Герасимова Марина.

Убить Голиаф

Пробуждение

Я проснулся. Открыл глаза. Тёмная бездна сна в одно мгновение превратилась в яркое солнечное утро.

Белый потолок, украшенный гипсовыми гирляндами орнамента, смотрел на меня со своей высоты. В его глазах – округлых выпуклых зеркалах, расположенных между звеньями орнамента в чёткой геометрической последовательности, я увидел размытое уменьшенное изображение лежащего на кровати человека. Это я. Больше некому. Но сверху на меня сразу из нескольких глаз смотрел совершенно незнакомый мне человек. Тёмные, коротко постриженные волосы, круглое лицо. Глаза, скорее тёмные, чем светлые, то ли впалые, то ли синяки под глазами – изображение в зеркалах не слишком отчётливое, да и карикатурное какое-то.

Это я? – в голове медленно всплыл вопрос, подобно тому, как медленно прокручиваются кадры, если замедлить скорость показа. И вслед за ним также медленно всплыл другой вопрос: Кто я? Вместо ответов на эти, казалось бы, очевидные вопросы, была пустота.

Я попытался сосредоточиться, чтобы всё-таки где-то в своей памяти поискать подходящие ответы, и понял, что там ничего нет. Только пустота. Я тыкался и тыкался в эту пустоту, как в стену, которая в момент, когда я проснулся, откуда-то возникла в моей голове, и которую пробить я был не в силах. Я не мог вспомнить, кто я, так же как не мог вспомнить, какой я, как выгляжу. Впрочем, ответ на этот вопрос был в зеркальных глазах потолка, хотя и искажавших действительность, но всё же дающих представление о том, что я – мужчина, не молодой, но и не старый, брюнет.

Вот, пожалуй, и всё, что я мог о себе сказать. Негусто получилось.

Я решил поискать ответ на вопрос: Где я? И стал разглядывать комнату. Она не казалась мне знакомой. Я не знал этой комнаты так же, как не знал себя. Высокие с лепниной потолки и стены, пастельные тона, вкрапления круглых выпуклых зеркал в потолке и в верхней трети стен. Слева от меня – два огромных окна, зашторенных светлыми гардинами, которые рассеивали свет солнца за окном, от чего воздух в комнате казался матовым.

Я знаю, что есть солнце, и оно сейчас ярко светит за окном. Я даже понял, что оно уже довольно высоко над горизонтом, значит уже или позднее утро, или день. А это значит, я знаю, что такое солнце, что такое день, что такое окно, шторы, потолок. Я даже знаю, что справа от меня стоит стойка с капельницей и в правую руку мне сейчас капает какой-то раствор. Роскошь отделки помещения сильно отличается от больничной обстановки, следовательно, я не в больнице. Я и это знаю!

Но почему тогда я не знаю, кто я?

Я попытался вспомнить, что со мной случилось, и натолкнулся на ту же стену. Я не помнил абсолютно ничего. Ни того, что было в недавнем прошлом, ни того, что было в далёком прошлом. Как будто у меня не было ни детства, ни юности. Ничего! Зато я знал, что такое детство! Но его не было!

Видимо я так пытался сосредоточиться и ускорить смену мыслительных кадров, чтобы получить хоть что-нибудь, кроме пустоты, что даже приборы, которые стояли за капельницей, почувствовали мои потуги и громко заверещали почти одновременно: сначала один, потом другой.

Резко распахнулась огромная белая с пастельной инкрустацией двустворчатая дверь, и в комнату влетели сразу три человека. Темноволосая, с короткой стрижкой женщина средних лет в белом халате, под которым был медицинский костюм светло-голубого цвета, быстро подошла ко мне, наклонилась и заглянула прямо в глаза. Женщина помоложе, в медицинской шапочке, из-под которой на лоб непослушно выбивалась рыжая чёлка, в таком же медицинском костюме, но без халата, нажала на какие-то кнопки на приборах, отчего они тут же перестали визжать, и стала что-то записывать в журнал, который был у неё в руках.

За женщинами следовал средних лет интеллигентный мужчина тоже в халате, только нараспашку. Под халатом он был одет в строгий серый костюм, ворот светло-голубой рубашки сильно контрастировал с его загорелой кожей.

Женщина постарше, продолжая пристально смотреть мне в глаза, сказала:

– Здравствуйте, Олег Петрович! Как Вы себя чувствуете? У Вас что-нибудь болит?

Вот как! Олег Петрович! Значит это я – Олег Петрович. Теперь хотя бы знаю своё имя.

Я молчал.

– Как Вы себя чувствуете? У Вас что-нибудь болит? – продолжала темноволосая женщина-врач. В том, что передо мной врачи, я не сомневался. Возраст, уверенность в своих действиях, специальная одежда – всё говорило об этом. Я понял, что знаю, кто такие врачи, что одеты они в специальную медицинскую одежду, но я также понял, что передо мной совершенно незнакомые мне люди, которые почему-то меня знают, а я их – нет.

Не дождавшись от меня ответа, она в растерянности посмотрела на врача-мужчину.

Он подошёл к кровати с другой стороны, также наклонился надо мной и уставился мне в глаза, как будто что-то выискивая в них. Потом он вкрадчиво спросил, обращаясь ко мне:

– Олег Петрович, Вы меня слышите? Если не можете говорить, моргните.

– Да-а, слы-ышу.

Говорил я, но голос свой я также не узнал. Это был низкий, немного хриплый, негромкий голос незнакомца, растягивающий слоги.

Женщина облегчённо выдохнула, выпрямившись.

– Очень хорошо, – сказал мужчина, – мы рады, что Вы, наконец, очнулись.

– На-аконец? – прервал я его вопросом, не понимая, что происходит.

– Вы уже трое суток, как…, – он задумался и продолжил, – спите. Как Вы себя чувствуете? Что-нибудь Вас беспокоит?

В его глазах читался интерес. Пока я пытался осмыслить, что же ответить, женщина постарше отошла к подножию кровати, уступив место более молодой, которая поправила капельницу.

Как я себя чувствую? Никак не чувствую. Я вообще себя не чувствую, я не знаю, что должен чувствовать и как, кто я и откуда.

В ответ на моё замешательство, мужчина решил уточнить вопрос:

– У Вас что-нибудь болит? Может быть, голова?

– Не-ет, не бо-олит, – медленно ответил я, вдруг осознав, что мне как-то не очень удобно двигать языком, какой-то он вялый. Также я осознал, что знаю, что такое боль.

– Голова не кружится? – продолжил мужчина, в его глазах читалось удовлетворение моим предыдущим ответом.

– Не-ет, – я понял его вопрос, но мне не хотелось ничего говорить вообще. Сознание продолжало медленно течь, как в замедленной киноплёнке, постоянно натыкаясь на стену пустоты.

– Тошнота? – похоже, доктор также решил быть кратким.

– Не-ет, – выудил я из себя, понимая, о чём он меня спрашивает. Ощущение тошноты я знаю, но сейчас его не было.

– Олег Петрович! Вы меня узнаёте? – Темноволосая докторша, пристально наблюдавшая за мной, начала о чём-то догадываться.

– Не-ет, – опять ответил я.

В глазах всех троих появилось нескрываемое беспокойство.

– А Вы помните, что с Вами случилось? – теперь спрашивал мужчина.

– Не-ет.

– Ну, это как раз неудивительно, – сказал он рассудительным тоном, – выраженный горизонтальный нистагм – сотрясение мозга налицо.

– Где-е я? – прервал его размышления вслух я.

– Как где? Вы у себя дома, в своей спальне, – стала объяснять темноволосая. Тревога в её глазах начала перерастать в панику, даже слезинка выступила. Но она тут же напряглась, пытаясь сдержать слёзы, и дальше говорить не стала. Ей на помощь пришёл мужчина:

– Три дня назад утром с Вами, Олег Петрович, произошёл несчастный случай. Вы упали и ударились головой. Конечно, Вам сразу же провели обследование, ЯМР. Всё в порядке: ни переломов, ни кровоизлияния в мозг нет.

Я слушал внимательно, хотя это оказалось нелегко. Его слова с трудом проталкивались сквозь пустоту в моей голове, пытаясь вызвать какие-то образы. И вызывали. Я знал, что такое ЯМР. Но я по-прежнему не знал, кто я.

– Служба Вашей безопасности доставила Вас сюда. Здесь, в Вашей спальне, оборудовали медицинский пост. Виктория Сергеевна – Ваш личный врач, Светлана Геннадьевна – врач-реаниматолог, невролог. Удивительно, что Вы не помните Викторию Сергеевну, ведь она работает у Вас уже несколько лет. Возможно, это действие лекарств…

В его голосе я не услышал уверенности.

– Я же Голиков Аркадий Вениаминович, – представился мужчина, – профессор неврологии. Меня пригласили проследить за Вашей реабилитацией. Я буду навещать Вас каждый день.

Профессор Голиков точно знал, кто он. И знает, кто я. В отличие от меня. Хотя нет, я же теперь знаю имя – Олег Петрович. Знаю, что Виктория Сергеевна – мой личный врач. Я перевёл на неё взгляд. В её глазах читалось искреннее переживание, женщина явно беспокоилась обо мне. Похоже, она меня давно и хорошо знает. Но я её не знал: ничто в ней не напомнило мне ни о том, кто она, ни о том, кто я.

Возвращаясь взглядом к профессору, который в этот момент рассказывал о своих званиях и регалиях, я спросил:

– Кто я? – мой голос постепенно обретал устойчивость.

– Как кто? – Вопрос не только прервал перечисление его врачебных достоинств, но и поставил в тупик, как самого Аркадия Вениаминовича, так и обеих женщин-докторов.

Беспокойство в глазах Виктории Сергеевны достигло апогея и переросло в панику, и из её глаз всё-таки покатились теперь уже несдерживаемые слёзы, которые я не столько увидел, сколько услышал, потому что она всхлипнула. Действительно, эта женщина знает меня хорошо, и потому так переживает. Я опять стал разглядывать её. В поле зрения оказалась и другая женщина-врач, которая, в отличие от Виктории Сергеевны выглядела абсолютно спокойной; в её профессиональном взгляде медика, пристально наблюдающем за мной, я не увидел ни одной эмоции.

В этот момент в комнату вошли два человека в строгих костюмах, без медицинских халатов. По их военной выправке я сразу понял, что они не врачи.

Надо же! Я знаю, что такое военная выправка! Но эти люди для меня также оказались незнакомцами. Седовласый мужчина, далеко не старый, но и не молодой, подошёл к подножию кровати и пристально посмотрел на меня. Более молодой его спутник встал поодаль, ближе к двери. Я понял, что они находились за неприкрытой дверью, и наш разговор привлёк их внимание, точнее – внимание седовласого. Именно в нём я почувствовал лидера. Второй же военный – явно подчинённый.

Наконец Аркадий Вениаминович собрался с мыслями и спросил:

– Вы не знаете, кто Вы?

Его вопрос заставил меня вернуться к нему взглядом. Загорелый профессор стоял, слегка склонившись надо мной. Я почувствовал резкий запах дорогого мужского парфюма. Оказывается, я помню, что такое парфюм и какой он бывает.

Профессор Голиков внимательно наблюдал за моей мимикой и глазами. Я понял: ищет подходящий диагноз.

– Не знаю.

– Вас зовут Олег Петрович Айдашев. Вам знакомо это имя и фамилия? – его взгляд был острым, как у коршуна. Надо же я и про коршуна знаю!

– Нет, – медленно выдохнул я.

– Но Вы помните, сколько Вам лет? – продолжил Аркадий Вениаминович.

– Нет.

– У Вас есть жена – Елена Айдашева и двое детей, – вмешалась Виктория Сергеевна, – они сейчас в Лондоне. Вы их помните?

В её голосе слышалась надежда, но я не помнил:

– Нет.

Следом за ней заявил о своём существовании седовласый военный:

– Меня ты тоже не помнишь?

– Не по-омню, – слова давались нелегко. Говорить «нет» было проще.

– Пригласите, пожалуйста, маму Олега Петровича, – попросил невролог Викторию Сергеевну, глаза которой блестели от слёз. Двое мужчин-военных расступились, пропуская темноволосую женщину-врача, хотя она вполне могла их обойти, размеры комнаты позволяли: и десятерым здесь не было бы тесно.

Когда семейный доктор удалилась, к постели подошёл седовласый военный в штатском.

– Олег! Ты что это надумал? Посмотри на меня. Разве ты меня не помнишь? – Мужчина, стараясь улыбаться дружелюбной улыбкой, не скрывал своего беспокойства. Он говорил, как шаг чеканил: голос его был резким и отрывистым. Серые глаза же стальным взглядом буквально впились в меня.

– Нет.

– Мы же с тобой столько вместе прошли! Столько пережили! Вспомни, как в прошлом году в тебя стреляли. Помнишь? После приёма у президента. Тебя тогда Джон собой прикрыл, твой личный охранник.

Говоривший седовласый мужчина-военный указал на второго военного, который как будто совершенно невозмутимо смотрел на меня.

Я не помнил ни как стреляли, ни приёма у президента, ни самого президента, ни своего охранника Джона.

– Не помню, – выдавил я из себя.

Седовласый начал перечислять, по-видимому, значимые для Олега Петровича события из его жизни, но которые мне не говорили абсолютно ничего. Правда, я узнал, что зовут его Виктор, и он начальник моей службы безопасности, а по совместительству – лучший друг. Оказывается, у меня такая служба имеется. Ну и крут же я! И опять я поймал себя на том, что знаю, что такое крут. Точнее, я понял, что это что-то такое, что позволяет быть мне не таким как все, значимее, чем другие. Но чем конкретно я крут, я не знал. Только понял, что это так.

Да и Виктор тоже явно был крут. Профессор, стоявший по другую сторону кровати, и бывший, по-видимому, в среде врачей тоже очень крутым, сейчас молчал, как рыба, пока тот пытался разбудить мою память, практически прервав его профессиональную деятельность своей тирадой.

Вскоре двери опять распахнулись, и в них быстро вошла уже немолодая женщина относительно хрупкого телосложения, за которой следовала Виктория Сергеевна. Докторша сумела взять себя в руки, и сейчас в её глазах, хотя и читалось волнение, слёз не было.

– Олег! – бросилась ко мне женщина, предположительно моя мама, вынуждая профессора отойти в сторону. Она схватила меня за свободную от капельницы руку, пожала её, затем наклонилась и поцеловала в щёку. Уверенными движениями стала поглаживать мои волосы ото лба к затылку. По-видимому, это был жест, хорошо знакомый её сыну с детства.

– Мне сказали, что ты что-то забыл, – было очевидно, что женщина подыскивает слова, не зная, как спросить. Наконец, она собралась и спросила в лоб:

– Олег! Ты меня помнишь? Я твоя мама.

Я не помнил. И отвечать не пришлось, она поняла это по моим безучастным глазам. Слёзы навернулись у неё на глаза. И опять я услышал всхлип с той стороны, где в этот момент стояла Виктория Сергеевна.

– Как же так? Как же..? – запричитала та, что назвалась мамой. – Ну…, ведь Семёна и Наташеньку ты помнишь?

Она проговаривала слова быстро, но с паузами, выдававшими её волнение и надежду.

– Нет, – на большее меня не хватило, да и не требовалось большего в сложившейся ситуации.

– Это же твои дети! Ты их так любишь! – Отчаяние женщины нарастало. Я понял, что она, как мать и бабушка, не может принять тот факт, что я могу не помнить своих детей. Её бегающие от волнения глаза чуть ли не кричали, что это абсолютно невозможно.

Вдруг она обратилась к профессору неврологии, резко изменив отчаянный тон своего голоса на наступательно-требовательный:

– Сделайте что-нибудь! Срочно! Сделайте! Вы же – профессор, Вам же за это немалые деньги платят. Срочно приведите его в чувство. Олег Петрович не должен быть без памяти. Он должен всё помнить. Люди его уровня не имеют права забывать. Слишком большая ответственность. Вы же знаете, за состоянием его здоровья следит всё правительство. Президент может навестить его в любой момент. Олег Петрович нужен стране в полном здравии.

С каждым последующим словом тон женщины, которая только что была потрясённой и растерянной матерью, становился всё жёстче, выдавая в ней человека, умеющего требовать и даже командовать. Она требовала восстановления памяти у своего сына, отчитывая медработников по полной программе, как будто это благодаря им и влитым ими лекарствам он, то есть я, всё позабыл. Досталось и Виктории Сергеевне, отчего её редкие всхлипы перешли в настоящие рыдания, и другой докторше, чьё имя я успел к этому моменту забыть, впрочем, как и имя профессора. И это меня тоже удивило: я знаю, что у меня хорошая память, и таких вещей, как имена тех, с кем я имею дела, я никогда не забываю. Ну, хоть что-то о себе я помню!

Почему же сейчас забыл? Лекарства. Догадаться было нетрудно, именно на них списывала все мои проблемы с памятью женщина-мать в своём гневно-обличительно-требовательном монологе, который никто из присутствующих не посмел прервать ни единым словом. Даже профессор, который ещё совсем недавно рассказывал мне о своих регалиях тоном человека, знающим себе цену, ни слова не сказал в своё оправдание. Он молчал и внимательно слушал, впитывая в себя информацию так, как если бы это был не простой наезд потрясённой, но очень высокопоставленной матери, а выступление его коллеги на международной конференции. Я и про международные конференции знаю!

Я закрыл глаза. Голоса стали отдаляться, зато появился наползающий на меня из темноты туман, сквозь который отчётливо раздался голос седовласого Виктора – начальника службы безопасности, рискнувшего, наконец, перебить мою мать.

– Анна Андреевна, давайте выйдем и обсудим всё в другой комнате. Олег, по-моему, притомился. Пусть отдохнёт.

– Да, Анна Андреевна, – вторил ему голос профессора, – лучше сейчас оставить Олега Петровича. Пусть поспит. Мы сделаем ему дополнительную капельницу, выведем все седативные препараты. Возможно, память восстановится.

Последние слова я больше угадал, чем услышал, погружаясь во тьму сна.

История жизни

Дни потекли один за другим. Вялость языка и сонливость прошли очень быстро. Чуть ли не на следующий день я уже соображал достаточно споро: многочасовая капельница подействовала. У меня получалось наблюдать и анализировать всё, что я видел и слышал. Из этого я сделал вывод: что бы там со мной ни случилось, мозг в порядке. Однако моя мыслительная деятельность вертелась вокруг того, что я видел, слышал, нюхал, кушал, ощущал. И не больше. Опереться на события своей жизни, на воспоминания о себе, своей семье и знакомых мне людях я не мог. Как только я пытался вспомнить или представить то, что забыл, – ничего не получалось.

Уже на второй день после того, как я очнулся, мне принесли семейные фотоальбомы. Женщина по имени Анна Андреевна, назвавшаяся моей мамой, рассказала мне о каждой фотографии целые истории. Так я узнал, что мой отец Айдашев Пётр Алексеевич – тёзка великого Петра Первого, о котором я, так же как и об отце, слышал впервые. Почему? Если я забыл свою личную историю, причём здесь царь?

Пётр Алексеевич Айдашев был генералом ГРУ. Когда проходил развал Советского Союза и делёж государственной собственности, ему досталась целая отрасль по добыче одного из редкоземельных металлов, залежами которого богата наша страна. Таким образом, он стал олигархом и из ГРУшника превратился в настоящего капиталиста. Задача перед ним была поставлена следующая: когда всё рушится и государство не способно обслуживать и содержать как себя, так и свою промышленность, он, как истинный патриот и опытный разведчик, должен был не только сохранить отрасль, но и по возможности приумножить. А также не допустить, чтобы иностранцы воспользовались неразберихой и беспределом, которые творились в стране в те годы и за бесценок прибрали к своим рукам ресурсы и промышленность страны. Тем более что приватизацией занимались люди, ненавидящие всё советское. Они стремились, пусть дёшево, лишь бы быстро, государственную собственность перевести в частную, отрезая, таким образом, возможности реставрации социализма.

Многие предприятия и целые отрасли тогда стали либо целиком частными, либо с долей государственного участия. Из бывших партийных и комсомольских функционеров, государственников, КГБэшников и ГРУшников был сформирован целый класс в государстве – класс олигархов. Впрочем, к ним быстро примазались те, кто «заработал» свои миллиарды «потом и кровью», «тяжко трудясь» на ниве предпринимательства под названием спекуляции, рэкет и беспредел. Возможно, кому-то и, правда, повезло.

Не все олигархи сумели удержать и приумножить доверенное им добро, ведь опыта хозяйствования у них часто не было. Кто-то от роскоши и открывшихся возможностей «с катушек съехал», кто-то спился, кого-то убили, кто-то просто не справился. Более активные и удачливые предприниматели с хорошей поддержкой преступных группировок, практически правивших в стране в девяностые, и спецслужб, как наших, так и зарубежных, заменили выбывших олигархов, и теперь олигархия – это достаточно разношёрстная по своим жизненным идеалам и стремлениям верхушка общества.

В отличие от не справившихся с народным добром олигархов, Пётр Алексеевич оказался хорошим хозяйственником. Отрасль процветала, было подписано множество контрактов на совместные с зарубежными партнёрами разработки и переработку, но контрольные пакеты акций всегда оставались в руках его и государства. Правда, одним перерабатывающим заводом и парой старых приисков пришлось пожертвовать, нерентабельность капиталист себе позволить не мог. Зато оставшиеся заводы модернизировал и роботизировал, расширил спектр готовой продукции. В общем, сейчас это процветающая отрасль, хорошо поддерживающая бюджет страны, как налогами, так и целевыми вливаниями денежных масс по личной просьбе президента. Кому-кому, а ему не откажешь. Да и отказывать ни Пётр Алексеевич, ни я, то есть Олег Петрович, никогда и в мыслях не держали. Что мой отец, что я, всегда были патриотами этой великой, хотя и со странной судьбой, страны.

В 1999 году отец скоропостижно скончался от инфаркта: сказались нагрузки, стрессы и разочарование. Особенно последнее. Ему, как бывшему генералу ГРУ, воспитанному при Советском Союзе в духе патриотизма и любви к Родине, было особенно больно видеть, как страну буквально на куски пилили и растаскивали по частям, как его Великую Родину сначала расчленили, а потом почти обанкротили. Ему было стыдно за пьяницу-президента, за людей, чьи человеческие качества добросердечности, искренности и даже наивности, присущие русской нации, сменились непримиримостью, безжалостностью, жадностью и беспредельной тупостью, не видящей ничего дальше стодолларовой бумажки. Но ещё больше ему было стыдно за себя, за многих своих бывших друзей, сослуживцев, которые во всём этом беспределе участвовали. От этого он стал расслабляться по вечерам стаканом водки. Виски же и джин не пил принципиально, считая эти напитки недостойными русского офицера. Водка тоже внесла свою лепту в развитие инфаркта.

Мама моя, Анна Андреевна, была ему верной супругой и единственной любовью всей его жизни, как и положено верной подруге советского офицера. Не всегда они жили в Москве, была и заграница, и гарнизоны в советских глубинках. Вот и мы с братом родились на Дальнем Востоке. Случилось это в конце шестидесятых. На свет появились сразу два близнеца – я, то есть Олег, и Дмитрий.

С братом мы были очень дружны и почти полными копиями друг друга, чем часто пользовались, особенно когда дело касалось девушек и экзаменов. Несмотря на внешнюю схожесть, я был больше гуманитарий. Дмитрий же впоследствии стал физиком-ядерщиком, академиком Российской академии наук, автором множества книг по ядерной физике. Я же поступил в МГИМО, закончил экономический факультет, работал вместе с отцом и принял после его смерти всю его империю. И вот уже полтора десятка лет несу эту ношу.

После старых часто чёрно-белых фотографий пошли цветные. Это уже была другая история. В ней я познакомился со своей будущей женой Леной на втором курсе МГИМО. Она же тогда только поступила в институт и была на первом курсе факультета международной журналистики. Наша любовь была яркой и сильной, и ею я уже с братом не делился.

Лена из очень хорошей семьи – дочка одного из высокопоставленных дипломатов. Почти вся её жизнь до замужества прошла заграницей, но в институт поступила в Москве. Собиралась стать журналистом-международником, как Познер. Однако замужество поставило на её карьере крест. В девяностом мы поженились, через год родился сын – Семён, через три – дочка Наталья, или Натали, как её любила называть Лена. Жизнь к этому времени уже стала другой, семья олигарха – это совсем не семья офицера ГРУ.

Брат также женился, правда, дважды. Первый его брак закончился, почти не начавшись, разбежались через пару месяцев после свадьбы. Девчонка оказалась хотя и умной, училась, как и он, на физмате МГУ, но совершенно не приспособленной к жизни и очень обидчивой. Прямолинейность генерала ГРУ, который видел в ней обыденность и серость, желающую примазаться к его сыну, в восьмидесятые годы экипированному по самой последней моде, имеющему все новинки современной техники, не позволила гордости девушки сносить колкости отца, да и мамы тоже, и она ушла. Брат горевал, но недолго. Правда, женился во второй раз он только спустя почти двадцать лет. На молодой аспирантке, которой он писал рецензию на диссертационную работу. Как увидел девушку, так и влюбился. Через год у них родился сын, Павлик.

– Где мой брат сейчас? – спросил я Анну Андреевну, которую пока что никак не получалось воспринимать как мать.

Она не то, чтобы растерялась, но как-то вся съёжилась, прежде чем ответила. Было очевидно, что эта тема очень болезненна для неё.

– Его больше нет в живых, – произнесла она, выпрямив спину, которая в этот момент напряглась так же, как и её душа, – но позволь мне эту страницу нашей жизни пока что не перелистывать. Я обязательно тебе всё расскажу. Чуть позже.

– Давно он умер? – спросил я опять, желая узнать только когда и дальше ни о чём не спрашивать.

– Недавно, очень недавно… Давай не сегодня. – Женщина произнесла эти слова с такой болью в глазах и мольбой в голосе, что я понял, не стоит пока об этом говорить.

В течение нескольких дней я просматривал семейные видеозаписи, на которых были запечатлены родители, брат с семьёй, мои дети в самых разных возрастах: от младенческого до взрослого, ведь сейчас им обоим уже за двадцать. Сын закончил учёбу и возглавил наш филиал в Англии. Дочь учится в самом престижном английском университете.

Был запечатлён на этих видеозаписях и я. Но и на них я по-прежнему себя не узнавал, как не узнавал всех своих домочадцев.

Анна Андреевна часто сидела рядом и комментировала мне всё, что я смотрел. Когда я уставал от просмотров, то читал книги по истории. Её я тоже забыл, хотя помнил всю или почти всю терминологию, а вот персонажей забыл. Много полезной информации о положении дел в стране, о недавней её истории, мне рассказал Виктор.

Выяснилось, что мой лучший друг и начальник моей службы безопасности Виктор Викторович Пермяков, вот уже на протяжении последних лет двадцати, с тех самых пор, когда КГБ переименовали в ФСБ, и многие офицеры оказались не у дел, перекочевал к моему отцу и стал моим личным телохранителем. Правда, за эти годы связей с этим ведомством он не потерял, и, благодаря службе у отца, даже не лишился красной корочки и погон. Больше того, постепенно продвинулся от майора до генерала. И все эти двадцать лет он мой главный советчик, мои глаза и уши, мой щит и меч.

На пятый день меня пришёл проведать президент. Несколько общих слов, пожелание скорейшего выздоровления и возвращения памяти, воспоминание о футбольных матчах, в которых я, оказывается, тоже принимал участие наравне с президентом и другими видными людьми, – чуть больше десяти минут. Но и этот визит не помог мне что-либо вспомнить. Президента ещё до нашей встречи поставили в известность, что я потерял память. Он выразил по этому поводу беспокойство, сказав, что факт этот разглашать не стоит: чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Даже премьеру не стоит говорить, хотя именно с этим человеком я, как мне сказали, дружил.

Помимо президента приходили и другие: депутаты Думы, члены правительства. Из них только премьера Виктор подпустил ко мне на полчаса в надежде, что в моей голове что-нибудь всколыхнётся, но не всколыхнулось.

Я видел этого человека по огромному телевизору, который появился в моей спальне на третий день вместе с видеофайлами. Но я его не помнил, и не помнил, что мы с ним, оказывается, заядлые друзья вот уже лет десять и столько же вместе фанатеем от всяких гаджетов, автомобилей, яхт и других чудес прогресса. Надеюсь, он не догадался о моих проблемах с памятью: я слушал, он говорил, а Виктор был рядом и, как только разговор коснулся моих дел, тут же объявил, что профессор Голиков запретил мне говорить о делах. И вообще, мне уже пора отдыхать. Премьер ушёл, так ни о чём и не догадавшись.

На шестой день из Лондона прилетела моя жена – Лена. Сказать примчалась – нельзя. Ведь прошло больше недели, как со мной что-то случилось, но эта тема пока что была под запретом. Как сказал Виктор, мы обязательно об этом поговорим, но позже, когда я окрепну. Видимо произошло что-то очень серьёзное, раз на этой теме табу.

Лена пришла ко мне сразу после обеда. Стройная, ещё достаточно красивая женщина, стояла передо мной и пыталась выжать из себя улыбку, в то время как в её глазах читалась усталость от перелёта и хорошо видимая мне печаль женщины, которая в течение последних нескольких лет пребывает в депрессии. Опущенные уголки губ, потускневшие глаза выдавали в Лене не встревоженную супругу, а уставшую от жизни женщину. Увидев её в первый раз, я по каким-то едва уловимым признакам понял, что моя жена не чурается алкоголя. В дальнейшем моя догадка подтвердилась. Бокал хорошего вина оказался чуть ли не постоянным её спутником.

– Как ты? – наконец она прервала молчание, как будто решив, что дала мне достаточно времени на разглядывание. Лена подошла к кровати и поцеловала меня в лоб.

– Хорошо, – попытался улыбнуться я. Не знаю, получилось ли. Улыбаться не хотелось. Передо мной был не родной человек, а моложавая незнакомка средних лет, которая сошла в явь с просмотренных мной видео и фотографий, где в большинстве случаев она была значительно моложе и жизнерадостнее.

– Ты меня не помнишь? – решила уточнить она полученную ранее информацию.

– Не помню. Я никого не помню. События из своей жизни тоже забыл, – ответил я.

Указав на телевизор, по которому я перед самым её приходом смотрел очередной фильм из видеоархива семьи, продолжил:

– Вот, изучаю видеоархив. Как будто это всё не со мной было. Чья-то чужая жизнь. А где моя – не знаю.

– Это твоя жизнь, – сказала супруга, – она была яркой и интересной, не отказывайся от неё. Нам есть, что вспомнить.

– Я знаю. Вижу, – опять указал я на застывший кадр, на котором мы с ней и с детьми выходим из моря где-то в субтропиках или даже тропиках.

– Это Сейшеллы, девяносто седьмой, – уточнила жена. Я не стал её перебивать, хотя название места, где мы тогда отдыхали, ни о чём мне не говорило. Я уже понял, что с географией, как и с историей, у меня теперь тоже туго. Хотя что такое депрессия и алкоголь, почему-то знаю. Она же продолжила:

– Мы тогда праздновали там третий Наташкин день рождения. К нам прилетали на пару дней мои родители и сестра, помнишь? Целый остров был в нашем распоряжении. Это было просто восхитительно!

Воспоминания на миг сделали её лицо счастливым. Видимо, там действительно было здорово. Но я не помнил. Она поняла это по моим глазам и опять погрустнела.

– Мы тогда занимались дайвингом, это было очень красиво и весело. Много смеялись.

Я ничего не помнил, нажал на кнопку пульта, и фильм продолжился иллюстрацией к её рассказу. Лена села на кровать рядом со мной, и мы вместе досмотрели его. Время от времени она вставляла свои комментарии, машинально спрашивая: Помнишь?

Передо мной проплывали дни отдыха чужой семьи. Я видел себя, но это был как будто другой человек. На вид я. Но я его не помнил. Как не помнил ни своей жены, ни детей. Это были чужие мне люди. Абсолютно чужие.

Я нюхал запах её духов, конечно же, очень дорогих, но он мне ни о чём не говорил и даже не очень нравился. Я пытался представить запах моря, запах кожи Лены, но не получалось. Последнее мне даже почему-то стало неприятно. Эта женщина не вызывала во мне чувств. Никаких. Она была мне абсолютно чужой. Получается, я забыл не только события, но и свои чувства? Но ведь я знал из рассказов Анны Андреевны, своей мамы, что очень любил свою жену и детей. Должно же хоть что-нибудь дрогнуть! Но не дрогнуло.

Я дотронулся до руки Лены, потом взял её руку в свою. Ничего. Пусто. Даже тело не отозвалось. Я не реагировал на Лену ни как на близкого человека, ни как мужчина на женщину.

Лена поняла мой жест, как приглашение, и наклонилась надо мной, прильнув к моим губам. Её распущенные до плеч белокурые волосы коснулись моих щёк. Моё тело слегка отозвалось неким намёком на возбуждение, который быстро ускользнул от меня. Этот поцелуй и мимолётное возбуждение также не помогли мне вспомнить свои чувства к этой женщине, которые были отчётливо видны на видео и которые я явно испытывал когда-то. Она поняла.

– Ты вспомнишь, ты обязательно вспомнишь, – пообещала она мне и вылетела из комнаты, в своём бегстве скрывая слёзы. Я ничем не мог ей помочь.

Профессор Голиков навещал меня каждый день, как и обещал. Однажды он привёз с собой специалиста по памяти, академика Виктора Эдуардовича Зимницкого. Из его консультации я понял, что случай со мной – не типичный. Потеря памяти – выборочная, как будто кто-то взял и стёр мою личную историю и то, что с ней связано: людей, которых знал, отношения и чувства, места, где побывал. А также все те знания, которые могли бы мне напомнить что-то, явиться якорями для моей памяти.

Всё остальное я более-менее помню, а если и забыл, то очень быстро выучиваю заново. Вот только свою жизненную историю легко выучить никак не удаётся: события запоминаю, но не вспоминаю. Переживания, эмоции, чувства – всё это осталось только в фото и видеоархиве. Впрочем, академик Зимницкий обещал заняться восстановлением моей памяти самыми разными методами: от медикаментозных до гипнотического транса. И сдержал своё слово: лекарств прибавилось, и уже на следующий день он провёл со мной первый сеанс гипноза. Что я говорил под гипнозом, – не помню. Виктор Эдуардович же заявил, что поломка произошла на очень глубоком уровне, и даже гипноз не помог мне что-либо вспомнить. Последующие ежедневные сеансы также ни к чему не привели. Однако наше общение было не совсем пустым.

Академик Зимницкий оказался очень интересным и многосторонним человеком. Вскоре мы с ним, если не подружились, то стали хорошими собеседниками. Точнее, говорил обычно он, я слушал. Таким образом, мы «обсуждали» с ним проблемы науки в целом и медицины в частности. Эта тема заинтересовала меня, по-видимому, мой брат-близнец, тоже академик, привил мне любовь к подобным разговорам. Много рассказывал Виктор Эдуардович и о феномене памяти, психике, психиатрии. Одним словом, общение с ним стало для меня настоящим праздником, отвлекающим от темноты забвения и неудачных потуг что-либо вспомнить.

Впрочем, интересной собеседницей оказалась и моя мама – Анна Андреевна. От неё я узнал многое не только о своей прошлой жизни, но и о ситуации в стране, правительстве, президенте. Она рассказывала мне о людях, которых знала сама, и которых знает вся страна. То, как она это делала, не было скучным. Наоборот, её слова, сдобренные метким, но не злым, юмором, живыми примерами из жизни, которые она сопровождала обильной мимикой, и чувство такта, которое помогало ей вовремя понять, что я устал, и нуждаюсь либо в переключении, либо в отдыхе, – всё это делало наше общение не тягостным для меня. Напротив, я даже ждал, когда она придёт и устроится в кресле рядом с кроватью, которое появилось в тот же день, как я очнулся.

Общение же с женой Леной не доставляло мне той же радости, что и общение с мамой. Вроде бы и темы для разговоров те же. Но присутствием этой женщины я тяготился. И, по-моему, она это почувствовала. Во всяком случае, дольше получаса в день у моей кровати ни разу не задержалась.

Зато другая женщина, доктор-реаниматолог Светлана Геннадьевна, оказалась настоящей находкой для меня. Она находилась в соседней комнате каждый день, оставляя свой пост только на ночь под присмотром молодого доктора Григория, о котором мне трудно что-либо сказать, так как утром он исчезал, а по ночам я хорошо сплю. Светлана, или Света (так я её стал называть с первого же к ней обращения, чему она, естественно, не противилась), приходила ко мне по первому зову, стоило только на кнопочку на пульте нажать. Звать же я старался её почаще. Правда, только тогда, когда у меня никого не было. Собеседником она оказалась так себе, или мне просто не удалось её разговорить. Чёткие, однозначные ответы, – и всё. То ли она побаивалась со мной разговаривать, то ли ей это было запрещено. Других причин я не увидел, потому что эта женщина не была «блондинкой», интеллект у неё на лице, да и оказалась она не много, не мало – доктором медицинских наук. Как я понял, к олигарху без чина не допускают.

Несмотря на то, что пространного разговора не получалось, я просил её посидеть в кресле рядом с кроватью, придумав, что мне так спокойнее. Впрочем, мне так действительно было спокойнее. Она читала, несколько раз даже вязала, – я был согласен на всё, лишь бы была рядом. Её присутствие явилось хорошим успокоительным средством для меня, мне нравилось смотреть на неё, чувствовать её рядом. Я понял, что влюбляюсь в эту женщину.

Виктория Сергеевна – доктор, которая рыдала, когда поняла, что я потерял память, куда-то подевалась ещё в первую неделю после моего пробуждения. Когда я спросил Светлану, куда она пропала, то услышал, что Виктория Сергеевна уволилась, подробностей она не знает.

Несколько раз в день ко мне заходил Виктор – начальник моей службы безопасности. Он тоже вспоминал разные случаи из жизни, в которых мы оба были действующими лицами. Истории часто детективные, интересные, но не больше. Я их узнавал заново.

Так я узнал, что когда-то, ещё в начале девяностых, когда отец набирал охрану, Виктор пришёл к нам сначала как телохранитель отца. Но очень скоро я понял, что он не только хороший телохранитель, но и замечательный охотник. Охота же была моим большим увлечением и одним из немногих пунктов, которые делали нас с братом не совсем одинаковыми, потому что тот был настоящим пацифистом. Как только я осознал, что нашёл близкую душу, то сразу вытребовал Виктора в свои телохранители. Взамен я отдал отцу одного из своих охранников – огромного и всегда невозмутимого бывшего спортсмена-самбиста Джона, которому имя Джон шло гораздо больше, чем чуть ли не ласковое Женя, данное ему при рождении, и которым его никто не называл.

На охоте Виктор заменил собой недостающего мне и не желающего убивать живых существ брата, с которым мы, как истинные близнецы, по жизни были почти неразлучны. Во всяком случае, до последней его женитьбы, когда жена, а затем и ребёнок, заняли его время настолько, что мы стали видеться не чаще раза в неделю.

После смерти отца в моей армии охранников прибыло: в неё опять вернулся Джон. И хотя он уже давно не молод, под его охраной я всегда чувствовал себя в безопасности. Так сказал Виктор, знакомя меня с телохранителями, которые знали меня, но которых не знал я. Джон, как и ещё один мой телохранитель – Сергей, высокий красивый мужчина, постоянно живут в доме, практически не покидая его. У них нет ни семей, ни близких. Как выразился Джон однажды:

– Вы, Олег Петрович, да Анна Андреевна – моё всё. Почти вся жизнь с вашей семьёй, с тех пор, как в начале девяностых ушёл из милиции и из спорта.

Если Джон знал о моей потере памяти, потому что оказался рядом с Виктором в момент моего пробуждения, то Сергея было решено оставить в неведении, как и всю остальную охрану и прислугу.

Ещё от Виктора я узнал, что люблю и умею играть в шахматы. Действительно, как только он принёс доску и устроил её на моей кровати, я тут же понял, что от меня требуется. Теперь каждый раз, когда Виктор ко мне заходил, он сразу же раскладывал шахматную доску, и все наши с ним разговоры стали проходить за шахматной партией. Играет в шахматы и Джон. С ним я тоже уже сыграл несколько партий, и все выиграл, правда, не сразу. Сергей же – моя молчаливая тень. Впрочем, Джон также неразговорчив. Эти двое обычно сидят за дверью моей спальни, и совершенно не лезут мне на глаза, если я их, конечно, не зову. А я их, как правило, не зову.

Женщины

Через две недели я встал с постели, хотя профессор Голиков настаивал на продолжении постельного режима до трёх недель. Но я больше не мог лежать, всё тело ныло и стонало от бездействия, несмотря на то, что его ежедневно полностью массировал доктор китайского происхождения, который почти не говорил по-русски. Он разминал и растирал мои кожу и мышцы, занимался с суставами и позвоночником, и даже делал массаж головы. Кроме того, он каждый день тыкал в меня иголки, налаживая потоки Ци в моём организме. К сожалению, на возвращение памяти нормализация движения энергии никак не повлияла. Зато я почувствовал себя вполне способным вести более подвижный образ жизни, чем лежать в постели, читать, слушать, смотреть и играть в шахматы.

