас вспомнил свое положение и поспешил повиноваться. О, Боже мой, Боже мой!.. Сколько этот человек должен был страдать и как он страдал!..

Наполеон оставался у своей сестры полтора дня, а потом отправился дальше своим путем изгнания.

Глава LXXIII. Эльба

Какие события свершились в немногом месяцев! Наполеон жил на острове Эльба в тесном кругу немногих окружавших его особ как частный человек, а в Париже царствовал новый король, приехавший из Лондона!.. Он приехал к нам в английской карете, в английском камзоле, в английской шляпе с белой английской кокардой, которую приколол ему сам принц-регент. Об этой кокарде, верно, писали во всех газетах, чтобы все знали о ней. Как бы для полноты метаморфозы новый король наш не мог ходить из-за подагры и носил бархатные сапоги; он пудрился и точно вышел из XVIII века. Правда, он слышал, что еще говорят о революциях, но это уже были глухие, уходящие звуки; минуту прислушивались к ним, а потом засыпали под напевы старинных песен, прославляющих храброго Генриха IV и прелестную Габриэль.

Князь Шварценберг давал блестящий праздник во дворце Сен-Клу, где жил тогда. Меня приглашали туда, но я отвечала, что траур мой еще продолжается и я не могу быть: по крайней мере нашелся предлог! Но праздник был блистателен. Союзные монархи и принцы домов, герцог Беррийский и толпы людей из общества наполняли залы и галерею. Там была и герцогиня Саган, которую видели мы в Париже в 1800 году, тогда прелестную и воодушевленную, хоть она и была немного заносчива, что не приличествует женщине вообще и, еще больше, хорошенькой женщине, которая сделалась знатной дамой только по милости богатства и знает своих предков только до покойного дедушки. Как бы то ни было, а красота ее, уже зрелая, все еще гремела в свете. Нельзя представить себе, как много значат у нас высокий рост, белая кожа, прекрасные бриллианты и грозный вид!

Театр «Комеди Франсез» украсил собой празднество господина Шварценберга. Мадемуазель Марс играла в «Завещании», как она играет всегда, то есть с совершенством непостижимым. Еще представляли «Последствия бала-маскарада», премилую, остроумную комедию госпожи Бавр, бывшей госпожи Сен-Симон, жены того Сен-Симона, который изобрел новую религию, учение сенсимонистов. По мне, так бывшая жена его сочиняет комедии гораздо удачнее…

Странным событием того времени было дело Мобрёля. Королева Вестфальская мирно возвращалась в свою Германию, когда карету ее остановили, окружили и обобрали людей, имевших вид французских офицеров и унтер-офицеров. Мобрёль показал королеве приказ, подписанный Людовиком XVIII, и принялся за свое дело с такой ловкостью, которая, по словам самой королевы, доказывал, что он уже не в первый раз занимается грабежом. Он взял 100 тысяч франков золотом и бриллианты, стоившие миллионов пять. Мобрёль был пойман и наказан, но это происшествие нанесло большой вред новому правительству…

Больше всех народ полюбил тогда герцога Беррийского. У него было открытое, веселое лицо, и о нем рассказывали много анекдотов, которые так любит простой народ; и в самом деле, многие вспоминали Генриха IV.

Он имел привычку всякий вечер, ложась спать, съедать две порции мороженого. Однажды он возвратился позднее обыкновенного: было уже пять часов утра и начинало рассветать. Слуга, которому давали мороженое для герцога, видя, что тот не возвращается, смотрел и смотрел на вазочку, в которой мороженое превращалось в шербет, а потом в сахарную воду, и наконец, чтобы оно не совсем пропало, решился сам съесть обе порции. Едва успел он окончить их, как герцог Беррийский возвратился и уже спрашивал свое мороженое. Бедный слуга спрятался, опасаясь гнева своего хозяина. Покричав и потребовав своего мороженого много раз, герцог велел привести виноватого к себе. Несчастного едва отыскали в каком-то чулане, и он явился, дрожа всем телом.

— Ну! — сказал герцог. — Подойди сюда. Зачем ты, мошенник, съел мое мороженое? Послушай, в другой раз непременно оставляй мне одну порцию.

Я нахожу, что в этих словах ясно видна простодушная доброта Генриха IV…

Вот еще анекдот о герцоге Беррийском. Он делал смотр полка, один гренадер вдруг громко закричал: «Да здравствует император!»

Герцог приблизился к нему и спросил:

— За что ты так любишь этого человека? Он не платил вам жалованья и гонял вас с одного конца Европы на другой!

Гренадер поднял глаза на принца, поглядел мрачно, опустил взгляд на свое ружье и отвечал:

— А вам что за дело? Мы верили ему в кредит…

Иногда я отыскиваю свои прежние замечания, которых не имела под рукою раньше. Вот одно из них о путешествии Наполеона из Франции на остров Эльбу.

Не доезжая до Лиона, император ужинал в Латуре, один, по своему обыкновению, и пока комиссары союзных держав оставались за своим столом, он уже встал и вышел на дорогу, потому что ночь была прелестная. Один почтенный священник, очень хорошо знакомый дяде моему, аббату Комнену, в то же время стоял на дороге с намерением встретить императора и поговорить с ним. Наполеон распевал вполголоса. Известно, что он пел удивительно фальшиво, однако священник расслышал, что он поет O Richard! O mon roi!..

Этого даже нельзя было назвать пением, потому что Наполеон произносил отдельные ноты, из которых с трудом получалась мелодия. Наконец он перестал, прислонился к дереву и глядел на небо. Ночь была удивительная, одна из тех ночей, когда дыхание весны так сильно действует на наши мысли и еще более на душу! И кто может сказать, какие мысли гнездились тогда в этом возвышенном уме!..

Наполеон уже некоторое время смотрел на одну звезду, потом опять пошел, молча, и только слышны были его глубокие вздохи. Священник оказался прямо против него: он нарочно так шел, чтобы встретиться с императором. Увидев человека так близко подле себя, Наполеон вздрогнул, положил руку себе на грудь и так держал ее всё время.

— Кто вы? — спросил он у священника.

— Я духовное лицо, государь, священник здешнего прихода.

— А!.. И уже давно?

— Со времени преобразования. То есть с тех пор как ваше величество восстановили во Франции богослужение. — И почтенный священник склонился перед императором.

Не все были неблагодарны!

Наполеон шел несколько времени молча.

— Эта деревня была очень разорена?

— Да, государь, она была слишком обременена повинностями…

Император продолжал свою прогулку и стал с большим вниманием смотреть на небо.

— Какая это звезда? — спросил он, глядя на одну звезду и описывая вид и место ее.

Священник не знал астрономии и сослался на свое неведение.

— Прежде, — сказал Наполеон задумчиво и как бы отвечая собственной своей мысли, — прежде я знал названия всех этих звезд, и даже своей собственной, а теперь… — Он умолк и несколько секунд шел, не говоря ничего, потом прибавил: — Да, теперь я забываю всё… Даже самые обыкновенные вещи.

Они уже подходили к дому. Император вынул из кармана несколько золотых наполеонов и, отдавая их священнику, сказал:

— Я не могу сделать ничего больше, святой отец, но смиренные велики перед Богом!.. Молитесь Ему без меня, и подаяние мое принесет богатые плоды.

— Ах, государь!..

Вероятно, в одном этом слове было такое сильное чувство, что император вздрогнул, когда услышал его, и отвечал так, будто священник произнес целую речь.

— Да, может быть, вы и правы! Может быть, я слишком искал войны. Но этот вопрос так важен, — прибавил он улыбнувшись, — что о нем нельзя рассуждать на большой дороге. Прощайте, и еще раз прошу, молитесь за меня.

Этот разговор стал известен, но очень неверно. Наполеона заставляли говорить, чего он не говорил, и умалчивали о том, что говорил он хорошего.

Положительно известно, что он долго страшился за свою жизнь и, только когда наконец увидел Средиземное море, тогда страдающий дух его опять пришел в свое обычное состояние. Он улыбался, глядя на голубые волны, и, может быть, от души приветствовал убежище, где ожидало его по крайней мере спокойствие.

Комиссары сопровождали его только до берега, где он сел на корабль, чтобы отплыть в Порто-Феррайо, лишь генерал Келлер и полковник Кэмпбелл провожали его до самой Эльбы.

Первая ошибка нового правительства Франции заключалась в том, что оно сочло себя в совершенной безопасности, как только Наполеон удалился на остров. Они все забыли, что партия наполеонистов была во всей свежести силы и вдвое сильна тем, что, как скрытая сеть, простиралась всюду и каждый узел ее являл человека деятельного, управляющего всем, что охватывала сеть.

Тогда остров Эльба сделался предметом всех взглядов, целью всех намерений и желаний. Наполеон, уже испытанный таким бедствием, узнавший возможность падения, был бы менее самовластен, менее высокомерен и больше щадил бы кровь французов, старался бы остаться в тех границах, какие застал в 1792 году. Так считали многие из тех, чей взгляд сначала остановился на Людовике XVIII, но потом в нем увидели только много приятности в обращении, вежливости, мастерство говорить и в то же время хитрость, пустоту и что-то похожее на красивую расписанную ширму, позади которой ничего нет.

Хотя многие поступки Людовика XVIII должны были произвести на нас благоприятное впечатление, но в отношении меня он поступил так, что я не могу достаточно похвалить его. Годы 1814-й и 1815-й принадлежат Людовику XVIII так же, как Наполеону, и я должна сказать это.

В тот день, когда имевшие доступ ко двору дамы получили извещение явиться в Тюильри, я посоветовалась с дядей и моим Альбертом и решила быть на королевском выходе. Но тут встречалось затруднение. При дворе императора требовали величайшей роскоши. У меня еще сохранился тогда мой ларчик с драгоценными камнями, но я и не дотронулась до него: не надела ни бриллиантовой диадемы, ни одного из своих ожерелий, ни даже более простых подвесок. Я надела только изумрудный убор, украшенный маленькими бриллиантами: его можно было считать утренним, но и он оказался слишком блестящ. О наших парадных платьях нечего было и думать — они все были облиты золотом и серебром. Я велела сшить себе белое атласное платье, покрытое белым крепом и убранное блондами, а в волосы воткнула гранаты. Таков был придворный наряд, в котором я в первый раз явилась ко двору Людовика XVIII: он требовал от нас возможной простоты. Описываю все эти подробности как необходимые для характеристики той эпохи.

В первый день я представлялась герцогине Ангулемской. Она принимала всех дам стоя. Подле нее стояла герцогиня Серан, которая не знала ни одной из нас и была вынуждена спрашивать у всех имена. Герцогиня Ангулемская наклоняла голову, и каждая дама, поклонившись ей, проходила мимо. Я была между графиней Ноайль и герцогиней Гамильтон, которая представлялась в качестве герцогини д’Обинье, француженки по герцогству того же имени. Я была слишком взволнована, а иначе начала бы говорить с нею о ее сестре, которую знала хорошо, когда она была леди Джорджией, и которая теперь герцогиня Бедфорд. Но я чрезвычайно разволновалась, увидев на месте императрицы другую особу. Дочь Людовика XVIII, конечно, законно занимала свое место; но мне всё казалось, что это место принадлежит матери короля Римского. Странное стечение имен, эпох и событий!..

Так я подвигалась вперед, случайно очутившись между милым, искренним моим другом и незнакомой дамой. Я подошла, наконец, к принцессе, поклонилась, когда меня назвали, и готовилась отойти, когда герцогиня Ангулемская, повторяя мое имя, устремила на меня свой кроткий взгляд, который заставлял всех окружающих любить ее. Этот взгляд приказывал мне остановиться; и я остановилась.

— Вы госпожа Жюно?

— Точно так, ваше высочество.

— Вы много терпели во время последнего путешествия в Испанию?

Принцесса сказала это с выражением такого участия, что я не могла не остановить своего взгляда на ней, хоть и сделала это с величайшим почтением.

— Сохранили ли вы своего сына?

— Да, ваше высочество.

Мой язык хотел прибавить: «Да, он жив, мой сын, о котором вы спрашиваете, и я стану воспитывать его для вас, для службы вам…» Но я подумала, что в данном случае эти слова были бы некстати.

— Вы уже оправились после своего переутомления? — продолжала герцогиня.

Я отвечала, что возвратилась во Францию еще три года назад.

Она как будто считала, а потом произнесла:

— Ах, да!

Наклонив голову и как бы говоря тем, что я могу идти, она отпустила меня. Я была в совершенном восхищении; не от того, как говорится в старых анекдотах, что король протанцевал со мной. Я уже пятнадцать лет жила вблизи самого пышного двора и так много и часто бывала перед коронованными лицами, что доброе слово незнакомой принцессы не могло бы привести меня в восхищение. Но доброта милой дофины растрогала меня до глубины души! Глаза мои были полны слез, и я передала свои чувства госпоже Ноайль, другу моему с самого нежного детства, которая моложе меня одним только годом; она была способна понять меня в такую минуту.

Когда я в тот же вечер рассказывала моему брату и дяде моему аббату Комнену о благосклонности герцогини Ангулемской, Альберт сказал мне, что я буду виновна, если не поеду с сыном в Тюильри просить Людовика XVIII, чтобы он возвратил моему старшему сыну этот дрянной майорат с двумястами тысячами франков дохода. Тем более что герцогиня Ангулемская, строгая и взыскательная ко всем, была явно благосклонна ко мне. Я на другой же день написала письмо и просила об аудиенции. Немедленно получила я ответ: король примет меня послезавтра, между двумя или тремя часами пополудни.