Итак, я встал. И сразу же направился в гардеробную, вход в которую был между кроватью и окном. Здесь я увидел невероятное количество костюмов, рубашек и других видов мужской одежды. Всё было аккуратно развешено и разложено. Я выбрал свободные джинсы и футболку синего цвета, такие же синие кроссовки и пошёл гулять по дому. Виктор и доктор Светлана неотступно сопровождали меня. Я же надеялся на память тела, о которой мне рассказал академик Зимницкий. Может быть, она поможет мне всё вспомнить.

Дом также казался мне незнакомым. Открывая двери комнат, которых было не мало, я ни разу не угадал, что ждёт меня внутри. Я по-прежнему ничего не помнил. Даже, когда сидел в своём кресле в собственном рабочем кабинете, мне не удалось вызвать воспоминания своих былых ощущений и эмоций.

Обедал и ужинал я в компании с Леной и Анной Андреевной, которые не скрывали своей радости, что я вышел к столу. Они дружелюбно разговаривали друг с другом, из чего я сделал вывод, что моя мать и жена хорошо ладят между собой, хотя одновременно сразу двоих у своей кровати я их не видел ни разу. Перед Леной стоял бокал вина, и она время от времени отпивала из него по глотку. Ей хватило бокала на весь обед, который длился минут сорок. Это меня порадовало: значит, моя жена хоть и любит выпить, но до алкоголизма пока не дошла.

После обеда мы перешли в гостиную и удобно устроились в креслах. Пока женщины разговаривали, время от времени пытаясь втянуть меня в свой разговор, я большей частью молчал, слушал и впитывал в себя информацию о быте семьи, детях и общих знакомых. Что я мог обо всём этом сказать? Мне оставалось только вежливо улыбаться.

Ещё через пару дней после ужина я вышел на улицу в сопровождении Виктора. Мы беседовали обо всём, что попадалось нам по пути. За нами молча следовали Света и Джон. Теперь эта парочка сопровождала меня повсюду: Джон, как телохранитель, а Света, как врач, на всякий случай. Таково было распоряжение Виктора, хотя я и не совсем понимаю, зачем моему телохранителю ходить за мной по пятам в моём собственном доме, где секьюрити на каждом шагу, да и камеры повсюду. Против Светы я ничего не имею, её сопровождение мне приятно. Впрочем, и против Джона я тоже ничего не имею, просто не понимаю зачем.

Вскоре к нам присоединились Лена и Анна Андреевна, которые тут же стали помогать Виктору восстанавливать мои утерянные знания о собственном доме и территориях вокруг.

Мы гуляли по парку, окружавшему дом, который оказался и не домом вовсе, а настоящим дворцом: кругом мрамор, скульптуры, лестницы, фонтаны. Когда я почувствовал усталость и вялость в ногах, и сказал об этом Виктору, он пригласил нас всех пройти в беседку неподалёку. Внутри беседки было просторно, по кругу стояло несколько кресел-качалок. Я тут же занял одно кресло и стал смотреть на открывшийся мне вид заката.

Оказывается, дворец был построен на возвышенности. Вокруг него раскинулся парк с аллеями и фонтанами. С западной стороны местность постепенно понижалась, представляя собой достаточно пологий склон холма, у подножия которого раскинулась река. За рекой открывался красивый вид на зелёные просторы, над которыми сейчас садилось солнце. Удивительное зрелище. Ярко-розовые всполохи прорывались сквозь череду сизых облаков, подсвечивая их изнутри.

Видел ли я раньше закат? Но ведь я же понял, что это закат. Значит, видел. Но почему сейчас я, как будто впервые в жизни, любуюсь этой необыкновенной красотой?

Впервые за последние дни я ощутил спокойствие. И понял, что смирился с потерей памяти. Если мир так прекрасен, он достоин того, чтобы его узнавать повторно.

Прошло ещё несколько дней. Я уже вполне освоился в доме и в своём прошлом, специально познакомился со всей прислугой и каждым из секьюрити, надеясь, что хоть что-нибудь, как крючок, подцепит мою память, и я смогу вытащить за этот крючок её содержимое. Ни у кого из работающих в моём доме моё поведение не вызвало подозрений, потому что, как сказал Виктор, после трагедии, происшедшей со мной, весь старый обслуживающий персонал, был уволен и набран новый. Кроме Джона и Сергея. Да ещё, пожалуй, повара – Эллы Матвеевны, которая была не просто поваром, а подругой Анны Андреевны ещё со времён службы отца на Дальнем Востоке.

Элла Матвеевна также была женой офицера. К сожалению, она рано овдовела: её муж умер от рака лёгких, он был заядлым курильщиком. Детей у них не было. Зато готовить Элла Матвеевна умела отменно, обучая поварскому искусству скучающих офицерских жён. Спустя годы, когда в дом олигарха потребовался повар, Анна Андреевна вспомнила о ней, написала письмо и пригласила жить в нашем доме. С тех пор вот уже больше двадцати лет Элла Матвеевна – неизменный повар в доме Айдашевых. Хороший, покладистый человек, не намного младше Анны Андреевны, стала душой нашей кухни. Конечно, рядом с ней всегда были и есть сейчас помощники, которые под её чутким руководством занимаются черновой кухонной работой. Элла Матвеевна же всегда сама проверяет и закладывает в готовящиеся блюда продукты, тщательно наблюдая за процессом приготовления пищи, снимает пробу.

Надо сказать, факт замены обслуживающего персонала в доме после моего падения меня удивил. Подумаешь, упал, стукнулся головой! Персонал то зачем менять? Виктор объяснил, что сделано это было с целью сокрытия факта потери мной памяти, ведь я мог проколоться перед людьми, некоторые из которых знали меня и мои привычки в течение нескольких лет. Кроме того, они могли рассказать мне о том, что же со мной случилось, а беспокоить меня раньше времени доктора, наблюдающие за мной, запретили строго настрого.

Так я узнал, что всё-таки произошла трагедия, но никто не торопится просветить меня в том, что же всё-таки случилось. Уклонился и Виктор со словами: «Всему своё время. Ты обязательно всё узнаешь. Никто ничего от тебя не собирается скрывать. Ведь я же говорю тебе, что твоё падение – не случайность». Совсем заинтриговав меня, Виктор сменил тему. Я не стал настаивать, понимая, что из генерала вытащить информацию, которую он пока не желает разглашать, невозможно. В противном случае он бы не был генералом ФСБ.

За прошедшие дни я прочитал несколько книг и прослушал пару лекций по истории, затем перешёл к экономике. Каждый вечер, если погода позволяла, а она позволяла, потому что было начало августа, я шёл в беседку смотреть на закат. Света и Джон (или Сергей), следовали за мной тенью. Таково было условие моего передвижения по дому и парку, озвученное мне Виктором и мамой: доктор и телохранители должны быть рядом. И хотя моё самочувствие, на мой взгляд, в докторе уже не нуждалось, мне это нравилось: пусть Света будет рядом. Пусть молчит, лишь бы была рядом, лишь бы я мог время от времени её видеть.

Иногда к нам присоединялся Виктор, который не всегда был в доме, довольно часто он отлучался по своим делам, или, как он говорил: по долгу службы. Он уже давно не мой телохранитель, начальник всей службы охраны, а это несколько десятков человек, дежуривших по сменам. Впрочем, не только их. Как я понял из рассказов Виктора, у меня есть что-то типа небольшой частной армии. Но пока что он не распространялся об этом, а я не спрашивал. Всему своё время.

Если приглядеться, то повсюду в отдалении можно было увидеть моих секьюрити. Именно этим словом называла Лена молодых, сильных и почти незаметных охранников. Я ни разу не почувствовал никакой скованности от того, что за мной постоянно наблюдают. Хотя не совсем понимал, зачем нужны такие меры предосторожности, если по всему парку, да и в доме тоже, установлены камеры видеонаблюдения. Но Виктор в ответ на мои сомнения в целесообразности такого сопровождения просто ответил: «Надо».

– Я под домашним арестом? – спросил я его как-то, на что он сразу же заверил меня:

– Нет. Но в том, что с тобой произошло, много неясного, а фигура ты очень важная для государства. Потому лишняя охрана не помешает.

Пришлось согласиться. Да и был ли выбор? Фигура-то я, может быть, и важная, но заниматься вопросами своей охраны не уполномочен. Нет, постоянное наблюдение меня никак не стесняло, Виктор и все остальные, включая высокопоставленных посетителей, были ко мне очень дружелюбны и доброжелательны. Но я понял, почувствовал да и увидел (потерял-то я всё-таки память, а не глаза и разум), что есть здесь какой-то подвох. Вот только какой, я пока ещё не знал.

В тот день я устроился в кресле-качалке с аналитикой экономического развития страны. Перелистывая страницы, я внимательно разглядывал графики и диаграммы. Объясняющий их текст мне почти не понадобился, я был способен разобраться в цифрах сам. Я уже понял, что профессиональные навыки восстанавливаются быстрее, чем память о событиях моей жизни. Здесь я хотя бы что-то понимаю, значит, определённые знания имеются.

Доктор Света тоже читала, сидя в кресле-качалке в стороне от меня, в руках у неё был очередной детектив. Она оказалась большой поклонницей этого жанра. Меня это почему-то забавляло. Один раз я даже прочитал одну из её книжек, даже не захватило: суета сует, человеческая глупость и не больше.

Джон молча стоял снаружи беседки, облокотившись на её ограждение.

Солнце клонилось к закату, ещё немного, и оно коснётся горизонта, чтобы вскоре скрыться за ним до следующего утра. Я отвлёкся от экономических выкладок и погрузился в созерцание. Несмотря на то, что в мою голову загрузили массу информации, в ней по-прежнему было много пустых уголков. И когда я смотрел на закат, я погружался в мысленную пустоту, заполняя её красками заката. Мне нравилось это мысленное безмолвие, полная тишина и спокойствие внутри. Я точно знал, что тот Олег Петрович Айдашев, который смотрел на меня с фотографий и с экрана, не знал, что это такое. Это было видно по его лицу, которое не скрывало его постоянной озабоченности и задумчивости. Даже когда он был счастлив, я видел в нём эту задумчивость и даже тревожность.

Пришла Лена, как всегда с бокалом вина. Она тихо села рядом со мной и тоже погрузилась в закат. Я почувствовал напряжённость, исходящую от неё. Эта напряжённость всегда была с ней, она как будто уже давным-давно стала её сущностью. И даже вино не снимало её. А может быть, Лена с ней родилась? Вряд ли. Скорее всего, судьба жены олигарха наложила свой отпечаток.

Со времени своего приезда Лена каждый день приходила ко мне, мы с ней разговаривали, но чаще молчали. Как правило, основная наша тема – дети, но с ними в Лондоне не происходит ничего нового, поэтому нескольких фраз бывало достаточно, чтобы описать состояние их дел. К делам же своей империи я пока что ещё не приступал. Профессор Голиков запретил, сказав, что я ещё не готов к работе. Отчасти он прав, нужно набрать багаж утерянных знаний. Но и сидеть без дела мне уже надоело, потому что просматривание чужой жизни, даже если эта жизнь моя, я так за дело и не сумел принять.

– Если хочешь, мы можем сегодня спать вместе. Профессор разрешил, – не отрываясь от заката, произнесла Лена.

Я понял, что она готова выполнить свой супружеский долг. Возможно, сексуальное возбуждение поможет мне что-нибудь вспомнить. И хотя я не чувствовал желания близости с этой женщиной, я ответил:

– Хорошо.

Она как будто облегчённо выдохнула. Я больше почувствовал, чем заметил, мимолётный взгляд Светы: она всего на мгновение оторвала глаза от книжки. Меня это заинтересовало. Я посмотрел в её сторону. Неужели ревнует? Но она по-прежнему читала роман. Однако то, что я увидел, вызвало во мне неподдельное и с момента моего пробуждения ещё ни разу не испытанное чувство восхищения.

Женщина в лучах заката на миг показалась мне мадонной с полотна Рафаэля, репродукцию которого как раз сегодня я рассматривал в альбоме. Её блестящие шелковистые волосы спокойными золотистыми волнами, подсвеченными лучами заходящего солнца, ниспадали на плечи. Опущенные глаза и длинные ресницы, которые в этот момент смотрели в книгу, придавали её лицу выражение кротости и внутренней чистоты. Я обратил внимание, что мой личный доктор не пользуется макияжем, а если и пользуется, то делает это очень незаметно. Да и не нужен ей был сейчас макияж: его Величество Солнце своими последними лучами осветило кожу её лица неземными горящими оттенками розового. Точёный изгиб губ и правильной формы нос делали её лицо абсолютно правильным, достойным кисти художника или руки скульптора. Света мне нравилась и раньше, но красавицей я её не считал. Сейчас же я впервые понял, что передо мной сидит очень красивая женщина. И красива она не только снаружи, красива она внутри. Ведь Солнце никогда не лжёт.

Она почувствовала мой взгляд, подняла глаза от книги и повернулась ко мне. Какое-то мгновение мы пристально смотрели друг на друга. Я увидел её глаза, отражающие закат. В них было столько спокойствия и в то же время печали, не депрессии, как у Лены, – нет, а именно печали, тихой смиренной печали, которая бывает, когда человек принимает свою судьбу. Это то же чувство, что я испытываю сейчас каждый день: спокойствие и грусть по чему-то ушедшему, и понимание, что это ушедшее должно было уйти. Такова жизнь: в ней всё приходит и уходит.

Света, по-видимому, спохватилось, что негоже ей так смотреть на олигарха-работодателя и уткнулась в книгу. Я невольно улыбнулся, столько в этом её движении было девичьей стыдливости. А ведь она уже далеко не девочка, на вид ей было заметно больше тридцати лет. Действительно, сколько ей лет? Надо будет узнать. Почему-то мне показалось это важным. Впрочем, мне захотелось многое узнать о ней, о её жизни. Но не сейчас, не при Лене, которая не видела нашего со Светой обмена взглядами. Именно в этот момент Лена, закрыв глаза, подставила лицо заходящему солнцу. Но её лицо не светилось внутренней красотой, не было в нём никакого волшебства. По-прежнему, только усталость от жизни и тусклая грусть. Две женщины, одно солнце, и совершенно разная картина.

К нам подошёл Виктор и ещё двое мужчин, которые оказались моими старыми друзьями, а также членами правительства. Я их не помнил, хотя уже знал, кто они такие. Виктор меня просветил в течение последних дней обо всех людях, которых следует знать в лицо, потому что они хорошо знают меня.

Завязался разговор, в котором моя роль свелась к слушанию и выказыванию заинтересованности, что должно было заменить дружелюбность, которой нет и, пока память не вернулась, вряд ли может быть. Впрочем, по мере продолжения разговора я понял, что тема меня заинтересовала. Речь шла о последнем заседании правительства, где обсуждались проблемы армии и флота, которые сейчас, когда происходит практически возврат к эпохе холодной войны, становятся первостепенными. А денег-то у правительства не так уж много. Реформ проведено множество, выявлены источники экономии, но результаты использования этих источников оказываются противоречивыми. Возникает много побочных эффектов. Кризис сильно ударил по бизнесу, в том числе, и по отраслям, без которых военные не смогут восстанавливать свой боевой потенциал семимильными шагами.

Я узнал, что в конце прошлого года остановил один перерабатывающий завод, потому что из-за санкций, которые Евросоюз ввёл в отношении к России, спрос на продукцию уменьшился, да и западной компании, которая в этом предприятии имела значительную долю, запретили работать с Россией. Правда, на любой запрет всегда найдётся какая-нибудь лазейка. И лазейка очень простая: иметь дело с США, а они уже пусть имеют дело с Европой. На арене появляется посредник, достаточно условный, ведь все большие национальные компании по своей сути уже давно транснациональные.

Таким образом, выслушав о проблемах армии и флота, я кое-что выяснил и о своём бизнесе, к изучению которого пока не приступал, но понял: пора этим заняться.

Почти стемнело, вокруг зажглись фонари. Как по мановению волшебной палочки, внутри беседки прямо по центру появился большой круглый стол, накрытый чистой белой скатертью. На столе, как грибы после дождя, стали вырастать блюда с фруктами и другими яствами, которые можно есть на ночь, не отягощая свой желудок.

Я уже знал, что Анна Андреевна и Лена – приверженцы здорового образа жизни и здорового питания. Я же, по их словам, иногда позволял себе нарушить диету, но в целом её тоже придерживался. Впрочем, есть не хотелось совсем. А бокал вина, когда молодой официант на подносе угощал напитками гостей, проплыл мимо меня. Таково было распоряжение профессора Андреева: никакого алкоголя даже в небольших количествах. Вместо вина мне принесли стакан свежего сока.

Однако посиделки скоро закончились.

– Одиннадцать часов. Вам пора ложиться спать, – услышал я голос своей красавицы Светы, которая поднялась с кресла, показывая всем своим видом, что пора уходить.

– Да, Олег, пора, – поддержала её Лена, – режим для тебя сейчас важнее всего.

Она взяла меня за руку, как будто намереваясь помочь мне встать. Я не стал сопротивляться. Подхватив её под локоть и попрощавшись со своими гостями и Виктором, я направился в сопровождении обеих женщин в дом.

Пока я принимал вечерний душ и обдумывал сегодняшний разговор, Лена пришла ко мне в спальню и устроилась на моей постели. Я вышел из ванной комнаты, дверь в которую была позади моей кровати справа, и увидел её, укрытую шёлковой простынёй. Я подошёл к кровати, присел на край и огляделся, как будто ждал неизвестно от кого поддержки. С тех пор, как из комнаты убрали всё медицинское оборудование и медицинскую кровать, и в неё вернули мою постель, где могут свободно разместиться не менее четырёх человек, она стала опять похожа на самую обычную спальню с супружеским ложем по центру.

Лена пришла мне на помощь:

– Давай ложись, – она прильнула ко мне, приглашая лечь.

Семейная трагедия

Когда я утром проснулся, жены рядом не было. Хорошо, – подумал я. Секс с ней ничего не помог вспомнить. Приятно, очень приятно, и всё. Я по-прежнему ничего не чувствовал к этой женщине. И то, что она ушла из моей постели посреди ночи, меня не только не огорчило, а, наоборот, я испытал облегчение.

Но облегчение длилось недолго. Не успел я встать, в комнату, предварительно постучавшись, вошла Анна Андреевна.

– Извини, что беспокою, – сказала она. Я уже знал, что бесцеремонно входить в спальню сына, если он уже почти поправился, было не в её правилах. Моя мать была очень деликатной женщиной.

Я подвинулся к краю супружеского ложа и сел на кровати, облокотившись на спинку.

– Я хочу сказать…, – она замялась. Наконец, преодолев смущение, произнесла:

– Я рада, что у вас с Леной налаживаются отношения.

Вот как! Она уже в курсе. Интересно, кто доложил? Лена?

Анна Андреевна, будто прочитав мои мысли, продолжила:

– Я сегодня уже видела Леночку. Она такая счастливая! Ведь вы же раньше были так счастливы! Столько лет вместе!

Последняя фраза прозвучала как-то неубедительно. Да и взгляд Анна Андреевна отвела в сторону.

– Разве? – удивился я. – Насколько я понял, она уже лет десять как в Лондоне живёт. Я же всё больше тут – в России.

Анна Андреевна как-то съёжилась, неуверенно присела рядом со мной на кровать.

– Вы действительно очень любили друг друга. Потому и поженились. Мы с отцом радовались вашему браку. Вы всегда старались быть вместе. А как смотрелись! Загляденье!

Мама, полная счастья и гордости от своих воспоминаний, закатила глаза, как бы приглашая меня почувствовать, как счастлив я был тогда. Или она, ведь в то время был жив мой папа. Я уже знал из её рассказов, что между ними было настоящее чувство. Я молча слушал.

– Потом родились дети, – продолжила она, оживившись воспоминаниями. Она даже начала меня гладить по голове, как будто это я был ребёнком.

– Ты обожал своих детей. Да ты и сейчас их обожаешь, просто не помнишь, – спохватилась она, что говорит обо мне в прошедшем времени.

– Когда дети подросли и стал вопрос об их образовании, вы обоюдно решили, что учиться им лучше в Англии, – Анна Андреевна как-то опять съёжилась при слове «обоюдно». Я понял, моя мать совсем не умеет врать. И мне это понравилось. Несмотря на то, что она была женой разведчика и олигарха и матерью олигарха, она сумела сохранить искренность и непосредственность – качества, которые не мог не ценить в ней отец и которые сплачивали нашу семью покрепче стали. Её было за что любить.

– Понимаешь, дети не могут без родителей. И она поехала с ними. Но ты очень часто, почти каждую неделю приезжал к ним. Когда открылся английский офис, ты даже жил в Лондоне. Всё случилось всего год назад, когда начались проблемы на Украине. Президент дал понять, что всей верхушке России, в том числе и финансовой, следует жить на Родине. Или хотя бы чаще здесь бывать. Ты сразу же согласился, а Леночка не может бросить Натали и Семёна. Тогда между вами произошёл большой скандал. Ты настаивал, чтобы она с дочкой вернулась в Россию. Лена же сказала, что дочь, как и сын, заслуживает самого лучшего образования. За весь этот год ты был в Лондоне всего пять раз.

Рассказ Анны Андреевны подошёл к концу. Я понял, что для матери самое главное – мир в семье. Вот почему на неё произвело такое впечатление наше с женой воссоединение.

Она поцеловала меня, готовясь удалиться, и опять запустила руку в мои волосы. Видимо, для неё этот жест много значил – гладить сына по голове, как в детстве. Я не сопротивлялся. На этот раз она провела рукой по всей волосистой части, ведь я не лежал, а сидел, и ей сейчас была доступна вся голова. Вдруг она замерла.

– Дмитрий? – удивлённо спросила она, отшатнувшись от меня, и одновременно заглядывая мне в глаза. Я не понял. Она потрясённо смотрела на меня.

– Что Дмитрий? – переспросил я.

Анна Андреевна спохватилась, что сказала что-то не то, совсем растерялась. Огромным усилием воли она взяла себя в руки, и заговорила:

– Ты, наверное, хочешь узнать о Дмитрии, – начала она несколько торопливо, как будто боясь, что её остановят.

– Да, – успел вставить я, но она уже не нуждалась в моём одобрении. Было очевидно, женщина приняла решение.

– До конца неизвестно, что произошло. Идёт следствие. Пока что рабочая версия следующая: Дмитрий вернулся с симпозиума из Бельгии на несколько часов раньше, чем планировалось: не утром, а поздно вечером. И застал свою жену в постели с любовником, которым оказался его же сотрудник. Не знаю, что за скандал там разгорелся, на Диму это так не похоже.

Рассказывая, Анна Андреевна как будто избегала моего взгляда, но при последних словах, сделав ударение на имени брата, она бегло посмотрела на меня.

– Он всегда предпочитал отделываться шуточками, если что-то случалось из ряда вон выходящее. Здесь же у него, говорят, рассудок помутился. Он застрелил свою жену и её любовника из пистолета, который хранился у него дома. Непонятно, как это вышло, но он застрелил и собственного сына, когда тот проснулся и вбежал в гостиную.

Слова о гибели внука давались Анне Андреевне нелегко. Но она мужественно выдохнула и продолжила:

– Следователь говорит, что Павлик оказался на одной траектории с мамой, и пуля прошла сквозь неё и попала в мальчика. Я не знаю, возможно ли такое.

И опять Анна Андреевна как будто привлекла моё внимание к последним словам, выражающим её сомнение в озвучиваемой ею версии.

– Потом он позвонил тебе, по-видимому, всё рассказал. Ты моментально поехал к нему, охране запретил заходить вместе с тобой в дом. Что произошло между вами – неизвестно. Тебя нашли без сознания с травмой головы, Дмитрий же был мёртв. По-видимому, он тебя ударил по голове, и ты упал, после чего он застрелился. ФСБ проверило эту историю, и Виктор говорит, что они подтвердили, что всё случившееся – бытовая драма. Дмитрий понял, что совершил, и покончил жизнь самоубийством.

В конце я уже свободно читал по лицу Анны Андреевны, что всё это чушь и неправда. Не так всё было. Но как? Она либо не знает, либо не может говорить. Скорее всего, не знает. Одно было бесспорной истиной: произошла страшная трагедия, в результате которой женщина, сидящая рядом со мной на кровати, потеряла сына и внука. Я же потерял брата и племянника.

Глаза Анны Андреевны наполнились слезами. Она поняла, что не может больше сдерживаться, и выскочила из комнаты.

Я замер в постели, осмысливая услышанное. Бытовая драма? Возможно. Братья олигархов такие же люди, как и все остальные. Но зачем Дмитрию понадобился я, да ещё без охраны? Не хотел, чтобы чужие люди видели его позор, преступление, совершённое им? Зачем бить меня по голове, да так, что я теперь себя позабыл? Не хотел, чтобы я видел, как он застрелится. Может быть. А может и не быть.

Больше в этот день я Анны Андреевны не видел. Позавтракала она у себя, а к обеду не вышла, сославшись на головную боль. Горничная отнесла ей в комнату фрукты и соки.

Я встретился с Виктором и спросил его о случившемся. Он мне почти слово в слово повторил её рассказ. Ничего нового я от него не узнал. Зато он сказал, что профессор разрешил мне с сегодняшнего дня входить в курс дела. Для этого ко мне приехал один из моих вице по имени Андрей, который уже не раз навещал меня. Мы заперлись с ним в кабинете, и на меня обрушился шквал бумаг, файлов сразу на нескольких экранах и огромная доза финансовой информации. Думать о трагедии, о которой я услышал утром, мне не пришлось совсем.

Когда вечером Анна Андреевна также не вышла к ужину, горничная пошла к ней, чтобы узнать, какие будут распоряжения, но нашла её спящей в своей кровати. Анна Андреевна никогда не спала днём, поэтому горничная сообщила об этом её лечащему врачу, который так же, как и Светлана Геннадьевна, жил с нами.

Ужинали мы с Леной в одиночестве. Виктор уехал по своим делам ещё до обеда и пока что не возвращался. Мой вице также покинул меня сразу, как только мы с ним закончили запланированные на сегодня дела, пообещав вернуться завтра утром.

– Послезавтра прилетает Семён с Крисом, – сказала Лена. Приезд сына должен был обрадовать меня, и жена ждала именно этой реакции. Но Семён был для меня таким же незнакомцем, как и все остальные, хотя я уже знаю, как он выглядит, чем занимается, что любит – практически всё о нём, но не его самого.

– Да, – утвердительно кивнул я, – Андрей уже ввёл меня в курс дела.

Андрей – это один из моих вице, с которым я сегодня и общался целый день. Приятный тридцатипятилетний мужчина, сын министра. Немногословный, говорил только по существу, называл меня исключительно Олег Петрович, сам же назвался просто Андреем. Он и рассказал мне о том, что Семён прилетает не один. Вместе с ним прибудет Крис Стоун – глава английской транснациональной корпорации, и в ближайшие три дня состоится сделка века, в результате которой я продам существенный пакет акций своего перерабатывающего холдинга моей редкоземельной империи. От Андрея я узнал, что с Крисом Стоуном работал ещё мой отец, что у моей семьи с семьёй Стоунов дружеские отношения. И когда я жил в Лондоне Крис с супругой часто навещали нас, да и мы бывали у них в гостях. Больше того, у Криса есть дочь – Лиз, названная в честь английской королевы. И возможно, речь пойдёт о подписании ещё одного договора – брачного, потому что наши дети решили пожениться.

– Крис Стоун – твой хороший друг. Вы вместе уже много лет, – продолжила Лена.

– Да, Андрей мне рассказал.

– Вы много лет шли к этому договору, – продолжила Лена, имея ввиду продажу акций, – ты тянул до последнего, и только кризис подтолкнул тебя к окончательному решению, хотя Крис уже давно был готов выкупить контрольный пакет акций. Но сейчас, когда Президент затягивает гайки, я слышала, в бизнес кругах уже обсуждают возможность частичной национализации. Говорят, от него можно всего ожидать.

Лена говорила, а я чувствовал, что большой симпатии она к нашему президенту не испытывает и уж точно не доверяет ему. Интересно, а как я относился к нему? Он дважды заезжал меня проведать, один раз мы даже десять минут побеседовали – нормальный мужик, отягощенный бременем царствования. Но пока что в моём присутствии никто не высказывал к нему никакого отношения. Даже члены правительства, числящиеся в моих друзьях, ничего не говорили о своём к нему отношению. Все разговоры касались исключительно законов, приказов, решений. Причём, высказывалось не мнение относительно подписанных им бумаг, а то, как их выполнять.

– В каких бизнес кругах? – поинтересовался я.

– Я говорила с Женей Костенко. Он действовал на опережение и уже продал несколько своих комбинатов.

– Зачем? – Мой вопрос прозвучал нелепо. Лена удивлённо посмотрела на меня.

– Как зачем? Так спокойнее. Ведь от наших можно ожидать всего: захотят – отберут. Не говоря уже о том, что ему всё время мало: тянет и тянет с нас денег. Теперь ещё что удумали, чтобы деньги держали в стране! Дураков нашёл. А когда контрольный пакет акций у Европы или Америки, уже им решать, где деньги держать.

Ему – это президенту, я понял. Также я ощутил глубокую неприязнь, идущую от Лены. Она явно не поддерживает решения правительства. Интересно, у меня такое же мнение? Андрей и Виктор о моей гражданской позиции пока что ничего не говорили. С моими гостями Виктор всегда был крайне приветлив, впрочем, Лена – тоже. Сегодня я впервые услышал от неё негативные отзывы.

Вот только мама, Анна Андреевна, сетовала на то, что страну пилят и пилят, а деньги из неё уходят и уходят. Я даже узнал от неё о Ротшильде и о том, что он ещё при Ельцине запустил свою лапу в нашу экономику: многие его компании скупили всё, что смогли и кого смогли. Вот её гражданская позиция ясна: СССР был не сахар, но развал Союза и то, что последовало за ним, – преступление. И так считать ей не мешает положение жены и матери олигархов.

Пока я раздумывал об Анне Андреевне, в столовую вошёл её врач – немолодой мужчина, знающий себе цену, но сейчас выглядевший растерянным и неуверенным.

– Олег Петрович, Елена Васильевна, – начал он взволнованно, – Анна Андреевна мертва.

– Как мертва? – спросили мы оба в один голос.

– По-видимому, сердечный приступ, – сказал он, боясь смотреть нам в глаза.

– А вы где были? – в голосе Лены послышалась сталь.

– Я не знал. Она ничего не говорила. Только перед обедом попросила что-нибудь от головной боли. Я проверил давление, пульс – всё было в норме. Дал ей болеутоляющее и посоветовал полежать. Проверил, чтобы она легла. Но она попросила меня оставить её одну, сказала, что позовёт, если что.

Я не ощутил ни боли, ни сильного волнения, узнав о смерти мамы. Конечно, жалко её, как человека. За время, проведённое рядом с ней с момента моего пробуждения, я успел понять, что Анна Андреевна – хороший добрый человек, достойный уважения. Всегда жалко, когда такие люди уходят. Но видимо, отсутствие памяти защитило меня от излишней эмоциональности.

Лена же расстроилась, в её глазах отразилась тревога, и скрытая, не каждому ясная до этого момента печаль, стала легко узнаваемой. На какое-то мгновение она вся сникла, растерялась, как будто не зная, что делать. Но такая потерянность длилась недолго. Губы сжались, во взгляде появилась твёрдость. Она встала из-за стола, я тоже, и мы отправились в сопровождении доктора в комнаты Анны Андреевны. Здесь я был всего один раз, когда знакомился с помещениями дворца.

Женщина, которая была моей мамой, лежала лицом к стене на кровати, стоявшей не посередине комнаты, как в других спальнях, а почти рядом со стеной. Только небольшой прикроватный столик-тумбочка отделял кровать от стены.

Мы с Леной подошли ближе и увидели безжизненно-бледный профиль.

– Когда наступила смерть? – спросил я.

Не успел я получить ответ на поставленный вопрос, в комнату влетел Виктор в сопровождении двух ФСБэшников, которых я уже однажды видел у нас в доме.

– Ничего руками не трогать! – отчеканил он.

– Ты думаешь, это убийство? – удивилась Лена. Я даже не успел об этом подумать или мне не хватило памяти, чтобы понять, что если есть мёртвое тело, то человек либо умер сам, либо ему в этом помогли. Необходимо исключить один из вариантов.

– Нет, не думаю, – опять чеканил Виктор, – но надо проверить. Ты же знаешь, всё, что касается Вашей семьи, – под особым контролем. Вам лучше покинуть комнату.

Я уже собирался последовать его полусовету-полуприказу, как мой взгляд привлекла небольшая деревянная статуэтка медведя, которая стояла на прикроватном столике. Это была допотопная вещь, из далёкого советского прошлого. Я обошёл кровать и, забыв, что ничего не нужно брать в руки, именно это и сделал.

– Этот мишка – подарок твоего отца маме на свадьбу, ведь они поженились в Сибири, по-моему, в Омске, там и познакомились. Мама всегда его везде возила с собой, считая своим талисманом и оберегом.

Я уже знал из рассказов Анны Андреевны, что она родилась в Омске, окончила там медицинский институт, встретила папу, который был в этом городе в командировке, вышла замуж, и поехала с ним колесить по стране, а потом и за рубеж. По специальности она так никогда и не работала.

– Этот мишка был очень дорог твоей маме. Она с ним не расставалась.

Лена говорила, а я рассматривал фигурку. Я её не вспомнил – это точно. Но почему-то мне очень хотелось держать её в руках, вертеть, как будто медведь мне что-то пытался напомнить.

– Можно я возьму его? – обратился я к Виктору.

– Да бери, – ответил тот, отмахнувшись от старого сибирского медведя, – не думаю, что эта безделушка поможет следствию.

Мы с Леной вышли. Прежде чем расстаться и разойтись по своим комнатам, Лена остановилась и немного растерянно и грустно посмотрела на меня. Я понял, чего она ждёт.

– Давай сегодня не будем, – спокойно ответил на её немой вопрос я.

– Я могу просто быть рядом, – произнесла она.

Какой же я глупец! – подумал я. Только что умерла моя мама. Конечно, Лена не предлагала мне секса. Она просто хотела быть рядом. Она никак не может понять и смириться с тем, что я не только потерял память, вместе с ними я потерял свои чувства.

– Не надо, отдыхай. Но спасибо за предложение, – попытался я сгладить впечатление от своего отказа.

Я пошёл не в спальню, ведь ложиться спать было рано, а в мою личную гостиную. Налил виски, залпом выпил. В комнату тут же влетела Светлана Геннадьевна, как будто она наблюдала за мной.

– Олег Петрович, Вам нельзя пить, – быстро, но твёрдо сказала она.

– Вы что? За мной следите? – спросил с усмешкой я.

– Да, конечно, я всё время неподалёку. Так мне велено.

– Кем велено? – как будто я не знал, кем.

– Ваша мама и Виктор Сергеевич, когда наняли на работу, сказали, чтобы я всегда была поблизости, но лишний раз на глаза Вам не попадалась. Вы очень не любите, когда кто-то рядом. Вот и охрана тоже всегда рядом, но Вы их не видите. Они меня и научили, как себя вести.

Женщина говорила быстро и выглядела немного смущённой, по-видимому, от того, что ей приходится делать мне замечание.

– Так вы что, всё слышите, о чём и с кем я говорю? – тотальной слежки мне только не хватает. Одно дело – знать, что мои секьюрити и врач рядом, другое – что они в курсе всех моих дел.

– С кем – да, а о чём – нет. Мне запрещено подслушивать.

– Почему же ты тогда услышала, что я наливаю виски? – почему-то перешёл я на ты.

– А я не услышала. Я просто знаю, что в этой комнате на видном месте стоит поднос с виски и стаканами. Вы пошли сюда. Только что случилось большое несчастье. Я подумала, что Вы сразу же обратите внимание на виски, поэтому и вбежала в комнату. В противном случае я была бы в одной из соседних комнат.

Её рассказ мне показался убедительным.

– И что? Тебя устраивает такая жизнь? Каждый день быть моей тенью. А своя-то имеется?

– Меня наняли не так давно, когда с Вами случилась беда. Я ведь реаниматолог, доктор медицинских наук. Пока что живу здесь: днём должна находиться неподалёку от Вас, а ночью ухожу в коттедж, где мне предоставили комнату для проживания. Со мной подписали контракт на месяц. Через два дня он заканчивается, и я покину Вас.

– Не понял, – удивился я. – Кто нанял?

– Я же сказала: Анна Андреевна и Виктор Сергеевич. Виктор Сергеевич, точнее его подчинённые, подбирают персонал, проверяют его, а Анна Андреевна дала добро.

– А почему контракт на месяц?

– Потому что я – реаниматолог, врач, занимающийся реанимацией неврологических больных. Пока Вы нуждаетесь в моей помощи, я должна быть рядом с Вами. Вы уже почти поправились, и я Вам больше не нужна.

– Я поправился? Разве? Память-то ко мне так и не вернулась.

– Это не мой профиль. Виктор Эдуардович продолжит занятия с Вами. Аркадий Вениаминович будет Вас и дальше навещать. Да и лечащего доктора Вам, по-моему, уже подыскали.

С Виктором Эдуардовичем мы занимались вчера. Следующее занятие должно быть завтра. Профессор же Голиков, если в первое время навещал меня каждый день и чуть ли не ночевал здесь, теперь появляется раз в два-три дня. Точнее за последнюю неделю я его видел всего три раза.

То, что я услышал от Светы, меня совсем не устраивало.

– А ты бы согласилась быть моим врачом на постоянной основе? – я сразу же перешёл к делу. Во-первых, у меня не было желания привыкать к кому-то ещё. Во-вторых, мне совсем не хотелось отпускать от себя мою мадонну. Мне нравится эта женщина. И если я с кем-то и хочу спать в дальнейшем, то это с ней. Да и почему в дальнейшем?

Она не успела ответить. Я подошёл к ней вплотную, обнял, прижал к себе и жадно впился в её губы. Сначала она стояла, как истукан, но я не отпускал её из своих объятий и не прекращал своего занятия. Вскоре я получил отклик, а ещё через несколько минут мы уже были на диване, стаскивая друг с друга одежды.

Под колпаком

После того, как всё произошло, весь оставшийся вечер мы со Светой просидели на диване, обнявшись и разговаривая. Впервые за всё это время я активно принимал участие в разговоре, и мне это доставляло огромное удовольствие. До этого, несмотря на то, что Света была одной из моих теней, когда явной, когда почти незаметной, мы мало разговаривали друг с другом. В основном, разговоры касались моего самочувствия. Впрочем, пару раз она вкратце пересказывала мне сюжеты прочитанных ею детективов. Мне нравился её голос, но не нравились детективы.

С тех пор, как заходящее солнце открыло мне её красоту, прошли всего сутки, но сегодня я продолжал любоваться ею. Я видел, что она действительно очень красива. И ещё я чувствовал, что нравлюсь ей. Нет, она никогда со мной не заигрывала, не старалась мне понравиться. Наоборот, в ответ на моё внимание, она закрывалась, пряталась в молчание и отводила взгляд, стараясь не встречаться глазами с моим взглядом. Возможно, мы бы ещё долго так играли в молчанку, если бы не известие, что через два дня она должна покинуть меня. Эта мысль мне совсем не понравилась.

И ещё: просматривая семейный видеоархив с записями счастливых моментов семьи Олега Петровича, то есть моей семьи, я понял, насколько всё скоротечно и как быстро всё способно измениться. Вот и сегодняшняя смерть Анны Андреевны: я не успел её вспомнить, не успел назвать мамой. Об этом я тоже рассказал Свете, как и о том, до чего она красива в заходящих лучах солнца.

– Олег, – обратилась ко мне Света по имени, потому что я попросил называть меня без отчества, – как только я тебя увидела, ты был ещё без сознания, то сразу поняла, что могу влюбиться в тебя, как девчонка. Так и произошло. Не думаю, что это правильно, ведь ты, хотя официально и разведён, но продолжаешь жить с женой. Да и для тебя я, наверное, просто увлечение.

Последняя фраза прозвучала так, как будто она закидывала удочку, чтобы проверить, как я к ней отношусь. Может быть, пока я был с памятью, я и был способен на хитрость, сейчас мне это казалось бессмысленным. Зачем мудрить, когда можно жить просто.

– Возможно, увлечение. Я ещё пока не знаю. Но хорошее увлечение, оно мне нравится, – улыбнулся я. Информация о том, что мы с Леной официально разведены, была новой для меня. Я обратил на неё внимание, но не стал останавливаться.

– Спасибо, – она тоже улыбнулась в ответ. Я так и не понял, удовлетворили её мои слова или нет.

– Одно я знаю точно, я тебя никуда не отпущу. Мне очень нужен врач-реаниматолог, доктор медицинских наук. Поэтому, если ты не возражаешь, мы завтра же подпишем новый контракт.

Но Света возражала.

– Нет, Олег. Это невозможно. Во-первых, у меня есть основное место работы. Но это на самом деле неважно.

Свете вдруг тяжело начали даваться слова. Она как будто подыскивала их.

– Муж не велит? – я впервые подумал, что женщина, которую я уже считаю моей, может быть замужем.

– Нет. Мы развелись три года назад, – её ответ позволил мне выдохнуть с облегчением. И я опять принялся целовать её, желая продолжения сексуального банкета. Однако Света не ответила на моё приглашение. Она вся напряглась и после небольшого замешательства, наконец, выпалила:

– Важно другое. У меня есть сын. Ему девять лет.

– В чём проблема? Пусть живёт здесь, с тобой, – перебил я её, ведь ребёнок в отличие от мужа – совсем не помеха нашим отношениям.

Я знал, что Света сейчас занимает комнату в коттедже для гостей. Можно выделить ей вместе с сыном весь коттедж. Пусть живут на здоровье. Лишь бы она была рядом.

– Дело в том, что мой сын тяжело болен, – сказала Лена, глядя куда-то вниз, – у него опухоль мозга. Наши врачи в Бурденко берутся оперировать, но не гарантируют результат. Я списалась с немцами: они гарантируют, только нужны деньги. Поэтому я и согласилась здесь поработать месяц, чтобы заработать денег на операцию. Дело в том, что реаниматологи, даже доктора наук, много не зарабатывают. Больные и их родственники благодарят нас не часто. Все лавры достаются тем, кто лечит после нас. А Сашеньке нужна срочная операция. И так уже месяц прошёл, для опухоли мозга это очень много. У нас билеты на самолёт на послезавтра, рейс в 22-30.

– Да, – понял я, что для матери сын гораздо важнее меня, – если нужны ещё деньги – скажи. Это не проблема. Как долго ты планируешь оставаться в Германии?

– Не знаю. Возможно, врачи не ограничатся только операцией, и понадобится лучевая терапия. Я действительно не знаю. Ориентировочно месяц, чуть больше или меньше.

– Жаль, – сказал я, – ты мне сейчас очень нужна. Не знаю, кому доверять. Все готовы мне помочь, любезные, дружелюбные, а у меня ощущение, что что-то не так, что я под колпаком. Скажи, что ты думаешь о трагедии с братом?

Вопрос прозвучал неожиданно, но Света сразу же на него ответила.

– Что думать? Всё написано в газетах. Жена Дмитрия Петровича с сыном и близким другом семьи, сослуживцем Дмитрия Петровича, встретила мужа в аэропорту. На обратном пути машина попала в аварию, все погибли.

Я от неожиданности прозвучавшей версии не нашёлся, что сказать. Молчание повисло в комнате. Света непонимающе смотрела на меня. Наконец я задал совершенно глупый вопрос:

– В каких газетах?

– Да во всех, которые пишут о семьях олигархов и больших учёных. В Интернете много информации. Даже то, что президент выразил Вам соболезнование, попало в прессу.

В голове у меня ничего не складывалось. Где же тогда я получил свою травму? И я задал этот вопрос Свете.

– Не знаю, – ответила она, – мне сказали, что ты поскользнулся в ванной и упал, ударился головой. Вообще-то Виктор Сергеевич мне строго-настрого запретил обсуждать с тобой детали падения. Собственно, мне вообще не велено с тобой разговаривать о чём-либо, кроме здоровья. Даже то, что я рассказывала тебе детективы, было неправильно, и Виктор Сергеевич меня за это отчитал.

– Подожди, – не понял я, – а откуда он узнал?

– По-видимому, – виновато улыбнулась мне Света, – здесь повсюду есть не только глаза, но и уши.

– Хочешь сказать, что кто-то уже знает о нашем с тобой разговоре? – под разговором я понимал не только беседу.

– Думаю, что да. И поэтому, может оказаться, что мне придётся покинуть этот дом уже завтра. Только бы заплатили.

Света говорила спокойно. И я понял, что, пойдя на близость со мной, она осознавала все последствия.

– Ладно, не волнуйся. Виктора беру на себя. Завтра я тебя не отпускаю. Поедешь, как запланировала. И, как только разберёшься с сыном, возвращайся. Вакансию я придержу. Сыну уход обеспечим.

Я не сомневался, что так и будет.

– Спасибо.

Света, прижавшись ко мне, задумалась о чём-то, она явно грустила.

– Что-то не так? – спросил я её.

– Что Вы? Всё так, просто грустно и страшно, – вернулась она к Вы.

– Почему страшно? Да и кончай называть меня на Вы. Хотя бы когда мы одни.

Она кивнула, но тут же оговорилась:

– Вы, то есть ты, очень серьёзный человек, очень большой. Мне страшно даже в этом доме находиться. Как вы все здесь живёте? Разве не страшно?

Я понял, что она имеет в виду. Этот страх я не раз видел промелькивающим в глазах людей на видео.

– Я, наверное, к счастью, позабыл свой страх. Ты тоже о нём не думай. Это плата за то, что я серьёзный и большой, – повторил я её слова, которые показались мне забавными. Ими она заменила слово олигарх.

Вдруг мне в голову пришла мысль, и я её тут же озвучил:

– Светик! Давай завтра утром съездим в дом брата. Может быть, эта поездка поможет мне что-нибудь вспомнить. Ты, как доктор, будешь меня сопровождать. Ведь ты же пока моя тень.

Я впервые назвал её Светиком и мне это очень понравилось. Я понял, она мой Светик – мой солнечный лучик, за который я буду держаться, и который обязательно поможет мне обрести свою новую жизнь.

Покинули гостиную мы уже далеко за полночь. Однако это не помешало нам встать в пять утра. Не мне, а нам, потому что Свету я оставил спать с собой, не хотелось терять её даже на ночь. Тем более что я, как выяснилось, разведён, и то, что творится в моём доме, не является секретом для тех, кто в этом заинтересован. А вот кто заинтересован? С этим ещё предстоит разобраться.

Я разбудил Виктора своим звонком и попросил, чтобы через полчаса подогнали машину, объяснив ему, что хочу с утра пораньше до прихода Андрея съездить к брату. Возможно, это поможет мне что-нибудь вспомнить. Виктор засомневался:

– Может быть, не стоит.

– Стоит, – твёрдо ответил я. Если я под домашним арестом, сейчас я это узнаю. Но Виктор согласился. Значит, не под арестом.

Пока я ждал Свету (она ушла к себе переодеться), я тщательно осмотрел свою ванную комнату. Одна дверь ведёт в спальню, другая – в гардеробную. Никаких признаков своего падения я не нашёл ни в ванной, ни в гардеробной, хотя, если подумать, вряд ли они могли быть: не мог же я затылком мрамор проломить.

Когда мы со Светой вышли из дома, нас ждал кадиллак и две машины сопровождения. Виктор разговаривал с Джоном, которому предстояло ехать в одной из сопровождающих машин.

– Светлана Геннадьевна пусть сядет вон в ту машину, – указал Виктор на одну из машин сопровождения, к которой направился Джон. Я хотел было возразить, но Виктор пресёк мои возражения:

– У меня к тебе разговор, Олег. Конфиденциальный.

Я понял, что Виктор хочет сообщить мне что-то важное. Так и оказалось. За полчаса мы домчались до дома брата, и за эти полчаса я узнал следующее.

Трагедия с братом действительно произошла так, как её описывала Анна Андреевна. Но чтобы не втягивать в это дело моё имя, была проведена целая операция, в результате которой официально для всех непосвящённых произошла авария, в сми попали даже фотографии и видеозаписи разбитой машины с погибшими в ней людьми: моим братом, его семьёй и сослуживцем. Я же грохнулся в своей ванной комнате, когда узнал о том, что мой брат погиб вместе с семьёй. О том, что я потерял память, знает очень узкий круг приближённых, из-за чего до сих пор ко мне пускали только самых проверенных и надёжных людей, все остальные оставляли свои соболезнования за порогом. Да и эти допущенные ко мне проверенные и надёжные, почти все, о моей потере памяти не знают. Но так вечно продолжаться не может.

Похороны моего брата и его семьи прошли со всей необходимой случаю помпезностью, ведь он был выдающимся учёным. Почтить его память пришло огромное количество народа, чуть ли не вся РАН. Тот факт, что меня не было на похоронах, объяснили тем, что я упал и получил сотрясение мозга.

Теперь же, когда умерла моя мама, я непременно должен присутствовать на её похоронах, которые пройдут через два дня. Ночью уже провели вскрытие и выяснили, что причиной смерти стал обширный инфаркт миокарда. На всякий случай взяли все пробы на токсикологию, хотя в данном случае всё предельно ясно: старушка понервничала, и сердце не выдержало.

То, что Виктор назвал Анну Андреевну старушкой, как-то покоробило меня. Ей было-то всего семьдесят два года. А выглядела она чуть старше меня. Но ещё больше меня удивил тот факт, что Виктор знал, что она понервничала. Я переспросил:

– Она разве нервничала вчера?

Виктор выразил недоумение:

– На неё столько всего свалилось в последнее время. Я думаю, она нервничала постоянно. Ведь прошёл всего лишь месяц с трагедии, да и твои проблемы с памятью её очень тревожили.

То ли выкрутился, то ли сказал правду. Но я всё-таки в лоб спросил:

– Виктор, в доме тотальная прослушка?

Он помолчал недолго, но затем всё-таки признался:

– Да.

– Почему? – я не то, чтобы начал злиться на такой беспредел, скорее, мне действительно было непонятно: зачем. Видео-камеры почти везде, кроме личных комнат. А теперь ещё и прослушка.

– Олег, – начал он чеканить слова, – месяц назад в твоей семье произошла трагедия. Мы приняли версию, что это была бытовая драма, но есть доля процента, что это хорошо спланированная западными спецслужбами операция, возможно даже покушение на тебя. И пока эта доля процента имеется, ты под тотальным наблюдением. Прости.

– Вы в чём-то подозреваете меня? – спросил я в лоб.

– Нет, что ты! – Как-то очень поспешно ответил Виктор. И тут же объяснил, что для них, т.е. моей службы безопасности, а также службы безопасности Российской Федерации, сейчас важно, чтобы каждый момент времени я был под наблюдением. Если покушение не удалось, возможна вторая попытка.

Убедительно, но я почувствовал, что Виктор что-то не договаривает.

– Тебе не стоило спать со Светланой, – после небольшой паузы сменил он тему, – это может расстроить Лену. Тебе сейчас лучше, чтобы она была твоим другом. Тем более что она сделала шаг на сближение.

– Я действительно разведён? – задал я вопрос, который интересовал меня больше, чем переживания Лены.

– Официально – да. Во многом этот развод условный: часть твоего имущества переведено на неё и детей. Это важно на случай, если в стране что-то случится, или ты окажешься неугоден. Сам понимаешь, вся жизнь – по лезвию бритвы.

– Какое имущество?

– Недвижимость. В основном, заграничная. Также ты перевёл на сына контрольные пакеты по зарубежным заводам. Есть и капитал в банках. Ты лучше Андрея спроси, он тебе всё расскажет подробнее.

Да, вчера мы с ним разбирали состояние отрасли, активы и пассивы, фонды и биржи. Пора узнать, что имею я, и что имеет моя семья.

– Кому выгодна моя смерть? – спросил я.

– Многим. И тем, кто хочет, чтобы ты не подписывал контракты, отдающие контрольные пакеты акций перерабатывающих заводов в иностранные руки. И тем, кто хочет их подписать, ведь твой сын Семён более сговорчив, а ты всё сомневался – стоит, не стоит это делать. А также всем, кто ненавидит олигархов, винит их во всех несчастьях страны, жаждет смены власти. И даже тем, кто – за нынешнюю власть. А ещё другим олигархам, которые хотят урвать от тебя. Политикам, которым ты, как кость в горле: финансово поддерживаешь Кремль, а значит, не даёшь выполнить задание Вашингтонского обкома. Да и Кремль, благодаря финансам таких как ты, может себе позволить, как Эйнштейн, язык показать заокеанским и европейским партнёрам. Кое-кого, в том числе и в правительстве, такой расклад не устраивает, ведь большинство сильных мира сего уже давно американцы или англичане. И многим, многим другим. Даже мне – никакой личной жизни, пока я на службе у тебя.

Когда Виктор произносил последнюю фразу, он улыбнулся, показывая мне, что это шутка.

– Получается, куда ни кинь – все хотят моей смерти, – улыбнулся я иронии ситуации, но невесёлая получилась у меня улыбка.

– А ты что хотел? Такова обратная сторона сладкой жизни.

– Сладкой жизни? – удивился я.

– Но это те, кто её хлебнул, знают, что этот сладкий пирог постоянно норовит поперёк горла встать. Для остальных он самый, что ни на есть сладкий и желанный.

Виктор рассмеялся.

– Ладно, не дрейф. Судьбу не выбирают. Но со Светланой будь поосторожнее. Приезжает Семён, англичане. Пусть всё будет чинно. Да и зачем она тебе? Ты всегда снимал напряжение с молоденькими и красивыми девушками – настоящим достоянием России.

– Она завтра уезжает, – я не ответил на его смех и желание свести наши отношения со Светой к пустому времяпровождению даже улыбкой, – у неё болен сын.

Виктор кивнул – он знает.

– Удвой её гонорар.

– Зачем? У неё и так хорошие условия: пятьсот евро в день.

– Тогда утрой. Ей деньги сейчас очень нужны.

– Ладно, – смирился Виктор.

Дом брата был опечатан. Но Виктор сорвал пломбы, и мы в сопровождении Джона вошли внутрь. Светлана осталась в машине, так велел Виктор. Я прошёлся по первому этажу. Не знаю, на что надеялся.

Потом мы поднялись на второй этаж. Когда вошли в комнату, где произошла трагедия, я ничего не почувствовал. Как будто меня здесь никогда не было. Ничто не откликнулось во мне.

Виктор показал, где кого нашли. В комнате всё было тщательно убрано, даже следа не осталось от происшедшей здесь трагедии.

Обойдя весь дом, я захотел ещё раз зайти в рабочий кабинет брата. Я сел за его огромный письменный стол, на котором лежала стопка папок с бумагами и небольшая кипа книг по ядерной физике. Среди последних я увидел книгу, автором которой был Дмитрий Петрович Айдашев, академик российской академии наук, доктор физических наук.

Я открыл книгу и начал читать. Виктор недовольно устроился в кресле неподалёку. Он уже несколько раз говорил о том, что нам пора возвращаться домой. Интенсивность движения на дорогах возрастает с каждой минутой, а пробки нам ни к чему. Машины с синими мигалками, конечно, проедут сквозь любую пробку, но зачем терять время на выруливание, когда можно за пару десятков минут преодолеть расстояние в полсотни километров без потери времени.

Я же увлёкся книгой. И что самое удивительное, я понимал всё то, о чём в ней было написано. Даже больше – меня захватило чтение книги по ядерной физике! Но я решил не испытывать терпение начальника службы своей безопасности, а по совместительству – генерала ФСБ, и мы отправились домой. Книгу я прихватил с собой.

На обратном пути Света сидела в машине рядом со мной. Я обнял её и притянул к себе. Так мы и ехали всю дорогу молча, ощущая тепло наших тел, зная, что скоро придётся расстаться. Так пусть хотя бы эти двадцать-тридцать минут будут нашими.

Договор

Весь день Андрей знакомил меня с делами моей империи. Я схватывал всё быстро, даже Андрей удивился:

– Ну, Вы, Олег Петрович, молодец! Потеря памяти пошла Вам на пользу! Думаете очень быстро и качественно.

Говоря, что «потеря памяти пошла мне на пользу», он виновато улыбнулся, как бы прощупывая, как я среагирую на такую фамильярность. Но я уже знал, что Андрей – это человек, которому я доверял и который всегда говорит искренне, за что я его и любил, хотя иногда он и получал от меня по шапке за не самую лицеприятную правду. Прямо, как в сказке Леонида Филатова:

«…Лучше горькую, но правду, чем приятную, но лесть, только вот за эту правду лет на десять можно сесть». Эта сказка была моей любимой, на видео я её часто цитировал. Поэтому, изучая видеоархивы, я просмотрел и запись сказки. Она мне понравилась так же, как нравилась раньше, до потери памяти.

Я улыбнулся в ответ на шутку Андрея, показывая, что она оценена по достоинству и не вызывает у меня агрессии. Тем более что я был с ним согласен. Видимо, мой пустой мозг способен воспринимать огромное количество бит информации именно потому, что он пустой, неотягощённый всякой ерундой, называемой жизнью.

Я, действительно, кроме получаемой от Андрея информации, ни о чём не думал. Света, я знал, находится неподалёку. Это успокаивало меня и подбадривало, ведь впереди наша с ней ночь, возможно, последняя, но наша.

Лена готовилась к приезду сына и английской делегации. Из утреннего разговора с ней за завтраком я понял, что моё участие не требуется, всё будет сделано без меня, как, наверное, всегда и было. Лена вела себя как обычно, возможно, она ещё не знала о нас со Светой, или сделала вид, что не знает. Да и откуда она узнает, вряд ли у неё есть доступ к прослушке.

Виктор занимался своими делами, включая организацию похорон. Как я понял, будет много людей, в том числе члены правительства и финансовая верхушка. Анна Андреевна была очень уважаемым человеком, женой и верной подругой одного из самых первых олигархов и моей мамой. Кроме того, она была общительной и посещала все элитарные мероприятия: от приёмов до благотворительных концертов. Потому её знали многие, и многие хотели проводить эту выдающуюся женщину в последний путь.

Кстати, она широко занималась благотворительностью. Сегодня я узнал, что у меня есть фонд, куда идут пять процентов моей прибыли, и мама была президентом этого фонда. Средства же фонда тратятся на помощь бывшим офицерам ГРУ, ФСБ (или как раньше называли – КГБ), армии, флота, которые в результате сокращений и реформ остались без работы, часто без нормального жилья, есть среди них и инвалиды, и участники военных действий. Эти люди оказались ненужными государству, которое не может им помочь, ведь денег на социальные сферы катастрофически не хватает. Или не хватает желания их найти и делиться с простым людом. Мой же фонд может себе это позволить: многие офицеры прошли переподготовку за счёт фонда и освоили востребованные специальности. Многим фонд помог трудоустроиться, например, в охранные структуры, в частные армии, в том числе и в мою. Так что Анна Андреевна Айдашева, в отличие от меня, нажила за свою жизнь не столько врагов, сколько друзей, многие из которых обязательно придут на торжественную церемонию похорон.

После обеда, ближе к вечеру, приехали ещё два моих зама – Денис и Альберт.

Денис входит в сотню топ-менеджеров страны, является талантливым руководителем, возглавляет добывающий сектор. Альберт – тоже топ-менеджер, возглавляет перерабатывающий сектор. Ни Денис, ни Альберт не должны знать, что у меня проблемы с памятью. Этот факт держится в секрете практически от всех, потому что, если кто-то лишний об этом узнает, меня могут объявить недееспособным. А этого Кремль допустить не может. Как я понял, даже мои дети, которые приедут завтра, не знают об этом факте. Смерть бабушки внесла свои коррективы: вместе с Семёном и англичанами приедет и моя дочь Натали, чтобы участвовать в похоронах.

К приезду Альберта и Дениса Андрей успел мне рассказать кое-что о них, а Виктор, который тоже появился к этому времени, проинструктировал, как мне следует себя вести, чтобы мои топ-менеджеры не заподозрили, что я потерял память.

Совещание длилось три часа. В основном, обсуждались детали предстоящего визита англичан, программа, тексты договоров. Я преимущественно молчал и слушал – так мне велел Виктор. За меня большей частью говорил Андрей.

Денис и Альберт вряд ли могли что-либо заподозрить, ведь обычно именно Андрей и вёл все совещания, я же, если и присутствовал, то только вставлял замечания, комментировал, выносил резюме. Сейчас же я и этого не делал. Но такое моё поведение вполне оправдывало положение дел в семье: смерть мамы, недавняя гибель брата и его семьи. Да и собственное сотрясение мозга, которое на целый месяц выбило меня из колеи моих дел, могло быть причиной моей молчаливости.

Однако я тщательно прочитал текст договора о продаже пакетов акций двух моих заводов, который привёз Альберт. Я узнал, что текст был подготовлен англичанами и согласован с главой лондонского филиала, т.е. с Семёном. Что-то тревожило Альберта, татарина по национальности. И то ли поэтому, то ли потому что от природы (да и жизнь научила) он очень осторожный человек, но он никогда ничего не говорит прямо, такова его манера общения: начинает издалека, предоставляя своему оппоненту самому прийти к выводам, которые он хочет ему донести.

Вот и сейчас он только сказал:

– Обрати внимание на пятый и шестой пункты.

Но я прочитал всё. И мне не понравились не только пятый и шестой пункты. Мне не понравился весь договор, в котором я ощутил директивность и бескомпромиссность. Как я понял, Олег хотел продажей акций помочь заводам инвестициями, в договоре же речь всё больше шла об ограничениях и ответственности.

Оттолкнув его на стол от себя, я откинулся на спинку своего кресла. Я думал, пытался осознать, что не так и как это исправить.

Наконец, заговорил Андрей, который также прочитал свой экземпляр договора. Его резюме было, как всегда, чересчур прямолинейным:

– Мы не можем подписать этот договор. Кремль за это сделает нам всем кровопускание, и тебе в первую очередь.

Последняя фраза была адресована мне. Я обратил внимание, что Андрей заговорил на ты. Значит, так мы всегда общались раньше. Его Вы – это всего лишь дань моей забывчивости.

– Да, не можем, – согласился я.

– Но и исправлять мы ничего не можем, – хитрый татарин Альберт произнёс эту фразу так, как будто задал вопрос: так можем или не можем?

Я посмотрел на Андрея, который был универсален. Он – моя правая рука, также может помочь и в вопросах юридических. Во-первых, у него целый штат самых высококвалифицированных юристов, во-вторых, он сам крайне умный и образованный человек, имеет три высших образования: экономист, юрист, менеджер. Причём, два из них он получил заграницей. Знает пять иностранных языков. Учитывая его личные качества, высочайший уровень интеллекта, я держал его при себе раньше и, безусловно, продолжу эту традицию в дальнейшем.

– Можем, – ответил Андрей, – с этим договором вообще-то много странного. Он какой-то скоропалительный. С нашей стороны в его разработке участвовал только английский офис, а ведь значимость договора далеко не локального уровня.

– Да, – поддакнул Альберт и то ли недовольно, то ли обиженно продолжил:

– Я так и не понял, Олег, почему ты меня отстранил. Больше того, к тебе столько времени никого не пускали, что уже поползли слухи.

– Какие слухи? – заинтересовался я, что могут обо мне говорить подчинённые и знакомые.

– Нехорошие, – только и ответил Альберт.

Понимая, что большего он не скажет, на помощь ему пришёл Денис:

– Кто говорит, что ты тяжело болен, чуть ли не с ума сошёл от горя. Или ушёл в длительный запой, что, по сути, одно и то же, потому что за тобой такого не водилось. Другие говорят, что ты под домашним арестом, что Кремль тебя уличил в выводе капитала и чуть ли не в предательстве.

Я молча обдумывал услышанное. В разговор вмешался Виктор, который до сего момента молча сидел в стороне, следя за ходом разговора.

– Полная чушь по поводу домашнего ареста. Президент дважды навещал Олега, премьер бывал здесь каждую неделю. Вот только на этой неделе его не было, так ведь он в отпуске отдыхает. А вот то, что Олег перенёс сотрясение мозга, – никто не скрывает, – это известно всем. Теперь профессор Голиков разрешил ему вернуться к делам, поэтому мы именно сегодня здесь и собрались. А не раньше. Здоровье Олега превыше всего. Кстати, профессор по-прежнему настаивает, что волнение и переутомление пока что нужно по возможности исключать. Так что, господа, быстрее решайте, что делать с договором и баиньки.

Я что-то начал понимать. И первое, что я понял, – я действительно под домашним арестом. Отсюда и прослушка, и видеонаблюдение, которое, возможно, установлено гораздо шире, чем видно непосвящённому глазу. И визит в дом брата этого не отменил. Также я понял, что чем-то дал повод англичанам составить вот такой неоднозначный договор. По нему я лишался не только контрольных пакетов акций, но и право голоса отдавал лондонскому филиалу, то есть Семёну, который хотя и мой сын, но ещё слишком молод и уже давно больше гражданин Англии, чем Российской Федерации.

– Что мы можем сделать? – спросил я Андрея.

– Отменить встречу, сославшись на семейные обстоятельства.

– Как отменить? – удивлённо переспросил Альберт, Денис тоже вопросительно уставился на Андрея:

– Такие встречи не отменяют. К тому же, Крис Стоун – друг семьи и захочет почтить память Анны Андреевны присутствием на её похоронах.

То ли я услышал, то ли мне показалось, но когда Денис говорил о том, что Крис – друг семьи, в кабинете возникло напряжение. Неестественное что-то было в этой фразе. Не друг он семьи. Лены – возможно. Семёна – может быть. А вот является ли он моим другом – это под вопросом.

– Пусть приезжает, раз всё решено. Они прибудут завтра вечером. Послезавтра – похороны. Не до подписания договоров. А в четверг (на следующий день после похорон) президент летит в Китай, газовики и нефтяники тоже с ним. Можно и редкоземельщикам присоединиться. Я бы, Олег, с тобой тоже посетил Поднебесную, лишь бы не подписывать себе смертный приговор этим договором.

Андрей высказался крайне ясно. Я понял, что не мог даже планировать подписание этого договора ранее, если был в здравом уме. А был ли я в здравом уме? Может быть, потому и память потерял, что свихнулся?

Мои размышления прервал Альберт.

– Да, такой вариант возможен, – согласился Альберт, в его голосе слышалось облегчение, – ты же не можешь не сопровождать президента, если это его личное распоряжение.

Все посмотрели на Виктора. Именно ему предстоит получить официальное распоряжение Кремля. Чтобы не я напросился, а меня позвали. Ведь всё, что происходит в Кремле, быстро становится известным в Вашингтонском обкоме и Лондонском избиркоме. Поэтому я не могу просто так взять и позвонить премьеру или президенту, хотя, казалось бы, нет ничего проще. Мне нельзя светиться. Нужно официальное распоряжение Кремля, а не личные договорённости, причём, чтобы англичане не усомнились в спонтанности решения президента, которое он принял без моей помощи.

– Это реально, – коротко ответил Виктор, – но что потом, по возвращении из Китая? Крис покинет Россию через два дня. Но он будет настаивать на переносе даты. Долго тянуть не получится.

– Потом и подумаем, – подытожил я, – пусть пока наши юристы досконально изучат договор, может быть, найдут, к чему можно прицепиться. Да и передумать я, в крайнем случае, могу.

– Это непросто – передумать-то, когда дело имеешь с Лондоном, – сказал Виктор, – тут нужно думать и думать, как выкрутиться.

Когда Андрей, Денис и Альберт покинули зал заседаний, я обратился к Виктору:

– Что случилось? Как я попал в такую ситуацию?

– Мы не знаем, – признался Виктор, – ты никогда раньше даже слышать не хотел о подписании чего-либо подобного. К тебе уже лет пять подъезжают. Но ты был кремень. А тут вдруг съездил в Лондон и договорился. Удивил многих. Особенно забеспокоился Кремль. Ты же понимаешь, потеря отрасли – это минус для России, как её потом вернёшь? И так уже многие из наших отвернулись от президента и начали распродавать и переписывать активы, боятся возвращения к тоталитаризму. В общем-то, есть чего бояться. Но страну жалко.

– А где ты был? – спросил я, недоумевая, почему он не остановил меня от такого шага.

– Вместе с тобой, – ответил Виктор, – я знал обо всех твоих передвижениях, почти везде тебя сопровождал сам, и всё-таки где-то недосмотрел. И ты ещё так некстати потерял память. Интересно, что ты захотел забыть? Ну, если учесть, что всё, что с нами происходит, – это следствие наших явных и неявных желаний?

Я понял, Виктор слышал все наши разговоры с академиком Зимницким. Впрочем, как офицер ФСБ, возможно, он и без этого знал, что такое подсознание и как оно работает, что у человека есть желания, которые он осознаёт, а есть – которые не осознаёт. И последние могут быть гораздо сильнее первых в плане своей реализации. Жизнь наша во многом складывается, исходя именно из этих желаний: мы её буквально лепим сами, не всегда осознавая, что именно лепим.

Теперь и от Виктора я услышал то, что уже не раз мы обсуждали с академиком Зимницким, который также допускал версию, что я забыл что-то, что очень захотел забыть, а заодно и всю свою жизнь. Вот только загвоздка в том, что, если бы это была просто потеря памяти, связанная со психологической травмой, хоть какие-то её проблески можно было бы отследить в гипнозе. Но я знал, что у академика Зимницкого, одного из лучших гипнологов страны, ничего не получилось. Я и под гипнозом был чистым листом. Об этом я и сказал Виктору.

– Это и странно, – согласился он. О результатах нашей с академиком работы он, конечно, знал.

– Вдруг это не физическая и не психологическая травма? – предположил я.

– Всё может быть, – ответил Виктор и по его тону я понял, что моя потеря памяти никак не связана с травмой.

– Тогда что?

– Пока что остаётся только гадать, – Виктор неожиданно заторопился, и, сославшись на неотложные дела, удалился. Я не сомневался: он знает больше, чем говорит.

Послание с того света

Ночь я провёл со Светой. Сладкая тёплая ночь. Мы старались провести её так, как будто это была наша последняя ночь. Моя потеря памяти научила меня, что ценить надо каждое мгновение жизни, и проживать его, как в последний раз, во всей полноте и со всей силой. Света поняла меня: её жизненные переживания также показали ей, как хрупко человеческое счастье. Этой ночью она любила меня так исступлённо, так страстно, что лёд в моей душе растаял. Я чувствовал настоящий жар страсти, которая сжигала всё моё нутро, отогревая душу, прогоняя оттуда пустоту.

Мы не спали до рассвета. И когда темнота ночи уступила место свету утра, я ощутил, что пустота отступила. Я почувствовал свет, заполняющий мою душу, подобно тому, как первые солнечные лучи заполнили собой пространство. Наверное, это был свет любви. Другого объяснения я придумать не мог.

Света ушла до завтрака. Сегодня она уедет, и я её увижу не скоро. Месяц или больше. Целая вечность. Светик, милый Светик. Свети своему сыну сейчас, пока он в тебе очень нуждается. Но потом возвращайся ко мне. Я понял, что сделаю всё, чтобы эта женщина была со мной.

Утром опять пришёл Андрей. Целый день он и Виктор рассказывали мне о каждом человеке, с которым завтра на похоронах Анны Андреевны мне придётся увидеться и, возможно, общаться. Я должен в лицо помнить всех, знать, с кем и о чём можно говорить, а кого достаточно поприветствовать одним кивком.

Конечно, Виктор всё время будет рядом. Также рядом будет и Андрей, чтобы в случае непредвиденных вопросов всегда прийти мне на помощь.

За этот день я узнал массу бытовой информации и подробностей о жизни каждого, с кем завтра придётся встретиться, причём эта информация была как положительной, так и не очень. Ни Андрей, ни Виктор не стеснялись выражений в описании тех, с кем я знаком, имел деловые или приятельские отношения, а подчас дружил. Вывод, который я вынес из их наставлений, – никому не доверять, самому ни к кому не подходить (сами подойдут, кому надо), можно не улыбаться американской улыбкой (в конце концов, мы будем на похоронах, а не на светском приёме), говорить мало (положение перенёсшего стресс и травму человека полностью оправдает мою немногословность). Если окажусь в затруднительном положении, следует переводить разговор на что-то другое, резко вспомнить, что мне нужно к кому-то подойти, что-то сделать, отдать распоряжения – одним словом, выкручиваться, но не прокалываться.

С некоторыми людьми могут возникнуть сложности. И среди этих людей в первую очередь мои дети, которых я увижу уже сегодня вечером, а также Крис Стоун и кое-кто из его сопровождения.

Я уже многое знал о своих детях, ведь Виктор и Андрей, а после обеда – Лена, рассказывали и рассказывали мне о том, как я обычно себя с ними вёл, о чём разговаривал, какие подарки дарил, об их привычках и нашем общем прошлом. Также я узнал всё или почти всё о Лондонском филиале и людях, которые там работают, о наших британских партнёрах, их вкусах и пристрастиях. Но вероятность того, что мы что-то не учли, и может произойти нечто непредвиденное, конечно же оставалась. Виктор и Андрей явно волновались, Лена старалась казаться спокойной, запивая вином свой страх, но мне он был очевиден. И только я не боялся предстоящего. Я знал, что справлюсь. А если не справлюсь, Виктор и Андрей помогут мне выкрутиться.

К вечеру моя голова шла кругом от огромного количества крайне разнообразной и подчас противоречивой и ошеломляющей информации. Например, завтра на похороны Анны Андреевны придёт Сергей Ярыгин с женой Викой. Сергей – мой с братом одноклассник, да и наши отцы служили в одной системе. И хотя его отец не стал сырьевым олигархом, при дележе советского пирога ему тоже кое-что досталось. В результате Сергей сейчас банкир. Его банк – один из самых больших и надёжных в стране, имеет филиалы за рубежом. Вика, жена Сергея, всю жизнь сохнет по мне, и Сергей это знает. Также он знает, что в какой-то момент жизни мы с Викой были любовниками. Знает и продолжает оставаться моим другом. Вот такая мыльная опера.

Мыльной оперой всю эту историю назвал Андрей, при этом ему пришлось объяснять мне, что это за жанр такой в современной киноиндустрии. То ли я этого никогда не знал, то ли забыл. Разговор плавно перешёл на телевидение, кино и театр, но вместить в себя ещё информацию о знаменитостях и других деятелях, которых обычно знает любой человек моего возраста, я уже был не в состоянии. Да и ни к чему этим засорять свою память. Будет нужно, тогда и спрошу.

Впрочем, некоторых деятелей культуры, с которыми когда-то был знаком лично и почти дружил, я уже видел: кое-кто навестил меня в течение этого месяца. Несколько минут вежливого участия и финансовые просьбы: нужны деньги на фильм, выставку, организацию юбилея известного композитора. Так я понял, что ранее всегда (или почти всегда) помогал Мельпомене финансами. Особенно никогда не отказывал министру культуры, ведь с ним мы были чуть ли не друзьями. Однажды даже на моём личном самолёте летали в Вену, на премьеру в Венской опере.

Виктор и Андрей остались у нас на ужин, после которого Виктор с Леной отправились в аэропорт встречать наших детей и англичан, а Андрей устроил мне проверку по финансовым делам. Я прошёл её успешно, и с удовлетворённым видом он покинул мой дом.

Было восемь вечера, Света уже давно уехала. Сейчас она, наверное, в аэропорту. Мысленно я пожелал ей удачи. Простились мы ещё утром, понимая, что увидеться вряд ли удастся – слишком много мне надо успеть сделать к завтрашнему дню. И хотя до обеда она была в доме, мы с ней уже не пересекались. На смену ей приехал другой доктор – Павел Леонидович, которого Виктор пригласил ко мне для знакомства буквально на минутку сразу после обеда. Достаточно молодой, лет тридцати пяти, тщательно следит за своей внешностью, которая ничем особенным не отличается. Вот и всё, что можно о нём сказать.

– Почему не вернулась Виктория Сергеевна? – спросил я Виктора, резонно полагая, что ко мне вернётся женщина-доктор, которая сильно переживала, что я потерял память. С того дня, как я пришёл в себя, я её больше ни разу не видел, Света же сказала, что она уволилась. Собственно, я и имя-то её вспомнил благодаря Свете.

– С целью обеспечения твоей безопасности весь старый медперсонал распущен, вместо него набран новый, – Виктор жёстко отчеканил слова. Я понял, что затронул не ту тему. Но всё-таки, несмотря на его жёсткость, позволил себе удивиться: что за нужда была в этом, ведь Виктория Сергеевна с первого дня моего беспамятства знает о нём.

– Поверь, это правильно, – только и ответил на моё недоумение Виктор, смягчив свой тон.

– Но Света ведь потом вернётся? – задал я важный для себя вопрос. Впрочем, пусть только попробует её не вернуть. Тут уже я вмешаюсь.

– Это твоё личное дело, – коротко ответил Виктор.

Когда все разъехались и в доме, не считая охраны, персонала и меня никого не осталось, я решил принять ванну. Проходя через спальню, я увидел на прикроватной тумбочке деревянную фигурку медведя, которую забрал у Анны Андреевны накануне. Вероятно, горничная, когда забирала в стирку мои вещи, обнаружила её в кармане ветровки, в которой я был в тот вечер.

Я взял фигурку в руки, присел на край кровати. Задумался. Впереди встреча с детьми. Как она пройдёт? Завтра на похоронах я увижу англичан, сегодня же они остановятся в гостинице. Виктор и Лена решили, что так будет лучше. Крис едет не один, ещё семь человек делегации, не считая охранников и секретарей, сопровождают его. Конечно, Крис сначала напрягся, когда узнал, что в моём дворце ему с дочерью жить не придётся, но когда узнал, что для них снят президентский номер в одном из лучших отелей в центре Москвы, успокоился. Лена объяснила ему нашу негостеприимность моим болезненным состоянием и наличием медицинского персонала в доме.

Пока я прокручивал в голове всё, что знаю о детях, в надежде, что хоть что-то ёкнет, отзовётся, подскажет мне, как вести себя с ними, чтобы это было не по указке Виктора и Лены, а по моим собственным чувствам, фигурка медведя оставалась в моих руках. Руки машинально то ли крутили её, то ли ощупывали. Они, как будто знали, что делают. В какой-то момент одна рука нажала в одном месте, а другая потянула в другом, и медведь распался. Его нутро обнажило небольшую выемку, в которой что-то лежало. Медведь оказался шпионским тайником. Ай да папа! Хорошую игрушку подарил маме!

В тайнике лежала небольшая карта памяти. Я уже знал, что это такое. Премьер, большой любитель электроники, во время своих визитов дарил мне то фотоаппарат последней модели, то защищённый мобильный телефон, то часы, которые одновременно можно использовать и как плеер, и как скрытую камеру. И все наши разговоры в основном сводились не к политике и финансам, а именно к технологиям и способам защиты от них. Очень увлечённый человек, да и я, по-видимому, тоже раньше был под стать ему. Мне эти разговоры нравились.

Впрочем, я понял, что я совсем и не гуманитарий. Может быть, и был им до потери памяти. Но не теперь. Мне легко давалась экономическая наука. И, как выяснилось, ядерная физика тоже. Сегодня утром до прихода Андрея и Виктора я прочитал около ста страниц из книги Дмитрия и всё понял. В какой-то степени меня это удивило, но потом я решил, что, возможно, Дмитрий делился с братом, то есть со мной, своими открытиями. Впрочем, ядерная физика оказалась не только понятной мне, я заинтересовался ею. А потому с нетерпением ждал вечера, на которое запланировал продолжить чтение.

Интуиция подсказала мне, что карту памяти нужно достать как можно незаметнее, ведь в спальне тоже может быть видеонаблюдение. Зажав её в руке, я собрал медведя. Надо же! Ни за что не догадаешься, что это тайник! На вид – никаких прерванных поверхностей.

Ванну лучше отменить. Я вышел в свою гостиную, нашёл недавно подаренный фотоаппарат и отправился на прогулку к реке. За мной, как обычно, на небольшом расстоянии увязались телохранители: Джон и Сергей. После отъезда Светы было решено, что доктор не должен больше присматривать за мной денно и нощно, достаточно двух осмотров в день. В случае необходимости я могу его всегда позвать, ведь он теперь будет жить в том самом коттедже, в котором месяц жила Света.

Как будто прогуливаясь по парку в направлении реки, я пощёлкал красивые пейзажи, всем своим видом показывая наблюдающим за мной камерам и секьюрити, что отдыхаю и фотографирую при этом. Когда я спустился к реке, то устроился на берегу подальше от деревьев и кустов, где могли быть глаза и уши, так, чтобы Сергей и Джон хорошо меня видели, и им не было надобности подходить ближе. Мой расчёт оправдался. Они устроились на скамеечке неподалёку, но достаточно далеко, чтобы я смог посмотреть, что за файлы оставила для меня Анна Андреевна. Я не сомневался, что на крохотной карте памяти я найду послание от неё.

Я мог не бояться того, что наблюдающие за мной телохранители могут что-то услышать. Шум раскачивающихся на ветру деревьев надёжно защищал меня.

Я достал из кармана карту памяти, которую незаметно сунул туда, когда одевал толстовку (был прохладный ветреный день), вставил её в фотоаппарат и обнаружил два видеофайла. Первый файл представлял собой запись моего обращения к брату Дмитрию.

– Дмитрий, раз ты нашёл эту карту памяти, как мы с тобой и договаривались, в мамином тайнике, значит, со мной что-то случилось. Возможно, меня уже нет в живых. Я хочу, чтобы ты знал, что произошло. Я обложен со всех сторон. Вчера прилетел из Лондона, лучше бы я туда не ездил. Ты знаешь, наши с Леной отношения напряжены уже много лет, и не потому, что мы разлюбили друг друга. Любовь прошла, когда разошлись наши жизненные позиции, когда мы поняли, что у нас разные идеалы. Лена всегда мечтала о жизни в Англии, ещё со школы, ведь она, собственно, всё своё детство провела по заграницам. Всё советское ей было противно всегда. Она никогда не хотела оставаться в России. У нас же с тобой такой ненависти к стране, которая является для нас Родиной, не было никогда. Так нас воспитали родители. Да и как иначе отец мог выполнять свой долг, если бы не держался за понятия Родины, службы, чести? И хотя материальные блага не могут не нравиться, мы с тобой знаем, что не они – главное в этой жизни. Есть кое-что ещё. Есть стержень, который должен иметь каждый и который его спасёт в самый сложный момент жизни. Дмитрий, мой стержень хрустнул. Я всегда считал, что Россия, пусть и потрёпанная, покуцанная, всё равно остаётся великой и рано или поздно восстановит своё величие, я же ей в этом помогу. Сейчас я понял, что всё это время я служил не той России, я помогал тем, кто её разваливает, продаёт, грабит, уничтожает население, а ведь главное достояние любой страны – это люди, а не недра. Недра принадлежат тем, кто ими владеет, не они составляют страну, а люди. Есть люди – есть страна. Нет людей – нет страны. А недра есть! Вот ведь в чём простая и такая очевидная истина.