Я подготовилась ко всем вопросам, какие только могли задать мне, подготовилась даже с избытком и уже не боялась, когда входила в кабинет короля.

Вероятно, многие помнят, что Людовик XVIII встречал гостей чрезвычайно кротко и даже ласково; он был вежлив, но соблюдал при том соразмерность, которая со стороны королей говорит вам: молчите. Несмотря на свои бархатные сапоги и довольно странную наружность, он был таков, что я нисколько не чувствовала принужденности, будто уже была знакома с ним десять лет. Он посадил меня подле себя и сам начал говорить о причине моего посещения, спрашивая, законно ли мое требование и согласно ли с установлениями. Он промолвил с очаровательной приятностью:

— Герцог Абрантес умер на службе не у меня, но такой человек, как он, делает честь своей стране, и отечество должно заплатить ему свой долг. Я принимаю это на себя…

Потом он начал говорить о предмете, которого я страшилась больше всего на свете: об императоре Наполеоне. Он говорил о моей матери и о нем. Тогда мои Записки еще не были писаны, и я не могла знать, откуда он получил сведения о самых первых годах жизни Наполеона. Но, поразмыслив хорошенько, я не нахожу тут ничего необыкновенного. Словом, он расспрашивал меня долго, и как расспрашивают короли. Я отвечала ему лаконично, как и надобно им отвечать.

Потом он стал говорить о моем дяде Димитрии. Он не только встречал его во время эмиграции, но, зная приверженность дяди, поручал ему, еще будучи графом Прованским и регентом Франции, многие дела, опасные для исполнения. Говоря о моем дяде, он описывал его с величайшей благосклонностью и сказал, между прочим, что знал его еще очень бойким и вертлявым.

— Но теперь, — прибавил Людовик XVIII, махнув рукой, в которой чувствовал боль, — теперь мы дожили до того, что беспрестанно жалуемся. (У него жестоко болела голова и еще болели зубы.) Он был очень искусен во всех отраслях литературы, — продолжал Людовик XVIII. — Однажды он ужинал у меня в Брюнуа. Мы вздумали состязаться в памяти, и я победил. Знаете, что я перечислял им? Имена всех священников Медона!

Признаюсь, эта история показалась мне такой забавной, что я не могла удержаться от смеха, очень мало почтительного; но короли прощают, когда смеются над их словами, не думая насмехаться. Но я испортила всё дело, когда с глупой откровенностью сказала королю:

— Однако, государь, что за странная идея перечислять им имена всех медонских священников! Это ведь очень долго и скучно для вашего величества.

— О, нет! Вовсе нет, уверяю вас! — И он опять засмеялся, вспоминая, как вызывал из старых могил всех этих священников, включая и несравненного Рабле.

Король с удовольствием видел, что я развеселилась, минута была прекрасная, и я подала ему свою просьбу, прибавив, что надеюсь на его милости к моему сыну. Тут я рассказала ему всю историю своих майоратов, находившихся за Рейном. Легкий румянец показался на лице Людовика XVIII, когда он слушал меня: может быть, он приписывал себе испытываемую мной потерю.

Во время этой же аудиенции я предложила ему свой дом для устройства там королевского хранилища (garde-meuble de la Сouronne), и он обещал, что в конце года можно будет заключить договор. Я говорила ему о своем брате — король и тут был очарователен, обещал всё, и я удалилась от Людовика XVIII столь довольная им, насколько можно было в моих обстоятельствах.

Теперь о происшествии, очень странном, о котором должна я рассказать, потому что оно нигде не было описано и особенно необходимо здесь.

Когда Жюно послали в Лиссабон, император отдал ему приказание прислать во Францию все предметы искусства. Их было очень немного в Лиссабоне, потому что это город исключительно торговый, дурно вымощенный и славный дурным запахом. Но там была знаменитая Лиссабонская Библия, манускрипт XIII века, с миниатюрными рисунками Джулио Клавио, истинно мастерское произведение. Жюно привез с собою во Францию двенадцать толстых томов в черных переплетах, с застежками тоже XIII века, и сказал императору, что он, верный вассал его, пораженный библиоманией, знает, что в библиотеке уже есть две лучшие в мире Библии, и потому просит подарить ему эту Библию, что сделает его совершенно счастливым. Император согласился, и таким образом Лиссабонская Библия сделалась нашей личной собственностью. После смерти Жюно, когда дела его оказались в таком плачевном состоянии, надобно было подумать, как уравнять имущество с долгами. Тогда, по совету моего друга Миллена, я просила императора купить у меня Библию для императорской библиотеки, — ту самую Библию, которую он подарил нам. Я просила, чтобы император сам назначил экспертов; а так как я оставалась владелицей состояния по брачному договору, что было известно императору, то и просила, чтобы мне самой дозволили распоряжаться сделкой. Император отвечал из Дрездена, что Миллен, а особенно Лангле, хранитель манускриптов, и еще кто-то, не припомню имени, могут назначить цену, и он покупает у меня Библию. Она была оценена в 144 000 франков, и копия протокола заседания должна лежать где-нибудь: или в архиве министерства внутренних дел, или в библиотеке. В те дни, когда надобно было сделать назначение о выдаче денег, нагрянули все несчастья последней кампании, и в этом столкновении обстоятельств видна ожесточенная судьба, преследующая свою жертву!

Едва ли прошло шесть недель после вступления союзников в Париж, как однажды я получаю извещение, записку, приказание — не знаю, что это было, потому что я пришла в такое бешенство, что лишилась разума. Записка была от графа (или маркиза) Пальмеллы, и говорят, что он человек благовоспитанный. Но записка его была адресована мне, точно какой-нибудь горничной, которая унесла шаль своей госпожи. Я не отвечала ничего — я была слишком раздражена — и ограничилась тем, что известила об этом событии короля, рассказав, каким образом эта Библия сделалась моею собственностью. Король был тронут и сказал, что очень хорошо понимает желание своего португальского брата возвратить Лиссабонскую Библию, но она уже сделалась собственностью, а у нас собственность дороже всего на свете.

В таких обстоятельствах, по несчастью, нечего было и думать продать Библию по цене, назначенной Лангле; но, чтобы успокоить своего португальского брата и в то же время не подвергнуть меня несправедливости, Людовик XVIII просил, чтобы я сама назначила цену, какую желаю взять за Библию.

Король прислал ко мне герцога Рагузского для соглашения об этом деле, сказав с необыкновенной твердостью: «Госпожа Абрантес — вдова, и я должен взять на себя защиту ее и отклонить от нее неприятности. Если возобновятся малейшие претензии к ней, они останутся без всякого внимания».

Вот мое происшествие с Лиссабонской Библией, и оно делает честь Людовику XVIII. В этом человеке было много доброго, несмотря на некоторые его недостатки.

Я увиделась с лордом Веллингтоном по приезде его в Париж. Особые отношения его с моим мужем установили между нами род искренности, которая с моей стороны была основана единственно на признательности к нему, когда он в Испании заботился о моей безопасности; поведение его в этом случае было превосходно. Я просила его однажды приехать ко мне обедать. Многие посетительницы моего салона желали узнать Веллингтона; между прочим, графиня Люке, приближенная дама Марии Луизы.

— Однако, — сказал Веллингтон, — ведь вы не хотите показывать меня в качестве экзотического зверя?

— Конечно нет. С кем хотите вы быть вместе?

— С кем вам угодно. Пригласите Меттерниха: он любезен и остроумен.

Я думала так же, как он, но этикет помешал мне исполнить это желание. Кого из двух я посажу за столом по правую руку? Кому из двух я подам руку, идя за стол? Такие мелочи помешали мне видеть их у себя обоих вместе. Я пригласила и англичан и французов. Мне хотелось зазвать кардинала Мори, который через день отправлялся в Италию, но, как кардинал, он требовал права идти впереди всех, пришлось оставить его. Я пригласила Джорджа Моррея, генерал-квартирмейстера Веллингтона, и одного французского генерал-лейтенанта, а также графа Люке.

Я предупредила генерал-лейтенанта, что обед у меня будет церемониальный, но можно быть не в мундире. Мужчины, такие щеголи, как маркиз Баленкур и двое-трое других, князь Венцель Лихтенштейн и брат его Мориц, — все они были одеты прилично. Веллингтон, только за неделю до того сделавшийся герцогом и только что получивший об этом известие, приехал в половине седьмого, во всем блеске истинного джентльмена, и хоть и во фраке, но чрезвычайно щегольском. Госпожа Дюшатель, госпожа Лаллеман, графиня Люке, баронесса Томьер, госпожа Дюмерк и я составили группу женщин и были так модны, как умели и могли мы быть тогда; а мы могли очень много. Дом мой, всегда убранный превосходно, был в тот майский день наряжен, как умная кокетка.

— Мне кажется, — сказал герцог, — вы переняли наш обычай обедать поздно; не правда ли, это прекрасно?

Он был очень мил и даже остался слушать пение Эмилии Дюмерк, моего друга и самой пленительной сирены, какую только создавал Бог.

Меттерних понял меня, когда я объяснила ему свое затруднение с местами и с тем, кому подать руку, — он приехал после обеда.

Знатные посетители мои уехали в Лондон, где праздники доходили до последней степени великолепия и пышности. Мне описывал их в письмах Меттерних и после рассказывал лично, потому что он опять был в Париже, проезжая в Вену на конгресс. Нам было грустно расставаться, потому что я люблю его нежно и уверена, что имею в нем верного друга. Он писал мне из Вены в ноябре:

«Я провел в Бадене целый месяц, но свобода моя была слишком недолгой, и политический мир уже собирается в Вене, где будут рассуждать о делах. Вы услышите также о бале, который я даю в обширном и прекрасном доме, принадлежащем мне в одном из венских предместий».

Он и в самом деле устроил этот праздник, описанный тогда во всех газетах. Но балы в Вене случались каждый день, и столица Австрии сделалась тогда местом наслаждений и очарований. Я говорю иногда об этом с людьми, которые блаженствовали там, и они вспоминают, как были тогда утомлены волшебством, развертывавшим перед ними золотые благоухающие страницы, на которых глаза читали только слова радость, празднество, любовь, счастье… То были единственные в жизни минуты, которые пролетают так быстро, что рука едва успевает схватить их, но они оставляют после себя продолжительные и неистребимые воспоминания!

Посреди таких наслаждений, в дни радости, когда напев танца сменялся словами любви, вдруг произнесено было одно слово… только одно слово… и оно поразило всех недоумением, беспокойством, даже ужасом. Это волшебное слово было Наполеон. Да, Наполеон возвратился во Францию. Он прошел от залива Жуан до Лиона, французы несли его на руках, и он казался страшнее еще тем, что сердце его было полно мщения. Он требовал опять свои города, свои пушки, крепости, тысячи знамен и орлов своих, и всё возвращалось к нему. Этого казалось мало оскорбленному его духу: ему надобно было восстановить помраченную славу Франции, пробудить гордый дух старых своих солдат и опять властвовать над Францией.

В истории есть события, которые можно описывать, потому что предшествовавшие им происшествия уже приготовляли идею их, и они были ожидаемым следствием. Но здесь не было ничего подобного. Это была молния, которая засверкала посреди ясного дня. Это было всё после ничего. Я помню, что когда первое известие о высадке Наполеона пришло в Париж, мы глядели друг на друга с каким-то изумлением, похожим на безумие, не верили и опять глядели вокруг себя, желая увериться, что мы не бредим.

В полночь с четвертью 19 марта Людовик XVIII вышел из Тюильрийского дворца, вновь увиденного им после двадцатитрехлетнего изгнания. В этот раз он должен был страдать больше, нежели прежде, потому что вновь начинал жизнь, исполненную несчастий. Бодрость истощается бедствием. И сверх того, Людовик XVIII постигал всю меру зла, какое должен был произвести отъезд его. Он видел пагубное следствие духа эмигрантов 1791 года, духа тогдашнего двора, уже породившего столь глубокие несчастья, которых, однако, хотели вновь.

Лестница, дворы, все выходы из замка были наполнены бесчисленным множеством народа, сокрушенного и молчаливого. Когда карета, запряженная восемью лошадьми, подъехала к крыльцу, все, повинуясь невольному чувству, обратили глаза кверху. Король сходил тихо, потому что недуги мучили его еще тяжелее в этот скорбный час. Таков был отъезд в глубокую ночь больного государя, оставляющего свою столицу почти скрытно, а между тем возвышенного душою и способного к великим делам.

Двадцатого марта, когда еще не прошло и двадцати четырех часов после отъезда короля, Тюильрийский дворец стал свидетелем сцены совсем иного рода: возвращения императора Наполеона. Накануне он прибыл со своими гренадерами в Фонтенбло и, узнав об отъезде Бурбонов, тотчас понял, что не должно быть междуцарствия. Он немедленно отправился в Париж и хотел бы приехать туда без всякого промедления, но толпы людей останавливали его на каждом шагу, и он не прежде девяти часов вечера въехал в город.

Какие чувства волновали его, когда он проезжал под торжественной аркой?