Здесь, в Лондоне, мне показали меморандум, написанный и подписанный сильными мира сего. Ты знаешь, о ком я. Они всё-таки решили уменьшить население планеты, а заодно пополнить свои карманы с помощью войны. Третьей мировой войны, в которой России опять отводится роль пушечного мяса. В этом меморандуме говорится о том, что на территории Российской Федерации, Восточной Европы и Ближнего Востока будет развязана третья мировая война. Ядерная война. Меня не удивляет это решение, для них люди ничто. Меня потрясло другое: наши в этом участвуют. Кремль согласен развязать это безумие! Отсюда Донбасс. Это начало. Цель – создать напряжение между Россией и Западом, чтобы НАТО подтянуло на Украину и в Прибалтику свои войска, а Россия опять начала вооружаться. И ведь начала! Перевооружение армии идёт полным ходом. За Донбассом будет Сирия и Ирак.

Пока я знал, что Кремль уступает только там, где можно уступить, лишь бы не проглотили целиком, – это одно. Но теперь, когда я видел подписи, я не хочу в этом участвовать. Крис и Семён настаивают на том, чтобы я отдал отрасль в руки Великобритании, это ослабит Россию, ведь редкоземельные необходимы в военной промышленности и в электронике. Это противоречит нашим с тобой планам. Крис говорит, что Англия не согласна с меморандумом, и они по-прежнему хотят видеть страну сырьевым придатком Запада, но функционирующим, а не разгромленным придатком. Лондон сможет противостоять, сам знаешь кому, сможет их убедить отказаться от военных планов, но для этого нужна слабая Россия, как при Ельцине. Не знаю, можно ли в это верить, ведь Лондон – это отчасти и есть они. Тем более, Крис. Он уже давно вне государств.

Сегодня я должен был заключить договор о передаче контрольного пакета акций двух заводов Крису и Семёну в обмен на передачу мне акций рудников в Африке, что означало бы слияние империи Айдашевых и Сноу, но сбежал. Я хочу лично спросить нашего президента о Меморандуме. Ведь там и его подпись имеется, значит, он знает о нём. Хочу понять, что человек чувствовал, когда подписывал смертный приговор народу своей страны, как он с этим живёт. Если, конечно, подписывал. Остаётся доля сомнения, огромная доля сомнения, ведь я знаю его лично. Несмотря на его твёрдость и где-то безжалостность, он умный и дальновидный политик. Это сомнение меня и держит. Не могу поверить и не могу смириться. Разве ради этого всё затевалось? Ведь когда Союз разваливался, планировалось, что на самом верху всегда будут наши. Что Россия, подобно подлодке, окружённой вражеской флотилией, вместо того, чтобы быть потопленной, уйдёт на дно, а потом вынырнет где-нибудь в стороне. Целая и невредимая.

Очень хочется верить, что этот меморандум – фальшивка. В таком случае, скольким людям во всём мире он ещё запудрит мозги! Правда, на доктрину Даллеса по развалу Союза тоже все говорили и говорят до сих пор, что это фальшивка. Вот только всё, что там предписано, уже выполнено. Так что, может быть, и фальшивка, но с далеко идущими последствиями.

В голове не укладывается. Да и Виктор удивил. Чтобы он полностью принял сторону Лондона? Я всегда считал его патриотом, но именно он показал мне копию меморандума с проставленными подписями. Он утверждает, что действует исключительно в интересах страны, что наша задача сохранить мир любой ценой. Я ему всегда верил, как тебе, ты знаешь. А теперь и в нём сомневаюсь. Он способен на многое, но я всегда считал его идейным и за это уважал. Я тебе не говорил, что он уже много лет спит с Леной. Я сам дал добро на их связь, лишь бы ей было хорошо и спокойно. Вдруг Лена его перетянула? Она в рот смотрит Крису, спит и видит, как Семён и Лиз поженятся. Ведь Крис – не последний человек в Англии, и далеко за её пределами тоже.

Брат! Если ты это смотришь, значит, меня нет в живых. Береги себя и свою семью! В страшные времена живём.

Запись закончилась. Мой мозг усиленно работал, сопоставляя факты холодно и без эмоций. Хорошо всё-таки, что я лишился памяти. А то бы распереживался. Вряд ли бы мне это помогло. С другой стороны, плохо, что я лишился памяти, потому что не помню, что же всё-таки со мной произошло, поговорил ли я с президентом.

Я понял, что никому, тем более Виктору и Лене, доверять нельзя. Заинтересовало меня и то, что запись была сделана в Лениной спальне. По-видимому, это единственное место в доме, где нет камер. И я это знал. Значит, знал и о прослушке, которая появилась не вот только что, когда случилась трагедия с братом.

Я запустил следующий файл. И увидел Анну Андреевну. Она записывала себя не в Лениной комнате, а в душе. При этом из душа текла вода, голова Анны Андреевны была мокрая, а её слова отчасти тонули в звуках воды. Однако я разобрал всё, что она говорила:

– Дмитрий! Да, я узнала тебя. У тебя ведь небольшой шрам на затылке. В детстве ты упал из окна на даче у бабушки, и стекло впилось тебе в затылок.

При этих её словах я невольно потянулся к затылку и нащупал там шрам, который обнаружил у себя ещё месяц назад. Но так и не спросил Анну Андреевну, откуда он, хотя такая мысль посещала меня.

– Не знаю, какую игру ты затеял. Действительно ли ты всё позабыл или только делаешь вид. Не знаю. Если у тебя на самом деле проблемы с памятью, то очень надеюсь, что рано или поздно ты доберёшься до нашего тайника и найдёшь эту запись. Когда я сегодня поняла, что это ты, я выдала себя. Весь дом прослушивается и просматривается. Мы все под колпаком. Причём, не только кремлёвским. И, по-моему, даже больше некремлёвским. Есть ещё какая-то сила, которая давно уже имеет свои глаза и уши в нашем доме. Не доверяй Виктору, он мутный человек. Я всю жизнь ношу этот крест в себе, но тебе должна сказать: я не уверена, что твой отец ушёл без его помощи. Виктор, по-моему, на всё способен. Ещё в девяностых он охмурил Лену, она искренне по нему сохнет до сих пор. Когда отец узнал, хотел его выгнать, но так разволновался, что умер. Делай выводы.

Сегодня я очень обрадовалась, думала, что между тобой, то есть Олегом, и Леной могут опять восстановиться хорошие отношения, они же так любили друг друга в молодости. Но я ошиблась. Не верю, чтобы Лена не поняла, что ты не Олег. Она же жена. Есть же какие-то тонкости, по которым жена всегда узнает мужа в постели. А вы были вместе. Впрочем, может быть, я ошибаюсь, ведь Олег и Лена – уже давно чужие люди.

Я видела запись Олега. Не думаю, что Кремль в этом участвовал. За президентом стоят наши. Я знаю, Пётр Алексеевич был одним из них. Они ещё сильны, хотя время идёт. Либералы и их влияние на внутреннюю политику, поддержка доллара, а не рубля, – это всего лишь кость собаке, чтобы не лаяла, чтобы выиграть время. Скорее всего, меморандум – это происки спецслужб. Ведь уже давно идёт эта война. Собственно, она никогда и не прекращалась. И 91-й год – это поражение в битве, а не в войне. Да и спецслужбы теперь есть такие, что ФСБ и ЦРУ – пешки в их руках. Хорошо, что Олегу хватило ума вернуться в Россию до подписания договора. Теперь уже не верю и в то, что случилось с твоей семьёй и с Олегом. Потому что жив остался ты, Дмитрий. Что-то здесь не так. Но зато, как кстати оказалась потеря памяти! Знаю, что есть препараты, лишающие человека памяти. Если во время их действия, применить гипноз, то можно заставить человека забыть выборочно только свою жизнь, самого себя, своих знакомых, знания в какой-то области, например, в физике. Это, конечно, если ты действительно ничего не помнишь. Впрочем, академик Зимницкий утверждает, что это именно так. По его словам, у тебя серьёзное поражение памяти.

Дмитрий, если всё, что с нами происходит, операция спецслужб, то я, возможно, не доживу и до вечера. Скорее всего, уйду от инфаркта миокарда, как и Пётр Алексеевич. И твой, вернее Олега, личный доктор Виктория Сергеевна. Её не стало в первые же дни после того, как ты очнулся. Возможно, она тебя узнала. Виктор сразу же после твоего пробуждения поменял весь персонал, даже своих охранников сменил. Оставил самых проверенных. Дом и так весь был в камерах, теперь же и прослушка повсюду, и количество наблюдающих за тобой увеличено в разы. Я спросила его, в чём дело. Он уверил меня, что Виктория Сергеевна действительно умерла от обширного инфаркта миокарда, беспокоиться не о чем, но перестраховаться всё же нужно. Если и я теперь уйду от инфаркта, значит, смена персонала и тотальное наблюдение – бутафория, которая не мешает кому-то делать свои дела.

Что ж! Я готова. Страха уже давно нет. За себя нет. За тебя – есть, за внуков боюсь. Им жить в этом мире. Каков он будет? С кем они будут? На чьей стороне? Неужели предадут наши с папой идеалы? Нашу любовь, мечту о великой, светлой, доброй, справедливой России, в которой «от каждого – по способностям, а каждому – по потребностям». Очень скучаю по твоему папе, по тому времени, когда он был простым офицером, а вы ещё были детьми. Каждый вечер плачу по твоему брату, думала, что по тебе, оказалось – по Олегу. По внуку, твоему сыну. Всё воображаю, как я спускаюсь по ступенькам, а Павлик вылезает из машины и бежит в мои объятья. Ему ведь всего семь лет было! Зачем ребёнка-то?

Я люблю тебя, сынок! Надеюсь, что ты во всём разберёшься. Хотя вы и близнецы, но у тебя более аналитический ум, поэтому ты и стал учёным, ни гуманитарием, а физиком-ядерщиком. Ты не представляешь, как я тобой гордилась, когда запускали андронный коллайдер, ведь в этом проекте ты тоже участвовал! У меня есть собрание всех твоих книг, – посмотри в моём кабинете. Возможно, они помогут тебе вернуть память.

И последнее. Никому не доверяй. Только Ванечке и Зине. Они всегда были искренни с нами. Ваня – предельно честный и порядочный человек. Я знаю, о чём говорю. Ведь не только мы когда-то им помогли, но и Зина однажды спасла меня. Да, да, спасла. Ещё в девяностых. Но не об этом речь.

Всё, дорогой. Верю в тебя. Люблю.

Я выключил фотоаппарат, достал карту памяти, взял в руки горсть камней и выбросил её вместе с камнями в реку. По воде сразу в нескольких местах пошли круги. Отложив фотоаппарат в сторону, я откинулся на спину, подложил руки под голову и уставился в небо. В вышине надо мной неслись облака. Я чувствовал себя оглушённым, и чтобы собраться, прежде чем делать какие-либо выводы, предпочёл ни о чём не думать. Только следил за несущимися высоко в небе лохматыми облаками.

В какой-то момент я опять увидел лицо Анны Сергеевны, то самое, которое только что рассказывало мне со слезами на глазах о горе бабушки, матери, жены. Она не старалась сдерживаться, слёзы текли из глаз ручьями вместе со струями воды из душа, а она всё говорила и говорила. Наставляла своего сына в последний раз.

Я ощутил пустоту внутри, как будто она проникла в меня вместе с прохладой земли, на которой я лежал. Не ту пустоту, которая была в голове в результате потери памяти. Другую пустоту, пустоту холода, что теперь ощущалась внутри моей груди. Я осознал, что я один, абсолютно один и внутри и снаружи. Даже Света, не успев заполнить эту пустоту полностью, только показав, что существует жар любви, уехала, покинула меня, оставив один на один. С чем? С пустотой?

Со стороны дома послышался шум. Наверное, приехали дети. Я встал и пошёл навстречу своему будущему, которое, как только что выяснилось, и не было моим.

Похороны

Гроб с телом Анны Андреевны для прощания был выставлен в холле возглавляемого ею фонда. Огромное помещение вместило в себя не менее пяти сотен народа. Люди по очереди подходили к гробу и клали цветы. Я, Лена и дети стояли в стороне. Рядом были Виктор и Андрей, по всему залу рассосредоточились охранники. В самом начале церемонии к нам присоединились тётя Зина и Иван, о которых говорила в своём последнем послании Анна Андреевна, и о которых я, как о близких семье людях, естественно, уже знал всё, что мне нужно знать.

Тётя Зина – самая древняя мамина подруга, с которой она дружила с незапамятных времён, ещё до нашего с братом рождения. Сейчас в её глазах я видел неподдельное горе, граничащее с отчаянием, как будто часть её самой сегодня уходила вместе с Анной Андреевной. Мама была права, так изображать горе невозможно. Это искренне. Даже дети мои, т.е. Олега, не дотягивают. Расстроены – да. Наташка едва скрывает слёзы, Семён напрягся, как заведённая пружина, – вот-вот рванёт. Но они не раздавлены. Через день-два, а то и раньше, дети успокоятся, и жизнь потечёт своим чередом. У тёти Зины уже не потечёт. Это будет совсем другая жизнь. И даже то, что последние два года она жила в Швейцарии с сыном, и приезжала в Москву раз в два-три месяца, не отдалило подруг друг от друга. Они с мамой каждый день общались по телефону, делясь своими чувствами, переживаниями, планами, мечтами… воспоминаниями. Ведь прошлое у них было одно на двоих.

Тётя Зина, или Зинаида Артёмовна, с сыном Иваном долго жили с нами, её муж служил вместе с моим отцом и погиб, когда ему ещё и тридцати не было. Отец тогда взял семью погибшего сослуживца под своё крыло. Мы же с Ванькой росли вместе, и потому у меня был не один брат, а два. Через всю жизнь мы пронесли эти братские чувства. Отец любил Ивана, как сына. Когда я, то есть Дмитрий, остался в науке и не принял предложение отца стать его левой рукой, правой же стал Олег, это место занял Иван. Когда Пётр Алексеевич умер, Иван теперь уже Васильевич стал правой рукой Олега, точнее возглавил отраслевой банк, который также входит в нашу империю, и через который идут все наши финансовые потоки. Последние десять лет он, в основном, живёт в Швейцарии, хотя в Москве бывает не реже раза в месяц. Два года назад перевёз туда тётю Зину, так и не женился, всю свою жизнь посвятил финансам и духовному росту: занимается йогой, знает боевые искусства, сведущ в религиях, тайных и не тайных духовных и эзотерических течениях. Обо всём этом я узнал от Виктора.

Сегодня же утром Иван прилетел в Москву вместе со своей мамой Зинаидой Артёмовной, которую мы с братом всегда называли тётей Зиной. Во всём мире не приняты подобные обращения, но мы игнорировали подобный порядок. Олег запретил своим детям называть его по имени, признавая только «папу». Лену при нём они также обязаны были называть мамой, хотя в Лондоне, когда Олега рядом не было, они звали её Хелен на английский манер.

Пообщаться с Иваном пока что не получилось, только несколько ничего незначащих фраз в присутствии Виктора, который при нашей встрече сказал значительно больше слов, чем я.

К нам подходили знакомые, выражали свои соболезнования и отходили в сторону. Среди них были и высокопоставленные государственные чиновники, и члены финансовой элиты с жёнами, и известные деятели культуры. Кое-кто пытался со мной поговорить, но роль собеседника на себя всё время брали Лена, Виктор и Андрей. Я вставлял ничего не значащие слова, кивал, когда этого от меня ждали, и делал вид, что знаю тех, с кем общаюсь. Всё общение было сведено к максимально возможному минимуму, не только потому, что я мог проколоться, но и потому, что я не хотел общаться. Для меня было гораздо важнее наблюдать за людьми, которые проходили мимо.

Я смотрел на эту публику и думал, что всех этих людей или почти всех я должен знать, однако не знаю. Они же не только меня знают, но и имеют своё мнение обо мне, об Анне Андреевне, о Лене и детях. Сложно понять, что прячется за скорбными полуулыбками. Что все эти люди думают о том, что происходит в стране? Знает ли кто-нибудь из них, что мы на пороге последней в истории человечества войны? Во что они верят? Какому богу служат? Любят ли страну, в которой живут? Или хотя бы уважают?

Выразил свои соболезнования и Крис Стоун со своей дочерью Лиз, после чего он откланялся и отправился по своим делам, у него на сегодня ещё назначена пара встреч. Вечером же он обещал наведаться к нам на ужин. Его вежливый взгляд прозрачен, смотрит вроде бы дружелюбно, но как будто мимо. А что в голове?

Лиз же осталась рядом с Семёном. Изящная, красивая, с безукоризненно прямой спиной англичанка. И Семён – хоть и выхолощенный, но русский парень. Есть всё-таки разница: никогда русскому не стать англичанином, а англичанину – русским. Мы разные. Её лицо – маска, красивая, но маска. Грустное и сосредоточенное, как и положено моменту. Вот именно в этом и отличие: лицо девушки такое, каким должно быть в данный момент, в данном месте, в данной ситуации. Его же лицо отражало не ситуацию, момент и место, а его внутренний мир – растерянный, подавленный, немного напуганный, даже уставший. Завтра он соберётся. Но сегодня он такой – просто человек, с его слабостями и горестями, радостями и волнениями. Держит себя в руках, а не одевает подходящую случаю одежду или маску. Наблюдая за Семёном, я понял, что он сын своего отца гораздо больше, чем гражданин Англии, которым себя считает. Впрочем, понял я это ещё и потому, что вчера вечером мы с ним часа два разговаривали. Наташа с Леной быстро оставили нас, уединившись вдвоём, чтобы поговорить о чём-то своём, женском.

Разговор происходил в присутствии Виктора, который следил за каждым словом и там, где моя потеря памяти могла быть разоблачена, сразу же приходил на помощь и перехватывал нить разговора. В целом, всё прошло благополучно. Семён ни о чём не догадался. Зато я понял, что парень – действительно деловой и знающий бизнесмен, достойный сын своего отца. Он легко и с удовольствием говорил о делах, о планах расширения лондонского филиала до евроазиатского. Я чувствовал, что ему нравится дело, которым он занимается. Семён много рассказывал о Лондоне, о светской жизни в Англии, о таких же молодых и богатых, как и он, англичанах и русских, которых сейчас в Лондоне не мало.

Быть приобщённым к высшим кругам общества, конечно, нравится Семёну. В этом нет сомнения. Но я почувствовал, что парень начал пресыщаться этой жизнью, она становится ему неинтересной и подчас даже утомительной. Пришло время завести семью. Семён сам заговорил о Лиз. Глаза его заблестели, когда он рассказывал о девушке, о том, как они месяц назад посетили Шотландию, гуляли по древним замкам, любовались природой. Правда, он заметил, что природа России ничуть не хуже, а наши церкви, дворцы и поместья поинтереснее будут, но зато это путешествие было романтическим. Во время него он сделал Лиз предложение.

Из его рассказов я сделал два вывода. Семён хоть и англичанин, но по России скучает и, главное, по-прежнему считает её своей Родиной. Европа её не затмила. Это первый вывод, и, несмотря на мою бесчувственность ввиду потери памяти, он меня порадовал. Похоже, Анне Андреевне удалось разбудить во мне патриота. Второй вывод, который я сделал: парень действительно влюблён, и Лиз для него – не достойная пара, а любимая девушка. Интересно, а она любит Семёна? Кто он для неё?

До разговора с Семёном я побаивался общения с ним. После разговора понял, что у меня есть племянник, которого сегодня я узнал заново и к которому проникся уважением и даже, пожалуй, теплом. Что-то зародилось в душе. Мне очень захотелось защитить этого парня, помочь ему разобраться в перипетиях судьбы. Может быть, проснулось моё былое к нему чувство? По рассказам Анны Андреевны, Лены и Виктора, Семён всегда был дружен со своим дядей Димой, а дядя Дима до тех пор, пока у него не родился сын, а Семён не уехал в Лондон, много времени проводил вместе с ним, да так, что не всегда было понятно, кто же настоящий отец: Олег или Дмитрий. Оба брата испытывали к мальчику отцовские чувства.

Я продолжал смотреть на Лиз и Семёна, стоящих рядом. Красивая пара. Разные они, но красивые. Только время покажет, подходят ли они друг другу, сумеет ли Лиз согреть Семёна. Ведь для этого нужно снять маску.

Я перевёл взгляд на Лену. Она выглядела грустнее обычного. Очевидно, искренне горюет о своей свекрови. Нет, не маска на её лице.

Рядом с Леной стояли её мать и сестра. Ранее они поздоровались со мной, произнесли слова соболезнования и на этом наше общение закончилось. Отец Лены умер несколько лет назад от рака. Я уже знал, что Лена помогает матери и сестре финансово, оплачивая европейское образование племяннику и многочисленные поездки заграницу его мамы и бабушки. Олег никогда не вмешивался в отношения своей жены и её родственников, Лена же не стремилась к частому с ними общению. Почему? Возможно, я ещё это узнаю, но не сейчас. В любом случае, почтить память Анны Андреевны они пришли.

Мои мысли прервал Сергей Ярыгин, который только что с женой Викой подошёл высказывать нам свои соболезнования. Я почувствовал, как напряглась Лена, когда Вика на правах старой знакомой семьи, поцеловала меня в щёку. Для меня это был холодный, ничего не значащий поцелуй, хотя в глазах Вики я прочитал что-то, похожее на жалость. По-видимому, между Олегом и этой красивой и холёной брюнеткой давно всё было кончено. Почему Лена так напряглась? Неужели ревнует?

Ярыгин задержался на мгновение рядом со мной и вдруг, наклонившись к моему уху, шепнул:

– Ты, действительно, видел меморандум?

– Кто сказал? – ответил вопросом на вопрос я.

– Сорока на хвосте принесла. Хочу понять, это правда или нас за лохов держат.

– Может и принесла. А может – видел. А может то, что видел, – тоже её хвоста дело?

Ярыгин понял:

– Видел, но сомневаешься. Правильно. Безумие какое-то. Они там, в Кремле хоть и увлекающиеся люди, но не до такой же степени!

Последние слова он сказал так, как будто я с его с плеч груз снял.

– Я передам нашим, – его слова озадачили меня. Я не знал, кто такие эти наши.

– Увидимся! – сказал он громче и отошёл.

Вика стояла неподалёку и не сводила с меня своих глаз. То ли это она таким способом поддерживала меня, то ли пыталась понять, о чём мы с её мужем говорим. Я отвёл взгляд и встретился глазами с Леной. Она тоже пристально смотрела на меня.

– Всё в порядке, – кивнул я ей, и она, как мне показалось, успокоилась.

Если ко мне подходил кто-то, кого я не знал, Виктор или Андрей всё быстро улаживали, отвлекая подошедшего от моей персоны. Мне же потом рассказывали, кто есть кто. Так что сегодня я познакомился практически со всей финансовой элитой, и многими государственными мужами, рулящими или делающими вид, что рулят, экономикой, энергетикой и другими отраслями в стране.

Только однажды чуть не вышел конфуз. Ко мне напрямую, минуя гроб с мамой, подошёл здоровый мужчина в очках, пиджак нараспашку. Его отвислый живот, туго обтянутый рубашкой, говорил о том, что предо мной любитель покушать, а красные глаза за очками выдавали в нём ещё и любителя крепких напитков.

– Олег, – начал он, – я тебе очень соболезную. Ты знаешь, как я тебя уважаю. Но дело не терпит отлагательства. Удели мне пару минут.

Тут же попытался вмешаться Виктор, стараясь отодвинуть от меня крупное тело:

– Андрюш! Олегу сейчас не до тебя. Давай в другой раз.

– Другого раза может не быть. Это дело жизни и смерти, – эти слова он произнёс чуть громче, чем следовало, чем и привлёк к нам внимание окружающих.

Чтобы вернуть безопасную тишину, я взял его за локоть, слегка оттолкнув Виктора.

– Давай отойдём.

Виктору же я сказал:

– Не волнуйся. Так будет лучше.

Виктор сдался и остался стоять на месте. Андрей же молча наблюдал за нами, слова его тёзки хоть и отвлекли его от разговора с очередным соболезнующим, но он ничего не предпринял, что дало мне основание полагать, что Андрей не считает Андрюшу опасным и, может быть, даже достойным внимания.

– Ну что у тебя за дело жизни и смерти? – спросил я любителя выпить.

– Олег! Это очень важно. Мне нужны деньги, всегда нужны, ты же знаешь.

Я, кажется, начал понимать: Андрюша обратился ко мне за финансовой помощью. Но он продолжил, и я тут же забыл, что только что хотел распорядиться, чтобы мой вице Андрей как-то решил эту проблему: то ли выдал наличных, если таковые имеются, то ли перевёл деньги на счёт. Почему-то я был готов дать этому Андрюше денег, понимания, что именно так всегда поступал Олег.

– Я могу выполнить и всегда выполняю любое твоё поручение. Но то, что ты поручил мне месяц назад – невыполнимо. Я не могу найти её, эта женщина, как сквозь землю провалилась, никто и ничего о ней не знает. И ты почему-то исчез на целый месяц. Я понимаю – горе. Но это для тебя было так важно, и вдруг ты не даёшь о себе знать. Я пытался связаться с тобой несколько раз, но мне давали от ворот поворот.

Андрюша волновался, в его голосе одновременно слышались и беспокойство, и страх, и торопливость, и недоумение, и просто обида.

– Что-то же ты о ней всё-таки выяснил? – спросил я, понимая, что ничем не должен выдать ни своё отсутствие памяти, ни то, что я не Олег.

– Только то, что ты и так знал: одинокая, возникла как будто ниоткуда в девяносто шестом. По легенде приехала из Чебоксар, но там Алла Сергеевна Невинная по указанному адресу никогда не проживала, да и не было в Чебоксарах такой женщины ни до, ни после. В Москве работала учительницей младших классов, потом вдруг стала домашним секретарём твоего отца, исчезла вместе с его смертью. Больше о ней никто никогда ничего не слышал.

– Почему я её раньше не искал? – вопрос прозвучал странно, ведь кто-кто, а я-то уж должен знать почему. Но Андрюша понял его не как вопрос, а как моё раздутое чувство вины.

– Не вини себя. Кому в голову придёт, что эта стерва окажется шпионкой. Исчезла, значит, уволилась, ведь в её услугах после смерти твоего отца никто не нуждался. Петр Алексеевич умер по вполне обычной причине. Следствия никакого не было и быть не могло.

Я думал, о чём ещё можно спросить Андрюшу.

– А почему ты сказал, что это дело жизни и смерти? – спросил я, не зная, как ещё выведать у него какую-либо информацию.

– А разве нет? Если Анна Андреевна видела её за оградой прогуливающейся и узнала, значит, готовится что-то ещё.

– Может быть, она всё-таки ошиблась, – нужно было продолжить разговор.

– Нет, ошибки быть не может. Ведь та окликнула Анну Андреевну по имени и хотела ей что-то передать. Только увидела охранников и тут же исчезла.

– Да, ты прав. Конечно, мама не могла ошибиться, – я назвал Анну Андреевну мамой, значит, принял, что эта женщина – моя мать.

– Какие ещё будут распоряжения? – спросил Андрюша.

– Пока никаких, – ответил я.

– Работа хоть и безрезультатно, но была проведена, надо бы рассчитаться, – напомнил он, – переведи деньги на счёт агентства, как всегда, а то ты совсем про нас забыл. Если налички подбросишь – тоже хорошо.

– Андрей, – позвал я своего вице, – у тебя есть наличка? Нужно выдать Андрюше, сколько он скажет. Пусть маму помянет.

Андрюша засветился и довольный то ли собой, то ли полученными деньгами, отправился восвояси.

– Не жирно ему? – спросил мой вице Андрей, когда Андрюша испарился.

Я не стал уточнять, сколько тот стребовал налички. Но спросил, о каком агентстве говорил Андрюша:

– Это что за агентство?

– Не знаю, – ответил Андрей, – я этого хмыря вообще впервые вижу.

– Вот как? – удивился я. – Мне показалось, что мы с ним очень хорошо знакомы.

– Возможно. Виктор-то его явно знает.

Я тоже вспомнил, что именно Виктор назвал «хмыря» Андрюшей, но сейчас что-либо спрашивать у него было не с руки. Он выполнял мои функции, продолжая выслушивать соболезнования, таким способом охраняя меня от многих желающих сказать мне чуть больше, чем только слова соболезнования. Однако я уверен, что он ни на секунду не потерял меня из своего поля зрения. Так что разговор нам ещё предстоит.

После окончания церемонии, мы поехали на кладбище. Анна Андреевна завещала, чтобы, её похоронили рядом с Петром Алексеевичем. Когда отец умер, она купила на этом кладбище солидный участок, на котором могут поместиться ещё несколько человек. Даже сейчас, когда рядом с мраморным памятником Петру Алексеевичу, с которого на присутствующих смотрело выполненное скульптором строгое лицо отца, была вырыта свежая могила для Анны Андреевны, а рядом похоронены Дмитрий, а точнее Олег, Алла и пятилетний Павлик – семья Дмитрия, т.е. моя семья, здесь осталось свободное место, красиво засаженное цветами.

Пока похоронная процессия двигалась от церкви при кладбище, где прошло отпевание, до могилы, которая находилась неподалёку, начался дождь, да такой сильный, что пришлось открывать зонты.

– Даже природа плачет по Анечке, – со слезами на глазах заметила тётя Зина.

Из-за погодных условий, не позволяющих долго находиться под проливным дождём, церемонию прощания сократили, и похороны прошли очень быстро.

После того, как дело было сделано, мы заехали на несколько минут в ресторан, где сегодня все знавшие Анну Андреевну люди смогут помянуть её добрым словом. Лена и дети всё время были рядом. Показавшись там перед уже начавшими собираться людьми и выпив по небольшому стаканчику водки, мы с Семёном и Виктором откланялись, и, сославшись на дела, отправились домой. Лена с Наташей, а также Иван с Зинаидой Артёмовной, приедут чуть позже.

Семён старался быть как можно ближе, заняв место Андрея в машине рядом со мной. Он как будто хотел что-то сказать мне.

Я не ошибся.

– Пап, – начал он, – мне не нравится эта сделка. Я не хочу, чтобы мама слышала. Ты знаешь, она целиком доверяет Крису. Вчера я не решился тебе сказать, но дальше тянуть нельзя.

Виктор, сидящий рядом, внимательно посмотрел на Семёна. Я понял, у мальчика нет секретов от начальника моей службы безопасности.

– Что тебе не нравится? – спросил я.

– Я сначала думал, что дело в заводах, что им нужны наши заводы, ведь Крис показывал программу модернизации. Ведь ты именно из-за модернизации согласился на этот контракт. Но неделю назад виделся с Эдиком Дакуняном, он в прошлом году продал дочке компании Криса свой завод. Так завода уже больше нет. Его обанкротили, людей сократили. Хотя Эдику тоже обещали модернизацию. И года не прошло. То же самое произошло с холдингом «Байкал». Всё, нет холдинга.

– Ты это только теперь понял? – спросил Виктор. – Им не нужна наша промышленность, особенно перерабатывающая. Им даже не нужна наша добывающая промышленность. Им просто нужно нас опустить, чтобы и у нас не было.

– Собака на сене? – то ли спросил, то ли утверждал Семён. – Но зачем? Мы столько лет дружим семьями?

– Как говорят, – опять вмешался в разговор Виктор, – «ничего личного, только бизнес».

– Но ведь и не бизнес, – вставил Семён.

– Да, не бизнес. Политика. Это покруче бизнеса будет. Главное, не отвертеться. В бизнесе можно быть хозяином, а в политике ты всегда подданный.

В машине повисла тишина.

– Я завтра на рассвете вместе с президентом лечу в Китай, – сказал я Семёну новость, которую он ещё не слышал, – утром звонили из администрации президента. Андрей как раз поехал проверить, какие проекты контрактов подготовили наши топ-менеджеры. Мы должны сделать китайцам очень привлекательные предложения. Кремль разворачивает рынок на Восток и пытается заинтересовать наших восточных партнёров всем, чем только можно. Ты помнишь, ещё год назад они закидывали удочку по поводу редкоземельных. Но тогда не пошло. Сейчас всё меняется. Страна меняет ориентацию с Запада на Восток.

– То есть сбегаешь? – откровенно спросил Семён. – Изящное решение.

– Прости, я не успел тебе сказать из-за похорон, – продолжил я, не уточняя, решил ли президент сам пригласить меня в поездку или же это была моя, то есть Виктора, инициатива, – останешься за меня.

Разговор подхватил Виктор:

– С Крисом веди себя, как ни в чём не бывало. Он тоже не может позволить себе ослушаться высшую власть. Бывают предложения, от которых не могут отказаться даже олигархи или главы транснациональных корпораций.

– А что мы ему скажем?

– Сегодня за ужином и объявим. Правда, думаю, для него это не будет новостью. Он сейчас встречается с нашими либералами, среди которых есть и правительственные мужи, так что ему сообщат.

– А он не может перенести подписание на сегодня? – спросил я.

– Может, но не сделает, – ответил Виктор, – потому что официально узнает об этом только вечером. Предложим перенести подписание договора на две-три недели. И пусть это случится в Лондоне. Ситуация в стране меняется быстро. В конце концов, что-нибудь придумаем, чтобы сделать тебя невыездным, если юристы не найдут, к чему придраться.

– Как невыездным? – удивился я.

– Попросим наших партнёров в Штатах внести тебя в очередной санкционный список. За твою финансовую поддержку Кремля.

– Хорошо, – согласился я. Обращаясь к Виктору, я решил спросить его напрямую, понимая, что вопрос Ярыгина просто обязан был меня поставить в тупик, ведь для него я ничего не знаю о меморандуме. Перед Ярыгиным я выкрутился, но как выкручиваться перед «нашими»?

– О каком меморандуме говорил Ярыгин?

Виктор напрягся. Семён удивился. Но я понял, оба знают, о чём речь.

– Поговорим об этом позже, – сказал Виктор, – сейчас же нам надо обсудить, как вести себя с Крисом.

Я уже знал всех сопровождающих его лиц, с которыми мне предстоит встретиться на ужине. Виктор прочитал нам с Семёном чуть ли не лекцию, с кем и о чём говорить следует, а какие разговоры лучше пресекать сразу же.

– Мы на крючке? – спросил Семён.

Я догадался, что он имеет в виду прослушку.

– Мы всегда на крючке, – ответил Виктор, – слишком жирная рыба.

Шутка получилась грустной. Во всяком случае, в глазах Семёна промелькнуло именно это чувство. Я понял: парень хочет чувствовать себя дома, как дома, а не как на сцене театра перед публикой, которая даже не заплатила за билет.

Шахматы

Вечером за ужином дома также собрались гости. Правда, это уже были близкие родственники и самые лучшие друзья Анны Андреевны. Случайных людей здесь не было и быть не могло. Виктор лично составил списки приглашённых, предварительно оговорив со мной каждую кандидатуру. Почти всех я сегодня уже видел на прощальной церемонии.

За ужином много говорилось об умершей: светлая ей память. Я наблюдал за произносившими речи. Естественно, слова были самые добрые, какие только могут быть на свете. Кто-то произносил их, как по бумажке читал, стараясь выдавить из себя подобие слезы. У кого-то слёзы текли сами и не давали словам литься, как полноводной реке. Такая речь была отчасти сумбурной, но очень чувственной и, возможно, искренней. Впрочем, об Анне Андреевне, как о человеке, трудно было сказать что-либо плохое. Другое дело: она была матерью олигарха, и, произнося душещипательные слова, каждый знал, чья она мать, и именно это накладывало отпечаток на речи и их искренность.

Я понял, что большинство приближённых к семье людей говорят вроде бы хорошие слова и вроде бы искренне, но большой любви в них нет. Где-то признательность и уважение, где-то благодарность и искренняя скорбь, где-то соблюдение приличий, а где-то – страх и даже зависть. Впрочем, зависть – это понятно. А вот страх! Да, я почувствовал, что кое-кто испытывает банальный страх. Чего они боятся? Что же творится в стране и в мире? С этим предстоит разобраться.

Множество противоречивых чувств бурлили в людях. Но одного чувства я не почувствовал ни в тех, кто говорил, ни в тех, кто сидел за столом: никто не радовался её смерти.

Свободный от памяти эмоций, которые испытывал в жизни и которые, скорее всего, накладывали отпечаток на моё мнение о людях раньше, сейчас я формировал новое мнение, писал его с чистого листа. И не все те, кто считается близкими, останутся ими в дальнейшем.

Когда бокал за помин души подняла тётя Зина, я увидел настоящую скорбь. Здесь сомнений не было: именно так выглядит это чувство. Да и не сказала она почти ничего – сил не было, скорбь отняла их у неё. Всего лишь: «Пусть земля Анечке будет пухом!» Пусть будет!

Во время ужина я поймал на себе пронзительный взгляд Ивана и понял, что он наблюдает за мной. Что-то заподозрил? Я знаю, что он не приезжал на похороны брата. Были какие-то важные дела в Швейцарии. Виктор же рассказал, что Иван слишком хорошо нас с братом знает, и от него будет трудно скрыть потерю памяти.

Во время ужина я объявил, что сегодня утром президент сделал мне предложение, от которого не отказываются, и завтра на рассвете я лечу в Китай в составе делегации бизнесменов, сопровождающих президента в его поездке на высшем уровне. Планируется заключение множества контрактов, китайцы выказали заинтересованность в добыче редкоземельных металлов, готовы инвестировать миллионы долларов. Нельзя упускать такую возможность.

Крис Стоун, который сидел за столом вместе со своей дочерью, не удивился. Он, как и предсказывал Виктор, уже был в курсе. Когда я предложил перенести заключение договора, он сказал, естественно по-английски (Крис не знает русский), что он останется в Москве ещё на три дня и дождётся меня. Тогда мы и обсудим все наши дела, как финансовые, так и личные, ведь в повестке дня не только подписание договора, наши дети собираются вступить в брак. В свете всех происшедших за последнее время событий, этот вопрос требует детального обсуждения, ведь свадьба планируется уже через три месяца. Одно дело – смерть дяди, хотя и это существенно, другое – бабушки и дяди.

Я согласился, что нам есть, о чём поговорить, и кивком дал понять, что меня такой расклад устраивает. Два дня – не две недели, но они есть, за это время многое может измениться. Однако я понял, что Крис ожидал такого поворота событий и предусмотрел возможность задержки в Москве. Я уже знал, что у людей нашего с ним уровня не бывает случайных изменений планов, все дни расписаны по часам и минутам. Вот и сейчас, он побыл с нами всего лишь час, и отправился на встречу в английское посольство. У нас не получилось поговорить с глазу на глаз, чему я был даже рад.

Не удивился и Виктор, когда услышал, что Крис Стоун в курсе моей завтрашней поездки. Да и Семён уже, по-видимому, пошушукался с Лиз.

Постепенно гости покидали дом. Кое-кто ещё оставался в зале, когда тётя Зина пошла в комнаты Анны Андреевны, её сопровождала Лена. Иван, прихватил бокал вина и удалился в смежную с обеденным залом комнату. Я проследил за ним взглядом и, обмолвившись парой слов с Семёном и Лиз, которые собирались прогуляться по парку, последовал за ним.

Иван сидел в кресле с бокалом вина в руке, но не пил. Я сел в кресло напротив.

– Что здесь происходит? – спросил он, и я понял, что что-то не так, и он это чувствует, видит, знает. И сразу же об этом его и спросил:

– Что-то не так?

– Всё не так, – резко брякнул он, – пойдём прогуляемся.

Также резко он встал, поставив бокал с вином на столик рядом с креслом. Иван тоже знает о глазах и ушах повсюду – догадался я.

Мы вышли на улицу и отправились к реке. Вечер был замечательный, слегка прохладный. Солнце готовилось сесть, недавно прошёл небольшой дождик, который не сумел промочить землю, но зато воздух стал кристально чистым и свежим. Мы молча шли сквозь парк. Джон и Сергей последовали было за нами, как обычно. Но я велел им увеличить дистанцию, заявив, что хочу поговорить с Иваном с глазу на глаз.

Иван молчал, мне не хотелось начинать разговор первому. Я ожидал, что за нами пойдёт Виктор, который видел, как мы отправились гулять, но этого не случилось.

Наконец Иван заговорил:

– Дмитрий, что за маскарад?

Это было неожиданно. Я ждал всего, чего угодно, но не того, чтобы Иван с ходу узнал меня.

– Как ты догадался? Даже мама не сразу поняла, а когда поняла – её не стало.

– Вот как? Значит, её смерть – не случайность?

– Думаю, да.

Возникла пауза. Иван не ответил, по каким признакам он узнал меня.

– Как ты думаешь, Виктор знает, что я не Олег? – спросил я.

– Вообще-то, это его профессия – всё знать. Что случилось?