Увидев Наполеона, жители обрадовались, но радость парижского народа была совсем не такова, как в провинциях. Тут уже не было безумного энтузиазма, сумасшествия, идолопоклонства. Париж изумился. Париж не похож на другие города; жители его никогда не управляют сами своими чувствами. У них есть энтузиазм особенного рода, готовый к услугам всякого, кто возьмется за них. Говорю это с прискорбием…

Кажется, головокружение охватывало всех, кто жил в стенах Тюильри, и Наполеон также испытывал нечто подобное, когда 20 марта переступил порог дворца. Двадцатое марта, день, когда в этом же царственном жилище видел он последнюю улыбку счастья при рождении короля Римского! Он хотел ознаменовать эпоху чудесным возвращением и в самом деле возвратился, но как и с какими помышлениями! Какие намерения волновали его! Несчастный! Он в одну минуту постиг, что жребий его переменился! Дитя, которого как вестника мира и надежду династии приветствовала столица радостным криком, это дитя уже было не во власти Наполеона.

Но кто может сказать, какие чувства волновали великую душу Наполеона, когда он положил свою руку на мраморные перила лестницы, где столько великих мира сего еще за несколько месяцев до того всходили и нисходили без конца. Без сомнения, этот человек веков, бывший их повелитель, думал, что они опять придут склонить перед ним голову, придут по той же дороге, по которой народ провел его как триумфатора на щитах войска. Он ошибся, он виноват, когда в тот день 20 марта забыл, что только народ и принес его на руках своих в Тюильри!

Что делали маршалы в это время? Один говорил Людовику XVIII: «Государь, я привезу его вам как лютого зверя: в железной клетке» (слова маршала Нея!). Другой издал прокламацию, где написал, что Бонапарт — злодей! Остальные трусливо оставили его, а один из тех, кто должен был бы заслонять его своим телом, интриговал только, как бы ему сохранить свои имения в чужих землях…

Так-то, без блеска, какой придавали ему эти лучи военной славы, составленные из людей, конечно, храбрых лично, но знаменитых единственно благодаря ему, Наполеон вступил 20 марта в Тюильри, тогда как огонь, зажженный накануне для Людовика XVIII, еще горел в большом камине.

Наполеон не понял своего положения. Оно было ново для него. Надобно было взяться за деятелей совершенно новых. Он почел их не столь гибкими и жалел о своих, как называл он их сам. Но те люди были уже не его, а жили сами по себе. Это решение погубило Наполеона. Он вверил себя худо сплоченным доскам для перехода через бездну — и должен был погибнуть.

Двадцатое марта, может быть, — самый важный момент в жизни Наполеона: это было возрождение и для него, и для Франции, и день смерти для обоих.

Таким образом, я почитаю 20 марта 1815 года дополнением великой военной судьбы императора Наполеона. Но на дне 20 марта я и должна остановиться, потому что для Наполеона уже не было больше великих дней. Ватерлоо сделалось могилою всего, что избегло саблей казаков и пушек русских и австрийцев. Там могила нашей славы… О Ватерлоо, Ватерлоо!

Нет, нет, я не стану говорить об этом ужасном дне, не скажу того, что знаю! Не стану провозглашать стыда французского имени! Не скажу, что битва могла быть выиграна и не была выиграна: молчание — обязанность в таком случае!

Оканчиваю Записки свои и оставляю Наполеона 20 марта 1815 года. Я описывала его почти с колыбели, провела через всю молодость до зрелых лет, и во все это время он был передо мною, посреди мира, ослеплявшего его своими чудесами, до дня, когда, еще более удивительный, нежели во всякое другое время, он один, с горстью храбрецов, снова вступил во дворец, завоеванный его шпагой и оставленный им только перед силой всей вооруженной против него Европы. Двадцать первое марта уже не принадлежит тому лучезарному свету, который освещал путь его так долго. Двадцать первое марта начинает ряд дней, чуждых Наполеону. Останемся же с воспоминаниями о стольких великих делах и блестящих подвигах! Нужно преклоняться пред такой беспримерной судьбой. Говорю это с чувством глубокого, святого убеждения. Наполеон был для Франции с 1795 по 1815 год покровительственным Провидением, славою, которая будет блистать много веков. Эта истина будет всегда признаваема и неизменна под раззолоченными потолками и под соломенной кровлей, и я счастлива, что мое имя связано с этой эпохой и я могу рассказать о ней потомству.

Иллюстрации

Примечания

1

Полина Бонапарт, бывшая замужем сначала за генералом Леклерком, а после за герцогом Боргезе. — Прим. пер.

2

«Мемориал Святой Елены, или Воспоминания об императоре Наполеоне» выходил в издательстве «Захаров» в 2010 году. Далее в тексте он упоминается как «Дневник». — Прим. ред.

3

Может быть, найдут, что я напоминаю басню о петухе и кукушке и слишком часто повторяю: мои лучше всех. Но все, о чем я упоминаю, известно многим. Есть еще довольно людей, знавших моего отца: они скажут, что я написала нельстивый портрет его и даже оставила в тени многое, о чем буду говорить после. Что ж касается слов моих о матери и дяде, аббате Комнене, они до такой степени чужды здесь всякого влияния родственных связей, что я еще прибавлю многое. Это благо для сердца.

4

Жозеф Болонь де Сен-Жорж (1739 (или (1745)—1799) был известен не только как дирижер, скрипач-виртуоз, композитор, но и как королевский мушкетер, мастер холодного оружия и знаменитый бретер. — Прим. ред.

5

У отца моего была своя система воспитания, показывающая, насколько этот превосходный ум опередил свой век и насколько любил он все хорошее в методе Руссо. Отец был нашим наставником, и знавшие моего брата скажут, как он воспитал его.

6

L’art de tenir son salon — это выражение Наполеона. Он никогда не говорил иначе.

7

Баррас, конечно, был не нравственнее Мирабо и бесконечно далек от него даровитостью.

8

То есть тогда знали уже наверное, из собственных слов его, что хотел он сделать и чего требовал. Бумаги об этом событии находились в моих руках, они целы и теперь.

9

Имеется в виду первое открытое выступление третьего сословия против короля в самом начале Французской революции. В версальском Зале для игры в мяч 576 депутатов (из 577) во главе с Мирабо присягнули собираться, пока не будет принята Конституция. — Прим. ред.

10

Ничего нет лживее слухов о мнимой любовной связи Мирабо с королевой. Это клевета.

11

Страницы, описывающие ужасы революции и террора, здесь опущены. Адресуем читателя к другой книге издательства «Захаров» — «История жирондистов» Альфонса Ламартина. — Прим. ред.

12

Я описала весь этот разговор со слов самого Жюно, потому что настроение Бонапарта в тот вечер кажется мне примечательным. Жюно помнил все: даже ту часть бульвара, где они гуляли, когда Бонапарт произнес достопамятные свои слова о будущем.

13

Замечательны у Наполеона эти восточные обороты, которыми он всегда украшал свои фразы.

14

Я раз видела у знаменитого парикмахера Дюфура парик русый ценой в 600 франков серебром. Но это все же дешевле парика Филиппа V, на который пошло волос на 800 франков, плюс еще работа.

15

В мемуарах герцогини Абрантес много таких историй, как эта, — любопытных, но побочных для основного повествования. Некоторыми из них пришлось пожертвовать в этом новом издании. — Прим. ред.

16

Этот разговор был слово в слово записан моим братом, который уже тогда вел дневник и хотел позже издать его, но рукопись похитил у него герцог Отрантский.

17

Англия очень хорошо понимала это: посольство лорда Маккартнея, призванное установить дипломатические отношения и наладить торговые связи между Англией и Китаем, относится к этому времени [1792–1794 гг.].

18

Колао, или Гэлао, Хэшэнь (1750–1799) — шеф Императорской канцелярии, или, как его называли европейцы, первый министр, фаворит императора. — Прим. ред.

19

Английское слово, тогда недавно принятое французами. Объяснение его в следующих строках текста. — Прим. пер.

20

В то время госпожа Бонапарт была еще не очень известна в свете. Ее не представляли ко двору Марии-Антуанетты, и госпожа Д-с действительно не знала ее.

21

Я жила в Бордо и имела друзей, которые обязаны госпоже Тальен жизнью, я знаю, сколько добра сделала госпожа Тальен. Не имею никакой причины жаловаться на нее и, следовательно, могу говорить о ней только хорошее.

22

Это напоминает мне довольно смешные слова господина Конфлана, отца маркизы Куаньи, столь известной в Париже любезностью и остроумием. Отец ее был большой оригинал: он никогда не пудрился, уверяя, что голова его дымится, как вулкан, при первом прикосновении метелки для пудры. Однажды его теща, госпожа Конфлан, лежала после родов, и господин Конфлан подошел поцеловать ее, но теща не подпустила его, сказав, что от него пахнет амброй. Предание говорит, что почтенная особа сама имела недостаток возвещать о своем приближении не словами, и потому зять сказал ей с досадой: «Помилуйте, сударыня! Неужели вы думаете, что только от хорошего запаха становится дурно?»

23

Брат мой превосходно бился на шпагах: учителями его были отец мой, ученик Сен-Жоржа, и Фабьен. Брат имел еще страшное преимущество: он был левша.

24

Нынешнее имя ее. Королева приняла его и не оставляет доныне в Германии, где живет теперь.

25

В людях, окружающих нас, до'лжно отыскивать друзей и врагов. Слуги прилепляются к нам сообразно нашим свойствам; они могут узнать их не все или не говорить хорошего, но пороки наши и даже недостатки всегда окажутся у них на языке. У Жюно было два камердинера: один жил у него восемнадцать лет и умер, находясь при нем, по возвращении из России; другой оставил его только после смерти и был при нем девять лет. Характер, ужасный жестокостью, не сохранил бы при себе так долго близких.

26

Жюно и Мюирон, погибший после таким несчастным образом, были двумя первыми адъютантами при Наполеоне.

27

Это любимое словечко императора. Я часто слышала, как он говаривал, что древние имели над нами преимущество: у них не тащилась за армией другая армия писак.

28

Это была именно туника, а не пеплум. Туника спадала до колен. Пеплум носили только танцующие.

29

Поведение Барраса в истории с графом Б. более чем дурно. Граф Б., племянник архиепископа Эсского и один из замечательнейших людей в своей области, не только не нашел в Баррасе друга и защитника, но и не мог заставить его вернуть сто пятьдесят луидоров, которые давал ему в долг, правда без расписки. Граф Б. умер, так и не получив своих денег.

30

Читайте подробности о благотворительности госпожи Тальен в книге «История жирондистов» Альфонса Ламартина. — Прим. ред.

31

Первые привез Мармон, тогда еще не женатый.

32

В честь герцога Анри II Монморанси (1595–1632), родовое косоглазие которого, согласно воспоминаниям современников, его не портило. — Прим. ред.

33

Самое дикое место на Корсике.

34

Когда Форнье возвращался во Францию, его взяли в плен турки, и он два года оставался в Константинополе. Но после судьба его переменилась. Когда Луи стал королем Голландии, он вспомнил о своем любимце, призвал его к себе, наименовал камергером, дал ему место в своей гвардии и осыпал деньгами и почестями. Ныне Форнье удалился в Тулузу и пользуется там общим уважением.

35

После буду я говорить о знаменитых партиях в реверси, в шахматы и о других играх в Мальмезоне. Наполеон находил способ обманывать во всех.

36

Во французском языке слово еsprit столько же выражает остроумие, сколько ум. — Прим. пер.

37

Госпожа Лостанж не только одна из остроумнейших женщин, каких я знаю, но с любезностью своей соединяет она и замечательные дарования. Она особенно превосходная музыкантша. Я знаю достоверно, что во время создания придворных штатов для сестер Наполеона принцесса Полина хотела иметь своей статс-дамой именно госпожу Лостанж. Так и не смогла я узнать, что помешало исполнению этого.

38

У него была странная история с госпожой Леклерк, и я узнала о ней гораздо позже. Смешно бывало слушать об этом рассказы Ланна, который, кажется, не любил ее так же, как и другие, одураченные с ним вместе. Он уверял, что знает все подробности из верного источника: от самой Полины. В самом деле, когда при ней говорили об этом, она много смеялась над действием, какое произвели два-три ее слова, не более, уверяла она, на три славные головы — Моро, Макдональда и Бернонвиля: именуя их, она считала по пальцам.

Эти трое больших приятелей однажды поссорились, сами не зная из-за чего. Вскоре им наскучило дуться; они объяснились и открыли самое запутанное, превосходно исполненное предательство. Трое друзей посмеялись и обещали друг другу отказаться от своей подруги.

39

Очень странно, что император не сказал на острове Св. Елены ни одного слова об этих замечательных событиях, в которых он принимал деятельное участие.

40

Дети госпожи Летиции по старшинству рождения: Жозеф, Наполеон, Элиза, Люсьен, Полина, Луи, Каролина и Жером.

41

Шарль-Луи-Гюг Семонвиль [Семонвилль] (1759–1839) — пользовавшийся благосклонностью Людовика XVI советник парижского парламента с 1778 года; в первые годы революции исполнял дипломатические поручения за границей; во время Террора два с половиной года просидел под арестом. — Прим. ред.

42

Первая — 31 мая (падение жирондистов); вторая — 5 апреля (смерть Дантона и Камилла Демулена); третья — 9 термидора; четвертая — 12 жерминаля (низвержение Баррера, Колло д’Эрбуа, Билло-Варенна); пятая — 1 прериаля (гибель Ромма, Субрани и других; низвержение якобинцев); шестая — 13 вандемьера (правление Директории); седьмая — 18 фрюктидора (новая эмиграция); восьмая — 30 прериаля (борьба между директорами); и наконец, девятая — дни брюмера (установление консульского правления).

43

Не помню, где читала я недавно, что Жозеф, получив от госпожи Бонапарт 40 000 франков на покупку для нее Морфонтена, удержал землю за собою. Прежде всего надобно иметь много раз по 40 000 франков для покупки Морфонтена, а потом госпожа Бонапарт купила Мальмезон гораздо раньше, нежели Жозеф купил Морфонтен. Комедия — смотреть, до какой степени нелепости могут дойти люди: они говорят о предметах и лицах, им не известных! Купить Морфонтен за 40 000 франков?! Дурачье!

44

Подробно об этой знаменитой осаде читайте в «Консульстве» Адольфа Тьера, выпущенном издательством «Захаров» в 2012 году. — Прим. ред.

45

Я сама слышала, что император, говоря о Дезе в 1808 году, сказал однажды более чем перед тридцатью людьми, из которых многие были иностранцами: «Дезе — достойнейший из людей, кого я знал. Если б он остался жив, я сделал бы его вторым при себе».

46

Отелло был побочным сыном Жюно, родившимся в Египте от молодой абиссинской невольницы.

47

Маргарита-Полина Белиль (Беллилот), госпожа Фурес, фаворитка Наполеона в Египте. — Прим. пер.

48

Если бы Жюно нравилось огорчать человека, любимого им больше всего в мире, он имел тут прекрасный случай, и Бурьен знает это лучше всех. Но поведение госпожи Фурес заслуживало одних похвал. Я скоро буду говорить о ней пространно, ибо знаю многие малоизвестные подробности об этой особе.

49

У Жюно была страсть: ему служили только бургундцы. Хорошо, если бы земляки его имели это преимущество при одинаковых

с другими людьми способностях; но часто это было дурачье, и только имя давало им право на внимание Жюно. Дом на улице Вернейль также стал доказательством этого. Сыскал его бургундец, и управлял им бургундец. Может быть, все они благодарили Бога за это, но ни один не думал ни об удовольствии, ни о пользе Жюно, ни о порядке в его доме.

50

Когда в Сен-Дени разбивали гробницы, прах Тюренна перенесли в Ботанический сад. Оттуда-то археолог Ленуар и забрал его в музей, им составленный.

51

После бывший камергером императора, тесть Огюста Коленкура.

52

Известен этот прелестный ответ господина Божона Марии-Антуанетте. Однажды королева прислала просить у него миллион, и чтобы вся сумма была доставлена через два часа. Божон страдал от ревматизма и не мог писать. Он не хотел просить об услуге секретаря, потому велел королевскому пажу подойти поближе и сказал: «Доложи ее величеству, что если требование ее возможно, оно исполнено, а если невозможно, то будет исполнено».

53

Останавливаюсь на всех этих подробностях, впрочем, известных многим, живущим в Париже особам, потому, что хочу отвечать фактами, а не возгласами на все, что сказано в «Дневнике» Лас-Каза о моем браке. Лучшее опровержение — события, представленные в настоящем их виде.

54

Жюно не имел никакой надобности просить у Первого консула аудиенции, но он уже являлся к нему утром, а сейчас наступил черед Государственного совета.

55

Всего больше изменили меня проведенные без сна ночи во время болезни моей матери. Сверх того, повторяю, я не была красива. Только зубы и волосы были у меня хороши.

56

Le petit papa. Дружески я не называла иначе господина Коленкура.

57

После все делали пунш не иначе как из чаю, померанцев и ямайского рома вместо обыкновенного. Но тогда этот способ был в самом деле мало кому известен.

58

Этот прибор состоит из двух выпуклых лопаток, соединенных подвижным винтом, который слабее или крепче сжимает все, что положат между ними. Теперь прибавляют к этому еще один винт, и сок лимона или померанца выжимается до последней капли.

59

Беспокойство ее было напрасно. В это время Наполеон очень любил Жозефину, и если б она захотела, то могла бы иметь над ним большую власть; но она не имела ее, как покажу я это не раз. Впрочем, может быть, не без основания страшилась она давней привязанности.

60

Бюсси-ле-Гран, где жил некогда знаменитый Бюсси-Рабютен. Это место рождения Жюно. Семейство его имело там собственность.

61

На следующих страницах я опишу истинно страшное происшествие, которое сделало меня такой трусливой. Там увидят, что причина была основательная.

62

Маменька до самой смерти своей была обожательницей всех обычаев и приемов, составляющих устав моды и хорошего обращения. Если сама она иногда отступала от них, то единственно по своей чрезвычайной живости, которую не могла покорить уму, а никак не по незнанию приличий, и особенно не потому, что не хотела исполнять их. Она почитала все эти церемонии удивительно важными, несмотря на свой проницательный ум. Чтобы понять иногда непонятное для нас, надобно вспомнить время и воспитание ее — последствия эпохи, неизгладимые после никакими обстоятельствами. Если могу прибавить несколько слов, не страшась обвинения в излишнем пристрастии к обожаемой матери, то скажу, что эта требовательность, которою она тяготила всех окружавших ее, беспрестанно напоминая им о том, что ныне, может быть справедливо, называют пустяками, эта требовательность делала ее еще более очаровательной.

63

Установлены 18 марта 1796 года тупым правительством Директории. Оно забыло урок, данный прежними ассигнациями, и хотело снова наделить нас бумажными деньгами, которые и умерли прежде, нежели были отпечатаны. Их выпустили на два миллиарда и четыреста миллионов. Всего лучше характеризует Директорию приказ, который отдала она сама 25 января 1797 года (то есть через десять месяцев после установления своих ассигнаций), где назначен курс их в 20 су за 100 франков. Так это правительство оглашало свою нищету!

64

Горничная и повар моей матери. Миранд был отличный мастер, некогда он был поваром у принца Конти.

65

Для того чтобы верно представить всю эту историю, надобно знать, что комнаты располагались вокруг лестницы, на площадке у которой находились две двери: в столовую и в мою комнату. Сначала шли: передняя, столовая, гостиная, будуар и спальня; потом моя комната, перед нею маленький кабинет, и за нею другая комната, где были книги, глобус, большой стол для шитья и кройки, потому что я училась шить. Все эти комнаты располагались не в линию, а вокруг лестницы.

66

На протяжении года это было уже третье покушение: первое — на дороге из Мальмезона, другое — в самом Тюильри; покушение Черакки — третье. Было еще две или три малоизвестные попытки.

67

Так называл Люсьен [современник брюмера] членов Совета пятисот.

68

Генерал Бонапарт не сказал бы таких слов за три или за четыре года до того. Но, достигнув власти почти неограниченной, он возымел мысль, которая, может быть, погубила его и которой он очень верил: мысль, что люди повинуются и следуют только пользе и страху.

69

Замечательно, что Ланн никогда не хотел отрезать свою косу. Напрасно Первый консул просил, даже умолял его об этом: он никак не соглашался отделить от себя эту часть своего туалета и всегда носил косу, довольно толстую и короткую, волосы, остриженные envergette (высоко поднятые надо лбом), напудренные и напомаженные. Эта причуда едва не рассорила его с Жюно, когда тот заставил остричь волосы всем в знаменитой Аррасской дивизии, а потом и во всей армии.

70

После эта дружба расстроилась. Я всегда сожалела о причине размолвки их, столь ничтожной и смешной, насколько это возможно, особенно между такими людьми, как Бессьер и Жюно. Я была судьею между ними и должна сказать, что не всегда оправдывала Жюно.

71

Которого называли прелестный танцовщик. Хоть его род и был старинным, однако Богарне не ездили в королевских экипажах, и Жозефина (госпожа Богарне) не была представлена ко двору. Лишь мужа ее приглашали на балы как отличного танцовщика — с ним часто танцевала королева.

72

Добавлю, впрочем, что он был самый безобразный из трех братьев. Цезарь Бертье был лучше его, а Леопольд — лучше Цезаря. Госпожа д’Ожеранвиль, сестра их, походила на Александра.

73

У Лавалетта были руки, которыми гордилась бы женщина.

74

Я уже сказала, что буду всегда сохранять обороты Наполеона, в которых то оригинально, что они в одно время оказывались цветисты и изящны.

75

Он был убит во время австрийского похода. Человек замечательный, но голова у него была слишком горячая.

76

Прежде него в этой должности находился Лаплас, но только несколько дней. Его наука и наука администрирования не могли идти вместе. Когда стало известно о его назначении, один знакомый наш, хороший художник, сделал карандашом прелестный рисунок, где был изображен астролог, упавший в колодец. Сходство с Лапласом было удивительное.

77

Лорд Мальмсбери, чрезвычайный посол Англии при Директории в VII году. Талейран был тогда министром иностранных дел. Вероятно, инструкции английского посла были не очень обширны, потому что при всяком смелом вопросе Талейрана лорд Мальмcбери обыкновенно отвечал: «Позвольте мне написать об этом моему двору». У нас во Франции не пропустят ничего смешного, и потому из этого сделали карикатуру, на которой Талейран подходит к английскому послу и спрашивает его о здоровье, а лорд Мальмсбери отвечает ему: «Позвольте мне написать об этом моему двору».

78

В ту же зиму 1800 года в Тюильри случился пожар и огонь истребил этот портрет, имевший большое сходство с оригиналом. Говорили, что пожар произошел от поджога, но это несправедливо. Загорелось в дымоходе; за ним смотрели дурно.

79

Камбасерес поселился на площади Карусель, напротив Тюильри; консул Лебрен — на улице Сент-Оноре, в особняке Ноайль. Тут ориентировались на семейные нужды каждого из двух консулов.

У Лебрена имелась теща и пятеро детей; следовательно, ему надобно было помещение более обширное, нежели Камбасересу, человеку одинокому.

80

Вот чудное действие привязанностей, завещаемых родителями своим детям! Старший сын маршала Ланна женился на англичанке; один из младших, говорят, тоже вскоре совершит этот тяжкий грех. Не доказательство ли это, что чувства не передаются по наследству? И к счастью, потому что ненависть — грустное чувство. Странно, однако ж, видеть, что семейные привязанности имеют иногда направление совершенно противоположное. Думаю, впрочем, что невестка Ланна излечила бы его от ненависти к Англии — это прелестная, добрая, очаровательная женщина.

81

Эта книжонка издана в 1815 году под названием «Любовь и честолюбие, или Портрет жизни великого человека»; сочинение Людвига-Фридриха Рейсберга. Чтобы дать понятие об этой книге, довольно сказать, что автор называет госпожу Бонапарт (Жозефину) дочерью Людовика XV.

82

Les chauffeurs. Несколько раз переводили мы это слово таким образом и так будем переводить впредь, не умея в полной мере выразить неприятной идеи французского слова, которое означает разбойников, выпытывающих огнем, где скрыты деньги у людей, попавшихся им в руки. — Прим. пер.

83

Гайдн был капельмейстером у князя Эстерхази, живущего теперь в Вене. Князь нелегко позволял ему отлучаться, и Гайдн не мог приехать в Париж; а он очень желал этого, как рассказывал мне Штейбельт, бывший моим учителем фортепиано.

84

Моя ложа в Опере находилась в третьем ярусе. Известно, что эти ложи были не закрытые, и потому в них слышали все, что говорилось в соседней ложе.

85

Дитрихи, кажется, родом из Бельгии или Голландии. Это семья богатая и почтенная. Молодая особа, о которой я говорю, — теперь одна из самых значительных дам в Бамберге, где она вышла замуж.

86

Всякий раз, когда Наполеон говорил о храбрости эмигрантов, он приводил в пример Роже Дама́. Как я поняла, причина состояла в следующем: Дама́, видя, что его возьмут в плен, укутал голову своей лошади плащом, чтобы скрыть от нее опасность, прижал ее шпорами и заставил спрыгнуть в море. Один человек из армии Конде, которому описала я это происшествие, сказал мне, что все происходило точно так.

87

Это госпожа Монморанси. Годы сгорбили ее до такой степени, что палач был вынужден распрямить, или, лучше сказать, переломить ее, чтобы исполнить свое дело. Она была глуха и слепа и могла слышать только в слуховую трубку, которую у нее, впрочем, отняли, и потому на допросах Фукье-Тенвиль чрезвычайно громко кричал ей в ухо. Но она ничего не слышала, и поэтому ее осудили за тайный заговор. В тележке, когда ее везли на казнь и свежий воздух повеял ей в лицо, она вполголоса запела Salve Regina. Несчастная почитала себя освобожденною!..

88

Наполеон не любил Альфиери, и эта резкость его суждения совершенно пристрастна. Не стоит руководствоваться ею.

89

Может быть, я не так пишу это слово, но я не обязана знать арабское правописание.

90

Пандекты — (в Древнем Риме) сочинения крупнейших юристов, построенные в виде коротких извлечений из их работ и законов. — Прим. ред.

91

Непереводимая игра слов; фраза одновременно означает: настоящее велит забыть будущее и подарки велят забыть о женихе. — Прим. пер.

92

Ее звали Лемуан или Ленуар. Давно уже не думала я об этой истории и потому не знаю точно имени ее, но кажется, она называлась Лемуан: оставляю ей это имя.