Иван хотел знать всё и сразу. И я, не таясь, всё ему рассказал. Я чувствовал, что он один из тех, кто искренне жалел Анну Андреевну, да и она завещала верить ему.

Я рассказал, как очнулся без памяти Олегом, как мама вскрикнула, когда поняла, что я Дмитрий и поведала мне, что произошло. Я рассказал о карте памяти и подозрениях Анны Андреевны по поводу смерти отца, о меморандуме, о договоре, который может навсегда поссорить меня с Кремлём.

Иван молча слушал. Когда я закончил, молчание ещё пару минут висело в воздухе. Наконец, он выдохнул:

– Ты понимаешь, что всё это – дело спецслужб? И память ты потерял не случайно? Не от падения.

– Догадался. Занимаюсь с одним академиком, специалистом по памяти, – никакого результата. Однажды попросил его рассказать мне всё, что известно о памяти и когда её теряют. Простодушный доктор много чего мне порассказал, в том числе, о том, что есть препараты, которые поражают структуры мозга, отвечающие за память. И это практически навсегда. Антидота нет.

– Я тоже так думаю. Но зачем? Чтобы подписал контракт?

– Нет. Олег действовал бы так, как я действую сейчас. Старался бы максимально потянуть время, чтобы разобраться и понять, что к чему. Это же очевидно, что Кремль сделает всё, чтобы я его не подписывал. Крис – не дурак, знает, что подписание договора – под большим вопросом. У меня вообще сложилось впечатление, что этот договор – бутафория какая-то, для отвода глаз. Есть что-то ещё.

– Да, есть, – подтвердил мою догадку Иван, – Олег из Лондона рванул ко мне в Женеву перед своим возвращением в Москву. Он рассказал мне о меморандуме. Говорил, что не верить – оснований нет. Источник – Крис Стоун, а его источник – английское правительство и Ми-6. И поверить невозможно, не те люди в Кремле, чтобы подписать смертный приговор стране. Хотя поговаривают, что президент чуть ли не сумасшедший. Власть сильно меняет людей. Но Олег всегда доверял президенту и уважал его.

– Сегодня он звонил, соболезнования высказывал, – решил рассказать я, – дважды приезжал навестить меня, один раз даже поговорили. Впечатление сумасшедшего не производит точно. Немного подавлен, это есть. Но он справляется с нагрузками. Никаких «кузькиных матерей» я от него не слышал. Наоборот, очень рассудителен и прост в общении. Наверное, как всегда. Я не помню, каким он был. Да, может быть, и не знал: я же не Олег.

– Знал. Олег иногда брал тебя на высокопоставленные тусовки, особенно спортивные.

– Сегодня ко мне подходил Сергей Ярыгин, – перевёл я разговор в другое русло, – он спросил о меморандуме. Я ответил, как мог уклончиво, чтобы для тех, кто знает, что я потерял память, было ясно, что я ничего не знаю, а выкручиваюсь, в то же время для Ярыгина ответ прозвучал неоднозначно. Он сказал, что передаст «нашим». Кого он имел в виду?

Иван ответил не сразу, как будто обдумывая, что мне сказать.

– Ярыгин – банкир. Банкиров и имеет в виду. Тебе разве ещё не объяснили, что в стране – двоевластие. Одна власть – это банки и деньги, хозяева – не здесь. Другая – сила, засевшая в Кремле, которая пытается проводить свою политику. Иногда удачно, иногда – не очень. Потому что любая сила также нуждается в деньгах. Произошло такое сплетение денег и силы, что теперь трудно понять, кто какому богу служит. Сейчас Запад активизировался, чтобы деньги перевесили силу, подчинили её себе. Ну, а для тех последних, кто, как и Олег, верил в силу, хотя и денег не чурался, меморандум – это существенный фактор убеждения. Согласись.

Я согласился. Если Олег после того, как его увидел, дал поспешное согласие на договор, – это очень существенный фактор убеждения.

– Может быть, мне стоит рассказать всё президенту или премьеру? – предложил я, ведь как-никак я не Олег.

– Не стоит пока. Рано. Нужно понять, с какой целью создана эта комбинация, и кто за этим стоит.

– Да, – согласился я, понимая, что являюсь всего лишь фигурой на шахматной доске, пусть даже конём или ферзём, а не пешкой, всё равно – фигурой. И кто-то играет мной, делая свои ходы в шахматной партии. А кто-то – король и королева. Но кто? И какого цвета королю и королеве служу я?

– Когда уезжаете? – спросил я, понимая, что Иван с тётей Зиной не может позволить себе остаться в Москве надолго, хотя мне бы очень хотелось, что здесь меня ждал из Китая действительно близкий мне человек.

Иван как будто прочитал мои желания и сказал:

– Останемся на пару недель. Ведь впереди девять дней со дня смерти Анны Андреевны и сорок – твои.

Я понял чёрный юмор. Действительно, всего через несколько дней будут опять поминки – сорок дней со дня смерти Олега, а для всех – меня, и моей семьи, о существовании которой я знаю, но ничего не помню. И это хорошо, очень хорошо. Потому что раздавленный горем человек вряд ли сможет соображать, а мне именно это сейчас и необходимо.

– Спасибо, – я с благодарностью пожал ему руку, – для меня это очень важно. Ни с кем не могу говорить начистоту. Даже просто говорить не могу – вокруг всё прослушивается и просматривается. Надеюсь, здесь чисто, хотя не факт. В дальнейшем узнаем, когда последует очередной сюрприз.

– Не последует, – сказал Иван и показал мне глушилку, – даже если нас здесь прослушивают, никто ничего не услышит.

– Хорошо, – согласился я.

– Как ты думаешь, кто за всем этим стоит? – спросил я.

– Не Кремль. Это я знаю точно.

– Виктор сказал, что прослушивает его ведомство.

– Да, я знаю, Олег говорил, что его колпак, как кочан капусты: каждый лист – это спецслужба. И этих спецслужб, как минимум, три – ФСБ, ЦРУ, МИ-6. А ещё существуют транснациональные корпорации, и у них тоже свои спецслужбы. Потому и глушат только в исключительных случаях. Лучше пусть слушают, всё равно кто-нибудь исхитрится в самый неподходящий момент подловить. Правильнее всегда быть мобилизованным и внимательным к тому, что говоришь.

– Почему ты уверен, что не Кремль? – заинтересовался я уверенностью Ивана.

– Я же на Женевском озере сейчас обитаю. А там постоянно наши с ненашими дела решают. Мне намекнули, что скоро в Москве планируется смена власти. Они её ждут уже который год. Всё никак не дождутся. Но сейчас ситуация изменилась, многие бизнесмены отвернулись от президента или готовы это сделать сразу, как только чаша весов начнёт склоняться в другую сторону. Они ведь, как рыба, на крючке: в какую сторону рыбак удочку потянет, в такую сторону она и плывёт. Пока рыбак – президент, плывёт за ним. А если рыбака поменяют?

– Поплывёт, куда потянут, – закончил я за Ивана мысль.

– Точно. И ничего с этим не поделаешь. Мы ведь с тобой тоже своими миллиардами и компаниями связаны. Разве это бросишь? Крючок нам по наследству от Петра Алексеевича достался.

Иван был абсолютно прав. В возникшей тишине мы услышали звуки приближающихся шагов. Человек как будто специально старался идти погромче, чтобы мы заранее узнали о его приближении. Когда он подошёл к нам, это оказался Виктор.

– Не помешаю? – спросил он. Но вместо ответа я сразу же перешёл к интересующим меня вопросам.

– Кто такой Андрюша? – вспомнил я сегодняшнего толстяка в очках и его вопрос «жизни и смерти».

– Твой частный сыщик.

Виктор понял или знал, что Иван знает о моей потере памяти и ответил по существу. Его ответ удивил меня. Зачем Олегу частный сыск, когда у него есть своя служба безопасности и всё ФСБ в лице Виктора. Не удивился Иван.

– Птичник что ли? – спросил он, усмехаясь.

– Да, Птичник, – спокойно ответил Виктор.

– Птичник – это фамилия? – решил уточнить я.

– Да. Фамилия. Впрочем, она ему очень подходит. Новости кому надо в своём клювике разносит. Для того ты его и держишь, чтобы он дезинформировал кого надо и когда надо.

Я рассказал о разыскиваемой Птичником женщине, догадываясь, что Виктор наверняка знает, о чём мы с ним говорили. Он тут же кивнув в знак того, что понял, о ком речь, и начал говорить:

– Алла Сергеевна Невинная с мая 1996 года по день смерти твоего отца работала и жила в вашем доме, не в этом, а в том – прежнем, на Рублёвке. Она выполняла функции личного секретаря Петра Алексеевича. В день смерти Петра Алексеевича она уволилась и покинула дом. Именно я сказал ей, что больше в её услугах не нуждаются. Она тут же собралась и уехала. Девяносто восьмой – сложный для экономики год. Но не только для экономики. Наше ведомство тоже переживало не лучшие времена. Возможно, мы тогда что-то проглядели, не перепроверили её. Ведь она пришла в дом твоего отца по очень серьёзной рекомендации. Во всяком случае, теперь, когда она неожиданно попалась на глаза Анне Андреевне и явно хотела ей что-то передать (в руке у неё был свёрток), мы заинтересовались ею. И даже нашли. В морге спустя два дня. Её сбила машина на загородном шоссе, по-видимому, в тот же день, когда её увидела Анна Андреевна. Свидетелей происшествия не нашли, сбившую её машину – тоже. Никакого свёртка при погибшей не было.

– Почему я дал такое странное поручение Андрюше? – спросил я, не понимая, если Виктор в курсе, зачем озадачивать другого, тем более частного сыщика, разве что только для того, чтобы оправдать его зарплату.

Виктор полуулыбнулся:

– Андрюша – гений сыска. Не смотри на его не самый респектабельный вид. Он – суперсыщик, бывший опер, проработавший много лет на Петровке, полковник милиции в отставке. Да и как человек – приличный, бывший афганец. Контору с твоего позволения и на твои деньги сделал настоящую, собрал высококлассных оперов и бойцов. Знает всех и вся. Болтлив – да, но в меру. Доложит кому надо, особенно, если ему указать, – кому. Вот и сегодня устроил сцену с привлечением внимания окружающих. Думаешь, просто так? Нет. Андрюша никогда ничего просто так не делает. Ему нужно было привлечь к себе и к тебе внимание. Это удалось.

– Зачем? – удивился я. Вниманием моё семейство, включая меня, сегодня обделено не было.

– Затем, чтобы его соратник Геннадий Соколов, который тоже классный опер, кое-что кое-кому передал, незаметно для других и даже для камер.

С этими словами он достал из нагрудного кармана пиджака флэшку. Вот здесь реальная информация, а не то, что он тебе говорил.

– Ты смотрел, что там? – спросил я.

– Да. Весьма интересная информация. Даже мы не смогли такого нарыть.

Виктор достал из кармана пиджака смартфон и вставил флэшку. На ней был всего лишь один документ – отчёт Андрюши о проделанной работе. Пока мы с Иваном склонились над смартфоном, Виктор пошёл в дом, я же, чем больше читал, тем больше проникался уважением к сыщику. Он не Андрюша, он Андрей Павлович Птичник, полковник милиции (ныне полиции) в отставке, сыщик с большой буквы.

Алла Сергеевна Невинная оказалась вовсе и не такой уж невинной. Настоящее её имя Караулова Нина Сергеевна. Вот только отчество и совпало. 1960 года рождения, родилась и выросла в городе Павлодаре в детском доме. Когда Союз распался, переехала из Казахстана в Москву. Здесь стала любовницей Обужского – авторитета в девяностые. Именно он и порекомендовал Петру Алексеевичу свою зазнобу, предварительно сменив ей имя. Почему рекомендации Обужского оказались важными для Петра Алексеевича? Во-первых, Обужский был уважаемым авторитетом, ещё в начале девяностых лёг под крышу ФСБ, обеспечив, таким образом, своей группировке процветание и защиту. Во-вторых… и вот тут началось самое интересное. Обужский – сам не дурак, и пробил Нину Сергеевну по полной. Докопался он и до её родителей, которых она никогда не знала, и сведений о которых у неё не было. Собственно, поиски родителей и привели Обужского к Петру Алексеевичу – генералу ГРУ в отставке. Точнее, сначала к его подчинённым. Нина оказалась дочерью разведчика, который в начале шестидесятых провалился в Штатах и стал предателем. Жену посадили, через год в лагере она повесилась. Или её повесили. Неизвестно. Дочка в возрасте двух лет попала в детский дом. Когда Пётр Алексеевич раскопал эту информацию, он не стал делиться ею с Обужским, которого вскоре застрелили конкуренты. Зато предложил Нине Сергеевне помогать ему с бумагами и стать его личным секретарём. Он взял её под свою защиту, потому что провалившегося разведчика знал. И ещё он знал, что в шестидесятые была проведена операция, в результате которой отец Нины Сергеевны был сдан ЦРУ умышленно с тем, чтобы передать этому ведомству ложную информацию. Это была операция по дезинформации противника. Тогда, когда холодная война была не просто в самом разгаре, а вот-вот грозила перейти в настоящую, горячую, на Кубе неожиданно для американцев появились наши ракеты. Это был и шах, и мат. Нам удалось провести противника. Постепенно Карибский кризис был урегулирован. Но война есть война: холодная или горячая. И на ней всегда есть потери.

Возможно, Пётр Алексеевич хотел загладить вину своего ведомства перед Ниной Сергеевной. Потому и взял молодую женщину под свою опеку. Когда он умер, никто даже подумать не мог, что она может быть причастна к его смерти. Но прошли годы. Она засветилась в нескольких операциях ЦРУ. Стало ясно, что она шпионка, завербованная ещё в восьмидесятые. Агентам из ЦРУ было не сложно её завербовать, достаточно было рассказать о том, что ГРУ сделало с её родителями.

И теперь, оглядываясь назад, можно предположить, что Караулова не только шпионила за российским олигархом, который был вхож в самые высокие эшелоны власти. Есть основания считать, что она приложила руку к его смерти. В день, когда он умер, ему был сделан укол витаминов для позвоночника, который начал его беспокоить, особенно, перед сменой погоды. И хотя инъекцию выполнила медицинская сестра, возможно, была осуществлена подмена лекарственного препарата, что и явилось причиной обширного инфаркта миокарда. Когда у Петра Алексеевича прихватило сердце, его уже не успели спасти. Он умер быстро. Вскрытие ничего, кроме инфаркта не выявило, но перед судмедэкспертами и не была поставлена конкретная задача, что искать. Обычная токсикология также ничего не дала.

Что было в свёртке, который, по-видимому, Караулова хотела передать Анне Андреевне, неизвестно.

Когда мы закончили читать, я спросил Ивана:

– Что ты думаешь о подозрениях Анны Андреевны по поводу Виктора?

Я опять назван Анну Андреевну по имени отчеству.

– Я с ней согласен, – ответил он и после небольшой паузы добавил:

– В какой-то степени.

Я не понял, о какой степени доверия он говорит и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Он действительно спит с Леной. Не только раньше, но и теперь. Они уже лет пятнадцать – любовники. У неё к нему чувство. Это очевидно. Олег очень переживал по этому поводу, но сделать ничего не мог. Просто заменил Лену смазливыми малолетками с конкурсов красоты да с обложек журналов. Есть ли у Виктора к ней чувство? Может быть, и есть. Олег неоднократно говорил с ним на эту тему: Виктор клялся, что любит его жену, жалеет и тоже ничего сделать не может, потому что их связь – это целиком её инициатива. Так ей легче переносить прессинг положения жены олигарха.

– Ну и ну! – недоверчиво покачал головой я. Слова Виктора, что смерть Олега выгодна даже ему: «Никакой личной жизни», – теперь обрели новый смысл.

– Шведская семья получается? – то ли спросил, то ли утверждал я, раздумывая над услышанным.

– Не совсем, – продолжил Иван, – Олег перестал спать с Леной. И много лет между ними не было никаких отношений. Виктор же продолжил, правда, видятся они редко. Виктор же всегда при Олеге, а Олег не часто бывает, т.е. бывал, в Лондоне, Лена же – редкий гость в Москве. Насколько я знаю, Олег дал добро на эту связь. Мне тоже было трудно его понять. Но он действительно очень боялся потерять этих двух людей, которых, по-моему, любил всю свою жизнь взрослую жизнь. Виктор, единственный после нас с тобой, кому он доверял безоговорочно.

– А вот мама считает его причастным к смерти отца, – вставил я.

– Мы только что познакомились с другой версией, хотя она не исключает первую. Не думаю, что Виктор до такой степени циничен. Впрочем, профессия накладывает свой отпечаток на человека.

Мы поднялись и направились в дом. Иван сказал, что пора собираться домой. У них с тётей Зиной на Рублёвке есть дом, в котором он всегда останавливается, когда приезжает в Москву.

– Я бы хотел, чтобы вы с тётей Зиной пожили у нас, когда вернусь, – обратился я к нему. – Мне многое не понятно. Если ты будешь рядом, возможно, это поможет.

– Хорошо, – согласился Иван, – когда ты вернёшься, я буду здесь.

Пекин

В эту ночь спать пришлось всего пару часов, хотя я так и не понял, заснул ли. Все два часа, которые я пытался поспать, в голове звучало тиканье. Так тикают часы. Перед тем, как открыть глаза и встать с постели, чтобы собираться в аэропорт, я вдруг увидел брата. Он пристально смотрел на меня из моего полусна-полузабытья, сопровождаемый всё тем же тиканьем. Потом покачал головой из стороны в сторону, как будто запрещая мне что-то делать, и в этот момент всё стихло – тиканье прекратилось. Я же открыл глаза.

– Пора, Олег Петрович, – это был голос одного из моих телохранителей – Сергея. Рядом с ним стояла горничная.

– Я собрала Ваши вещи, Олег Петрович, ещё вчера, – сказала она и удалилась. Вслед за ней в проёме исчез и Сергей, прикрыв за собой дверь.

Быстро приняв душ и собравшись, я вышел к машине. Только что рассвело, и в воздухе стояла бодрящая прохлада августовского утра. Дверца моей машины была распахнута настежь. Виктор стоял рядом. У другой машины: Джон и Сергей.

Здесь была и Лена, она вышла проводить меня. Дети же спали; с ними, как и со всеми остальными, я попрощался ещё накануне вечером.

– Дорогой, – произнесла она слово, которое резануло слух. За всё это время она ни разу не называла меня так, – будь осторожен.

Я понял, что она чего-то боится. Возможно, разоблачения моего беспамятства. Однако Лена сама развеяла мои сомнения. Она прижалась к моей щеке и шепнула на ухо:

– Что-то затевается. В Москве сейчас слишком много американцев и англичан. Многие из наших также приехали в Москву, хотя совсем не сезон: в августе здесь обычно пусто. Я боюсь, будь осторожен.

Лена выдохнула последние слова и поцеловала меня в щёку. Я сел в машину, рядом устроился Виктор, и мы двинулись в аэропорт. Надо сказать, слова Лены меня не удивили. Я чувствовал, что должно что-то произойти, напряжение просто витало в воздухе.

– Ты по-прежнему спишь с ней? – спросил я Виктора. И опять он не удивился моему вопросу и ответил по существу:

– Последний раз в Лондоне. Как обычно. Мы редко видимся.

– Поэтому она такая грустная?

– И поэтому тоже. Она действительно любит меня. Но ещё она и Олега любила, несмотря на то, что между ними были идеологические разногласия.

Я насторожился. Он сказал это так, как будто знал, что я не Олег.

– А между вами не было идеологических разногласий? – спросил я его, вспомнив, что именно он показал в Лондоне Олегу меморандум и убеждал его подписать контракт.

– Были, но для нас они не принципиальны. У нас нет ни совместных детей, ни миллиардов в банках, ни заводов, ни рудников. А потому и идеология не могла стать помехой. Разве только моя преданность Олегу и то, что я почти всегда был рядом с ним, а значит, в Москве.

Теперь стало окончательно понятно: Виктор знает, что я Дмитрий.

– Когда ты узнал, что я не Олег? – прямо спросил я.

– Я предположил такую комбинацию, когда мы нашли вас в твоём доме. Ведь вы же близнецы, а я всё-таки профи. Проверить тоже труда не составило, о твоём шраме я знал. Когда-то ты сам мне рассказал о том, как вывалился в окно в детстве и порезался, когда вы с Олегом собирались удрать ночью на рыбалку. Твоя удочка зацепилась за ручку дивана, ты её потянул, не рассчитал силы отдачи, и когда леска оборвалась, не удержался на подоконнике.

– Почему молчал?

– Потому что много знаю, но мало что понимаю. Я не понимаю, кто и зачем всё это придумал. Есть подозрения, догадки, версии. И только. Мы работаем над этим.

– Ты думал, я имитирую потерю памяти и не доверял мне? – спросил я в лоб.

– Не думал. Академик Зимницкий подтвердил, что и под гипнозом у тебя в голове пусто. Это редкий случай, память есть, а личной истории нет. Больше того, наше ведомство тоже тебя проверило. С тобой работали наши лучшие специалисты, и тоже подтвердили, что ты потерял память.

– Когда работали? – удивился я.

– На расстоянии, – сначала нехотя начал рассказывать Виктор. Но потом его речь обрела былую уверенность:

– У нас есть служба, занимающаяся психическими феноменами, такими, как телепатия, телекинез, проникновение в подсознание, разблокировка и снятие кодов. Есть специалисты, которые могут проникнуть в твоё подсознание, в твою душу без твоего ведома. Например, когда ты спишь. Для этого им не надо быть рядом с тобой. Всё, что удалось выяснить, так это то, что твоя память действительно пуста в отношении твоей личной истории. Очень качественное и выборочное стирание памяти. Какой-то новый препарат. Или смесь. Плюс направляющее внушение.

– Кому и зачем это надо? – задал я, пожалуй, главный вопрос. – Зачем людям стирают память?

После небольшой паузы Виктор ответил:

– Во-первых, ты стал свидетелем чего-то такого, что тебе никак не положено было знать. Во-вторых, чтобы ты забыл свою прежнюю жизнь и стал тем, кем тебя хотят видеть.

– Я был на симпозиуме. Что я там такого мог узнать, что потребовалось стирание памяти?! Проще пристрелить.

Я недоумевал. Виктор размышлял вслух:

– Да, этот вариант какой-то чересчур замысловатый. Если бы ты был Олегом, тогда понятно: олигарха нужно сохранить в живых любой ценой. Это важно и для Кремля, и для Лондона, и для тех, кто над ними. Больше подходит другая версия: кому-то нужно, чтобы ты стал Олегом.

– Зачем?

– Это возможно в следующих случаях: Олег случайно погиб, а кому-то, например, Кремлю или семье, или партнёрам, необходимо, чтобы всё оставалось на своих местах. Это раз. Вторая комбинация более шпионская: Олег имел доступ к президенту и к премьеру. Да, собственно, он везде имел доступ. Но к самому Олегу Петровичу доступ ограничен. Тогда вербуешься ты, его брат-близнец, и проводится подмена. В этом случае непонятно, зачем стирать память. Если только с тобой не смогли договориться, и ты наотрез отказался сотрудничать со спецслужбой, которая всё это сделала. Надо сказать, речь идёт не о ФСБ. Я бы знал. Скорее всего, спецслужба, которая всё это сотворила – надгосударственная. Возможно, тебя выкрали ещё в Брюсселе из отеля, и до того момента, как я тебя нашёл, оглушённого в твоём доме, неизвестно, где ты был и что с тобой случилось. Скорее всего, ты теперь – слепое оружие и тогда тебе память не нужна.

– Как я могу быть оружием? – удивился я, хотя уже сам давно это понял. Осталось выяснить, каким видом поражения являюсь.

– Сейчас в мире, когда хотят устранить кого-то чужими руками, используют кодирование. Может быть, тебя закодировали на убийство. Возможно, президента или премьера. ФСБ уже предотвратило несколько попыток их устранения.

– Меня могли закодировать на убийство президента? – я предполагал, что дело именно так и обстоит, но хотел услышать ответ от Виктора.

– Да, – спокойно и уверенно ответил Виктор так, как будто говорил о чём-то обыденном, – когда придёт время, ты услышишь и увидишь кодовое слово или знак, и сделаешь то, на что тебя запрограммировали. А до этого времени ты – бомба замедленного действия с часовым механизмом: тик-так, тик-так.

– Как во сне, – вспомнил я свой сон и рассказал его Виктору.

– Это уже что-то, – мне показалось, что он обрадовался, – наши специалисты не смогли проникнуть в твой код и разгадать его. Он выполнен очень высокопрофессионально. Его нельзя просто так стереть, это может разрушить твоё личностное ядро. У нас пока не получается обезвредить эту бомбу. Но если ты будешь следить за своими снами, может быть, что-нибудь и всплывёт. Ну, хоть какая-нибудь зацепочка, ниточка, за которую можно будет потянуть.

– Постой! – меня вдруг осенило, – Как же меня допускают в один самолёт с президентом, если я могу быть бомбой?

– Не волнуйся. Никаких взрывчатых веществ в твоём теле нет, тебя всего просветили, когда ты ещё был без сознания. На Рембо ты тоже не похож, и ниндзя из тебя никудышный. К президенту тебя не пустят, внимание к твоей персоне особое – ты это уже заметил. А вот, чтобы те, кто задумал всю эту комбинацию, были уверены в том, что всё идёт по их плану, и все, включая тебя самого, считают тебя за Олега, и ты по-прежнему имеешь доступ к президенту, – это важно. Собственно, именно ради этого и нужна эта поездка, а не ради того, чтобы ты не подписывал контракт.

– Почему ты уговаривал меня подписать контракт в Лондоне?

– Откуда ты знаешь? – теперь пришла очередь Виктора удивляться.

– Я ещё знаю, что это именно ты показал Олегу меморандум, – сказал я.

– Откуда? – настаивал на своём Виктор.

– От Олега, перед смертью он сделал запись, – я не стал скрывать, что Олег оставил мне послание.

– Медведь, – догадался Виктор. Оказывается, он и об этом знает.

– Я выполнял приказ, – как бы спохватившись, ответил он.

– Чей?

– Я выполняю приказы только своего непосредственного начальства.

– И где твоё начальство? –пошёл я ва-банк.

– Я не предатель. Моё начальство – это руководство ФСБ. Другого нет.

Виктор говорил спокойно и, как мне показалось, устало. Но я не сдавался:

– И что? Руководство ФСБ хочет, чтобы русские стратегические заводы стали английскими?

– Нет. Это многоходовая комбинация. Никто бы не дал их продать. Да и Олег не собирался. Он прощупывал Криса на предмет возможного компаньонства: Олег даёт ему контрольный пакет акций двух своих перерабатывающих заводов, а Крис обеспечивает Олегу участие в своём бизнесе. Такое взаимопроникновение.

– Почему же тогда Олег сбежал из Лондона накануне подписания договора?

– Потому что Крис внёс новые условия, в результате чего продажа акций могла стать невыгодной. Олег решил прежде, чем подписывать, всё проверить. Поэтому прямо из Лондона отправился в Вену к Ивану. Я сам посоветовал ему отложить на время подписание договора с тем, чтобы окончательно убедиться, что Крис искренне хочет слияния бизнесов на равных условиях.

– Что-то в договоре, который я сегодня читал, равных условий я не увидел.

– То-то и оно. Переговоры переговорами, а проекты договоров стоит читать внимательно. Там часто бывают неожиданности. Во всяком случае, истинные желания Криса сразу стали яснее. Устные же договорённости так могут навсегда остаться договорённости, выполняться же будет только то, под чем стоят подписи.

– Меморандум – фальшивка? – очень хотелось услышать ответ «Да».

– И да, и нет. Он существует. Но в отношении нашего президента всё не так, как кажется. Это всё, что я могу сказать.

Я попытался продолжить:

– Так он его подписал или нет?

– Я не знаю.

Виктор произнёс эти слова так просто и по-человечески, что я понял, он действительно не знает. И тоже не знает, что за игру ведёт Кремль и ведёт ли её вообще. Впрочем, следующие его слова показали, что ведёт:

– Нам нужно, чтобы о меморандуме узнали наши либералы и бизнес-элита. Пора выяснить, кто есть кто. А Олегу поверят. Он авторитет.

Оставшуюся часть дороги в аэропорт мы молчали, каждый думал о своём.

Пройдя все необходимые проверки, я оказался на борту номер один вместе с президентом, несколькими членами правительства, среди таких же воротил, как и я (точнее Олег, чью роль мне теперь приходится играть). Также здесь была служба охраны президента, частные же службы охраны прилетят в Пекин другим рейсом, так что с Виктором, а также моим вице Андреем, я встречусь уже только там.

Во время полёта с членами бизнес-делегации проводили беседы помощники президента. Они вводили нас в курс дела, рассказывали о политических и экономических целях визита. Я слушал и дремал одновременно. Впрочем, так делали все. В своей же дрёме я думал о том, что услышал от Виктора. Потом вспомнил о Свете.

Ещё вечером Виктор сообщил мне, что она с ребёнком уже в клинике: деньги открывают любые двери. Звонить же и говорить с ней он мне не советовал: не нужно оголять свой тыл и показывать, что на земле, а именно сейчас в Германии, есть человек, который мне дорог. Это может плохо кончиться, как для неё, так и для меня. Я согласился с ним. Переспал один раз и забыл – пусть так думают зрители, смотрящие сериал моей жизни.

Но дремать мне пришлось не все часы полёта. Напитки, завтрак, кофе. Недолгая беседа с олигархом-нефтяником. Когда до приземления осталось не больше часа, я вспомнил, что перед отлётом Виктор сунул мне папку с текстами предполагаемого контракта. Чтобы ознакомиться с контрактом, а также с текстом десятиминутного выступления, которое от меня непременно потребуется, времени, оставшегося до приземления, мне хватило.

Во время полёта я не видел президента. Он был в своём президентском отсеке, возможно, дремал, как и все. Во всяком случае, когда один из членов правительства хотел к нему проникнуть, его не пустили, сказав, что президент отдыхает и велел его не беспокоить.

Далее всё, как в кино: торжественная встреча в аэропорту, не первая, и, наверное, не последняя за этот год, судя по расширению европейских санкций. Камеры, дежурные улыбки, протокольные встречи, немногословный обмен любезностями, торжественный обед, потом встреча на высшем уровне, наши выступления, в том числе, и моё, беседы с возможными бизнес-партнёрами. Поздно вечером президент улетел в Москву с политической частью делегации. Вопросы же бизнеса будут решаться завтра.

Наконец, апартаменты. И долгожданный сон, о котором я уже начал мечтать, но который неожиданно пришлось отложить.

Когда я вышел из ванной комнаты в махровом халате и откинул одеяло на кровати, готовясь залезть под него, то увидел свёрток, завёрнутый в бумагу и обвязанный самой обычной верёвкой. Это могло быть всё, что угодно, например, споры сибирской язвы. Я уже знал, что такое бывает. Виктор, да и не только он, провели со мной множество инструктажей. И согласно одному из них, я не должен брать в руки незнакомый мне свёрток или предмет. Нужно вызвать Джона, он прилетел в Пекин в составе моей службы безопасности и сейчас находится где-то неподалёку, незаметно для окружающих, как всегда.

Я подошёл к телефону, но не успел взять трубку. Голос за спиной произнёс:

– Не стоит кого-либо беспокоить.

Я обернулся на голос. Передо мной стояла Нина Караулова собственной персоной. Я видел её фотографии в докладе Андрюши Птичника. Правда, волосы у неё сейчас были иссиня-чёрные, каре до плеч, а не русый длинный хвост, как на фото, и ей совсем не дашь пятидесяти лет: фигура, как у девочки. Но я видел там и фотографии мёртвой Нины Карауловой. И тут до меня дошло: лицо было разбито. Но ведь существуют пальчики! Значит, либо Виктор ошибся, а ФСБ не ошибается. Либо передо мной не Нина Караулова.

– Давайте присядем, нам есть, о чём поговорить, – спокойно сказала то ли настоящая, то ли псевдо Нина, располагаясь в одном из кресел. Мне ничего не оставалась, как пристроиться в другом кресле. Я сел на край, не позволяя себе расслабляться.

– У Вас есть враги…

– Знаю. И Вы – один из них, Нина, – перебил я её, давая понять, что знаю, кто передо мной.

– Во-первых, я не враг. Во-вторых, мама тоже им никогда не была.

Вот это да! Передо мной была не сама шпионка ЦРУ, а её дочь. Но о дочери в докладе Птичника не было ни слова. Хотя это объясняет, почему Нина так хорошо сохранилась и выглядит на двадцать лет моложе.

– Мама погибла в Москве, я знаю. Последние пять лет я работала вместе с ней.

– Она причастна к гибели моего отца? – опять перебил я её.

– Вы найдёте ответ на свой вопрос вот на этой видеокассете, – девушка вскочила с кресла, стремительно подошла к кровати и взяла в руки свёрток. По комнате распространился резкий запах духов. Так же быстро, как передвигалась, она разорвала верёвку и вскрыла его. В руках у неё оказался замаскированный под книгу футляр, внутри которого лежала кассета. Я понял, что для просмотра необходим девайс девяностых. В номере ничего подобного просто не может быть. Как будто прочитав мои мысли, шпионка сказала:

– Возьмите её с собой в Москву. Мама хотела отдать эту кассету Анне Андреевне, но засветилась, и не смогла к ней подойти. Этот футляр специальный. Если Ваш багаж будут просвечивать, то увидят обыкновенную книгу.

– Что на кассете? – спросил я.

– Убийство Вашего отца.

– А почему она всплыла только сейчас? – вопрос был уместен, ведь прошло уже семнадцать лет.

– Потому что так решило начальство.

– Что за начальство? – наш разговор стал похож на допрос.

– Вам не всё следует знать. Одно могу сказать: да, мама и я – мы секретные агенты. И ещё: мы патриоты. Я знаю, что маму считают агентом ЦРУ и дочерью предателя, хотя предательство было подставой. Дедушка знал, на что шёл. Бабушка была в лагере недолго, для отвода глаз. Через пару месяцев было инсценировано её самоубийство. После чего она жила в Павлодаре и подрабатывала в том детском доме, в котором выросла мама, работала же в разведшколе. Она и привела свою дочь в разведшколу, после окончания которой мама приехала в Москву и стала работать в ведомстве Вашего отца. Именно по заданию ГРУ в начале девяностых она стала любовницей Обужского, ведь его группировка тогда встала под крышу ФСБ, а эти два ведомства, как Вы знаете, не очень друг друга любят, и с доверием у них напряжённо, поэтому и следят друг за другом. Мой отец – Обужский. Но он – вор в законе и позволить себе иметь ребёнка не мог. Мама же не могла отойти от службы. Меня удочерила бабушка, которая также после развала Союза вернулась в Россию. Я тоже, как и мама, и бабушка, и мой дед, закончила разведшколу. Мы все профессиональные разведчики. Основная наша с мамой задача была и остаётся – это безопасность Вашей семьи. Мы незаметно для Вас следим за спецслужбами и их агентами, которые заинтересованы в Вас.

Меня не удивило, что моей безопасностью занимается не только ФСБ, но и ГРУ, всё-таки речь идёт об олигархе, которых в стране не тысячи. Да и отец был из этой системы. Меня удивило другое: зачем профессиональная разведчика мне всё это рассказывает? Словно прочитав мои мысли, девушка продолжила:

– Я знаю о задании найти маму, которое выполняет Птичник. Отзовите его, не нужно, чтобы он дальше копал. Олег Петрович о маме знал, если не всё, то многое. Но даже он заподозрил её в убийстве отца, вас в этом убедить ещё легче. Да, нам известно, что маму подозревают в смерти Петра Алексеевича. Важно, чтобы это были не Вы. Нам с Вами нужно сотрудничать, следовательно, Вы должны мне доверять.

Это уже было слишком. Откуда ей известно, кто я, если даже родная мама и Иван узнали во мне Дмитрия только по шраму? Прочитав удивление на моём лице, девушка ответила на мой немой вопрос:

– Мы многое знаем о Вас, ведь я же сказала, что безопасность Вашей семьи – один из наших приоритетов.

– Почему Вы не оцифровали плёнку, ведь её можно было бы посмотреть уже сейчас? – перешёл прямо к делу я.

– Вот флэшка, – она протянула мне крохотную флэшку, – Вы, действительно, можете посмотреть её прямо здесь и сейчас. Кассета – подлинник. Это доказательство, что запись не сфабрикована.

– Как Вас зовут? – спросил я.

– Называйте меня Светой.

Я удивился: это совпадение или она, таким образом, дала мне понять, что знает про Светлану Геннадьевну.

Я достал свой смартфон, но Света протянула мне свой, защищённый. Мой тоже защищён, но секретный агент усомнилась:

– Не уверена. Лучше перестраховаться.

На флэшке было два файла. Света указала мне файл, который следует посмотреть первым. Я увидел сидящего напротив камеры человека – мужчину, которого естественно не помнил. Он разговаривал с Петром Алексеевичем. Камера захватила всего лишь его затылок, но это действительно был отец. Я достаточно видел видео с ним. Да и голос узнал.

– Кто это? – спросил я Свету. Она удивлённо посмотрела на меня. Я понял, что и Олег, и Дмитрий этого человека знали.

– Олигарх Петровский Сергей Моисеевич.

Я не помнил такого олигарха. Его не было в списке тех, кого я должен знать.

В какой-то момент макушка отца исчезла из кадра, он, по-видимому, отвернулся. Зато руки олигарха пришли в движение. Он быстро приоткрыл свой перстень и высыпал в вино в бокале отца белый порошок, который тут же растворился.

– Обратите внимание на дату и время, – произнесла Света.

Я увидел день смерти отца, время – за час до констатации смерти.

– Его арестовали? – спросил я.

– Нет. Олигархов не арестовывают. У Вас что-то с памятью? – спросила она меня.

– Да, есть небольшие проблемы, – ответил я, решив, что девушке не стоит знать степень повреждения моей памяти, – после травмы головы и сотрясения мозга некоторые моменты из прошлого я не могу вспомнить. В основном, это касается малознакомых людей.

Секретный агент приняла моё объяснение кивком согласия. Странно, она знает, что я – Дмитрий, но не знает о потере памяти. Или сделала вид, что не знает.

– Олигарх Петровский в день смерти Петра Алексеевича уехал в Лондон, жил там ещё семь лет. Потом его достали, кто – не имеет значения.

– Виктор знает? – спросил я.

– Нет. Это была камера нашего ведомства.

– Вы из ГРУ? – ответ казался очевидным. Однако я услышал:

– Тогда мама была агентом ГРУ, я же не успела послужить в этом ведомстве. Всё-таки мне ещё не так много лет.

Тут я понял, что девушка со мной откровенно кокетничает. Я был так увлечен разговором, что не сразу заметил, что её пристальный взгляд, показавшийся мне деловым, на самом деле приковывал к себе моё внимание. То же самое делал аромат духов, который шёл от неё. Я задумался о Свете.

Симпатичная – да. Стройная спортивная фигура, вполне оформленные талия и грудь. Последняя выглядывала из довольно глубокого выреза приталенной блузки, подчёркивающей линии её тела. Обтягивающие джинсы. Распущенные, длиной ниже плеч, светло-каштановые волосы, подкрашенные глаза. Казалось бы, она говорила о серьёзных вещах, но голос как будто завораживал. Крупные карие глаза, пристально смотрящие в мои глаза, приковывали внимание к её лицу и к её губам, чувственным и манящим.

– Реформы, проведённые в силовых структурах, – услышал я опять её голос, – многое изменили. Поменялись кадры, начальники, приоритеты. В целом, изменились цели и политика силовых ведомств. Оформились частные службы безопасности. Большего я Вам не скажу.

– Вы же не имеете отношения к моей службе безопасности? – то ли спрашивал, то ли утверждал я, взглядом прикованный к её губам.

– Нет, не имею. Но Ваша семья – всё равно один из наших приоритетов. Тем более, сейчас, когда в стране готовится переворот. И, судя по тому, что с Вами случилось, Вам уготована какая-то роль.

– Как Вы думаете, какая? – я надеялся, что секретный агент сумеет пролить свет на эту тайну. Но надежды оказались напрасными.

– Не знаю. Советую Вам посмотреть вторую запись.

Я открыл файл. По качеству записи сразу было видно, что она сделана в наше время. На этом видео я проходил через зелёный коридор в аэропорту Брюсселя. Со мной что-то было не так: та же причёска, но лицо я как будто прятал от камер. Я понял: губы не мои, более узкие. Это был не я. Значит, это не я прилетел тем рейсом в Москву. Но как-то же тогда я вернулся?

Света вместе со мной смотрела эта видео, при этом она подошла так близко, что едва ли не касалась меня. Манящий аромат её духов, блеск волос, близость её тела буквально наэлектризовали воздух вокруг. Я почувствовал растущее возбуждение.

– Как Вы оказались в Москве раньше запланированного времени – неизвестно. Главное, неизвестно – зачем. Легенда гласит, что кто-то рассказал Вам об измене жены. Но это только легенда.

Последние слова Света произнесла, поворачиваясь ко мне. Её лицо и тело оказались совсем рядом. Красивая девушка опять пристально смотрела прямо мне в глаза, а губы манили, слегка растягивая слова:

– Неизвестно, что случилось с Вами до того момента, как Вы были обнаружены в Вашем доме службой охраны Олега Петровича, которая приняла Вас за него, потому что одеты Вы были в одежду своего брата, причёсаны, как он. Погибший же, наоборот, был одет в Вашу одежду, причёсан, как Дмитрий.