93

Только Наполеону принадлежит мысль эта, столь же великая, сколь блестящая. Директория хотела сбыть его с рук (так же как Гоша, когда посылала его в Ирландию) и потому дала Наполеону все — с тайной мыслью, что он уже не возвратится с убийственных берегов Египта.

94

В военном министерстве имелись модели масок и капюшонов, сделанных, говорят, в 1812 году. Они предназначались, по словам одних, для предохранения солдат от жестокого холода; другие, напротив, утверждали, что эти маски император хотел использовать для предохранения лица и особенно глаз солдат от мелкой песчаной пыли в степях между Россией и Персией, куда собирался он идти, если бы поход в Россию окончился иначе.

95

Вот краткая справка о генерале Мену. Известно, что во время революции он уже давно служил. Он много путешествовал и вывез из Индии вкус к рассказам, которые изобретал очень забавно, но на которые никак нельзя было полагаться. Этот самый генерал Мену, маркиз Мену, заявил в Законодательном собрании 19 июня 1790 года представителям арабов: «Господа! Аравия дала Европе первые уроки философии; теперь Франция принимает на себя обязательство заплатить свой долг, наделяя вас уроками свободы». Он начальствовал над республиканскими войсками и был разбит под Сомюром вандейцами. Тринадцатого вандемьера он руководил войсками в Париже, но тотчас вышел в отставку. Мену был уже не молод, но страсть к приключениям заставила его тотчас, как только он услышал о походе в Египет, проситься туда, и он участвовал в этом походе. Когда после битвы под Гелиополисом Клебер был убит, командование досталось Мену как старшему летами, и он искусно управлял делами, пока руководил армией. Он был остроумный и совершенно светский человек; но этим напоминал генералов госпожи Помпадур и госпожи Дюбарри, которые очаровывали за ужинами и были стыдом для армии. Аберкромби с восемнадцатью тысячами англичан совершил высадку на берег у Абукира. Мену проиграл битву под Канопом, а с нею и Египет. Возвратившись в Европу, он даже не мог утешить себя тем, что заключил Каирскую капитуляцию: это сделал генерал Бельяр. Мену, запертый в Александрии, не общался с армией; им подписана только окончательная капитуляция. Тем не менее Наполеон принял его в Париже хорошо и назначил главным правителем в Пьемонте.

96

Он давал небольшие танцевальные вечера по вторникам, покуда жил в павильоне Флоры, где занимал верхние комнаты. Тогда дети еще не были женаты, и он очень занимался ими; вообще, это был достойный человек.

97

Читатели помнят, что Жюно, внезапно разбуженный мною, жестоко ударил меня ногой в грудь, думая, что видит убийцу Первого консула.

98

Этот дом был известен как малый Бьевр. По мне он был приятнее Бьеврского замка. Мы заплатили за него 90 тысяч франков господину Ланнуа, другу моей матери, старшему партнеру компании Рошфор. Поместье это было небольшое, но прелестное, сад на семнадцати десятинах включал в себя прекраснейшие чужеземные деревья.

99

Может быть, покажется странным, что через столько лет я помню даже день недели этой охоты; но с ним соединено одно происшествие…

100

Спросят, почему же не попросила я у Гортензии позволения уехать с Жюно в Париж? Это было бы, конечно, проще и вернее; но Жюно не хотел брать меня с собой; чтобы заставить его, мне пришлось бы сказать ему все, что теснилось у меня в голове.

101

Слова из манифеста Фридриха Брауншвейгского, генералиссимуса союзных войск, от 25 июля 1792 года.

102

В 1810 году Дюбуа несправедливо обвинили в промедлении во время печально знаменитого пожара в австрийском посольстве у князя Шварценберга. — Прим. ред.

103

Жюно любил моего брата с нежностью и всегда называл своим братом.

104

Швеция уже была разделена на две партии: «колпаков» и «шляп». Первая была партией сейма: ее поддерживала Россия; вторая — партией молодого короля, ее поддерживала Франция.

105

Я состояла тогда в тесной дружбе с госпожою Мюрат: мы еще довольно долго после этого говорили друг другу ты. Только во времена Империи, и то я сама, не давая ей труда заметить это, поняла, что уже слишком смешно будет говорить: «Здорово ли твое высочество?»

106

Довольно характерно, что, может быть, раз десять Наполеон рассказывал мне об этом миланском происшествии, и всегда одно воспоминание о нем заставляло его бледнеть и трепетать.

107

Боделок говорил об уровне медицины своего времени. Доктор Рекамье оказал величайшую услугу человечеству, сделав возможным исцеление от этой болезни, известной только нам, бедным женщинам; но самое это исцеление доставляет такое жестокое страдание, что многие предпочитали ему смерть.

108

Госпожа Руга была женой миланского адвоката. Она в самом деле отличалась необыкновенной красотой; и только довольно заметные усики придавали некоторую грубость правильным чертам лица ее. По крайней мере, такое впечатление госпожа Руга произвела и на меня.

109

Память моя сохранила все подробности этого происшествия, но не имя юноши.

110

Говорю о старшей дочери моей Жозефине.

111

Выращивание гортензии изменилось с тех пор еще больше. Я помню время, когда гортензия, подаренная мадемуазель Богарне или госпоже Мюрат, возбуждала общее любопытство. Теперь же и дворник дарит своей жене в день ее именин гортензию.

112

Для незнакомых с этой игрой надобно сказать, о чем она. Запекают в пирог боб или миндаль и после разрезают пирог на куски; в чьем куске окажется боб, тот делается королем или королевой на весь вечер. — Прим. пер.

113

Мать моя была уже так больна в это время, что не могла приезжать ко мне. Она не выходила из комнаты.

114

Никогда в жизни не могла я пить вина и в этом отношении очень подходила Жюно, которому были противны пьющие женщины. Он говорил мне много раз, что если б я пила — даже столько, как обыкновенно пили его женщины, — он не женился бы на мне. Это повторил он мне однажды в Испании. «А госпожа М.? — сказала я смеясь. — Эта женщина, говорят, выпивала бутылку мадеры за обедом и ужином, а Жюно, как уверяли меня, любил ее». «Что ж такого? — отвечал он, смеясь в свою очередь. — Любовница не значит ничего в жизни мужчины. Какое мне дело до ее недостатков или добрых качеств? Только была б она хорошенькая: вот все, что от нее требуется».

115

Tu feras mes amitiJs — выражение, которое часто употреблял Наполеон с любимыми людьми.

116

Старшая дочь моя очень похожа на своего отца. Уже в день ее рождения сходство это было так разительно, что даже изумляло. Казалось, что это лицо Жюно в уменьшительном стекле. Впрочем, сын мой, Наполеон, тоже очень похож на своего отца.

117

Он еще не мог читать по-английски так, чтобы понимать тонкость намеков, часто обращенных прямо к нему. От него скрывали их, и он хотел выучиться языку, чтобы самому читать газеты в оригинале, но достиг этого уже очень поздно.

118

Îäèí èç ïðåäâîäèòåëåé ïåðâîãî êðåñòîâîãî ïîõîäà, ïîñëå çàõâàòà Èåðóñàëèìà ïðîâîçãëàøåííûé êîðîëåì Èåðóñàëèìñêèì. — Ïðèì. ðåä.

119

Ýòîò ïîðòðåò, ñäåëàííûé ïî ðèñóíêó ñ íàòóðû è ïî ðàññêàçàì, áûë ðàáîòû ãîñïîäèíà Áàðäåíå, àäúþòàíòà Æþíî, à íûíå ãåíåðàëà. ß ñìåëî ìîãó ãîâîðèòü î áîëüøîì óìå åãî, ïðåêðàñíîì îáðàùåíèè è ÿâíîì ïîýòè÷åñêîì äàðîâàíèè. Ãåíåðàë Áàðäåíå ïèøåò ïîðòðåòû â ïëåíèòåëüíîì ñòèëå Èçàáå.

120

Îäíî èç èìåí èíôàíòû Ìàðèè-Ëóèçû áûëî Æîçåôèíà, è, ïî èñïàíñêîìó è èòàëüÿíñêîìó îáû÷àþ, Ëþäîâèê ÷àñòî íàçûâàë åå Ïåïèòîé.

121

Èçâåñòíî, ÷òî Êîìáàñåðåñ, õîòü è î÷åíü ëþáåçíûé ÷åëîâåê, èìåë óæàñíóþ ïðèâû÷êó ðàññêàçûâàòü òîìó, êòî ñèäåë ïîäëå íåãî çà îáåäîì, îáî âñåì, ÷åì ñòðàäàë îí ïîóòðó, êàêîãî áû ðîäà íè áûë åãî íåäóã.

122

Ñíà÷àëà íå ìîãëè ðåøèòü, êàê áóäåò âûãëÿäåòü îðäåí; ãîâîðèëè îá ó÷ðåæäåíèè åãî, íî íå çàíèìàëèñü åùå ñàìèì âèäîì ýòîãî çíàêà îòëè÷èÿ.

123

Â ïðîäîëæåíèå îäíîãî ãîäà Áîíàïàðò íàçíà÷èë ìîåãî ñâåêðà ñìîòðèòåëåì âîä è ëåñîâ â Äèæîíå; äåâåðÿ — ãëàâíûì ñáîðùèêîì ïîäàòåé â äåïàðòàìåíòå Ëî è Ãàðîííû; äÿäþ — åïèñêîïîì â Ìåöå; áðàòà — ãëàâíûì êîìèññàðîì ïîëèöèè â Ìàðñåëå. Íàäîáíî çàìåòèòü, ÷òî îí íèêîãäà íå ðàññûïàë ìèëîñòè ñëåïî: äÿäÿ ìîé áûë äîñòîèí ìåñòà, êîòîðîå çàíèìàë; äåâåðü áûë îäíèì èç ñàìûõ ÷åñòíûõ ôèíàíñèñòîâ, êàêèõ òîëüêî Ïåðâûé êîíñóë ìîã íàçíà÷èòü äëÿ ñáîðà ïîäàòåé; ñâåêîð âñþ æèçíü çàíèìàëñÿ ëåñíûì óïðàâëåíèåì; à êòî çíàë ìîåãî áðàòà, òåì èçâåñòíî, ÷òî îí ìîã áû òðåáîâàòü ìåñòà è ãîðàçäî áîëåå âûñîêîãî.

124

Çíàìåíèòûé áàøìà÷íèê îäíàæäû, ïîãëÿäåâ íà áàøìàê ñâîåé ðàáîòû, êîòîðûé ðàçîðâàëñÿ â òå÷åíèå ïåðâîãî ÷àñà, êàê åãî íàäåëè, ñêàçàë ïîñëå äîëãèõ èçûñêàíèé ïðè÷èíû ýòîãî íåñ÷àñòüÿ: «À, ïîíèìàþ! Âû, âåðíî, õîäèëè â íåì?» Îí ãîâîðèë ýòî äàìå, êîòîðàÿ îáûêíîâåííî çàêàçûâàëà åìó ñâîþ îáóâü.

125

Áüåííå áûë òîãäà òî æå, ÷òî òåïåðü — ëó÷øèé, ïðåâîñõîäíåéøèé, èçÿùíûé õóäîæíèê âî âñåì, ÷òî îòíîñèòñÿ ê ìåëêèì ñòîëÿðíûì âåùàì. Åãî íåñåññåðû óñòðîåíû ñ òàêîé ïîëíîòîþ, ÷òî íå ìîæåò áûòü íè îäíîãî æåëàíèÿ, íè îäíîé ïîòðåáíîñòè, êîòîðûõ íå óäîâëåòâîðèëè áû îíè âî âðåìÿ ïóòåøåñòâèÿ.

126

Îáåçüÿíà, î÷åíü èñêóñíàÿ, êîòîðóþ õîçÿèí ïðèâîäèë â äîìà, êóäà çâàëè åãî ðàçâëåêàòü ãîñòåé. Îíà îáûêíîâåííî áûâàëà â ãåíåðàëüñêîì êîñòþìå è îòçûâàëàñü íà èìÿ ãåíåðàëà Æàêî.

127

Äâå äâåðè íåáîëüøîé ïðÿìîóãîëüíîé ïðèñòðîéêè âíóòðè äðåâíåðèìñêîãî õðàìà ßíóñà îñòàâàëèñü îòêðûòûìè âî âðåìÿ âîéíû è çàêðûâàëèñü âî âðåìåíà ìèðà. — Ïðèì. ðåä.

128

Çíàþ, ÷òî ìíå ìîãóò íàïîìíèòü î ðàçðóøåíèè íàøåãî ôëîòà, è ïðåäóïðåæäàþ ýòî âîçðàæåíèå. Âî âðåìÿ ïîñëåäíèõ ìîðñêèõ êàìïàíèé ìû ïîòåðÿëè áîëüøå 350 âîåííûõ êîðàáëåé è 300 ôðåãàòîâ èëè ìåëêèõ âîåííûõ ñóäîâ: ýòî òîëüêî ñî âðåìåíè ðàçðûâà ìèðà â 1793 ãîäó. Ñëåäîâàòåëüíî, ïîãèáëî îêîëî 75 000 ìàòðîñîâ, ïîëàãàÿ ñðåäíåå ÷èñëî ëþäåé â ìîðñêèõ ýêèïàæàõ. Çíàþ, ÷òî ìû òàêæå ìíîãî ïîòåðÿëè íà Êèáåðîíå… Íî ýòî áûëè íå ïîðàæåíèÿ, à áåäñòâèÿ.

129

Ëîðä Êîðíóîëëèñ óìåð, òàê è íå ïîëó÷èâ òèòóëà ãåðöîãà, ïîòîìó ÷òî ðåãåíò Àíãëèè íå ìîæåò ïðîèçâîäèòü â ãåðöîãè, à êîðîëü, áóäó÷è â ðàññòðîéñòâå óìñòâåííûõ ñèë ñâîèõ, íå áûë â ñîñòîÿíèè èñïîëíèòü ýòîãî.

130

Àáóëü-Êàçåì (XVII âåê) — àðõèòåêòîð çíàìåíèòîé ðîñêîøíîé ìå÷åòè â Èñôàõàíå — Ïðèì. ðåä.

131

Ïðåäâèäåíèå Ïåðâîãî êîíñóëà ñáûëîñü ñàìûì óæàñíûì îáðàçîì äëÿ ÷åëîâåêà, êîòîðûé âñþ æèçíü ïîñâÿòèë òîìó, ÷òîáû íðàâèòüñÿ.

132

ß ñëûøàëà ýòó èñòîðèþ â ïåðâûé ðàç îò ñàìîãî Áîíàïàðòà, à ïîñëå îíà ñäåëàëàñü î÷åíü èçâåñòíà, ïðè÷åì íå áåç ìîåãî ó÷àñòèÿ. Ìåíÿ âñåãäà ïîðàæàëà ìûñëü îá ýòîé ìàññå êàê ãëàâíîé ñèëå äëÿ âñÿêîãî äåéñòâèÿ.

133

Ýòà àíòèïàòèÿ íå óìåíüøèëàñü è ïîñëå, ÷òî ìîæåò ïîäòâåðäèòü ñëåäóþùèé ñëó÷àé. Îäíà ìîëîäàÿ ïðèäâîðíàÿ äàìà çàñòàâèëà, ñïðàâåäëèâî èëè íåò, ãîâîðèòü î ñåáå. Äåëàÿ åé ïðîäîëæèòåëüíûé âûãîâîð, èìïåðàòîð â ñåðäöàõ ïîïðåêíóë åå: «Äà åùå ñ èíîñòðàíöåì!»

134

ß íèêîãäà íå ïîíèìàëà, êàê ìîãëè îöåíèâàòü îáåèõ ñåñòåð íå â ïîëüçó ìëàäøåé? Îäèí âçãëÿä ãåðöîãèíè Äèíî ñòîèò âñåé ãîñïîæè Ñàãàí. Äàæå ìàòü áûëà â òî âðåìÿ ãîðàçäî ïðèÿòíåå ñâîåé ñòàðøåé äî÷åðè. Æåðàð íàïèñàë óäèâèòåëüíûé ïîðòðåò ãåðöîãèíè Äèíî. Ýòî ïðåêðàñíåéøàÿ èç äåâ ïóñòûíè. Åå òþðáàí, åå ïëàòüå, íåáî, îêðóæàþùåå åå, âñå ñîñòîèò â ñîãëàñèè ñ åå âîñòî÷íûì âçãëÿäîì. Â ýòîé êàðòèíå, êàê è âî âñåõ ðàáîòàõ Æåðàðà, ìíîãî ïîýçèè.

135

Ìíîãèå àíãëè÷àíå ãîâîðèëè ìíå, ÷òî ýòî áûëà ïîáåäà, îäåðæàííàÿ ïðåëåñòíûì óìîì ëåäè Äæîðäæèíû, ïîòîìó ÷òî ãåðöîã òåðïåòü íå ìîã Ãîðäîíîâ; ëåäè Äæîðäæèíà óíè÷òîæèëà ýòî ïðåäóáåæäåíèå.

136

Òîãäà âñÿ ÷àñòü, ãäå æèë ïîñëå Æþíî, áîëüøàÿ ãàëåðåÿ, áèáëèîòåêà è íåáîëüøàÿ ïðèñòðîéêà, åùå íå ñóùåñòâîâàëè. Ñëåäîâàòåëüíî, äîì íàø áûë âîâñå íå äâîðåö, à ïðîñòî õîðîøèé äîì.

137

Ýòîò ôðèç òàê ïîðàçèë åãî, ÷òî îäíàæäû â ïðîäîëæèòåëüíîì è î÷åíü ñåðüåçíîì ðàçãîâîðå â 1808 ãîäó, ò.å. ñïóñòÿ ÷åòûðå èëè ïÿòü ëåò, êîãäà áûë óïîìÿíóò ìîé äîì, îí âäðóã ñïðîñèë, íå âåëåëà ëè ÿ ïåðåêðàñèòü ñâîþ ñïàëüíþ è íå çàìåíåíû ëè ÷åì-íèáóäü çíàìåíèòûå æåíùèíû?

138

Àíãëèÿ óòâåðæäàëà, ÷òî ïî äîãîâîðó îñòðîâ äîëæåí áûòü âîçâðàùåí ëèøü ïîñëå ïîëíîãî âîññòàíîâëåíèÿ ïîðÿäêà, íî ïîðÿäîê çàïóòûâàëñÿ âñå áîëåå è áîëåå, è îíà ïî÷èòàëà ñåáÿ âïðàâå íå èñïîëíÿòü óñëîâëåííîãî.

139

Íå èìåþ íàäîáíîñòè ïîÿñíÿòü, ÷òî Æþíî, ïðåäñòàâëÿÿ Ïåðâîìó êîíñóëó, íàñêîëüêî íàõîäèò ýòó ìåðó íåâûãîäíîé äëÿ åãî ïîëüçû è ñëàâû, ãîâîðèë ñî âñåþ îñòîðîæíîñòüþ â ñëîâàõ, ïîòîìó ÷òî áûë óáåæäåí âî âñåîáúåìëþùåì ïðåâîñõîäñòâå Íàïîëåîíà.

140

Ìèññèñ Âèëìîò, èçâåñòíàÿ òîãäà â Ïàðèæå îñîáà, îáîæàëà Ïåðâîãî êîíñóëà äî òàêîé ñòåïåíè, ÷òî ðàññûëàëà ñëóã, ÷òîá çíàòü, â êàêîé òåàòð îí ïîåäåò. Îíà òîò÷àñ ñàìà îòïðàâëÿëàñü òóäà è çà áîëüøèå äåíüãè âñåãäà äîñòàâàëà ìåñòî ïðîòèâ íåãî. Îíà áûëà áîãàòà è äîâîëüíî ìîëîäà; ìóæ åå è ïÿòåðî äåòåé èìåëè îäèíàêîâûé ñ íåé îáðàç ìûñëåé. Ëåäè Êàðîëèíà Ãðåíâèëü òî÷íî òàê æå îòíîñèëàñü ê Íàïîëåîíó. Âîîáùå ÷èñëî àíãëè÷àí, îáîæàâøèõ Áîíàïàðòà, áûëî òîãäà î÷åíü âåëèêî.

141

Íåñ÷àñòíûé ãîâîðèë ïðîðî÷åñêè. Ðàçâå íàðîä íå òàê æå âèíîâåí òåïåðü, êàê è åãî ïðàâèòåëüñòâî, äîïóñòèâ Íàïîëåîíà ñòðàäàòü øåñòü ëåò? Íàðîä ñëûøàë âîïëè ñòðàäàëüöà è íå òðåáîâàë ñìåíèòü ïðàâèòåëüñòâî. Íî ìùåíèå — òàêîå áëþäî, êîòîðîå óñëàæäàåò âñåõ. Íàðîäû ëþáÿò åãî òàê æå, êàê è ïðàâèòåëüñòâà. Ìû òîæå íàðîä.

142

Тюмери — маркиз, генерал армии роялистов, эмигрант, проживающий в доме герцога в Эттенгейме. Дюмурье — генерал, политик, зачинщик нескольких заговоров, эмигрант. — Прим. ред.

143

Это буквальные слова Наполеона. Привожу их, как и весь разговор, потому что он важен для понимания той эпохи и объясняет, почему не подвергся Моро смертному наказанию в соответствии с уголовным уставом.

144

Так выразился Наполеон при первом смотре, а известно, что тогда гвардией называлось то, что после называли Старой гвардией; это было самое превосходное войско во всей армии.

145

Маршал Ланн и маршал Бессьер, оба не старше тридцати лет в то время, о котором говорю, носили косу и пудрились, несмотря не только на иную моду, но и на общий обычай. Маршал Бессьер сохранил прическу до самой смерти своей. Маршал Ланн изменил ее, кажется, лишь за несколько месяцев до своей ранней гибели.

146

Мне напомнят, может быть, о грязных сапогах, которые заставляли сердиться мою мать, когда Бонапарт заходил к нам, но тогда это было для него неизбежно.

147

В прежней Франции это означало переход дворянской фамилии в женское колено. — Прим. пер.

148

Госпожа Пьеррон была дочерью господина Гудме, который во время революции помог детям госпожи Богарне, когда она находилась в изгнании.

149

Известно, что папа дает аудиенцию женщинам только как бы случайно: он принимает их в Сикстинской капелле или где-нибудь на прогулке. Это придает встрече вид нечаянной встречи.

150

Недавно я встретилась с нею у одной из моих подруг. За два дня перед тем, я узнала что она потеряла свое состояние, а об ужасном ее здоровье могла судить своими глазами. Вся моя дружба к ней пробудилась с такою силой, что, сидя в углу канапе, я плакала о жребии этой женщины, которую так любила прежде. Я с радостью чувствовала свое волнение и собиралась оказать ей всю заботливость, посвятить, как прежде, целые вечера ее развлечению. Двадцать раз вставала я, подходила к ней, брала ее за руку и говорила, что всегда любила ее. На другой день написала я ей письмо, выражения которого умиляли меня саму, в то время как я писала его. Тут говорили сердце и душа. Какой же ответ получила я на это письмо? Никакого! То есть через третье лицо мне сказали смешную фразу: «Мы слишком долго были в ссоре; надобно так и остаться». Между тем повторяю, что ей не за что сердиться на меня; всего скорее, это обыкновенное замешательство светских людей с холодным сердцем и осторожным умом, когда перед ними является человек страстный и искренний.

151

«Tu es Petrus» (лат.): «Ты — Петр» (Матф. 16:18). — Прим ред.

152

Тогда часто носили бархатные черные платья, особенно с бриллиантами, или другого темного цвета, чтобы бриллианты были виднее. В день коронации многие были в таких платьях.

153

Квелус — королевская резиденция лиссабонского двора.

154

На острове Фазанов был заключен Пиренейский мирный договор (потому французы иногда называют его островом Конференции), и именно там кардинал Мазарини произнес эти знаменитые слова. — Прим. ред.

155

Принцесса Бурбонская называлась после графиней Чинчон.

156

Мария Антония Бурбон-Сицилийская прожила совсем недолго и умерла от туберкулеза в возрасте двадцати двух лет; долго не утихали слухи о том, что она была отравлена. — Прим. ред.

157

«Ваше величество, отдайте за меня одну из ваших племянниц!» — говорил он императору. «Они не хотят этого». — «Ну, так одну из родственниц Ее Величества императрицы». — «Они тоже не хотят». — «Государь, ну, так дайте нам жену, какую вам угодно, только по вашему назначению».

158

Увидев герцогиню Орлеанскую, нынешнюю королеву французов, я не нашла в ней ни одной черты сходства с сестрой ее, принцессой Астурийской.

159

Боскет — участок регулярного парка или посаженная в декоративных целях густая группа деревьев или кустов. — Прим. ред.

160

Королева была еще жива, но в состоянии сумасшествия, ее даже не показывали никому. Принц Бразильский, сын ее, был регентом.

161

В то время император располагал такою силою в Италии, Швейцарии, Рейнском союзе и в 144 департаментах Франции.

162

Впоследствии император Бразильский Педру I, отец нынешней королевы Португальской Марии II.

163

Он долго служил там послом.

164

Со времени землетрясения португальцы, страшась еще одного такого же несчастья, строят удивительно легкие дома. Стены едва слеплены, и оттого сырость и жара равно проникают в помещения.

165

Французское слово grognard означает ворчун; Наполеон так и называл гвардию: старые ворчуны, поскольку они единственные открыто излагали своему генералу жалобы. — Прим. ред.

166

У меня уже были две дочери, и еще два раза я выкинула. Эта беременность заставляла меня надеяться на мальчика.

167

Должность придворного, раздающего милостыню (от омоньер — кожаный кошелек для мелких монет, который носили на поясе). — Прим. ред.

168

Герцогиня Клевская и герцог Немурский — герои романа М.М. де Лафайет «Принцесса Клевская». — Прим. ред.

169

Летиция Йозеф, принцесса Мюрат (1802–1859). — Прим. ред.

170

Эта картина, купленная Люсьеном и оставленная им во дворце его матери, — «Велисарий» Давида. Она совершенно иная, чем у Жерара: здесь Велисарий просит милостыню.

171

См. двухтомник Ламартина «История жирондистов». (М.: «Захаров», 2013). — Прим. ред.

172

Тело его было брошено в уединенной часовне и обобрано. Я слышала об этом подробности, от которых делается дурно.