– А пальчики? – пытался я не терять сосредоточенность из-за нахлынувшего на меня сексуального желания. Про пальчики я знал из детективов, пересказанных другой Светой, о которой сейчас я даже не думал. Точнее то, что я испытывал сейчас, не имело к ней вообще никакого отношения. Я просто страстно хотел заняться сексом с этой женщиной. Никаких чувств, только желание войти в это манящее тело и избавиться от того сильного напряжения, которое чуть ли не разрывало сейчас мою плоть.

Света ничего не ответила, но её красноречивый взгляд дал мне понять, что пальчики всё-таки откатали. Или этот взгляд говорил о чём-то ещё…

– Если всем всё известно, скажите, зачем убили доктора и Анну Андреевну?

Пытался я трезво мыслить и не терять нить разговора. Но с каждым последующим предложением это становилось всё сложнее и сложнее.

– Значит, не всем всё известно.

Света обольстительным движением чуть отодвинула волосы назад и прикоснулась к вырезу своей блузки, как бы поправляя воротничок.

– Вы хотите меня, Дмитрий Петрович, – констатировала она очевидный нам обоим факт.

Я попытался взять себя в руки и продолжить разговор:

– Кому такое под силу?

– Тому ведомству, у которого были свои люди в охране посёлка, где жил Дмитрий Петрович, и в охране Олега Петровича.

– Что это может быть за ведомство? – поинтересовался я, в первую очередь подозревая Виктора и его людей. Хотя это самый простой вариант и при такой хитроумной комбинации может быть подставным.

Девушка по-прежнему стояла предельно близко ко мне, говорила спокойным, немного томным голосом:

– Спецслужбы сейчас переплелись так, что непосвящённому трудно понять, кто кому служит. Кое-кто из Ваших охранников работает одновременно на несколько спецслужб, предоставляя необходимые сведения по требованию и выполняя для них разные задачи. Исполнители и сами могут не знать, кто же на самом деле их хозяин.

– Предатели, шпионы повсюду? – усмехнулся я тому, что творится в моей службе безопасности. Руки же сами потянулись к её телу. Левая рука легла на талию, правая же прикоснулась к груди. Света не только не возражала, но положила свою руку на мою, крепко прижав её к своей груди. При этом она продолжала говорить:

– Кто-то – да. А кто-то – двойной, а то и тройной агент. Такое тоже бывает. Важно вычислить тех, кто действительно шпион Ми-6. Впрочем, может быть, это совместная операция ЦРУ и Ми-6.

Она резко повернулась ко мне спиной, прижавшись всем телом ко мне и обхватив своими руками мои, которые теперь уже обе мяли её упругие груди.

– Есть ещё спецслужбы, агенты которых могут быть и в ЦРУ, и в Ми-6, и которые покруче этих будут. Не только в промышленности и финансовой сфере происходит глобализация, рождающая таких монстров, как транснациональные корпорации и международные банки. Спецслужбы тоже глобализируются.

Произнося последние слова, Света рассмеялась, как будто сказала что-то смешное. Её попа плотно прижалась к моей возбуждённой до предела плоти, небольшими, но сильными скольжениями будоража её всё больше и больше.

– Что вы от меня хотите? – спросил я Свету, подразумевая её ведомство, но вопрос получился двусмысленным.

– Для начала вот этого…

Девушка быстро развернулась и расстегнула мои брюки, которые тут же свалились на пол. Я не возражал. Может быть, не мог. А может быть, и не хотел.

Через несколько минут всё было сделано. Напряжение спало. Мы быстро и в полном молчании вернули на место недостающие части одежды.

Теперь Света устроилась на диване, положив ногу на ногу. Я остался стоять напротив. Как ни в чём не бывало, она продолжила прерванный разговор:

– Я хочу, чтобы Вы поняли, что вокруг Вас что-то затевается, и Вам отведена роль не в зрительном зале, а на сцене. Чтобы Вы были внимательны ко всем и ко всему.

Я опять обрёл способность мыслить трезво.

– Постойте, – перебил я её, – Ваша мать хотела передать кассету Анне Андреевне ещё до того, как Олег вернулся из Лондона, и до того, как произошла эта подмена. Значит, уже тогда вы знали, что что-то затевается?

– Да, уже тогда мы знали, что Вашей службе безопасности доверять нельзя. И тем более, нельзя доверять её непосредственному руководителю.

Речь шла о Викторе. Но после утреннего разговора в машине у меня не было повода ему не доверять: он ответил на все мои вопросы, и, по-моему, сделал это честно.

– Вы в чём-то подозреваете генерал-майора ФСБ Виктора Викторовича Пермякова? – спросил я.

– У нас есть основание полагать, что генерал Пермяков ведёт свою игру, – твёрдо почти по-мужски ответила девушка.

– В чём это выражается? – мне стало интересно, чем Света сможет аргументировать такое обвинение.

– Дмитрий Петрович! – её тон резко изменился и опять стал мягким и немного вкрадчивым. – Посмотрите на меня! Мне всего двадцать один год. И хотя я в разведке чуть ли не с пелёнок, мне всего не рассказывают. Я знаю только, что с генералом Пермяковым следует быть очень осторожным. Это страшный человек.

– А что, в этом ведомстве, да и в вашем тоже, есть нестрашные? – я улыбнулся.

– Да, Вы правы. Жёсткая профессия делает нас такими же. Но не каждый занимается рейдерством.

Я вопросительно посмотрел на Свету, ожидая продолжения, которое тут же последовало.

– Год назад президенту пришло личное письмо от одного учёного. Он предложил новый сплав на основе редкоземельных металлов, который в разы упрощает и удешевляет производство некоторых видов вооружения. Собственно, этот учёный оказался одновременно и хорошим предпринимателем. Он выкупил небольшой заводик и начал там производство. Президент сразу же распорядился разобраться и показал это письмо военным и Олегу Петровичу. Военные заинтересовались, переориентировали свои заказы на этот завод. Туда пошли огромные деньги. Против учёного – хозяина завода было сфабриковано дело в растрате государственных денег, и его посадили. Догадайтесь, кто теперь владеет этим производством?

Надо сказать, я был удивлён. В своей империи я такого завода не знаю, значит, остаётся Виктор.

– Виктор? – всё-таки решил уточнить я.

– Да, генерал Пермяков. В его активах не только этот завод. Аналогичным способом он прибрал к рукам ещё два завода, которые работают на войну. Правда, только один из законных владельцев оказался «преступником» и сейчас отбывает срок за валютные махинации. В другом случае хозяин добровольно переписал своё имущество на генерала в качестве возмещения долга за оказанные услуги.

– То есть Виктор – олигарх? – усмехнулся я.

– Почти.

– Зачем ему служить у Олега, если он и так богат? – я понял, что генерал Пермяков, выполняя военные заказы, может позволить себе в любой момент оставить свою службу.

– Возможно, у него пока что ещё нет достаточно средств, чтобы содержать собственную армию и немалый штат службы безопасности. Это всё опытные люди. С такими можно устраивать и рейдерские захваты, и помогать государственной армии там, где ей не стоит светиться.

– Вы хотите сказать, что генерал Пермяков использует мою, т.е. Олега, армию для целей ФСБ?

Несмотря на то, что только что между нами произошло, мы по-прежнему были на вы и переходить на ты желания, похоже, ни у меня, ни у Светы не было. Как будто секс, который случился, был не чем иным, как одной из фраз нашего с ней разговора. И не больше того.

– Возможно. И не только ФСБ, – ответила она спокойным и немного деловым тоном на мой вопрос.

– Всё то, что Вы только что мне рассказали, конечно, интересно, но не даёт мне основания считать, что этот человек опасен конкретно для меня. Генерал своей многолетней безукоризненной службой сначала у моего отца, потом у брата, доказал, что он верен семье.

– Ваше право не доверять нам, – ответила Света на мой выпад, – я всего лишь уполномочена Вас предупредить: будьте бдительны! Предупреждён – значит, вооружён.

– Спасибо. Я приму к сведению Вашу информацию.

Света по-деловому поднялась с кресла, поправила блузку, давая мне таким образом понять, что её визит подошёл к концу. Я направился вслед за покидающей мой номер девушкой – агентом. Прежде чем, открыть входную дверь и выйти, она протянула мне визитку:

– Возьмите. Запомните номер и уничтожьте. Если будет нужна помощь, любая помощь, – сделав ударение на слове «любая», девушка зазывающе улыбнулась, – звоните. Скажите пароль: «Анечка, солнышко. Я так по тебе соскучился. Хочу срочно тебя увидеть». Слова простые, но их нужно запомнить в точности. Повторите.

Я повторил.

– Вот и хорошо. Берегите себя. И звоните.

С этими словами Света прикоснулась к моей шее, провела по ней тыльной стороной своих пальцев. Затем она крепко прильнула своими губами к моим, вызвав мгновенное возбуждение моей плоти. Также резко она прекратила поцелуй и покинула мой номер. Я же посмотрел на визитку. Номер телефона, ниже: Аня. Интимные услуги.

Иван

В Москву делегация российских бизнесменов прилетела рано утром. Накануне был подписан целый ряд контрактов. Договорились о подписании контракта с китайцами и мы, для чего встретимся в Москве через пару месяцев. За это время китайские партнёры изучат наши предложения и предложенный им вариант контракта, мы согласуем все изменения с учетом их пожеланий.

Назад мы летели уже все вместе: я, Андрей, Виктор и его ребята. Однако в самолёте почти всё время проспали, усталость навалилась на всех, да и ночь существует для того, чтобы спать. Поэтому, когда утром автомобили подъехали к дому, я был вполне выспавшимся бодрячком. Не отставал от меня и Виктор. Андрей же покинул нас ещё в аэропорту, сегодня нам с ним предстоит увидеться на встрече с Крисом Стоуном и его делегацией.

Перед тем, как разойтись, я достал из дорожной сумки псевдокнигу – видеокассету с записью отравления моего отца и протянул её Виктору:

– Посмотри. Тебе это должно быть интересно. Потом скажешь, что ты об этом думаешь.

Я поднялся к себе, принял душ, переоделся в спортивные шорты и майку и отправился на пробежку. Прошло уже достаточно времени с того момента, как я получил сотрясение мозга, и пора начинать вести нормальный образ жизни. И хотя профессор Голиков разрешил возвращаться к спорту постепенно, сегодня я решил дать себе хорошую нагрузку. Очень хотелось пробежаться по дорожкам парка.

Было утро. В доме царила тишина. Если кто-то и встал, то это осталось для меня незамеченным. Я выскочил через боковой выход и побежал по дорожке, которая то вела прямо, то веером рассыпалась на несколько других дорожек.

Я бежал по парку. Небольшой ветерок приятно обдувал моё тело утренней свежестью. Яркое солнце, уже высоко вставшее над горизонтом, ещё не было жарким. Его свет, казалось, проникал в каждую клеточку моего тела, наполняя его жизненной энергией. Зелень аккуратно постриженных кустов, растущих вдоль дорожек, и деревьев за ними была насыщенной и умиротворяла. Мои мышцы работали, перелопачивая все волнения и напряжения, которые я пережил с того момента, как потерял память. Я дышал медленно и глубоко, с каждым вдохом вдыхая свет солнца и свежесть ветра, с каждым выдохом выдыхая усталость и тяжесть поездки. Я наслаждался воздухом и ветром, солнцем и небом, зеленью и праной, буквально чувствуя, как утренний воздух позванивает и поблёскивает, полный этого удивительного эликсира жизни, хорошо знакомого каждому, кто всерьёз занимается йогой.

Я бежал к реке, желая окунуться в холодную речную воду. Конечно, в доме есть бассейн, но сейчас мне хотелось прыгнуть с мостка, который я приметил во время своих прогулок по специально оборудованному для купания небольшому пляжу. На мостках в позе лотоса сидел Иван. Его лицо было повёрнуто к солнцу и к реке. Я перешёл на шаг и тихо подошёл к нему сзади.

– Присоединяйся, – услышал я его голос, – ты всегда любил медитировать.

Спиной он увидел меня что ли? Я присел рядом с ним, стараясь сложить ноги в позу лотоса. Но у меня сложилась только одна нога, вторая – никак.

– Да, ты действительно Дмитрий. Никакого сомнения, – произнёс Иван, искоса, сквозь полуоткрытые глаза наблюдая за мной, – именно у тебя не получалась поза лотоса из-за врождённых проблем с тазобедренным суставом, которые только и проявляются в том, что эта поза для тебя всегда была недостижимой. Да когда очень сильно устаёшь, чуть-чуть начинаешь прихрамывать.

Я устроился, как сумел. Мне не нужно было объяснять, что делать. Я не знал, но делал, просто подчинившись своему внутреннему, пусть и неосознаваемому, умению. Скоро внешний мир отодвинулся от моего восприятия, а мой внутренний мир освободился от блуждающих в нём мыслей настолько, что я погрузился в тёмную бездну пустоты и тишины, нарушаемой разве что лёгким звоном то ли в голове, то ли в ушах. Покой и лёгкость охватили моё тело и душу. Свет то ли солнца, то ли праны, то ли ещё какой, стал заполнять меня с макушки и до пальцев ног. Растворившись в свете, не чувствуя себя и своё тело, а только свет, я медленно и плавно качался, будучи светом: вправо-влево. В какое-то мгновение раскачивание превратилось в закручивание и я, будучи светом, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее понёсся, как будто втягиваемый в световую воронку. Свет вокруг меня оформился в трубу, по которой я нёсся по спирали вдали от пространства и времени. Разные сегменты трубы вращались с разной скоростью и на них начали проступать знаки, похожие на китайские иероглифы. Знаки судьбы – промелькнула мысль, как будто я знаю, что это за знаки. Я попытался вглядеться в них, но, каждый раз, когда я хотел сосредоточиться и что-то различить, знаки судьбы исчезали. Я понял, не надо стараться, нужно просто лететь светом в трубе, ни во что не вглядываясь, ни на чём не останавливаясь. И я нёсся и нёсся, то сливаясь с трубой, то отделяясь от неё внутренним светом.

Вдруг вдали я увидел проём, в мгновение труба закончилась, и я очутился перед огромным шаром, который медленно вращался вокруг своей оси. Как на экране в шаре я увидел себя, стоящего передо мной. Картинка сменилась и вот уже в шаре я и брат, нам лет по пять, на даче у бабушки, и бабушка из кувшина разливает парное молоко в белые металлические кружки. Мы с братом тянемся своими ручками к кружкам.

Невиданная сила подхватила меня и словно пушинку опять втянула в воронку, превратившуюся в трубу с вращающимися знаками судьбы. Опять я нёсся в трубе, но знаки судьбы стали превращаться в картинки, в подвижные живые фотографии, запечатлевшие сцены моей жизни. Вот молодая, счастливая женщина, похожая на Анну Андреевну, смеётся и кружится, держа за руки меня. Или не меня. Маленького мальчика лет четырёх-пяти. Вот Пётр Алексеевич идёт на параде, вокруг народ, плакаты, а на шее у него опять всё тот же мальчик. А вот Пётр Алексеевич смеётся. В голове возник голос отца: «Дмитрий Петрович, слезай, пора уступить место брату». Лица, много лиц кружилось в трубе вокруг меня. Все они казались знакомыми, но большинство сейчас я не помнил. Я летел мимо. А моё детство разворачивалось передо мной. Только детство. Ни одной «фотографии» меня взрослого.

– Дмитрий Петрович! – кто-то звал меня вдалеке, а я летел по трубе.

– Дмитрий Петрович! – голос был настойчивым и приближающимся. Труба стала исчезать, и я опять ощутил себя человеком, сидящим на дощатом настиле.

– Дмитрий Петрович! – почти над своим ухом услышал я и открыл глаза. Я действительно сидел на дощатом полу, но не на мостках у реки, а в деревянном доме перед камином, в котором вовсю бушевал огонь. Стены комнаты, в которой я каким-то образом оказался, были из массивных круглых брёвен, потемневших то ли от времени, то ли от лака. Небольшое деревенское окно было не зашторено. За окном мела вьюга. За большими снежными хлопьями в пространстве окна ничего не было видно.

– Дмитрий Петрович! Вы меня слышите? – Голос был над самым ухом, но я никого не увидел рядом.

– Вы меня слышите? – голос был настойчив.

– Слышу, но не вижу, – ответил я.

– Замечательно. Где Вы сейчас находитесь?

– Был на пляже летом, оказался в избушке зимой.

– Такое бывает.

– Разве? – что-то я не помнил о случаях телепортации не только во времени, но и в пространстве. Или моя потеря памяти лишила меня подобных воспоминаний.

– Вы в своей внутренней реальности, – спокойный, даже ласковый, мужской голос продолжал со мной разговор.

– Во внутренней реальности? – рефреном повторил я.

– Да. Эта реальность обычно за пределами восприятия повседневного сознания. Сюда сложно попасть. Если только во сне.

– Я сплю?

– Если спите, то осознаёте свой сон. Вы отвечаете на вопросы и задаёте свои.

– Кто Вы? – не мешало бы знать имя собеседника.

– Зовите меня Вадим.

– Вы из спецподразделения ФСБ? – вспомнил я, о чём мне говорил Виктор.

– Можно и так сказать.

– Вы нашли код?

– Нет. Ни следа. Обычно он выглядит, как помеха, стена. Может быть, Вы видели в своей внутренней реальности такую стену? Она будет отличаться от других, в ней должно быть что-то необычное.

Я начал оглядываться. Ничего необычного.

– Может быть необычный предмет, который не такой, как должен быть, не на своём месте, – предположил невидимый Вадим.

– Нет, ничего такого, что могло бы зацепить глаз. Только огонь в камине да вьюга за окном.

– Цифры, буквы на стенах, картинах?

– Ни картин, ни цифр, ни букв. Голые деревянные стены.

– Книги в книжном шкафу.

– Нет шкафа и нет книг. Ничего нет.

– Какой формы люстра?

– Нет люстры. Свет идёт от камина.

Возникла пауза. Наконец голос задал последний вопрос:

– Но что-то же в комнате есть?

Я ещё раз огляделся и ничего не увидел, кроме стен, потолка, окна, деревянного пола, на котором сидел, и камина. Даже двери нет.

– Ничего нет.

– Это и хорошо и плохо, – резюмировал Вадим, – хорошо, потому что никакого кода нет. Плохо, потому что Вы, как чистый лист, ещё не нажили багажа чувств, ошибок, разочарований. Впрочем, может быть и это хорошо. У Вас всё впереди. Удачи!

– Удачи!

Я остался в деревянном доме один на один сам с собой. Но одиноко не было. Я чувствовал тепло огня в камине. Яркий свет пламени всполохами отражался на стенах комнаты. В такой тишине можно просидеть всю жизнь, – почему-то подумал я, вслушиваясь в тишину. И чем больше я слушал, тем яснее становился звук:

– Соня, проснись! – это был голос Ивана, который не только говорил, он тряс меня за плечо. Я очнулся и открыл глаза: солнце над головой, впереди река, рядом Иван.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Случилось, – услышал я его голос, – ты медитировал целых пять часов. Уже полдень.

– Здесь кто-то был? – я вспомнил о Вадиме.

– Нет. Удивительная тишина.

– Наверное, я уснул.

– Может быть.

– Ты всё время был здесь?

– Да. Думал, – судя по голосу, Иван и сейчас продолжал думать.

– Тебя что-то тревожит?

– Не даёт покоя одна мысль.

Иван остановился, как будто сомневаясь говорить или не говорить. Я молчал. Наконец он заговорил:

– Кто следующий? И почему?

Действительно, подумал я, как эта мысль мне самому в голову не пришла? Сначала Олег, моя жена, сын. Потом мама, доктор, Нина Караулова. Я потерял память. Когда-то отец. Кто следующий? А может быть, был кто-то ещё, ведь о Нине Карауловой и Виктории Сергеевне, если бы Виктор не сказал, я так и не узнал бы никогда.

– Интересный вопрос, – сказал я, пытаясь донести свою догадку до Ивана, – но есть ещё один интересный вопрос, ответ на который, может помочь ответить на первый. Кто ещё? Кого ещё уже нет в живых, о ком мы не знаем, как не знали о секретарше отца и семейном докторе.

– Да, ты прав. Ответ на этот вопрос мы можем найти уже сейчас. Из знакомых вроде бы никто не умирал. Остаётся персонал.

– Виктор сменил и охранников, и горничных, и докторов…

Я невольно улыбнулся, перечисляя, Иван же заметил:

– Однако это не помешало умереть Анне Андреевне. В доме, в котором просматривается и прослушивается почти каждый уголок.

– Да. Сменил, значит, шило на мыло.

– О-па! – Удивился Иван. – Фразеологизмы ты не забыл!

– И, правда, не забыл. А ещё я вспомнил кое-что из детства.

Я рассказал Ивану про трубу и шар с сценами из детства. Рассказывать про Вадима не стал. С этим сначала надо разобраться самому: действительно это специалист по психическим феноменам или же моё воображение, мой сон.

– Ты не безнадёжен, – резюмировал Иван.

Мы поднялись, но прежде, чем отправиться в дом, он вдруг спросил:

– Ты ничего не слышал о завещании Олега?

– Нет. У него было завещание?

– Должно было быть. Он же деловой человек! И ты, кстати, тоже оставил. Тебе, как Олегу, уже должны были его предъявить. Ты же теперь единственный наследник. У тебя, конечно, активов почти никаких, но дом, машины, недвижимость за рубежом имеются. Мы все давно составили завещания, потому что под Богом ходим. И Олег тоже. Я даже помню, что в этом завещании должно быть. Мы же обговаривали их вместе.

– И что?

– Всё, что у него есть, делится на семь частей: Семёну, Наташе, Анне Андреевне, тебе, т.е. Дмитрию, и мне – по одной части, Виктору и Лене – одна часть на двоих, как свадебный подарок.

– Почему Лене так мало?

– Не мало. Даже очень немало. Если учесть, что он уже перевёл на неё и детей почти всю зарубежную недвижимость, яхту и депозиты в банке. К тому же, они в разводе.

– А что должно было отойти нам с тобой?

– То, что в случае возврата к великой России, ей нужно будет вернуть: отрасль и банк.

– Ты шутишь?

– Нет. Петру Алексеевичу её вручили не как награду, а как тяжкий крест. И этот крест оказался действительно очень тяжким. Петра Алексеевича уже нет, Олега – тоже, твоей семьи – тоже. Кто следующий?

Голос Ивана стал жёстким. Он продолжил:

– Крест был дан на время. Никто не предполагал, что это время так затянется, а крест окажется таким тяжёлым и роковым. И мы с тобой сейчас тоже не знаем, сколько его ещё придётся нести. И чем дальше, тем туманнее будущее. В конце концов, может оказаться так, что, когда придёт время его отдать, мы уже сами не захотим это сделать, потому что некому будет отдавать. Не останется тех, кому нужна великая Россия. Многие олигархи уже сейчас так считают: некому отдавать. Да, дивиденды большие. Но они не стоят стольких жизней. Почему ты не спрашиваешь о своей семье?

Последний вопрос был хотя и не к месту, но вполне резонный. Я действительно ни Виктора, ни Анну Андреевну, ни Ивана – никого ни разу не спросил о своей семье. А ведь она была. И я её любил, судя по рассказам и фотографиям.

– Мама рассказала кое-что из жизни Дмитрия, когда думала, что я Олег. А лезть глубже пока не хочу. Мне сейчас нужен спокойный незатуманенный эмоциями ум, такой, какой он есть в настоящий момент. Рассказы могут пробудить что-то. Пока не разберусь во всём – не нужно лишних сентенций.

Я слукавил. Эмоции уже появились вместе с доктором Светой, правда, на время отступили. Она в Германии, я здесь. А здесь эмоциям не место. Страсть тоже проявила себя в Пекине. Но это вообще что-то животное, нечеловеческое, к чувствам отношения не имеющее. А потому и ей сейчас не место.

Ивана, казалось, ответ устроил. Мы направились в дом, давно пора позавтракать. Прежде чем разойтись, чтобы переодеться и выйти к столу, он сказал:

– Ты ни во что не лезь. Я сам разберусь с нашими вопросами.

Даже, если его глушилка была выключена, в чём я сомневаюсь, вряд ли кто-нибудь догадается, что он имел в виду. Я же понял, Иван беспокоится о моей безопасности. Я же беспокоюсь о его и потому напоследок, наклонившись у его уху, тихо сказал:

– Убрали и продолжают убирать всех, кто может меня опознать. Ты спросил, чья очередь – следующая. Думаю, – твоя. А ещё Лены и детей, если им не уготована другая роль. Будь осторожен.

Обед

Позавтракать не получилось. Лена встретила меня у дверей в мои апартаменты и сообщила, что Крис и Лиз уже едут к нам на обед, который состоится через час. Они решили не ждать до вечера, а провести всю вторую половину дня вместе с нами. Завтра сразу же после подписания договора в нашем головной офисе англичане возвращаются в Лондон.

И опять в глазах Лены я увидел нескрываемую тревогу. Раньше это была печаль. Теперь страх. Чего она так боится? Я спросил её об этом прямо:

– Лена! Что тебя тревожит?

– Олег! – также по имени обратилась она ко мне. – Мне не нравится вся эта затея с контрактом.

– Но ведь раньше нравилась, – я уже знал, что в Лондоне она настаивала на нём.

– Да, я думала, так будет лучше. Из Лондона всё видится иначе. Тем более что речь больше шла о взаимовыгодном сотрудничестве: он покупает акции, делает инвестиции, развивает бизнес. Ты же покупаешь у него акции его активов в Африке. Возможно, его активы – это приманка, именно так ты сказал перед своим отъездом из Лондона. Чтобы ты продал акции. Тем более этого делать не стоит. К тому же я общалась с Фидлером и Евой Лариной, и ещё с некоторыми. Все в один голос говорят, что страна меняет ориентацию, что холодная война уже идёт, и горячая не за горами. А это значит, если ты подпишешь в таких условиях этот контракт, для Кремля ты станешь неблагонадёжным. И они сделают всё, чтобы поставить вместо тебя другого. Или убрать.

Последнее слово ей далось с трудом. Она даже зажмурилась, проговаривая его. Я понял, Лена боится участи Анны Андреевны для меня, себя и детей. Кроме того, её друзья – олигархи Фидлер и Ларин (Ева его жена) боятся того же, чего и она, – перемен курса, понимая, что конфронтация с Западом неизбежна. А Запад – их дом родной. По-видимому, паника среди олигархии набирает обороты. Но Лена права: в таких условиях подписывать контракт – безумие. Впрочем, я уже понял, что подписывать его в любых условиях – это предательство по отношению к России, т.е. глупость в чистом виде. Нет, я не отягощён чувством патриотизма и после стирания памяти свободен от всех чувств. Это рационально: не стоит гадить в доме, в котором живёшь. Не стоит разрушать этот дом, как бы много дивидендов за это не получил. Не тобой построено – не тебе и разрушать. Впрочем, не стоит гадить в любом доме. И не только потому, что жизнь переменчива, и этот дом может оказаться в какой-то момент и твоим тоже, а потому что это правильно. Жизнь так хрупка и коротка! Жизнь человека, семьи, отрасли, страны. Кто-то взял и вмешался в мою жизнь, оборвал жизнь моей семьи. Кто-то хочет оборвать жизнь редкоземельной отрасли, отдав её другому хозяину, который, скорее всего, уничтожит её. Если, конечно, не удастся полностью влить её в свою транснациональную корпорацию, которая в конце концов станет единственным поставщиком редкоземельных элементов в мире. При нынешней политике страны не станет. Потому проще уничтожить, убрать конкурента. Не на это рассчитывал Олег, но на что?

Кто-то спит и видит, когда умрёт целая страна. А что она чувствует? Что чувствует страна, когда её разрушают, пилят, делят, обманывают, обалгивают? Почему люди думают, что только они могут чувствовать? Ведь чувство – это свойство души, а душа у страны точно имеется, ведь страна – это люди.

– Я понимаю, отказ сильно ударит по твоей репутации. Англичане не простят, – слушал я сквозь свои размышления голос Лены, – но лучше отказаться. Жалко Семёна. Он любит Лиз. Но он сильный, справится.

– Справится, – поддакнул я ей, понимания, что положение олигарха, как положение монарха, накладывает свой отпечаток на чувства. В голове всплыла песенка: «Всё могут короли, всё могут короли, и судьбы всех людей вершат они порой. Но что не говори, жениться по любви не может ни один, ни один король». Я вспомнил слова, но не вспомнил, кто и когда пел эту песню. Странная у меня память – кусками: здесь помню, а здесь не помню, всё, что касается меня лично, – совсем не помню. Возможно, я был знаком с певицей, и она или её песни сыграли в моей жизни какую-то роль.

Через час прибыли гости. Всё семейство, включая Ивана и Виктора, вышли встретить гостей на улицу. Семён прибыл вместе с ними. Он первый вышел из машины, галантно помог выйти Лиз. Девушка выглядела непринуждённой и счастливой. Наверное, они хорошо провели время вдвоём, пока ехали в машине. Медленно вылез из машины Крис, немного грузноват, ещё не стар, но и далеко не молод, волосы почти седые, но видно, что когда-то он был брюнетом: сквозь седину просвечивают тёмные пряди. Глаза светлые, взгляд немного усталый, возможно от дороги, но внимательный.

Крис улыбался самой дружеской улыбкой, на которую, по-видимому, был способен, распахнул свои объятья и направился ко мне. Похлопав меня по плечам и расцеловав почти по-родственному, галантно поцеловав Лене руку и поприветствовав остальных, он повернулся к кортежу, который их привёз, и, глядя на Семёна и Лиз, произнёс по-английски:

– Наши дети счастливы вместе.

Мы с Леной согласились также по-английски. Я ещё в Пекине понял, что знаю этот язык. Как рассказал Виктор, мы с Олегом свободно общались на этом языке. Отец настоял на том, чтобы мы учили языки ещё в школе. Поэтому у нас всегда были репетиторы. Английский, немецкий, французский. Мы учили три языка, выучили хорошо один – английский. Но и сказать что-то по-немецки или по-французски тоже могли.

Обед продолжался больше часа. Крис с удовольствием ел, нахваливая русскую кухню, и делясь впечатлением от Москвы и поездки. Я слушал, иногда вставлял ни к чему не обязывающие немногословные фразы, чтобы разговор не казался монологом. Лена делала то же самое. Лиз с Семёном время от времени о чём-то шушукались. Иван почти всё время молчал. Виктор пару раз поддержал разговор и даже однажды переключил внимание всех на себя своим рассказом о достопримечательностях Москвы. Но вскоре он извинился и, сославшись на дела, удалился. Зато ему на смену приехал мой вице Андрей.

Поведение Виктора удивило меня, ведь он – моя защита от неприятных ситуаций, которые могут возникнуть из-за потери памяти. Но Андрей взглядом поддержал меня. Да и Иван был рядом.

– Давайте обсудим семейные дела, – наконец, предложил Крис, – В связи с происшедшими событиями свадьбу придётся отложить?

Последнее предложение прозвучало, как вопрос. Семён и Лиз хотели совместить свадебное торжество с рождественскими праздниками и новым годом, спланировав бракосочетание на 27 декабря. До рождества ещё много времени.

– Крис, – не стал я отвечать на его предложение-вопрос, а перешёл сразу к самому главному, – я не буду продавать заводы.

В зале воцарилась тишина. Все взгляды устремились на меня. Через какое-то время Крис потянулся за бутылкой, чтобы долить вино в свой ещё не опустевший до конца бокал. Рядом стоящий официант сразу же бросился ему на помощь и наполнил его бокал прозрачным розовым вином.

– Ну, не будешь, так не будешь, – выдохнул Крис и одним махом осушил бокал, – твоё право. Моё же предложение о продаже 20% акций прииска в Африке остаётся в силе. Однако, что будем делать со свадьбой?

– Что вы думаете? – обратился я к Семёну и Лиз.

– Пышный праздник, как мы планировали, наверное, проводить не стоит, – Семён говорил неуверенно, глядя на Лиз и ожидая от неё помощи и продолжения. Она не заставила себя ждать:

– А скромную свадьбу мы тоже себе позволить не можем. Поэтому предлагаю отложить её на год. До следующей осени.

Конечно, они уже всё обговорили, и хотя такой вариант не сильно радовал Семёна, но он улыбнулся своей невесте, спрятав всю грусть в уголках своих глаз.

– Думаю, это хорошее решение, – сказал я, поднимая бокал с предложением выпить за это, и глядя прямо Крису в глаза.

– Главное, правильное, – поддакнул он.

После обеда мы вышли на большую веранду, которая представляла собой зал на улице, уселись в плетёные кресла из ротанга в самом конце веранды. Отсюда открывался прекрасный вид на парк, речку и лес вдалеке.

Семён и Лиз отправились погулять по парку. Лена недолго побыла с нами и ушла. Андрей и Иван были рядом, и это радовало меня – не хотелось оставаться с англичанином один на один.

– Олег, ты ведь понимаешь о последствиях, – наконец Крис заговорил о делах. Андрей напрягся.

– Конечно, понимаю, – ответил я, – и приношу свои извинения. Это было поспешное и непродуманное решение с моей стороны.

– Это было верное решение, – продолжал гнуть свою линию Крис, – глобализация – неизбежный процесс. Во всём мире в нашей отрасли только три существенных игрока: Норманн, я и ты. Мы поглощаем более мелких игроков, но и самим нам нужно объединиться. Либо мы с тобой проглотим Норманна, либо Норманн съест нас поодиночке, либо мне придётся объединиться с ним. Англия, конечно, союзница Штатов. Но хотелось бы, чтобы не все транснациональные корпорации управлялись оттуда. Старушке Европе тоже кое-что нужно оставить.

– Ты считаешь, что скоро наступит время, когда каждой отраслью в мире будет владеть одна семья? – спросил я его.

– Конечно. Оно уже наступило. Это обеспечит и стандарты, и контроль, и влияние на рынок. Я предпочёл бы, чтобы это была наша семья.

Крис посмотрел на удаляющихся к реке Семёна и Лиз, медленно гуляющих по парку, взявшись за руки, как дети.

– Я не согласен, – сказал Андрей, – тоталитаризм в масштабах всей планеты невозможен. Обязательно где-то что-то выйдет из-под контроля. Если только не ограничить его одним-двумя континентами. Но тогда это не тоталитаризм. Впрочем, остальные континенты можно уничтожить. Тоже выход.

Последние слова он произнёс, несколько растянув предложение.

– Ну, это не выход, – как-то неестественно засмеялся Крис, – кому такое в голову придёт? К тому же, запасы редкоземельных металлов, и не только их, разбросаны по всей земле. Значит, и их уничтожить?

– Не знаю, у кого что в голове, – ответил Иван, – иногда, глядя на поступки сильных мира сего, резонно возникает вопрос: а там вообще что-то есть? Такое ощущение, что думать не любят.

– Это только ощущение, – миролюбиво продолжил Крис, – поверьте, корпорациями владеют не дураки. Мы же с вами не дураки?

Вопрос прозвучал, как хорошая шутка.

– Нет, далеко не дураки, – поддержал я его, – потому я и вынужден отказаться от продажи заводов, что не стоит делать из меня дурака.

Крис замер от моего неожиданного выпада. Андрей чуть ли не разинул рот от удивления. Иван же широко раскрыл глаза, в которых одновременно с удивлением промелькнула тень улыбки.

– И кто делает из тебя дурака? – медленно с нарастающей сталью в голосе, наконец, произнёс Крис.

Я не стал отвечать на этот вопрос, но вполне дружелюбным тоном сказал:

– Крис! Тебе ведь не нужны мои заводы. Ты же не планируешь их развивать. В лучшем случае, заморозишь. В худшем, развалишь. Я понимаю и не осуждаю тебя, ты выполняешь заказ, и заказ политический, который ты не можешь не выполнить. Пока не можешь. Конечно, за это тебе что-то пообещали, да и просто, устранив конкурента, ты сумеешь расширить рынок. Но в целом, это не бизнес, это поглощение и уничтожение. А теперь пойми меня: ты, может быть, и рад бы был приумножить, и хотел бы, чтобы отрасль расширялась и росла, в том числе, и за счёт моих заводов, но тебе не велят оставлять их в живых, и ты сделаешь то, что велят, независимо от того, нравится тебе это или нет. Вот и я не всё могу. Есть вещи, которые от меня не зависят. Во-первых, я просто не могу отдать тебе заводы, зная, что это – их гибель. Они же мои дети. Во-вторых, я не могу отдать тебе заводы, потому что не всесилен. Они – достояние России, и осуществить продажу контрольного пакета акций этого достояния другой стране, как выяснилось, я не могу. Считай, президент запретил. А я, как и ты, к властям прислушиваюсь.

Я лукавил, президент не запрещал, но Крис-то этого не знает. А вот то, что в составе президентской делегации я только вчера вернулся из Китая, знает.

– С чего ты взял, что я уничтожу твои заводы? – Крис хотел изобразить возмущение, но у него не получилось. То ли сказалась усталость, то ли количество выпитого спиртного.

– Другие-то уничтожил. «Байкал», например. Завод, который купил у Дакуняна. И года не прошло.

– Они оказались нерентабельны.

– И эти окажутся, коли велят.

– Это ты слишком! Твои заводы процветают. У меня нет основания считать их нерентабельными, – Крис старался говорить миролюбивым тоном.

– Прости! У тебя возможны неприятности из-за моего решения. А подпиши я контракт, они были бы у меня. И поверь: мои неприятности покруче твоих будут. 20% африканских акций их не окупят. Ты выкрутишься.

Последнюю фразу я произнёс примирительным тоном.

– Всё-то ты знаешь, – пробурчал Крис, – неприятности тебя ждут в любом случае.

То ли просто сказал, то ли это была угроза. Время покажет.

Завещание

Иван как в воду глядел. Утром приехал нотариус, чтобы зачитать завещания Дмитрия и Анны Андреевны. Сразу после завтрака вся семья, включая Ивана, который опять ночевал у нас, собралась в гостевой гостиной.

Высокий со спортивной выправкой коротко постриженный мужчина, наш семейный нотариус Лысенко Степан Сергеевич, зачитал вслух сначала завещание Дмитрия, т.е. моё. Оно оказалось почти бесполезным, ведь основные наследники, жена и сын, погибли. Дом, небольшая недвижимость за рубежом, счет в банке, всё то, что должно было отойти им, теперь после их гибели и гибели матери – Анны Андреевны, отойдёт брату, т.е. опять-таки мне, если не всплывёт факт подмены, о котором нотариус естественно ничего не знает. Однако последний пункт завещания привлёк моё внимание. Оказывается, при институте, в котором я работал, полгода назад был организован ещё один институт – частный, мой собственный институт холодного ядерного синтеза. Об этом факте я слышал впервые. И этот институт, созданный на деньги Олега, но оформленный на Дмитрия, по завещанию возвращается к Олегу. В последнем абзаце завещания Дмитрий, т.е. я, просил брата не бросать научное учреждение, а, наоборот, поддерживать его и дальше, несмотря на все происки недоброжелателей, потому что «за холодным ядерным синтезом будущее науки и страны».

Вот так, ни много ни мало: будущее науки и страны. И у этого будущего есть недоброжелатели. Я сразу же захотел туда отправиться и собственными глазами увидеть своё наследство. Обязательно сделаю это уже сегодня.

По завещанию Анны Андреевны всё её имущество, которое ограничивается коллекциями картин и оружия, доставшимися ей от мужа, должно быть поделено между внуками: картины – Натали, оружие – Семёну при условии, что они не будут вывозить произведения искусства и древние артефакты из страны. Дети не удивились такому условию; они хорошо знали, что бабушка была патриоткой. Да и она неоднократно озвучивала своё решение вслух в моменты их встреч. «Если вам не нужны эти шедевры, не берите грех на душу – не продавайте, – говорила она, – лучше отдайте в Пушкинский или какой-нибудь другой музей. Это – достояние страны. Мы всего лишь хранители этого достояния».

Внушительная стоимость коллекции привлекла моё внимание. Я неоднократно уже бывал в западном крыле своего дворца, где в нескольких солидных залах на стенах развешаны картины разных художников, от передвижников до современных отечественных мастеров, а в стеклянных витринах лежит холодное оружие разных эпох: от найденных в скифских курганах наконечников для стрел до сабель и шашек первой мировой войны. Отец начал собирать эту коллекцию ещё в восьмидесятых, когда у него появились деньги и возможности. Анна Андреевна после его смерти продолжила это дело, приобретая талантливые произведения современных художников. Для многих из них девяностые и нулевые годы оказались настоящим испытанием, и моя мама считала своим долгом поддержать отечественное искусство покупкой их картин на выставках и аукционах.

И опять последняя строчка завещания была адресована Олегу. Анна Андреевна просила в ней позаботиться о благотворительном фонде, чтобы фонд и дальше помогал нуждающимся в поддержке отставникам. В память об отце.

После того, как нотариус покинул зал, я обратился к Лене и Натали:

– Может быть, кто-то из вас захочет занять место бабушки в фонде?