173

Горный Старец — персонаж из средневековых легенд об ассасинах, исмаилитах-низаритах. Низаритов представляли как террористическую секту, члены которой — одурманенные наркотиками фанатики — совершали многочисленные убийства на политической и религиозной почве. К середине XIV века слово ассасин приобрело в итальянском, французском и других европейских языках значение «профессиональный убийца». — Прим. ред.

174

Арман-Жюль де Канувиль (1785–1812), фаворит Полины Бонапарт и последняя ее любовь. — Прим. ред.

175

Думаю, что здесь Дюрок говорит о Карле XII, который осаждал Познань в 1702 или 1703 году и взял ее после жестокого сопротивления.

176

Ожеро обыкновенно так называл генералов, которых знал со времен Италии.

177

Французское слово patience имеет, как известно, два значения: и терпение, и пасьянс. — Прим. пер.

178

Клеопатрова игла — египетский обелиск из розового гранита, сооруженный фараоном Тутмосом III (XV в. до н. э.). — Прим. пер.

179

Я много раз слышала, как император рассказывал эту историю, и всегда повторял, что Казабьянка был его родственником; сейчас уверяют, что это не так.

180

Этого экземпляра я никогда больше не увидела.

181

Эрмезинда Люксембургская (1186–1247) большую часть жизни провела, строя заговоры, чтобы наследовать трон своего отца, Генриха Слепого. — Прим. ред.

182

Здесь: В другой раз, дочь моя! (итал.). — Прим. пер.

183

Мирмидон (устар.) — ничтожный, но надменный человек. — Прим. ред.

184

Бранденбурги — шнуры, галуны, которыми украшаются петли и места около пуговиц. — Прим. ред.

185

Император терпеть не мог, чтобы за ним шли или ехали. Я видела в Мальмезоне, как он ехал один с Бурьеном, Жюно или Раппом, но только с кем-нибудь одним, и это во времена, самые опасные для него. Если он чувствовал такое отвращение к охране во Франции, то можно судить, каково было ему на острове Святой Елены, когда специально приставленные англичане надзирали за ним во время всех его прогулок!

186

Сцена, о которой напоминал Люсьен, случилась в Мальмезоне незадолго до провозглашения Империи. В семействе уже знали об этом провозглашении, и раздоры, произведенные женитьбой Люсьена, приняли характер тем более мрачный, что Наполеон видел ошибку в своих расчетах: он хотел сделать Люсьена одним из могущественнейших своих соратников, Люсьен же надеялся видеть возрождение прекрасных времен Римской республики, но видел только времена Августа и был ужасен в своих упреках. Он сказал прямо, что император не сдержал данного ему слова и поступил с ним коварно; словом, раздор превратился в ссору и, наконец, в жестокую обиду. «Вы хотите убить республику! — кричал Люсьен в бешенстве. — Хорошо, зарежьте ее. Топчите ее труп и труп ее детей. Но выслушайте, что предсказывает вам один из них. Эта империя, которую воздвигаете вы силой и должны поддерживать насилием, будет ими же уничтожена, а вы сами будете разбиты, раздавлены, вот так…» Он схватил экран, стоявший на камине, и разбил его рукой, дрожащей от гнева. Потом, как бы желая сделать гнев свой еще больше понятным, он выхватил свои часы, кинул их на пол и раздавил каблуком, повторяя: «Да… разбит… раздавлен… вот так…»

187

Две из них живы и сегодня.

188

Синель — пушистый шнурок для вышивания, изготовления бахромы. — Прим. ред.

189

Дорат (Дора) Жан (1508–1578) — французский поэт и гуманист, восторженно преклонявшийся перед античностью. — Прим. ред.

190

Теперь она княгиня Габриэлли, женщина остроумная и добрая.

191

Далее герцогиня подробно описывает внутреннее политическое состояние Испании. — Прим. ред.

192

Перкаль — мягкая, шелковистая, но прочная ткань, напоминающая батист. — Прим. ред.

193

Абрантес — старинный укрепленный город в провинции Эстремадура. Именно отсюда в 1807 году генерал Жюно направил свое победоносное шествие на Лиссабон. — Прим. ред.

194

В честь битвы при Назарете, у Акры. — Прим. ред.

195

Через год после захвата Рима начались переговоры. От имени Наполеона папе был предложен ежегодный пенсион в 6 млн франков за добровольное отречение от светской власти и переезд в Авиньон. Папа отказался. Наполеон объявил папские владения присоединенными к Французской империи, а затем провозгласил Рим «свободным имперским городом». Тем самым мирская власть папы была упразднена. Венский декрет был приведен в исполнение 10 июня 1809 года. В тот же день Пий VII подписал протест и издал буллу об отлучении Наполеона от Церкви. — Прим. ред.

196

У меня было семнадцать лож в разных театрах; но я почти никуда не ездила, ими пользовались мои знакомые.

197

Камер-юнгфера — девушка, присутствующая при одевании. — Прим. ред.

198

Я хорошо помню это сравнение. Почему немки казались ему сентиментальнее, например, англичанок?

199

Он поручил Нито оправить в виде замка превосходный солитер и прицепить его к моему жемчужному ожерелью так, чтобы я не знала этого. Нито исполнил поручение, и утром, в Новый год, одеваясь для выезда к императрице-матери, я с радостным изумлением увидела это обогащение моего ожерелья, и без того уже прекрасного.

200

Господин Каваньяри, занимавшийся тогда всеми нашими делами, через руки которого прошли все эти камни, может подтвердить истину слов моих.

201

Так привозят товары из Бразилии. Нет надобности прибавлять, что все это время Жюно шутил.

202

«Мемуары» госпожи Ремюзы вышли в издательстве «Захаров»

в 2010 году. — Прим. ред.

203

«Как не отсохла у вас рука, подписывая такой позор для французского имени?» — сказал ему император.

204

Особенно примечательно, что император не хотел упоминать имени Жюно в упреках, которые он полтора часа высказывал генералу Тьебо. В этом видна чувствительность, которая изумляет меня в Наполеоне. Если бы Жюно узнал действительные подробности этого разговора (а не то, что передали ему), он бы так глубоко не переживал.

205

Генерал Тьебо заметил, что одно привело его в смущение: император говорил ему о главном донесении и знал его наизусть, а в нем было больше ста страниц.

206

То, что этот аргумент был принят им без возражения, особенно существенно для изучения Наполеона.

207

Дефилей (геогр., воен.) — узкий проход между возвышенностями или водными преградами. — Прим. ред.

208

Я часто думала об этих словах Сегюра. Боже мой! Так судили даже лучшие умы!

209

Гверильясы (исп. guerillas — воинство) — испанские партизаны, известные со времен римских войн в Пиренеях; особенную известность приобрели во время Испанской войны при Наполеоне (1808–1813). — Прим. ред.

210

Лещинский живет теперь во Франции.

211

Фраза, не понятная для меня.

212

Боже мой, если б она могла показать хоть половину его 28 марта 1814 года!

213

Осада Таррагоны продолжалась больше двух месяцев, были сделаны пять приступов, Сюше при этом завоевании, хоть и очень важном, потерял много людей. Мы уже приближались к тому времени, когда надобно было считать потерю в людях.

214

Принц Уэльский вступил в управление королевством лишь к 1812 году. Сколь ни ограничена в Англии эта власть, однако тот, кто имеет ее, может устраивать многое в делах Европы.

215

Двигая мускулами челюсти, императрица шевелила своим ухом почти вокруг. Нелегко понять, как она совершала это круговое движение, но она совершала его.

216

Бьенне был золотых дел мастер императора, так же как Одио и многие другие. Он уже не был молод, но, я думаю, и в двадцать лет он не был опаснее, чем в то время.

217

Кузен герцога Рагузского совершенно кривоносый.

218

Известно, что при тяжелых операциях часто дают что-нибудь сжимать в руках, и рука преданного человека годилась для этого, конечно, лучше всего.

219

Я в самом деле велела распространять слух, что возвращаюсь во Францию в первых числах января. Я говорила это окружавшим меня, но единственно из соображений своей безопасности.

220

Речь идет о главах, опущенных в данном издании. — Прим. ред.

221

Известно, что однажды на охоте у императора, кажется в лесу Рамбулье, когда многие из присутствовавших составили полукруг, одна дробинка попала Массена в глаз, которого он и лишился. Император говорил, что выстрелил Бертье; Бертье сваливал вину на других. Но виновным был сам император.

222

Бабен — знаменитый художник маскарадных и театральных костюмов.

223

Этот эстамп ныне встречается редко. Он есть у меня, и я прибавила к этой строчке: «Теперь молимся мы за тебя!»

224

Видно, траурное платье ребенка сильно поразило воображение молодого принца.

225

Так всегда поступал император с вдовами военных. «Ничем нельзя оплатить пожертвованную жизнь, — говорил он. — Надобно сделать все, чтобы печаль нашла какое-нибудь вознаграждение в признательности отечества».

226

Известно, что у Фуше лицо было чрезвычайно бледное и даже серое.

227

Еще недавно граф Дюбуа говорил мне, что бумаги точно были сожжены, он убежден в этом. Однако после смерти герцога Отрантского от его имени отдали Людовику XVIII запертую шкатулку. Впрочем, и в шкатулке могли быть бумаги, относящиеся только к последнему времени его службы.

228

Из этого видно также обстоятельство, о котором мы говорим давно, но которому не хотят верить: Франция посылала больше денег в Испанию, нежели извлекала из нее.

229

Это граф Шарль Шатильон, столь же замечательный своим умом и дарованиями, сколь превосходными качествами сердца и особенно верностью в дружбе.

230

На это можно возразить, что большая часть Испании состояла в войне с нами и потому не должна входить в мои расчеты.

231

Басня Лафонтена «Медведь и любитель садов». — Прим. ред.

232

Недавно я была у одной из своих подруг, у которой страсть к этому доходит до сумасшествия. Комната ее похожа на заднюю часть лавки старьевщика. Но самое любопытное там даже не эти вещи, а вот что: все, что выставлено с величайшею пышностью на этажерках и даже на камине, все это разбито и почти негодно к употреблению. Куклы без рук, дракон без хвоста, чашки без блюдечек, кажется, чайники связаны ниточкой, молочники подобраны только по числу трещин. И как вы думаете, сколько платит она за это? Какой-нибудь вздор? Совсем нет. Самая маленькая вещица стоит ей триста или четыреста франков, а за многие заплачено три и четыре тысячи.

233

Генерал Гюлен был шести фунтов ростом и силен по соразмерности такого тела; Мале был маленький человечек, которого он легко смял бы.

234

В кармане Мале нашли план, очень хорошо написанный и составленный им одним, где определен был жребий каждого. Решение о короле Римском было сказано Марии Луизе, но ей никогда не говорили, что приготовлялось для нее самой; это было что-то очень неблагоприятное.

235

Очаровательное поместье, которое она купила на берегу Женевского озера. Теперь оно принадлежит одному женевцу, но он редко бывает в нем, потому что живет в Англии.

236

Э (фр. Eu) — город в северной Франции. — Прим. ред.

237

Август Коленкур был младший брат герцога Виченцского и ниже его во всех отношениях.

238

«Быть разбитым, — говаривал Конде, — несчастье, которое может случиться с самым искусным генералом; но он никогда не допустит напасть на себя врасплох».

239

Это баронесса Лаллеман. Она жила у меня со времени смерти своего сына в 1806 году. Она была мой душевный друг; герцог также любил ее как сестру.

240

У него были ревматические боли, которые, вместе с многочисленными ранами, заставляли его жестоко страдать. Особенно последняя рана, полученная им в Испании, производила ужасную мигрень. Она имела пагубные последствия.

241

Ревматические боли почитал он подагрою. Вскоре после нашего брака он начал соблюдать величайшую умеренность; а шесть последних лет своей жизни пил немного бордоского вина с большою примесью воды и ел чрезвычайно мало.

242

От нее ужасно расширился у него нос. После это прошло.

243

После смерти Жюно я испытала разорение от пяти банкротств, или даже от шести, если считать прусские и ганноверские: там вместо 180 000 франков выплатили мне 4000.

244

Предписание не есть ничего обыкновенно означает жесткую диету, но Корвизар разумел в самом деле не есть совершенно ничего. За одиннадцать дней не проглотила я ни одной ложки хотя бы сахарной воды. Это была почти смерть, иногда холодный пот покрывал лицо мое: я была живой мертвец! Меня сажали в ванны мясные: это огромная медная ванна, куда кладут телячьи ноги, потроха и множество других слизистых мяс; всё это варится там, и потом туда сажают больного, чтобы напитать его через кожу. Так провела я одиннадцать дней и чего только не вытерпела!

245

Нет никакого сомнения, что они сочинены Наполеоном. Я получила их от герцога Бассано, который уверен, что они точно его.

246

Дидона — основательница и царица Карфагена, куда бурей вынесло корабли Энея после бегства из Трои. Дидона стала возлюбленной Энея. Но Энею явился Меркурий и приказал продолжать путь к берегам Италии, где троянцам, по предсказанию, предстояло обрести новую родину. Эней, послушный воле богов, оставил Дидону и уплыл в Италию, где его потомки основали Рим, который и стал столицей могущественной империи. — Пер. с фр. и прим. Ольги Вайнер.

247

Только в последние годы он стал надевать и синий сюртук.

248

Об этом, кстати, довольно ясно говорит «Дневник острова Святой Елены». Император повторяет там несколько раз, что он не хотел заключать мир в Праге; это то немногое, в чем он обвиняет себя.

249

В 1813 году Меттерниху не было сорока лет, когда он приехал в Париж австрийским послом; во время Аустерлицкой битвы ему было тридцать два, и он, со своими русыми волосами, казался так молод, что пудрился и гримировался, желая придать себе вид постарше.

250

Важность описываемых событий позволяет мне только в примечании поместить этот случай его жизни. Король Неаполитанский, во время первой войны с Россией бывший еще только великим герцогом Бергским и Клевским, показал однажды чудеса храбрости в продолжении долгого дня и возвратился в совершенной усталости. Адъютанты его, человек двенадцать или пятнадцать молодых офицеров, все отличные люди — каковы, например, Розетти, Дюдеван, отец писательницы, известной под именем Жорж Занд, и многие другие, — ушли в сарай, и там, на сене, заснули глубоким заслуженным сном. Мюрату понадобилось послать куда-то адъютанта с приказом, но он не находил никого. Он бросился искать сам и наконец обнаружил их в сарае на сене. Тут-то, подняв глаза и руки к небу, он начал восклицать с неописуемым выражением: «Несчастный я государь!.. У меня нет адъютантов!.. Нет ни одного!.. Что за несчастный я государь!»

251

Усадьба генерала Моро в Америке.

252

Фуше, герцог Отрантский, был в Неаполе и усердно возбуждал против Наполеона врагов его… Истинная загадка для меня, как этот человек мог в то время овладеть императором до такой степени, что он отдал ему важное начальство над Иллирийскими областями.

253

Мужа моей сестры. Господин Жюно, мой деверь, отказался от подобного поручения.

254

Всякий раз, когда я приезжала в Женеву, я жила в Сешероне и занимала комнату во втором этаже, потому что оттуда видно озеро, Монблан и все ледники Шамони.

255

Тогда думали, что император уже в Берлине, но приближение союзников к Дрездену помешало этому.

256

Это действительно было воспаление в мозгу (une fi'evre ce're'brale, мозговая горячка). Ничего больше и не было… Всю голову Жюно покрывали раны, и последняя, полученная им в Испании, довершила опасность, в какой он был от прежних. Русские морозы во время отступления из России и тотчас потом палящий жар Иллирии ускорили конец.

257

Сестра его, княгиня Тишкевич, — добрая, умная, одаренная высокими качествами особа. Я предпочитаю ее многим французским княгиням.

258

Любопытное и малоизвестное обстоятельство, что император долго колебался, куда идти ему из Лейпцига — в Эрфурт или в Гамбург?.. Может быть, он избежал бы гибели, если бы соединился в Гамбурге с Даву.

259

В этот день Наполеон вернулся с Эльбы.

260

Он требовал также часть Италии для принца Евгения и Великое герцогство Бергское и княжество Невшательское для Бертье! Для Бертье?!

Примечание французского издателя

1

Почитаем за долг привести здесь для наших читателей то место из Записок господина Бурьена, о котором напоминает герцогиня Абрантес; иначе слова ее могут показаться непонятными.

«Когда мы стояли при Эль-Арише, я увидел однажды, что Бонапарт прогуливается с Жюно; это случалось нередко. Я находился на некотором отдалении, только, не знаю почему, глаза мои были устремлены на него во время их разговора. Генерал, всегда бледный, вдруг побледнел еще более обыкновенного; я не мог понять причины. В лице его появилось что-то судорожное, в глазах — что-то дикое; он несколько раз стукнул себя по голове. С четверть часа продолжался их разговор; наконец он оставил Жюно и пошел ко мне.

Никогда я не видывал его в таком недовольном, встревоженном состоянии. Я шел к нему навстречу, и когда мы сошлись, он сказал мне отрывисто и строго:

— В вас нет ни малейшей привязанности ко мне!.. Женщины!.. Жозефина!.. Если бы вы точно любили меня, то сказали бы все, что узнал я от Жюно! Вот истинный друг… Жозефина!.. А я за шестьсот лье… Вы должны были сказать мне об этом… Жозефина!.. Так обманывать меня!.. Она!.. Горе им! Я искореню это отродье смазливых блондинов!.. А с нею развод… Да, развод! Официальный развод!.. Я знаю все!.. Это ваша вина!.. Вы должны были сказать мне!..

Эти прерывистые, живописные восклицания, обезображенное лицо и переменившийся голос его слишком ясно показали мне, о чем разговаривал он с Жюно. Я понял, что Жюно увлекся нескромными откровениями и что если действительно госпожа Бонапарт была виновата в чем-нибудь, то он еще жестоко увеличил вину ее. Мое положение сделалось чрезвычайно затруднительно, но я, к счастью, сохранил хладнокровие и, когда первый порыв гнева уступил место некоторому успокоению, немедленно отвечал, что не знаю ничего похожего на то, что мог сказать ему Жюно; что если бы даже подобные слухи, часто порождаемые клеветой, дошли до меня и если бы я почел обязанностью известить его о них, то, конечно, не сделал бы этого в такое время, когда он находится за шестьсот лье от Франции. Я не скрыл и того, как непохвально, как невеликодушно кажется мне со стороны Жюно легкомысленное обвинение в адрес женщины, когда ее нет тут для оправдания или защиты себя; что невеликое доказательство привязанности — увеличивать домашними скорбями те чрезвычайные заботы, какие налагает на него военное положение при начале его отважного предприятия.

Он выслушал эти замечания мои довольно спокойно. Однако слово развод еще не раз вылетело из уст его, и надобно знать, до какой степени доходило раздражение души его, чтобы представить себе, каков был Бонапарт во время этой тяжелой сцены. Но я не остановился на том; я опять начал свои убеждения и напомнил, с каким легкомыслием всегда распространяли и собирали пустые рассказы, нескромную забаву празднолюбцев, достойную презрения душ сильных. Наконец, я говорил ему о славе его.

— Моя слава! — вскричал он. — Не знаю, чего я не отдал бы за то, чтобы рассказ Жюно был несправедлив — так люблю я эту женщину! Если Жозефина виновна, развод навсегда разлучит нас. Я не хочу быть посмешищем всех парижских сплетников. Я напишу Жозефу, и он объявит развод.

Он был еще очень раздражен, однако начинал утихать. Я воспользовался минутой успокоения и стал опровергать мысль о разводе, казалось, занимавшую его все больше. Я представил ему особенно, как неблагоразумно было бы брать на веру без всяких сомнений ложные известия и сразу писать брату. „Письмо могут перехватить, — сказал я, — а оно ведь будет отзываться минутой раздражения. О разводе есть время подумать и после, только поосновательнее“. Эти слова произвели на него действие, на которое я и не надеялся так скоро: он совершенно успокоился и после этого разговора не упоминал больше о предмете его. Но через две недели под Сен-Жан д’Акром он изъявил мне живейшее неудовольствие против Жюно и жаловался, как больно уязвил его тот своими нескромными открытиями, которые начинал он почитать изобретением злости».

Content

Герцогиня Абрантес
Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне

Том 1

Введение

Глава I. Греческое происхождение мое и Бонапартов

Глава II. Наполеон в детстве

Глава III. Наш приезд в Париж

Глава IV. Кот в сапогах

Глава V. Генеральные штаты. Неккер. Мирабо

Глава VI. Бонапарт под судом

Глава VII. Новые беспорядки в Париже

Глава VIII. Бонапарт и Салицетти

Глава IX. Бонапарт ежедневно навещает нас в Париже

Глава X. Бонапарт становится генералом

Глава XI. Моя мать ссорится с Бонапартом

Глава XII. Встреча на балу с виконтессой Богарне

Глава XIII. Семейство Бонапарт собирается в Париж

Глава XIV. 18 фрюктидора и братья Наполеона

Глава XV. Бонапарт становится главой семейства и собирается в Египет

Глава XVI. Полковник Жюно

Глава XVII. Бонапарт в Египте

Глава XVIII. Подробности общественной жизни

Глава XIX. В Париже становится легче дышать

Глава XX. Бонапарт, Жубер и Сюше

Глава XXI. Возвращение Бонапарта из Египта

Глава XXII. 18 брюмера

Глава XXIII. Дело дю Птиваля и реакция на него Бонапарта

Глава XXIV. Военные победили — возвращение порядка и общей безопасности

Глава XXV. Замужество

Глава XXVI. Бонапарт и сын моего деверя

Глава XXVII. Два ужасных происшествия

Глава XXVIII. Люди и обычаи того времени

Глава XXIX. Съезд двух партий

Глава XXX. Мое официальное представление госпоже Бонапарт и Первому консулу

Глава XXXI. Мы приглашаем Бонапарта на бал

Глава XXXII. Двор Первого консула

Глава XXXIII. История Полины Фурес, любовницы Бонапарта

Глава XXXIV. Новые покушения на Первого консула

Глава XXXV. Спор Бонапарта и Фуше

Глава XXXVI. Наполеон и звери

Глава XXXVII. Камбасерес

Глава XXXVIII. Делоне, Делатюд и господин Шарль

Глава XXXIX. Рассуждения о «бегстве из Египта»

Глава XL. Мальмезон

Глава XLI. Бонапарт и тайная полиция

Глава XLII. Граф Кобенцель

Глава XLIII. Дипломатические контакты с Россией

Глава XLIV. Потеря Египта

Глава XLV. Улыбка Бонапарта

Глава XLVI. Памфлеты

Глава XLVII. Предрассудки о Наполеоне

Глава XLVIII. Ананас из Мальмезона

Глава XLIX. Мировые планы Наполеона

Глава L. Первый консул впервые назначает короля

Глава LI. Почетный легион и Конкордат

Глава LII. Полина зовет нас с собой в Сан-Доминго

Глава LIII. Англичане и русские в Париже

Глава LIV. Бонапарт крестит мою дочь

Глава LV. Монархическое честолюбие Бонапарта

Том 2

Глава I. Моро

Глава II. Шляпы и косы

Глава III. Маршал Даву

Глава IV. Раздача орденов Почетного легиона

Глава V. Император раздает кресты в Булони

Глава VI. Расшитый золотом мундир Наполеона

Глава VII. Коронация и новый двор

Глава VIII. Новое назначение Жюно

Глава IX. Император влюблен

Глава X. Перед отъездом

Глава XI. Испания

Глава XII. Князь мира

Глава XIII. Отъезд в Португалию

Глава XIV. В Лиссабоне

Глава XV. Аустерлиц

Глава XVI. Возвращение в Париж

Глава XVII. Смерть Питта

Глава XVIII. Императрица-мать и ее двор

Глава XIX. Новое честолюбие и жадность

Глава XX. Жюно — парижский губернатор

Глава XXI. У императрицы-матери в Пон-сюр-Сене

Глава XXII. Родственники Наполеона

Глава XXIII. Поход 1806 года

Глава XXIV. Разные события 1806 года

Глава XXV. События зимы 1807 года

Глава XXVI. Скандал после битвы при Эйлау

Глава XXVII. Маршал Лефевр становится герцогом Данцигским

Глава XXVIII. Королева Гортензия и ее двор

Глава XXIX. Император озабочен добродетелью своих сестер

Глава XXX. Жюно получает новое назначение

Глава XXXI. Принцесса Вюртембергская

Глава XXXII. Граф Луи Нарбонн и госпожа Шеврез

Глава XXXIII. Поход в Португалию и генерал Кларк

Глава XXXIV. Непримиримый Люсьен

Глава XXXV. Первые неудачи Наполеона

Глава XXXVI. Президент Института в Сен-Клу

Глава XXXVII. Император забирает наше поместье

Глава XXXVIII. Наполеон и Люсьен

Глава XXXIX. Испанские дела

Глава XL. Веселые кадрили и новые титулы

Глава XLI. Свидание с Наполеоном

Глава XLII. 500 каратов

Глава XLIII. Еще о бриллиантах и золоте

Глава XLIV. Страдания Жюно

Глава XLV. Военные действия в Европе в 1809 году

Глава XLVI. Развод

Глава XLVII. Шахматная кадриль

Глава XLVIII. Мы едем в Испанию

Глава XLIX. Разные события в Париже и Пиренеях

Глава L. Новости из Франции

Глава LI. Наполеон. То же имя, но человек уже не тот

Глава LII. Король Римский

Глава LIII. Фуше: пагубная ошибка императора

Глава LIV. Жозеф, король Испанский

Глава LV. Заботы и развлечения 1811 года

Глава LVI. 1812 год. Император покидает Париж

Глава LVII. Заговор генерала Мале

Глава LVIII. Снова наедине с императором

Глава LIX. Возвращение Жюно

Глава LX. Мы начинаем беспокоиться…

Глава LXI. «Маленький пузан»

Глава LXII. Нарбонн и Дюрок

Глава LXIII. Меттерних и Моро

Глава LXIV. Смерть Жюно

Глава LXV. Интриги Савари

Глава LXVI. Последствия Пражского конгресса

Глава LXVII. Наши бедствия только множатся…

Глава LXVIII. Измена Мюрата

Глава LXIX. Наполеон и Франция: кто кому важнее?

Глава LXX. Капитуляция. Отречение

Глава LXXI. Людовик XVIII

Глава LXXII. Дорога в изгнание

Глава LXXIII. Эльба

Иллюстрации

Примечания

Примечание французского издателя