– Пап! Я же учусь, – парировала Наташка, которая после окончания официальной части из почти английской леди в одно мгновение превратилась в обычную русскую девчонку с тёмно-русой чёлкой поперёк лба. Цветом волос она пошла в мать. На фотографиях, которые я изучал всего пару недель назад, и запечатлевших дни нашей молодости, Лена выглядела красивой стройной блондинкой в стиле восьмидесятых с прямыми длинными волосами. Теперь же краска изменила цвет её волос, сделав их более тёмными с золотисто-рыжим отливом. Да и причёска уже не та: простоволосая девушка навсегда ушла в прошлое, теперь это была леди всегда с ухоженными и уложенными в причёску волосами, едва достававшими ей до плеч.

– Вряд ли это возможно, – сказала Лена, – мне нужно быть в Лондоне с детьми. Ты же знаешь, я не могу их там оставить одних, а дела фонда требуют присутствия здесь, в Москве.

Другого ответа я и не ожидал, но предложить стоило.

– Может быть, мама захочет продолжить дело подруги, – неожиданно предложил Иван, имея в виду тётю Зину.

– Почему бы и нет? – спросил я, вопросительно оглядывая присутствующих.

Лена неопределённо пожала плечами, Наташа и Семён подняли руки вверх, как школьники, и почти одновременно произнесли:

– Я – за.

У меня возражений также не было. Если это поможет тёте Зине чувствовать себя полезной продолжательницей дела её подруги, то возможно пойдёт на пользу и ей, и фонду. Я согласно кивнул.

– Сегодня же поговорю с мамой, – сказал Иван, – я уже давно обдумываю вернуться в Москву, надоела Женева. А маме – тем более, она скучает.

– Как можно скучать на Женевском озере? – искренне удивилась Наташка.

– Нат! – спокойным и убедительным тоном начал объяснять Иван, назвав дочь Олега так, как, по-видимому, называл её только он, – как бы мы не пыжились, мы всё равно там чужие. Тем более, сейчас, когда информационная война набирает обороты. У них и так страх перед русскими на генетическом уровне, а теперь-то, когда Москву представляют Мордором, а русских – орками, и подавно. Это во-первых. А во-вторых, русскому человеку холодно с ними, чего-то в них не хватает: вроде бы и вежливые, и приветливые, и умные, и ничего плохого не делают, а холодно, пусто душе. Этот холод и пустоту чувствуешь не сразу, но когда начинаешь чувствовать, то уже по нарастающей. Вот и маме, я знаю, не очень там уютно, хотя с точки зрения физического комфорта и безопасности, всё здорово.

– А мы ничего не чувствуем. Никакого холода и пустоты. Правда? – обратилась Наташка к брату и маме. Семён согласно кивнул.

– Что-то есть, – после небольшой паузы призналась Лена, – если бы в Москве всё было спокойнее и честнее, и возможностей для детей побольше, я бы никуда отсюда не уехала. Есть здесь что-то родное, не совсем заметное. Но за это родное бывает и больно, и обидно, и стыдно. И часто эту боль, и обиду, и стыд мы прячем в презрение.

Я с интересом посмотрел на Лену. Также на неё устремил свой взгляд и Иван. По-видимому, такое заключение из уст Лены ему, как и мне, показалось неожиданным.

– Я иногда скучаю по Москве, – сказал Семён, – хотя Лондон уже давно стал моей второй Родиной. И я люблю этот город, люблю англичан.

– Не англичан ты любишь, а английских девушек, – вмешалась озорная сестра.

– И английских девушек тоже, – улыбнулся брат, – я бы не делал большой разницы между ними и нами. Такие же люди. Чуть безмятежнее, наверное. Хотя практичнее. Наши же более безалаберные, откровенные что ли.

– И ленивые, – добавил к его мысли Виктор, который во время нашего разговора вошёл в зал и устроился в одном из кресел.

– Да, лень – это национальная черта русских. Так считают все на Западе, – Наташка была уверена в своей правоте. А ещё агрессивность.

– Ни то, чтобы лень, – как-то издалека и растягивая слова начал Иван, – скорее всего, режим экономии энергии. Русские, по сравнению с европейцами, более правополушарные, если можно так сказать, т.е. правое интуитивное и творческое полушарие у них работает чуть больше, чем у других народов. Отсюда и великие учёные с их открытиями – инсайтами, и огромная плеяда талантливых писателей, поэтов, художников. Отсюда и странное, не всегда рациональное поведение русских, которое так удивляет Запад, отчего нас представляют в голливудских фильмах глупыми идиотами. Отсюда и режим экономии энергии. Если русский считает, что его работа – никому ненужная пустышка, суета сует, но за неё платят деньги, он не перетрудится, а деньги возьмёт за потраченное время. Однако когда очень нужно напрячься, он напряжётся, и не просто напряжётся, а выложится. А теперь подумайте: способность трудиться не изо дня в день в одинаковом темпе, а аврально, набрасываться на работу, как на амбразуру, когда очень надо, плюс интуиция, помогающая принимать нестандартные решения и защищающая в минуту опасности, плюс агрессивность и умение её сдерживать, кого мы получили?

– Воина, – за всех ответил Семён, – но с чего ты взял, что русские сдерживают свою агрессивность?

– Вот именно, воина, – согласился Иван, – именно воин между боями отдыхает, и это большая часть времени. Что касается агрессивности, то русские её попусту не расходуют, иначе давно бы уже со всеми этими перестройками, бандитизмом девяностых и кризисами двухтысячных в стране был хаос. Да, недовольство, порождающее агрессивность, есть. Но в целом, в общей своей массе, а не в каждом индивидуальном случае, она под контролем, ждёт, когда появится лидер или ситуация, которые направят её в нужное русло, в своего рода «военный поход», или бой. Плюс страх, который испытывает вся Европа в течение веков. О чём это говорит?

– О том, что ей досталось, – на этот раз ответила Наташка.

– И хорошо досталось, если столько поколений помнят. Сейчас много говорят о прошлом России. Всплывают новые факты нашей истории, говорящие, что русские совсем не миролюбивые и тихие потомки славян, а наследники огромной империи, чуть ли не римской, которая уходит своими корнями вглубь веков и даже тысячелетий. Чтобы держать огромные территории в повиновении, нужны воины. И, похоже, их тут было не мало. Возможно, это фальсификация. А возможно, фальсификация вся наша история до Романовых и отчасти после. Во всяком случае, сейчас уже практически доказано, что на Куликовом поле воевали русские против русских, и никаких монголо-татар в том виде, как нам их рисуют официальная история и отснятые фильмы, никогда не было. Всегда есть то, в чём нас хотят убедить, и есть собственные глаза и уши, которые помогают увидеть и услышать, насколько то, в чём убеждают, соответствует тому, что есть. Для Запада мы действительно орки – умеющие воевать и побеждать, бесстрашные и непобедимые (войны-то в основном выигрываем), непонятные в своих душевных порывах и убеждениях. Мы ведём себя нелогично, нерационально: продолжаем заниматься наукой, когда её развалили и за научную работу почти не платят, умудряемся что-то производить, когда промышленности почти не осталось. Страна под санкциями, а не сдаётся, стоит на своём. Ладно, Северная Корея, Иран. Они всё-таки не такие огромные, как Россия. А здесь – одна десятая всей суши! И всё норовит сделать по-своему. Вроде бы уже всех купили: обывателя – изобилием в магазинах и зрелищами, сильных мира сего – увесистыми банковскими счетами и должностями, а мы вместо благодарности там, где от нас ждут «да», говорим «нет». А где хотят, чтобы отказались и не лезли, мы лезем и не отказываемся. Где логика? А ведь она есть.

– Да нет никакой логики, – прервала лекцию Ивана Наташка, – ну какая логика с разваленной армией нарываться на войну? Какая логика у другого государства взять и оттяпать часть территории, типа наши они?

– Конечно, наши, – в разговор вступил Виктор.

– Ещё бы ты, дядя Вить, сказал что-то иное! По долгу службы не положено, – парировала Наташка. По привычке она назвала нашего главного секьюрити и генерала по-домашнему.

– Дело не в службе, а в здравом смысле. Просто наш здравый смысл отличается от их. Но, уверяю тебя, он тоже здравый, – Виктор спокойно смотрел на Наташку, и в его глазах читалось что-то тёплое, почти отеческое. Если бы у моей племянницы не были глаза Олега, в этот момент я бы засомневался в его отцовстве.

– Да, Ната. Здравый смысл есть, – пришёл на помощь Виктору Иван. – Представь себе большой дом в какой-нибудь деревне рядом с Москвой. Там всё время жила огромная семья, уже много десятилетий, даже столетий жила в этом доме. Но вот пришёл богатый дядя, который скупил часть деревни вместе с этим большим домом. Скупил и оформил, или даже не скупил, а просто оформил на себя. Такое тоже бывает. Он теперь правообладатель этого дома. Он, конечно, молодец, проживающих в доме людей не выгнал на улицу, в отличие от мошенников, которые по такой схеме приватизируют чужое жильё. Сказал: «Живите, но так, как я скажу». «Ладно», – ответили домочадцы, да и что они ещё могли ответить?

Прошли годы, проживающие в доме люди устали делать так, как им говорит хозяин. Да и самому хозяину уже надоело, что он не может земли и дом взять и запросто продать другому хозяину для разработки, например, сланцевого газа или размещения на месте дома военной базы, контролирующей остальную деревню, которую хозяин не успел или не смог в своё время успешно прихватизировать. Накапливающееся негативное отношение хозяина всё больше и больше сказывается на домочадцах. А тут ещё некупленная часть деревни рядом, а там свои – родственники, дети, выросшие и отделившиеся ранее. Конечно, хочется быть вместе с ними. Отсюда результаты референдума в Крыму. Жителям же деревни очень не нравится идея построить на месте дома военную базу, одна из целей которой их контролировать и сдерживать. При первом же удобном случае они, приглашённые хозяевами, быстренько занимают этот дом и говорят теперь уже бывшему хозяину: «А ты никогда хозяином и не был. Документы купил, или тебе их кто-то по случайности подмахнул. Но ты здесь не жил, и делать тебе здесь нечего». Ну и кто прав? Хозяин по бумагам или те, кто жил в этом доме раньше и те, кто встал на их сторону? С точки зрения Запада – хозяин, бумага-то ведь есть. С точки зрения России – Крым и сама Россия, потому что территория была отобрана у неё по глупости и недальновидности одних, когда Крым присоединили к Украине, и разгильдяйству и продажности других, когда оформляли развал Союза. Люди же, населяющие Крым, как были русскими в своём большинстве, так ими и остались. Так кто прав: владелец по бумаге или те, кто жили тут исконно и на самом деле являются владельцами?

– Существует же международное право, – сказал Семён, – мы не должны его игнорировать.

– Мы и не игнорируем, – возразил Виктор, – мы исправляем историческую несправедливость, плюс вернули себе стратегически важную высоту.

– Тогда давайте и Донбасс таким образом аннексируем. Почему Кремль остановился? Испугался? Или кто-то хорошо заплатил? – Семён начал распаляться. Я же отметил про себя, что мой племянник ещё достаточно молод и его легко можно вывести из равновесия. Лондонский же филиал сейчас становится чуть ли не линией фронта. Сможет ли он быть хорошим главнокомандующим?

– А может быть, мы просто были не готовы? Ведь противостоим-то почти всему миру. И рядом никого. Не на всё может сил хватить, – сказал Виктор.

– Зачем тогда туда полезли вообще? Ну, разрабатывал бы там сейчас Shell сланцевый газ. Разорвали Украину, экономика этой страны рухнула, наша тоже лучше не стала, на ладан дышит. Кому сделали хорошо? – Семён горячился.

– Ты такой наивный, что думаешь, будто война на Украине – это дело рук Кремля? Ведь чтобы разрабатывать сланцевый газ, оттуда надо было убрать людей. Как это сделать? Кремль, конечно, приложил свою руку, но не по своей воле. Если бы по своей, действовал бы до конца. Тактика: шаг вперёд – два назад, – это не его тактика.

Виктор говорил спокойно, тон его голоса ничуть не изменился. Но я опять почувствовал что-то едва уловимое, и теперь это была боль. Я понял, генерал предпочитает действовать до конца.

– Всё равно, неправильно это как-то, – резюмировала Наташка.

– Правильно, неправильно – не нам решать, – внесла свою лепту в разговор Лена, подводя итог. Она встала со своего кресла, – давайте расходиться, а то мы засиделись тут. Пустое всё.

– А давайте сегодня вечером устроим семейным просмотр, – неожиданное предложила Наташка, – предлагаю «Аватара». Фильм, как раз по теме: синенькие «киски» живут на месторождении, а западная цивилизация пытается их с него согнать и захватить, и из всех западных ценностей торжествует только одна: деньги. По-моему, этот фильм о России. Это мы в глазах Западного мира синие дикари, владеющие несметными богатствами и сидящие на трубе. Пап, ты смотрел этот фильм?

Она обернулась ко мне, ожидая ответа, с которым я не торопился, потому что Семён, как сын, мог знать, смотрел я этот фильм или нет. Помощь пришла от Виктора:

– Натали, – обратился он к девушке на лондонский манер, – семья только что похоронила бабушку. Траур всё-таки. Может быть, стоит хотя бы до девяти дней ограничить развлечения?

– Не стоит, – твёрдо заявила Натали, – бабушка всегда считала, что нужно жить, а не прозябать, и не была бы против, если мы все вместе посмотрим фильм в нашем домашнем кинотеатре.

– Соблюдать приличия всё-таки стоит, – сказала Лена, не успевшая выйти из зала до предложения моей племянницы.

– А мы соблюдаем, – поддержал сестру Семён, – мы с Натали сидим дома, выходим из него только по делу, никаких клубов и почти никаких друзей и подруг. Поэтому просмотр фильма дома в семейном кругу – это хоть какое-то развлечение.

Наташка с благодарностью посмотрела на брата. Я понял, что они хорошо ладят друг с другом.

– Хорошо, вечером после ужина, – согласился я.

Лена с немым упрёком посмотрела на меня и вышла из зала, следом за ней последовали и дети. На улице Семёна уже ждал автомобиль, чтобы ехать в Москву. Сегодня улетает Крис с дочерью, и Семён хотел их проводить, так как накануне было решено, что он, Наташка и Лена вернутся в Лондон через две недели: как раз пройдут все поминки: девять дней – бабушкиных и сорок дней – моих и моей семьи, а на самом деле – их отца и моей семьи. Крис же тоже задержался в Москве ещё на сутки, хотя и не собирался этого делать. Видимо, произошло что-то серьёзное, раз его планы претерпели такое изменение.

Разговор

– Что-то изменилось, – сказал Виктор, – раньше они были без ума от Лондона и Запада, чуть ли не презирали всё русское, а теперь… Конечно, семена мы посадили хорошие, стараясь привить любовь к Родине, но ведь ребята почти всё время там, трудно им прорасти.

Я понял, Виктор уже давно стал членом семьи. Его мысль продолжил Иван:

– Они не глупцы. Понимают, видят, мир меняется, многие маски попросту истлели от старости. Или сырости – слёз тех, на чьём несчастье и бедности строится счастье и богатство западного мира. И то, что раньше было скрыто под маской, становится очевиднее.

Иван налил себе бокал вина из графина, который стоял на подносе на небольшом инкрустированном столике у стены, украшенной огромной под потолок фреской. Я уже знал, что на фреске изображён библейский сюжет: Давид, победивший Голиафа. Сейчас, наблюдая за Иваном, я опять обратил внимание на изображение.

– Почему Олег выбрал именно этот сюжет? – задал я вопрос, зная, что Иван уже включил свой чудо-прибор, позволяющий нам разговаривать свободно.

Виктор, слегка улыбнувшись, хмыкнул, но ничего не сказал. Иван вернулся в своё кресло, сделал глоток и произнёс:

– Однажды Олег сказал, что России предстоит победить превосходящего её по силе врага, точно попав в цель, как это сделал Давид, сразив Голиафа камнем в глаз.

– Тогда понятно, – сказал я, продолжая рассматривать фреску.

– Ничего тебе не понятно, – услышал я голос Виктора. – Разве ты знаешь, кто такой Голиаф в нашей жизни?

– Не знаю, – согласился я, – вряд ли Штаты.

– Ты прав, не Штаты. И у них, и у нас есть общий враг, огромный и сильный, как Голиаф, и одноглазый, как он.

Иван рассмеялся:

– Это ты о долларе что ли? Всевидящее око в качестве единственного глаза? Сила же зелёненьких и огромная территория, на которой они эту силу имеют, – чем не Голиаф?

Виктор тоже улыбнулся:

– Возможно и такое толкование. Но есть и другое. Голиаф – это глупость человеческая. СССР внёс свою лепту, достигнув стопроцентного уровня грамотности, показал, что это возможно. Образованность, конечно, это ещё не свобода от глупости, но всё-таки уже не её торжество. Сейчас происходит откат по всему миру, дураками легче управлять, да и зачем тратить столько денег на образование, когда они нужны теневикам.

– Кому? – переспросил я.

– Ах, да. Мы ещё с тобой на эту тему не говорили. А пора уже рассказать тебе о самой главной тенденции развития человечества в наши дни. Ты думаешь, в мире правят правительства?

– Не думаю.

Иван поперхнулся только что отпитым глотком вина. И на лице Виктора я впервые увидел явную эмоцию. Это было удивление.

– Почему? – только и спросил он.

– За этот месяц я прочитал много аналитики, в том числе, и познакомился с цифрами мировой экономики. Изучил международные новости, политические тенденции внутри страны и за рубежом. И пришёл к выводу, что мир давно управляем извне. Правительства действуют абсолютно нелогично, как правило, во вред себе самим и своим странам, но их действия обретают смысл только, если их поставить в ряд с действиями правительств других стран, и если проанализировать все причинно-следственные связи. Тогда становится очевиден вектор развития событий и всплывает сценарий, в котором правительства – актёры, исполняющие свои роли. Да и денежные реки практически из всех стран текут куда-то. Уже совсем обмелели.

– И как ты думаешь, кто за этим стоит? – спросил Иван, для которого ответ был очевиден, но он хотел услышать его от меня.

– Организация, надправительство, мировое правительство. Наверное, так, – ответил я, понимая, что нет особой разницы, как назвать существующее явление.

– Да, эта гидра существует, и уже давно, – рассматривая вино в стакане, Иван произнёс медленно каждое слово.

– Это и есть теневики? – спросил я Виктора.

– Не всё так однозначно, – сказал он. – Как только мир понял, что им управляют (не один же ты такой умный), он стал искать варианты противодействия. В результате на сегодняшний день мы имеем не одно мировое правительство, которое пытается управлять всем и вся, а, как минимум, два, а то и три. Это теневые, неявные правительства, а точнее, надправительственные организации, задача которых воспрепятствовать захвату власти одним лицом, или одним правительством. Иными словами, помешать Антихристу прийти в мир.

– Ты веришь в Антихриста? – я не столько удивился, сколько просто захотелось услышать ответ.

– Антихрист – такая же аллегория, как и Давид с Голиафом на стене. Он – олицетворение жестокости, жадности, агрессивности, неестественности, нелюбви в людях.

– Кто знает, кто знает? – перебил Виктора Иван. – Может оказаться, что и вполне реальная личность. Или даже не человеческая личность.

– Ты серьёзно? – Виктор с интересом и улыбкой посмотрел на Ивана.

– Почему бы и нет? Тарелки-то летают. О захвате земли инопланетянами говорится уже давно. Может быть, и ты уже давно не человек, а инопланетянин. Во всяком случае, на белого и пушистого ты точно не похож, несмотря на седину. Да и я, возможно, инопланетянин. Как-то тесновато мне в человеческом теле.

Иван говорил с лукавой полуулыбкой на лице и таким тоном, что было ясно, он шутит. Виктор рассмеялся. Мне же смешно не было.

– У инопланетян должна быть другая логика, – вмешался я, – здесь же логика вполне понятная, то есть наша – земная. Методы управления известны с незапамятных времён: Разделяй и властвуй! Хлеба и зрелищ! Рабам – кнут, господам – пряник, если вышли из повиновения – тоже кнут! И цель ясна: подчинение и обслуживание. Так что господин должен быть подобен нам.

– А может быть, это мы уже стали подобны ему? – опять медленно произнося слова и продолжая рассматривать стакан, произнёс Иван, – потому и воспринимаем его логику, как свою.

– Может быть, – не стал спорить я, – в таком случае мы с ним уже давно знакомы и достаточно долгое время находимся под одним небом.

– Ладно, хватит, – решил остановить разговор Виктор, – а то ещё немного, и мы от инопланетян перейдём к Инферно, Дьяволу, Богу. Нам только богословских бесед здесь не хватает.

– На самом деле не хватает, – не унимался Иван, – ведь Голиаф на фреске – это может быть и есть Инферно в каждом из нас, Инферно, проявленное в нашем мире, стремящееся поработить и подчинить себе удивительное Божье создание – человека?

– Ты, брат, там в Швейцарии совсем чокнулся. Я понимаю, если бы где-нибудь в монастыре месяцок прожил и тебе там мозги совсем запудрили, – Виктор произнёс достаточно грубое слово, – но ты же в самой цивилизованной стране живёшь?! К тому же банкир – самая рациональная профессия на земле.

– Ошибаешься, – возразил Иван, – страна-то может быть и цивилизованная, и во многом с очень правильной организацией жизни, но банки, деньги, мой друг! Они не дают забыть об Инферно. То, как эта система работает, что она делает с людьми, – есть в этом что-то нечеловеческое, дьявольское.

– Ну, ты философ!

– А я думаю, – решил я прервать их то ли спор, то ли перепалку, то ли разговор на щекотливую тему, которая не нравится Виктору, – я считаю, что Голиаф – это узость восприятия и однобокость мышления (в сторону силы) современного человека. И если России что и предстоит победить в первую очередь, так это этого врага – неумение пользоваться своим умом при неуёмной физической силе. Я обратил внимание, вот Андрей – выдающийся ум, блестящее образование, а что у него в личной жизни? Молоденькие восемнадцатилетки сменяют друг друга. Он мне сам рассказывал. Красиво, стильно, а души нет. Причём, он даже не понимает, что делится со мной тем, что у него болит. Он в полной уверенности, что так и должно быть.

– А вы с Леной? – я обратился к Виктору. – Не можете сложить два плюс два? Что сделать, чтобы быть вместе? Просто быть. Она через две недели собирается в Лондон. Зачем, если ты здесь, а дети выросли? Вполне можно туда летать на выходные, на семейный обед. В будни-то наверняка они и не видятся вовсе, у каждого своя квартира. Зато ещё год-два и сопьётся от одиночества, страха и горьких дум.

Виктор пристально смотрел на меня. Иван тоже отставил свой стакан с вином, которое он так и не выпил, в сторону.

– Скажи, – решил я спросить Виктора прямо, – что ты сделал с бывшими владельцами своего бизнеса?

Виктор ничем не показал, что мой вопрос удивил его, хотя должен был. Наоборот, он вмиг сделался чересчур спокойным. Именно это чересчур и выдавало его волнение.

– Один был вор, вывел почти миллиард бюджетных денег в офшоры. Он сейчас сидит, и пусть сидит. Другой – настоящий самородок, изобретатель. Пришлось сфабриковать под него небольшое дельце, но он уже освободился. Я же оформил патент на его имя, выкупил у него право на патент, обеспечив, таким образом, ему безбедную старость и возможность ещё что-нибудь изобрести. Если бы я не забрал его производство себе, это обязательно бы сделали другие, и, поверь, они не стали бы с ним церемониться – выкинули бы на улицу без гроша или вообще убрали бы с дороги, как мусор.

– Ты уверен, что поступил правильно? – спросил Иван.

– Я поступил, согласуясь со своими и его интересами. Мне нужен бизнес, ему нужна свобода и возможность жить и изобретать. Я ему предоставил и то, и другое. В тюрьме он был недолго, всего пару месяцев, потом все обвинения с него были сняты. Получив внушительный счёт в банке, по-моему, он остался доволен. Кроме того, он теперь возглавляет небольшую, принадлежащую мне, лабораторию, где продолжает изобретать и дорабатывать свои проекты. Я – не дурак, чтобы умными людьми разбрасываться.

– Да, не дурак, – согласился я, – а что с третьим?

– Третий – это бандит, в конце девяностых провёл рейдерский захват предприятия. За одно ему спасибо: за все эти годы он его хотя бы не разрушил, о процветании не говорю. Когда пошли заказы, завод ожил. Управленец он никакой, да и за дела свои отвечать надо. Привлечь я его не могу, бумаги уже давно все в норме. Я действовал его же методами – вот на своей шкуре он их и испытал. Поделом ему. К тому же, здесь я выполнил не свою волю: работающие военные заводы должны быть в руках государственников.

– Чем ты лучше этого бандита, если действуешь его методами? Впрочем, не нам тебя осуждать или одобрять, – сказал я. – Ты действовал, как считал правильным и нужным. А сколько людей действуют, как они считают, правильно, а результат – плачевный?! Значит, неправильно. Стереотипно. Но неправильно.

– Да, глупость человеческая – она беспредельна, – подытожил Иван, – если она – Голиаф, то кто Давид?

– Давид – это мы сами. Нам и предстоит свою глупость побеждать, – примирительно сказал Виктор и, обращаясь ко мне, сказал: И начнём прямо сейчас. Откуда у тебя эта кассета?

Я спокойно посмотрел на Виктора.

– В Китае передала дочь Нины Карауловой. Нина служила в ГРУ в то время, видеозапись была сделана этим ведомством.

– Я проверил. Это не фальшивка.

– Может быть, посвятите меня в тему разговора? – спросил с интересом Иван.

– Я передал Виктору видеокассету с записью отравления моего отца олигархом Петровским, – ответил я.

– То есть Петра Алексеевича убили, – заключил Иван.

– Да, теперь мы знаем, что это было убийство, – подтвердил Виктор, – знаем, кто убил, и даже знаем, зачем.

– Зачем? – спросил я, потому что точно не знал, зачем.

– Девяносто восьмой год. Дефолт был результатом большого оттока капитала из страны. Тогда офшорные нувориши паковали чемоданы. Петровский был одним из них. Твой отец всегда высказывался против вывода денег заграницу. Он даже предложил президенту проект закона, который бы навсегда исключил эту возможность. Но этот проект остался под сукном. Хода ему не дали. А самого разработчика убрали, чтобы больше не выходил с такими проектами на высший уровень.

– И только? За проект? – недоверчиво вставил я.

– Петровский ещё в начале девяностых попал на крючок теневых мировых заправил. Этот факт известен и доказан. Руками таких людей, как он, уничтожалась экономика нашей страны. Они грабили и убивали, разваливали и продавали. Это – класс олигархов-негосударственников, которые владели да и сейчас владеют деньгами ради денег. Они сметают всё на своём пути, что мешает им обогащаться. Скорее всего, Петровский действовал несамостоятельно, он выполнял заказ своих хозяев, за который обеспечил себе безопасный выезд в Лондон со всеми своими капиталами. Зачем теневикам потребовалось убрать Петра Алексеевича? В надежде на то, что его сын окажется таким же, как Петровский, а не как твой отец. Не оказался.

«Не в этом ли причина убийства Олега?» – подумал я.

После небольшой паузы, Виктор спросил:

– Светлана Караулова ещё что-нибудь говорила?

Я не произносил имени дочери Нины Карауловой. Значит, Виктор знает о её существовании и не считает необходимым скрывать от меня этот факт.

– Только чтобы я не доверял тебе, – я не стал рассказывать ещё об одной записи.

Мои слова никак не расстроили Виктора, наоборот, он улыбнулся:

– Хороший совет. Я тоже себе не доверяю. Я солдат, выполняю, что прикажут.

– Ты не самый рядовой солдат, – вставил Иван.

– Смотря в какой армии.

– Ладно, солдат! Скажи, пожалуйста, что случилось с одним из новых поваров? – Я понял, Иван что-то успел разузнать о персонале.

– Обнаружен мёртвым в день смерти Анны Андреевны. Зарезан кухонным ножом, отпечатков и каких-либо зацепок нет. Однако есть версия, что именно он отравил её, когда она снимала пробу с обеда.

Я знал, что мама каждый день выполняла этот ритуал: всё, что подавалось на стол, пробовала заранее.

– Значит, всё-таки её убили, – подытожил Иван.

– Да, – подтвердил Виктор, – и убийца повара в доме.

Это был тревожный факт, потому что в таком случае все: дети, Лена, я, Иван, Виктор – все были в опасности.

– Опять сменить весь персонал? – через несколько мгновений гнетущего молчания предложил Иван.

– Мы уже сменили шило на мыло, – только и сказал Виктор.

– А разве на кухне нет камер? – спросил я.

– Есть, но тот, кто это сделал, был хорошо осведомлён. Камеры были отключены.

– Ваши – да. А не ваши? – я уже знал, что мой дом напичкан камерами разных ведомств.

– Не думаю, что есть не наши, – ответил Виктор, – времена изменились. Теперь проще присоединиться к нашим данным, чем иметь по дому свою аппаратуру.

– Ты хочешь сказать, что всё, что мы говорим и делаем, оседает не только на записях моей службы безопасности, но и рассылается в разные ведомства?

– Да. В одни ведомства рассылаю я сам, точнее мои люди, в другие – кто-то другой. Или же из того ведомства, куда отсылаем мы, тут же идёт утечка. Кстати, сейчас актуальны не записи, а трансляции и ретрансляции. Мы всё время в прямом эфире.

– Хороша ты, жизнь олигарха! Телешоу, за участие в котором никто не платит! – Иван тихо рассмеялся.

– Что делать? Таковы реалии, – подытожил Виктор.

– Мой дом под таким же колпаком? – спросил его Иван.

– Ну, может быть, чуть менее пристальным. Ты же в Москве редко бываешь.

– Твоя работа? – смех закончился.

– Наша, – только и ответил Виктор.

– И без этого никак?

– Никак, если мы хотим победить.

Когда Виктор произнёс последние слова, я понял, что под «мы» он имел в виду не только меня, Ивана и самого себя. Он имел в виду армию, солдатом которой он является. Я даже догадался, что это за армия. Та самая, которая противостоит мировому правительству, если таковое существует на самом деле.

– Я бы хотел сегодня посетить лабораторию, которую завещал Дмитрий, – мне легко удавалось говорить о Дмитрии, как о другом человеке. При моём отсутствии памяти он действительно был не мной. Впрочем, как и Олег.

– Во сколько? – только и спросил генерал.

– Можно прямо сейчас, – ответил я.

– Я с вами. Не возражаете? – Иван встал из своего кресла.

Я не возражал, Виктор тоже.

– Машину подадут через пятнадцать минут, – только и сказал он, быстро покидая зал. Подтянутый, в дорогом штатском костюме, степенный генерал умел быть стремительным, когда этого требовало дело.

Институт

В холле института ядерной физики нас встречал директор, академик РАН Шмаков Семён Викторович, который сразу же пригласил пройти в его кабинет. Мы шли по коридорам института. За нами следовали Джон и Сергей – мои телохранители. Я прислушивался к своей памяти, ведь в этих стенах Дмитрий, то есть я, проработал всю свою жизнь. Однако я не помнил ни помещения, ни портретов великих физиков, развешанных на стенах, ни тех редких сотрудников института, которые встретились нам на пути.

В просторном кабинете директора, предназначенном также и для проведения небольших совещаний, мы втроём (Виктор, Иван и я) устроились за большим вытянутым столом, за которым могли поместиться человек десять, как минимум, и который стоял перпендикулярно столу самого директора. Сам же директор, маститый учёный, занял место в своём огромном кожаном рабочем кресле, которое всем своим видом говорило, что сидеть в нём имеет право только директор института и больше никто. Джон и Сергей остались у дверей в приёмную – достаточно просторную комнату, где лицом к входной двери сидела немолодая уже секретарша. При виде нас, проходящих через приёмную в кабинет директора, она сразу же вскочила со своего рабочего места и встала по стойке смирно, совсем как в армии. Взгляд же её выражал испуг. Я догадался, что женщина привыкла иметь дело с академиками, научными работниками и другими сотрудниками института, но видеть живого олигарха, скорее всего, ей раньше и не приходилось. Тем более что этот олигарх оказался полной копией хорошо ей известного академика – своего рода привет с того света.

Директор института, академик Шмаков, также отметил, что сходство двух братьев потрясающее.

– Не знай я, что Вы – Олег Петрович, подумал бы, что Дмитрий Петрович жив, – сказал он, как только увидел нас ещё в холле института.

Когда мы расселись, академик спросил:

– Чай, кофе?

– Нет, спасибо, – ответил я, почему-то вспомнив, как Петровский отравил моего отца. Виктор одобрительно кивнул. Иван не выразил какой-либо заинтересованности.

– Мне очень жаль, – начал директор произносить слова соболезнования, – то, что случилось с Дмитрием Петровичем и его семьёй,– это настоящая трагедия не только человеческая. Мир потерял великого учёного.

Мы трое молча слушали.

– Я глубоко потрясён всей ситуацией, ведь всех погибших знал лично. И Алла Семёновна, и Аркадий Мыльников ещё совсем недавно были моими сотрудниками, и даже после того, как стали трудиться в Вашей лаборатории, не перестали посещать научные мероприятия в институте. Ведь лаборатория, которую Вы, Олег Петрович, арендовали и профинансировали, находится в одном из наших зданий, далеко ходить не надо.

Академик Шмаков грустно выдохнул, он действительно сожалел об этих людях.

– Я бы хотел сегодня посетить эту лабораторию, – озвучил своё пожелание я.

– Да, конечно, – ответил он, – с удовольствием провожу Вас туда. Но сначала я бы хотел обсудить с Вами дальнейшую судьбу этой лаборатории. Дмитрий Петровича больше нет, Аллы Семёновны и Мыльникова, которые могли бы его заменить, – тоже. Остальные сотрудники уже вернулись на свои прежние рабочие места в институт.

– Разве у них не было работы в лаборатории? – спросил я.

– Была. Но люди сильно напуганы. Сами посудите, с момента начала исследований в этой лаборатории, выделенной в отдельный институт холодного ядерного синтеза, погибло семь сотрудников! Семь лучших физиков! Вдумайтесь в это число. И года не прошло. А ведь я Вам говорил, помните?

Я, конечно, не помнил, но согласно кивнул головой.

– Я Вам говорил, что заниматься холодным ядерным синтезом очень опасно. По всему миру учёных, занимающихся этой проблемой, уничтожают. Я пошёл на это только потому, что институту очень нужны деньги. Вы же знаете, что творится в науке в нашей стране. Мы занимаемся фундаментальной наукой, не прикладной. Хотя в конечном результате именно мы двигатели прикладной науки. Но те, кто реформирует и финансирует науку, это не очень хорошо понимают. Им лишь бы уменьшить затраты да продать то, что можно продать.

– Вы же – стратегически важный институт, уж Вам-то жаловаться на малое финансирование! – прервал академика Иван.

– У нас исследования очень дорогие. Сотрудников нужно сохранить, я никого не могу сократить, несмотря на все распоряжения сверху. Это же уникальные специалисты. Они нужны здесь и заграницей, больше нигде. Сокращу – уедут или сопьются, или ещё что-нибудь, о чём даже страшно подумать. Нет, я в ответственности перед людьми. И перед наукой. Я не имею права закрывать темы, которые сейчас не дают экономического выхлопа. Да и в ближайшие годы не дадут. Но они обязательно внесут свою лепту в поступательное движение науки вперёд. Без них она, в крайнем случае, остановится. Замедлится же точно. Разве Россия в современной ситуации может себе позволить останавливаться, когда она и так уже повсюду отстала? Ей ускоряться надо, а не замедляться. Иначе – смерть стране. Без фундаментальных наук великих держав не бывает.

– Если я Вас правильно понял, Вы хотите закрыть институт холодного ядерного синтеза? – спросил я директора.

– Я хочу совсем прикрыть эту тему, – сказал он, – я согласился на эту авантюру, которую как академик РАН обязан считать псевдонаучной, только из-за Ваших денег и из большого уважения к Дмитрию Петровичу, который был просто одержим этой идеей.

– Вы действительно считаете эту идею ненаучной? – я услышал в словах директора сомнение в общей «линии партии», и захотел, чтобы он определился со своим отношением к этой идее, произнеся «да» или «нет».

– Я обязан её считать таковой, – только и ответил он.

– Дмитрий считал теорию холодного ядерного синтеза чуть ли не самой перспективной, – попытался я опять услышать конкретный ответ на свой вопрос.

– Дмитрий был великим учёным, и, как любой гений, он смотрел далеко вперёд. И видел там, где большинство ничего не видят. В данной ситуации я не могу ни согласиться с ним, ни опровергнуть его. Последнее было бы нечестным по отношению к нему. Но закрыть эту лабораторию просто необходимо. Ради безопасности людей. Мы живём в век доллара, нефти, газа. Ядерная физика жива только благодаря своим военным наработкам и атомным станциям. Во времена Советского Союза атомная энергетика развивалась семимильными шагами. Сейчас же по всему миру закрываются атомные станции. Строящиеся станции под вопросом. Ведь атомная энергия – небезопасная. Но я уверен, что её опасность преувеличена и намеренно умножается: то Чернобыль, то Фукусима. Нужно не закрывать атомные станции, а работать над усилением их безопасности. Слава Богу, мы пока что в этой области впереди Соединённых Штатов и Европы. Но это пока. Пока есть заказы и Росатом на коне. Но мы-то не Росатом, мы – научно-исследовательский институт, который занимается ядерной физикой фундаментально.

– Стране нужны альтернативные источники энергии, – сказал я, когда Семён Викторович замолчал.

– Конечно, нужны. Стране. Но не тем, кто управляет президентами и получает доходы от нефти и газа. В мире накопилось достаточно технологий, но им нет хода. Патенты скупаются корпорациями и хоронятся. А холодный ядерный синтез – это же алхимия, это же то, что ищет человечество в течение веков. Но не находит. Потому что понимание того, что это такое, приведёт к обрушению всей современной науки. Человечеству опять придётся вернуться к признанию эфира. А это недопустимо.

– Почему? – спросил я, с интересом глядя на академика Шмакова. Меня заинтересовал этот человек, который, как учёный, не мог не признать перспективность разработок, но как директор института, академик, должен был от этих разработок отказаться. Хорошо, что хотя бы не клеймит.

– Почему? – в тон мне переспросил он. – А почему, как Вы думаете, Эйнштейн, признававший эту теорию, «закрыл» её для науки? Почему Тесла не оставил подробного описания многих своих разработок, свидетелями существования и работы которых были его современники? А ведь все они были сделаны с учётом эфира. Конечно, первое, что лежит на поверхности, – это доминирование нефтедоллара. Эйнштейна купили банкиры, Теслу, возможно, запугали. Но сколько усилий тратится, чтобы эфир для науки по-прежнему оставался эфемерным! Нам не дают даже предположить, что он существует, не то, чтобы разрабатывать эту теорию! Как будто чья-то очень сильная рука не подпускает человечество к тайнам эфира. Сколько натворил атом! Сколько ещё натворит! Ведь его колоссальную энергию, которой хватило бы на всё человечество, используют в первую очередь в военных целях. Атомные бомбы способны уничтожить Землю. Эфир же способен уничтожить всё сущее. Может быть, поэтому эта тема закрыта до поры до времени, до тех пор, пока человек научится хранить, а не уничтожать. Возможно, планета уже переживала «эфирные» катастрофы, следы которых можно увидеть на самой Земле, но Вы никогда не найдёте их в исторических источниках. Потому что это сделал эфир, а его нет и быть не может.

– Прежде чем выносить вердикт, я бы хотел всё-таки взглянуть на лабораторию, – предложил я отравиться туда, вставая из-за стола. Академик Шмаков, Виктор и Иван поднялись вслед за мной, и мы отправились в другое здание.

По дороге директор рассказывал о других лабораториях, мимо которых мы проходили, о проектах, которые там разрабатываются. В его голосе я одновременно слышал и гордость за науку и институт, и боль, граничащую с разочарованием, что наука уже не та, возможности не те, сотрудники слабее.

– А Вы знаете, Олег Петрович! – обратился он ко мне, когда мы шли по очередному переходу, соединяющему два здания. – В девяностых наш институт чуть не закрыли.

Я с интересом посмотрел на него, продолжение не замедлило себя ждать.

– Тогда многие НИИ были закрыты. Финансирования не было, а зарабатывать сами ещё не умели. Да и сложно научиться зарабатывать, когда занимаешься фундаментальной наукой. Чудом выжили, многие тогда нам помогли. Ваш отец, например. Мэр дал хорошие деньги на разработку темы по радиобезопасности Москвы. За счёт этого и другие проекты мы смогли сохранить. В общем, пронесло. Уж если тогда выжили, теперь нам уже ничего не страшно.

При последних словах Семён Викторович рассмеялся, вроде бы и весело, но не было лёгкости и искренности в его смехе. По-видимому, всё-таки есть чего бояться.

– Вот мы и пришли, – сказал он, когда мы вышли из лифта, поднявшего нас на пятый этаж пристроенного к главному зданию корпуса, и оказались перед большой металлической дверью, отделявшей холл с лифтами от остальных помещений на этаже. Дверь была опечатана. Справа от двери висела вывеска: Институт холодного ядерного синтеза.

– Я велел опечатать дверь, ведь сейчас здесь никто не работает, – произнёс академик, срывая бумажку с печатями.

Лаборатория, названная громким именем «институт», занимала целый этаж и состояла из десятка кабинетов, напичканных разной аппаратурой. Мы переходили из комнаты в комнату. Казалось, экскурсия заинтересовала не только меня, но и Ивана. Мы с ним внимательно рассматривали всё, что видели. В отличие от Виктора и академика Шмакова.

Однако сколько бы я не осматривал помещения, не смотрел на окружающие нас предметы, мебель и приборы, воспоминаний не было. Но вот что было удивительным: я знал, как работает тот или иной прибор. Мне достаточно было взгляда на него, коснуться его кнопок, и я понимал, куда нужно нажать, чтобы включить. Я пытался вспомнить хоть одно событие, когда я здесь был раньше, когда работал с этими приборами, какие люди были вокруг и у меня ничего не получалось. Я мог легко восстановить в своей памяти знания о приборах, но не сами приборы, я их не помнил, я просто знал, как на них работать.

В кабинете директора лаборатории, то есть моём, я обратил внимание на шкаф, снизу доверху заполненный книгами за стеклянными дверцами. Многие из книг, по-видимому, были изданы ещё в начале прошлого века, потрёпанные корешки и характерные для старых книг тиснение и шрифты говорили об этом. Библиотека меня заинтересовала, я попросил разрешения перевести её в дом. Академик Шмаков не возражал, книги принадлежали Дмитрию Петровичу, он сам собирал их, отдавая немалые деньги букинистам. Виктор тут же позвонил кому-то и договорился о перевозке книг.

– Завтра утром книги будут у тебя дома, – только и сказал он.

– Пусть прихватят ещё все имеющиеся в лаборатории бумаги и скопируют данные с компьютеров, – велел я, понимая, что записи разработок могут оказаться не менее важными, чем старые фолианты. Кроме того, может быть, они помогут мне хоть что-нибудь вспомнить.

Когда осмотр был окончен, перед тем, как покинуть институт и проститься с директором, который уже явно ждал этого момента с нескрываемым нетерпением, я сказал:

– Я обдумаю Ваше предложение о закрытии лаборатории. Сейчас же я не готов дать окончательный ответ. В завещании брат просил поддержать лабораторию, а не бросать её.

Я решил быть искренним с директором института. Он согласился подождать, всем своим видом показывая, что дело за мной, и это дело ясное. Лаборатория уже закрыта, сотрудников нет, помещение тоже принадлежит институту ядерной физики, который в этой лаборатории больше не заинтересован. Мне осталось только убрать отсюда саму лабораторию, ведь она является моей собственностью. Либо найти другое помещение, либо попросту всё вывезти куда-нибудь, либо передать на баланс институту ядерной физики – пусть учёные пользуются.

На обратном пути домой в машине я спросил Виктора:

– Почему семь?

Он понял, что я имею в виду погибших учёных, и ответил:

– Примерно за месяц до конференции в Брюсселе и трагедии в твоём доме в автокатастрофе погиб один твой сотрудник, за две недели – умер от гриппа твой ведущий физик. За неделю на пешеходном переходе был сбит машиной другой физик. А за три дня до конференции покончила жизнь самоубийством твоя лаборантка. Плюс Мыльников, твоя жена и собственно ты.

– И я всё-таки поехал в Брюссель, – подытожил я.

– Да, поехал, – рефреном отозвался Виктор, – и сделал один доклад по ядерной физике. Второй же доклад по холодному ядерному синтезу не успел сделать. По официальной версии заболел.

– О чём я думал? – размышлял я вслух. – Ведь очевидно, что следующие мишени – я, моя жена и Мыльников. Неужели то, о чём я хотел заявить, важнее наших жизней?

– Ты знал, что тебе грозит опасность и перед отъездом попросил меня усилить твою охрану. Я это сделал, но не помогло.

И опять в голосе Виктора я услышал скрытые нотки. На этот раз это было чувство вины. Генерал винит себя в том, что не сумел защитить погибших людей.

– Не вини себя, – вмешался в разговор Иван, – ты всегда был одержим научными идеями и ставил науку превыше всего. Конечно, ты знал об опасности. Но ещё большей опасностью считал, если человечество останется без альтернативных источников энергии: недорогих, доступных каждому дому в любой даже самой отдалённой точке страны. Да и не только страны.

– Что с остальными? Теми, кто ещё жив? – перебил я Ивана, обращаясь к Виктору, который, я был уверен, знает всё.

– Мы ведём скрытое наблюдение за каждым. Они напуганы. Сейчас продолжают работать в институте ядерной физики над другими проектами. Шмаков – всё-таки молодец, не открестился от них, а предложил работу, и, считай, научную крышу. Куда бы они устроились ещё после такой лаборатории?!

– Почему ты мне ничего не рассказал раньше? Ведь очевидно, что мишенью был я, а не Олег.

– Не факт, может быть, и Олег. Или вы оба. История запутанная, многоходовая. Я тебе не всё рассказываю. Это верно, – сказал Виктор спокойным тоном, – не потому что не хочу, а потому что не могу.

– И многого я ещё не знаю?

– Есть кое-что.

Аватар

Вечером, как и договаривались, вся семья собралась в кинозале, чтобы посмотреть фильм Джеймса Кэмерона «Аватар». Это был первый художественный фильм, который я увидел после потери памяти. Интересно. Зрелищно. Особенно произвёл на меня впечатление 3D эффект. Я помню, что это такое, с точки зрения физики. Однако пережил его, глядя фильм, как будто впервые. Своих прежних ощущений, которые я когда-либо испытывал, просматривая фильмы в 3D качестве, я не помню. Также как не помню фильмов.

Выразить свои впечатления при детях я не мог. Всё должно выглядеть так, как будто я не в первый раз сижу в этом зале. Когда зажгли свет, я увидел Наташку и Семёна, развалившихся на специальных диванах, предназначенных для просмотра фильмов, и Лену, которая сразу же встала со своего места и собралась на выход. Мы с Иваном также поднялись, готовые последовать за ней. Дети же продолжали валяться на своих местах.

– Пап! А помнишь, как мы с тобой смотрели этот фильм, когда он только вышел? В 2009-м? – спросил Семён.

2009-й – это не 2015-й. Прошло целых шесть лет. Имею право забыть. И потому я ответил:

– Что-то припоминаю.

– Ну, ты даёшь, пап! «Что-то». Да ты так восхищался! Тебе этот фильм очень понравился. Ты же после этого ещё Джеймса Кэмерона в гости зазвал, когда он в Москву прилетал и по своим подводным делам с нашими учёными встречался.

Семён был шокирован моим ответом. Пришлось выкручиваться:

– Я пошутил. Конечно, помню. Разве такое забудешь!

Я даже улыбнулся, чтобы получилось убедительнее. Тем более что я вспомнил фотографии с Джеймсом Кэмероном из изученного мной семейного архива. Но совершенно не хотелось врать, развивая эту тему. На помощь пришёл Иван:

– Хороший фильм. Режиссёр, да и оператор тоже, – настоящие мастера. Я его вот уже третий раз смотрю, а всё равно нравится. Хотя и фантастика. Не мой любимый жанр. Это ты, Олег, всегда любил Саймака и Брэдбери, Стругацких и Беляева. Сколько вас с Дмитрием помню, в детстве и юности вы только и читали, что научную фантастику. Да ещё учебники.

– Пап! А помнишь, ты мне обещал, что когда я вырасту, мы поедем в Голливуд?

– Я думал, ты забыла, – притворился я.

– Нет. Давай на Рождество ты сдержишь своё обещание!

Наташа с надеждой смотрела на меня. Я не мог разбить её детские мечты:

– Давай! – только и ответил я.

– А меня почему никто не спрашивает? – услышали мы голос Лены, которая, оказывается, так и не ушла, а остановилась в дверях, слушая наш разговор.

– Мам! Вот сейчас и спросим! А чего спросить-то? Ты поедешь с нами в Голливуд? И кого ещё спросить? Кто-нибудь тоже туда хочет поехать?

Наташка скороговоркой, чуть дурачась, выпалила эти вопросы.

– Например, меня, – вставил своё слово Семён.

– Нечего тебе делать в Голливуде, – как отрезала, заявила Наташка, – и вообще: я, может быть, хочу только с папой туда съездить.

– Да? – спросила Лена. Весь её вид выражал удивление.

Иван засмеялся:

– Чего это ты так строго с мамой? – спросил он Наташку, стараясь свести весь разговор к шутке. – Боишься, отшлёпает в присутствии Брэда Пита или Тома Круса?

– Ну, вы меня совсем за монстра считаете, – рассмеялась Лена.

– Нет, правда, пап, – продолжала гнуть свою линию Наташка, – давай вдвоём махнём в Голливуд. Мы теперь так редко видимся.

Я, соглашаясь, кивнул головой. До Нового Года время ещё есть, всё может измениться. Да и не поедем мы вдвоём. Как минимум, Виктор будет рядом.

Наташка победила. Весь её вид говорил об этом. Она вскочила с дивана, подбежала ко мне, чмокнула в щёку и стремительно выбежала из кинозала, чуть не сбив с ног застывшую в дверях Лену.

– Что это было? – спросила Лена, обращаясь к нам всем.

– Детский протест, – ответил Семён.

– Против чего протест и почему детский? Наталье уже двадцать лет.

– Мам! Не бери в голову! Вот именно уже двадцать, и ей хочется свободы действий. В университете-то такой свободы нет. Да и папа, действительно, теперь редко к нам приезжает. Вот она и скучает. Дочери же они всегда больше папкины, чем мамкины.

Семён был так рассудителен, что Лена, в бессилии как-то повлиять на ситуацию, махнула рукой, как бы отмахнувшись от неё, и исчезла из дверного проёма.

Мы с Иваном тоже было собрались последовать за ней, но нас остановили слова Семёна, навеянные то ли просмотром фильма, то ли чем-то ещё:

– Почему, когда люди добиваются больших денег, они становятся монстрами?

– Крис – тоже монстр? – быстро в тон ему спросил Иван.

– Возможно, – в голосе Семёна мне послышалась растерянность. Я понял, что парню нужен доверительный разговор, и устроился рядом с ним на диване, приняв полу лежачее положение. Иван последовал моему примеру.

– Что тебя в нём напрягает? – спросил я.

– Он вроде бы искренний и неискренний, добрый и недобрый, честный и нечестный одновременно. В нём как будто бы два человека, которые существуют и действуют одновременно.

Семён, казалось, задумался над тем, чтобы выразить свою мысль понятнее. После непродолжительной паузы, которую мы с Иваном не стали разбивать, он продолжил:

– В фильме глава корпорации выполнял свой долг: очищал месторождение. Ничего личного – только бизнес. Казалось бы, он действовал даже не в своих интересах, хотя, конечно, свои дивиденды он получит, а в интересах компании. Его эго подчинено эго компании. И с точки зрения человека, например, главы семейства, он тоже действовал правильно: выполнял свою работу, за которую хорошо получает, обеспечивая, таким образом, благосостояние семьи. И, однако, он не прав. Потому что потерял нравственные ориентиры, не правильно расставил приоритеты. Но ведь не он расставил. За него их расставила существующая система, когда ради прибыли можно всё, когда люди, пусть даже не такие как мы, но разумные существа, являются помехой, которую можно устранить физически. Да и даже если не люди, а просто животные. Разве они должны быть убиты ради благосостояния компании? Или ради того, чтобы другие разумные существа удовлетворили свои потребности в том или ином ресурсе? Где та грань, за которую перешагивать нельзя, иначе перестаёшь быть человеком?

Я с удивлением наблюдал за Семёном. Парень не на шутку задумался о том, что хорошо и что плохо. Такой банальный вопрос, но он, действительно, может поставить в тупик. И ставит. Также с интересом смотрел на Семёна и Иван.

– Потери неизбежны, – заговорил он, когда пауза затянулась слишком долго, – нельзя разработать месторождение, не задействовав труд людей. Кто-то может заболеть и умереть. Кто-то может получить травму и стать недееспособным. Кого-то нужно переселить с насиженного места, и эта практика используется повсеместно. Вспомни, сколько людей было переселено, когда строили Сочи к Олимпиаде. Новая Москва строится, прокладывают дороги. Обязательно где-нибудь дорога упрётся в чей-то дом, и что проще: переселить семью, компенсировав ей стоимость дома новой квартирой, домом или деньгами, или проложить километры трассы в обход, если, конечно, этот обход найдётся, места-то свободного не так уж и много?

– Если так рассуждать, – перебил Ивана Семён, – то в чьих-то глазах такой же частностью может быть и территория Российской Федерации, богатая месторождениями и негусто заселённая. Да ещё платформа сейсмоустойчивая; это не то, что жить на вулкане, подобном Йеллоустоунскому или на Японских островах. Почему бы нас не подвинуть? Это же тоже с чьей-то точки зрения может казаться экономически обоснованным и даже справедливым: зачем не самому большому количеству людей самая большая и безопасная территория, когда другие теснятся? Русские же с ней и управиться-то не могут.

– Да, ты прав, всё не так однозначно, – теперь говорил Иван, – жизнь – это весы. Каждый раз мы ли, правительства ли – все – делаем свой выбор, ориентируясь на то, что перевешивает: вред или польза. Вред для одной семьи или польза для большого города. Да ведь и вред можно свести на нет, если выплатить достойную компенсацию, это уже вопрос совести и возможностей властей. Впрочем, если деньги на дороги или разработку месторождений есть, то и на компенсации должны найтись: здесь количество нулей на порядок меньше будет.

– А если вред для одного государства, но польза для всего мира? – опять перебил Ивана Семён.

– Если Россию поделят между собой США, Англия, Япония и, может быть, Китай и Германия, это будет польза для всего мира? Голодающая Африка насытится? Война на Ближнем Востоке остановится? В страны Восточной Европы вернётся молодёжь и промышленность? Да даже Китай не решит свои демографические проблемы! Россия же – холодная страна, да и голодная в придачу, два раза урожай в году не бывает. Здесь жить дорого и не всем под силу. Канада-то на наших же широтах вообще не обжита. Экономически необоснованно развивать такие территории. А русские развивают, как умеют, как сил хватает, но развивают. Потому что приучены к холодам, генетически приспособлены.

– Зачем же тогда нас все хотят поиметь, если здесь всё так нерентабельно? – Семён рассмеялся. Я понял, он знает ответ на этот вопрос, но зачем-то хочет, чтобы Иван его озвучил. В ответ Иван тоже рассмеялся.

– Вот именно – поиметь. Англо-саксы не могут не иметь. Когда Бог разрушил Вавилон, под коим подразумевается некая древняя империя, простиравшаяся по всему миру, он разделил языки. И тогда он создал, в том числе, и английский язык. А в этом языке главный глагол – это глагол «иметь». Англо-саксы не только имеют то, чем владеют или к чему имеют отношение, они даже результаты действий умудряются иметь. Мы говорим: я прочитал книгу. Они говорят: я имею книгу прочитанной. Соответственно, и в будущем они не прочтут книгу, не разработают месторождение, не прекратят войну, а будут иметь книгу прочитанной, месторождение разработанным, войну прекращённой. Если отбросить определения, получится, что будут иметь книгу, месторождение, войну… И на этом языке говорят и думают в США, Англии, Австралии. Он является языком международного общения. Как думают, так и живут.

– Кто знает, может быть, библейская история – это всего лишь миф? – задумчиво спросил Семён. Впрочем, возможно, его вопрос был риторическим.

– Да нет, не миф, язык-то реально существует, – спокойным и уверенным тоном продолжал Иван. В этот момент в зал вошёл Виктор.

– Вот вы где расслабляетесь, – произнёс он, приветствуя нас рукопожатиями.

– Давно приехал? – спросил я, зная, что Виктор с обеда был в Москве.

– Нет, только что. Птичника видел. Есть новости. Поговорим чуть позже. О чём речь? – поинтересовался он темой нашего разговора, хотя его трудно назвать нашим, ведь я не проронил ни слова, зато внимательно слушал.

– Об англо-саксах в настоящий момент, о том, что их тип мышления противоположен нашему, – ответил Иван, – тебе, как профессионалу это должно быть известно лучше всех.

– Известно, – Виктор поморщился то ли от того, что ему известно по этому поводу, то ли потому что просто неудобно повернулся, устраиваясь на одном из диванов.

– И что тебе известно? – на этот раз спросил я. Разговор заинтересовал меня. Чтобы понять смысл событий, произошедших со мной и моей семьёй, нужно понять, каково мировоззрение людей, окружающих меня.

– Виктор – настоящий русофил и государственник. Сейчас расскажет нам о великой Тартарии, – в словах Ивана слышалась то ли ирония, то ли сарказм. Впрочем, он смеялся, злобности и агрессивности я не почувствовал ни в его словах, ни во взгляде, ни в позе.

– Да, расскажу, – я понял, что сделает это он для меня, остальные-то уже все в курсе, – была на территории России огромная империя, Тартария называлась. В доромановские времена. Сохранились карты времён Петра первого, где Россия указана именно под этим названием. Тарт и ария. Ария – говорит о народе, населявшем эту страну: арии. Тарт – мужское начало, мужское божество. Империя простиралась и в Европу и в Азию. И язык был единый. Сейчас много доказательств найдено: русские топонимы в Европе, древние надписи, которые можно расшифровать только с помощью старых славянских языков, Венеция на сваях из сибирского кедра, археологические находки в Пруссии и многое-многое другое. Но самое большое доказательство, на мой взгляд, это языки.

Мы с Иваном и Семёном невольно переглянулись. Виктор не мог слышать наш предыдущий разговор, однако он тоже заговорил о языках.

– Кто-то умышленно придумал их. Если мы возьмём английский язык, то увидим, что его слова – это где-то обрубки, где-то перевёртыши, где-то путаницы от наших, русских слов. Например: быть – be, свист, свистеть – wistle, разговор, разговаривать – talk (толковать). И так далее. Не все слова, на первый взгляд, похожи, но если копнуть глубже, истоки найдутся: хлеб (продукт брожения, бродит) – bread; говорить – speek, а если прочитать по-русски букву «p» в однокоренном слове, означающем речь – speech, сходство сразу становится очевидным; девушка – girl (горлица – старо русское название девушки). Даже мужчина – man – согласные те же. Лондон – состоит из двух слов: лоно, дон (река). Означает «город в лоне реки».

Виктор прервался на несколько секунд, и его мысль продолжил Иван:

– Да и регрессия языка налицо. Одно слово может означать разные части речи. Падежи, род, спряжение, склонение англо-саксам не нужны. Но в этом же гибкость мышления. А им гибкость не нужна. Она вся русским осталась. Зато кто-то сориентировал их мышление на «иметь». Иметь «и никаких гвоздей. Вот лозунг мой и…». Никак не солнца.

– У Маяковского было: «Светить и никаких гвоздей. Вот лозунг мой и солнца», – вставил Семён.

– Это у Маяковского. А то у англо-саксов. Знаете, что о реакции индейцев на завоевателей написал в «Покорении рая» Кил Патрик Сигал? Его слова звучат примерно так: «В странных белых людях индейцев поразило не их насилие. И даже не их жадность и странное отношение к собственности, но скорее их холод, их душевная чёрствость, отсутствие в них любви».

– Ну, дядя Вань, обобщать-то не надо. Тогда в Америку известно, кто бежал: авантюристы, беглые каторжники, доведённые до ручки люди, которые не могли оставаться жить в Европе.

Семён искренне расстроился. И я понял чем. Он собирается жениться на Лиз, породниться с её семьёй. Не должно в этих людях быть «холода, душевной чёрствости и отсутствия любви».

– А я и не обобщаю. Я просто не хочу, чтобы ты идеализировал своих будущих родственников. Ты же сам заметил, что в Крисе как бы два человека сосуществуют. Те европейцы, которые заселяли Америку, тоже были заботливыми отцами, а кто-то – и верными мужьями. Они отвоёвывали себе место под солнцем. Но какой ценой!? 95% местного населения было искоренено! Только вдумайся в эту цифру! И сейчас их потомки стремятся управлять миром! Что они науправляют?! Истребят 95% населения земли? Милые добродушные люди, когда речь не идёт о месте под солнцем.

– Ну, а русские, что лучше? – не сдавался Семён. – Ты вспомни, что наши соотечественники устроили в лихие девяностые, дорвавшись до свободы? Настоящую гражданскую войну. И ста лет не прошло с предыдущей. У нас в крови воевать друг с другом, завидовать друг другу. Разве у русских другое отношение к собственности? Погляди, что творится! Какие дворцы! Взять хотя бы наш!

– Красиво жить не запретишь, – вставил свою реплику Виктор.

– Да, мы – олигархи, но мы не из тех, кто грабил и убивал, и таким способом стал олигархом. Дед просто оказался в нужном месте в нужное время. Но когда губернаторы – миллиардеры, а их губернии загибаются, то большинство людей живут ниже уровня бедности! Или чиновники имеют в частной собственности острова в Индийском океане. Это как то странно. Всё то же «странное отношение к собственности», хотя говорят и думают на русском.

– В семье не без урода, – улыбнулся Иван.

– В таком случае – не без уродов, – уточнил Виктор, – люди – это глина, из которой, как ты их назвал, лихие девяностые, а потом и двухтысячные слепили потребителей и рвачей, ориентированных на удовлетворение своих неуёмных потребительских интересов. Здесь не язык виноват. Здесь воспитание, реклама, пропаганда. Незаметно, день за днём происходила и происходит ломка нравственных ориентиров и сдвиг в сознании людей в сторону «иметь», любой ценой «иметь». Причём, те, кто не принял эту философию, в глазах имеющих являются быдлом. Именно так они называют людей, не способных брать взятки миллионами, умудряющихся жить на свои зарплаты, которые даже пособием по бедности назвать бывает стыдно. Они не могут быть умными, ведь умные по меркам «имеющих» должны непременно становиться богатыми. Эти люди искренне радуются возвращению Крыма, потому что у них там родственники и память об отдыхе в советское время. И их не интересует тот факт, что при распаде Союза Крым поимело другое государство. Да они до сих пор не могут понять, как Украина может быть другим государством, если это Киевская Русь, если в Москве, куда не ткни – попадёшь в хохла, омосквичившегося, но хохла, причём, нередко с Западной Украины. И этот хохол – вполне свой, такой же русский. Сознание этого «быдла» не отягощено понятием «иметь», оно больше помнит, чувствует, переживает, радуется или скорбит. Вместе с Донбассом, например. Не думает, как бы там открыть сеть магазинов с московскими ценами и застолбить место на местном рынке, а просто скорбит.

Резюме разговору подвёл Иван:

– Одним словом, ваяют англо-саксы нас под себя, а всё никак не получается – в «быдло» упираются. Не получается это «быдло» ни толерантным сделать, ни потребителем с беспредельным чувством жадности, когда разница между добром и злом стирается. Даже революцию с этим «быдлом» не сделаешь: им – шиш, а они – за президента. Всё верят и надеются на царя-батюшку, который обязательно разберётся, поймёт, кому на Руси жить хорошо, а кому не очень. И что нужно сделать, что бы и они – «быдло» – тоже зажили хорошо. Генофонд-то здоровый и устойчивый именно в них, не поддающихся на провокации, а не в тех, кто их так называет, и уже давно продал душу дьяволу. Ещё это «быдло» называют генетическим мусором, мол, национальностей здесь переплелось множество, и не все эти национальности – высшей касты. Да благодаря этому «генетическому мусору» человечество выживет, потому что генетика у наших людей побогаче будет! Именно благодаря тому, что это генетика и Европы, и Азии; и Севера, и Юга.

Иван встал со своего места, всем своим видом приглашая нас сделать то же самое.

– Уже поздно. Пора спать. Всем спокойной ночи, – были его последние слова, прежде чем он скрылся за дверью.

Виктор по-военному быстро поднялся. Семён тоже вскочил со своего дивана со свойственной молодости лёгкостью. Я же немного замешкался, было приятно полулежать на диване. Виктор подал мне руку, пришлось воспользоваться его помощью и подняться.

Провокация

Утром, как Виктор и обещал, привезли все компьютеры и книги из моей лаборатории. После утренней пробежки и медитации я сразу же отправился в свой кабинет, распорядившись принести туда завтрак.

В просторном кабинете, где вполне могли одновременно работать несколько человек, сейчас было тесно: коробки с книгами и документами заняли немало места. Высокий молодой мужчина с военной выправкой, колдовавший над моим компьютером, при виде меня резко выпрямился и представился:

– Здравствуйте. Меня зовут Алексей. Алексей Новиков. Я специалист по компьютерам. Виктор Викторович поручил мне привезти все компьютеры и помочь Вам разобраться с имеющейся на них информацией.

Я окинул взглядом всё привезённое хозяйство и понял, что в лаборатории компьютеров было больше, чем сейчас я смог увидеть в своём кабинете.

– Привезли не всё? – спросил я.

– Мы привезли только ноутбуки. С трёх же компьютеров, которые были в лаборатории, я снял вот эти жёсткие диски, – указал Алексей на несколько жёстких дисков, лежащих на столе перед ним, – которые я сейчас подключу к Вашему компьютеру.

– Хорошо, – согласно кивнул я и прошёл в смежный с кабинетом зал для заседаний. Небольшой зал, вдоль стен которого были расположены стеллажи с книгами, а посередине стоял длинный стол, за которым свободно могли заседать человек двадцать, предназначался для деловых встреч и проведения совещаний, что называется, не выходя из дома. Сейчас мне предстояло найти место для привезённых книг. Придётся книгам по экономике, химии и физике редкоземельных металлов потесниться. Отныне в этой деловой библиотеке появится ещё один раздел: ядерная физика.

Оглядевшись и наметив, куда следует разместить дополнительные стеллажи, я вызвал рабочего и сделал распоряжения. Павел – несменный работник по дому вот уже более двадцати лет, с тех самых пор, когда Пётр Алексеевич взял сына своего сослуживца под своё крыло за его золотые руки и покладистый спокойный характер. Он, да повар Элла Андреевна, охранники Джон и Сергей, да ещё Виктор – вот и все люди, которые остались в доме от «старой гвардии». Вся остальная прислуга и охрана были заменены в первую же неделю, когда я потерял память.

Павел – невысокий, но крепкий мужчина средних лет, всегда коротко постриженный и в аккуратной рабочей робе, – мастер на все руки. Он способен починить любую сантехнику, наладить вентиляцию, устранить дефект штукатурки, собрать мебель и многое другое. Высшее инженерное образование, смекалка рационализатора да просто золотые руки, которые умеют и плотничать, и слесарить, когда это необходимо, сделали его незаменимым в доме. Особой общительностью этот человек никогда не отличался, молча выполнял свою работу, с прислугой не дружил, а потому заметить подмену братьев-близнецов вряд ли способен. Расставаться же с таким «золотым кадром» Виктор решил не торопиться. Именно по причине высокой профессиональной пригодности, верности дому и малой общительности, он, повар и два охранника остались работать в доме.

Павлу оказалось достаточно нескольких моих слов, чтобы он тут же понял поставленную перед ним задачу. Уже сегодня появятся дополнительные стеллажи, и книги из коробок переберутся на полки.

Я вернулся в кабинет. Компьютерщик Алексей пригласил меня занять место за компьютером и вместе с ним мы начали изучение информации на привезённых жёстких дисках. Впрочем, изучить почти ничего не удалось. Диски, на которых хранилась информация по теме исследований, проводимых в лаборатории, оказались отформатированными. Только диск с компьютера главного бухгалтера с установленной на нём бухгалтерской программой содержал информацию. Эта же программа, но с расширенными опциями, сохранилась и на ноутбуке руководителя лаборатории, т.е. моём. Так я узнал, кто работал в лаборатории, сколько получал, какие деньги были выделены на исследование, какое оборудование закуплено, какие налоги уплачены и т.д. – вся бухгалтерская и кадровая информация была здесь.

Через пару часов моего экскурса в дела лаборатории на пороге кабинета появился Виктор. Алексей обрисовал ему ситуацию. Всё то время, что я изучал бухгалтерию лаборатории, компьютерщик пытался восстановить утраченную информацию на дисках, но пока что безуспешно. Бухгалтерия есть, а физики нет. Никаких данных исследований, научных планов, скаченных из интернета статей – ничего, что так или иначе касалось бы сферы деятельности лаборатории. Как выразился Алексей, поработали специальной программой, которую в свободном доступе не достанешь. Однако он обнадёжил:

– На каждый яд найдётся и противоядие. Только это займёт больше времени, потому что необходимо наличие специальных программ, которые имеются в арсенале ФСБ.

Виктор достал из кармана флэшку.

– Это доклады Дмитрия, которые он должен был сделать в Брюсселе. Посмотри.

Я вставил флэшку и открыл файлы. Две презентации с докладами и две статьи, на основании которых эти презентации были выполнены.

– Откуда у тебя это? – спросил я генерала, который взял стул и устроился рядом со мной.

– Дмитрий оставил её Андрею Птичнику перед тем, как лететь в Брюссель. Как будто чувствовал, что что-то затевается. Вызвал его к себе, просил разобраться в «случайных» смертях своих сотрудников и дал эту флэшку с просьбой отдать тебе. Он хотел, чтобы ты опубликовал статьи и презентации в интернете в открытом доступе, если с ним что-то случится.

– Так давай опубликуем.

Виктор набрал номер на телефоне и сказал всего одно слово:

– Публикуйте.

Я удивлённо посмотрел на него. Он понял мой немой вопрос.

– Мне требовалось только твоё согласие. Сейчас эти статьи появятся на нескольких научных физических и научно-популярных ресурсах. С некоторых из них не так легко убрать информацию. А её непременно попытаются убрать. Тема холодного ядерного синтеза отслеживается теми, кто не хочет развития науки и техники в этом направлении.

– А кто не хочет? – спросил я.

– Вот мы и посмотрим, кто. Эта публикация спровоцирует убийц, если мишенью был Дмитрий и всё дело в разработанном в его лаборатории двигателе.

– А что по поводу смертей сотрудников лаборатории? Птичнику что-то удалось выяснить? – задал я интересующий меня вопрос.

– Кое-что удалось. И Андрюше, и нам.

Я понял, что разговор становится конфиденциальным, и мы с Виктором прошли в зал заседаний, откуда уже ушёл работник Павел, сделавший замеры для стеллажей.

– Здесь нет камер и прослушки? – спросил я.

– Есть, – и Виктор показал мне глушилку.

– Мне бы тоже такая штука не помешала, – сказал я, указывая на прибор.

– Помешала бы, – в тон мне ответил на мою просьбу Виктор, – ты сейчас должен быть максимально прозрачен.

– Но если ты заглушишь разговор, прозрачность исчезнет?

– Нет. Я же здесь.

– Хорошо. Давай по существу. Что удалось выяснить по поводу смертей?

Я устроился на своём месте хозяина этого кабинета-зала. Виктор сел за стол слева от меня.

– Эти смерти не случайны. Автокатастрофа, в которой погиб первый физик, была подстроена. Компьютерная диагностика автомобиля показала, что были проблемы с рулевым управлением. Но откуда, если всё оборудование исправно? Наши эксперты предположили, что кто-то удалённо влез в компьютер автомобиля, и в нужный момент автомобиль вырулил на встречную полосу. Водитель ничего с этим сделать не успел, он вряд ли вообще сообразил, что происходит.

– Кому такое под силу? – вставил возникший у меня вопрос я.

– Это уровень серьёзных спецслужб. Именно они привлекают особо одарённых хакеров к такой работе. А здесь действовал настоящий талант: следов не оставил.

– Понятно. А с другими убийствами тоже что-то прояснилось?

– Да. В ГИБДД прислали ролик с видеорегистратора, установленного в машине, которая следовала навстречу той, что сбила твоего сотрудника. С роликом всё чисто. Обычные люди: муж и жена, ехали в торговый центр, видеорегистратор выполнял свою работу: вёл запись. А вот на записи – большая удача! – видна не только машина, но и водитель. И этот водитель – Нина Караулова.

Виктор налил себе в стакан воды из кувшина, который стоял на столе, хотел было выпить, но внимательно посмотрев через прозрачную воду на свет, передумал.

– Боишься, отравленная? – спросил я.

– Не думаю, но бережёного бог бережёт.

Я не понял, шутит он или нет. В таком случае в доме вообще ничего нельзя брать в рот. Но ведь мы же и кушаем, и воду пьём.

– Третий случай. Через двор от подъезда твоей лаборантки есть арка, через которую можно выйти на одну из улиц. Там не так давно полицейские установили камеру скрытого видеонаблюдения, так как именно в этой арке произошло несколько ограблений граждан, причём с ножевыми ранениями. Один пострадавший умер. На этой камере в день самоубийства засветилась, кто бы ты думал?

– Нина Караулова, собственной персоной.

– Думаешь, она убийца? – спросил я.

– Во всяком случае, эта запись может оказаться причиной её устранения. Засветилась – значит, надо убрать.

– Да. Это логично. Но на кого она работала? И продолжает работать её дочь? – я задумался, но Виктор, похоже, знал ответ на эти мои вопросы.

– Нам удалось выяснить, что эти две особы в настоящее время не имеют отношение ни к ФСБ, ни к ГРУ, ни к Кремлю. Не являются они и агентами зарубежных спецслужб. Вот так, – подытожил Виктор.

– Кому же тогда они служат? Получается, есть что-то или кто-то ещё помимо государственных спецслужб? Частные службы? Но зачем частникам такие сложные комбинации? И откуда у них такие возможности?

Вопросов было много, один возникал вслед за другим. Но каковы ответы?

Виктор как будто задумался над чем-то. Потом, всё-таки решившись, что мне надо это знать, он заговорил:

– Ты уже понял, что сейчас в мире, в Европе, в США власть практически перешла в руки корпораций. Известные семьи, их не больше ста во всём мире, владеющие этими корпорациями диктуют правительствам, что им делать. Основная рука, с помощью которой наводится порядок, а точнее – насаждается хаос – это США. Евросоюз также в их руках, но до недавнего времени он стремился к порядку, во всяком случае, в своих пределах. Все самые высокие политические посты сейчас занимают люди корпораций, естественно не только лоббирующие их интересы, но и выполняющие любую их волю.

– Да, Иван говорил, что у них есть свои спецслужбы. У меня вон тоже теперь есть. Но это же разрозненные небольшие подразделения или частные армии. Разве они могут проворачивать подобные операции?

– Во-первых, у них это не разрозненные армии и подразделения. Это хорошо организованная и финансируемая система, которая своими щупальцами окутала все спецслужбы мира.

– Хорошо. Допустим, есть суперспецслужба, работающая не на одну корпорацию, а сразу на несколько, если не на все. Получается, есть и мировое правительство? Ты в это веришь?

– Почему бы и нет? Если спецслужбы есть, – уклончиво ответил Виктор.

– И кто в нём главный? – не унимался я.

– Этого мы не узнаем. Он всегда будет в тени. Во всяком случае, до тех пор, пока это правительство в тени.

– К чему они стремятся?

– К мировому господству. К новому миропорядку, когда нет государств, а есть корпорации. Поэтому в их планах расчленить все большие государства: и Россию, и даже Штаты, после России, разумеется.

– И что это за новый миропорядок? – решил уточнить я, хотя догадаться несложно. Ведь корпорациям нужны работники и потребители. Необходимое количество работников и как можно больше потребителей. Работникам платят заработную плату, которая через потребление у них будет отбираться. Правда, возникает вилка: потребителей должно быть больше, чем работников. Где их взять? Нужно создать. А это чиновники и госслужащие, государственные службы и институты, на которые будут тратиться деньги налогоплательщиков, оседающие в карманах поставщиков услуг и товаров – всё тех же корпораций. Поэтому государства нужны, очень нужны, в большом количестве, но помельче. Они не способны противостоять новому миропорядку, но способны его питать и поддерживать.

– Демократия называется, – продолжал Виктор, – от слова «демон». Демонократия. Все ресурсы в одних руках. Чихнуть без позволения нельзя будет. Захотят – накормят или, наоборот, голод устроят, чтобы жизнь раем не казалась. Захотят – на иглу посадят или алкоголиками сделают всю планету, лишь бы деньги рекой лились. Захотят – будет мир и процветание, лишь бы не вякали, а хавали и хавали. Или война, если нужно уменьшить количество населения, испытать новое оружие или получить сверхприбыли от продажи оружия. Собственно, всё это сейчас и происходит. В одних странах довольные потребители живут, жуют и в ус не дуют. В других странах голодные и злые потребители потребляют оружие, взрывчатку и наркотики.

– Причём тут я? И моя семья? – перешёл я к тому, что ближе к телу.

– При том, что ты олигарх. Претендуешь примазаться к корпорациям, войти в одну из ста семей. Крис Стоун ведь не совсем Стоун. В далёком родстве с Морганами будет.

– Да? – удивился я. Про Морганов я уже слышал от своего вице Андрея, когда он читал мне лекции по мировой экономике во время наших с ним занятий и бесед. Но то, что Крис в родстве с этим семейством, я не знал.

– Да. Наших не слишком допускают в англо-саксонскую элиту. Они сначала в девяностые, нулевые всю страну продали и роздали ради того, чтобы там оказаться. Ан, нет. Не нужны оказались.

– В таком случае, в опасности Семён, а не я. Ведь это он жениться на Лиз собирается.

– Семён пока что мелок. Ну, женится. Это значит, что русские активы станут активами их, а не наоборот. То есть их корпорация расширится, здесь же умалится. Если Олег, то есть теперь ты, продаст контрольный пакет акций, результат будет тот же. Хотя Олег рассчитывал на иное.

– Олега почти удалось уговорить, зачем его устранять? – задумался я вслух.

– Правильно. Пусть процентов тридцать за то, что Олега можно уломать, это уже шанс. Живой Олег Крису выгоднее, чем мёртвый. По завещанию-то отрасль достанется не Семёну. А Дмитрию. Поэтому, даже если огласить подмену, ты всё равно на своём месте. Хозяин редкоземельной империи.

– А если со мной что-нибудь случится, кто теперь унаследует отрасль? – задал я вопрос, на который тут же попытался ответить сам. – Если я погибну, как Олег, то всё должно отойти Семёну, ведь Дмитрия официально не существует. Если умру как Дмитрий, Олега уже нет, то… Кому достанется отрасль в этом случае?

– Тебе нужно составить два завещания: от имени Дмитрия и от имени Олега. На всякий случай. Что бы ни всплыло – результат будет тот же. Это дело не сегодняшнего дня. Но и тянуть не стоит. День, два – думай. Я тоже подумаю. Потом давай пригласим нотариуса.

– Хорошо, – согласился я и, прежде чем Виктор уйдёт, попросил его собрать всех работников в лаборатории, чтобы я смог с каждым поговорить и возместить им финансовые потери, компенсировав таким способом потерю интересной и доходной работы, которая оплачивалась лучше, чем платят физикам в официальной науке. К тому же, мне захотелось компенсировать их страх, который они испытали в результате череды далеко не случайных смертей чем-то более позитивным. Например, миллионом рублей каждому физику и по триста тысяч обслуживающему персоналу. Также по пять миллионов рублей я распорядился выделить семьям пяти погибших учёных.

Вспомнил я и о родителях Аллы, своей жены. Вскоре я с ними увижусь на поминках Дмитрия и его семьи. Прошло уже больше месяца, а я ещё ни разу их не видел. Но и навещать не хотелось. То ли я подсознательно боюсь этой встречи, то ли настолько всё забыл, включая чувства, что и не подумал о них.

– Продай дом Дмитрия, – посоветовал Виктор, – это хорошие деньги. И отдай их родителям Аллы. Или просто дом им отдай. Пусть сами делают с ним, что захотят.

– Но ведь там убили их дочь, внука и зятя. Захотят ли они такой дом? – засомневался я в совете Виктора.

– На поминках и спросишь.

Виктор ушёл. Я остался сидеть в зале, обдумывая наш с ним разговор. Так в кого же метили: в Олега или в Дмитрия? Или одним махом в обоих? Кто?

Поминки

На девятый день, прошедший со смерти моей матери, вся семья утром отправилась на кладбище. Надо сказать, погода, как и в день похорон, была самая неподходящая для этого мероприятия. Природа продолжала оплакивать дождём Анну Андреевну вместе со скорбящими у её могилы людьми. Не проливным, как в день похорон, но и без зонтика не обойтись. Сегодня народу было меньше, чем в прошлый раз. Однако вокруг было немало новых лиц, которые не присутствовали на похоронах, но пришли помянуть Анну Андреевну на девятый день.

Лена с Наташей и Семёном, одетые, как и подобает случаю во всё чёрное, принимали соболезнования, отвечая подходившим к ним людям подходящими словами любезности. Я же хотя и был рядом, но больше молчал и слушал. Ритуалы нужно соблюдать, так принято в обществе. Но я вместе с потерей памяти утерял и зависимость от общества. Следовательно, и от ритуалов. Мне теперь интереснее наблюдать, чем участвовать самому. Интереснее и продуктивнее. Впрочем, может быть, я таким и был.

Наблюдая за происходящим, я вновь знакомился с миром, анализируя лица людей, их жесты, слова. Я смотрел и видел в основном маски, одетые по случаю, которые кто-то снимет сразу же, как только действие закончится, а кто-то будет носить и носить, пока сам себя не позабудет. Или уже забыл, сросшись с маской, став ею. Я слышал слова, которые большей частью были формальными. Даже если и были искренними, они всё равно не описывали всей многогранной действительности, а лишь малую очень скудную её часть.

Я, как сын, должен был сказать небольшую речь. Но что я мог сказать? Что Анна Андреевна произвела на меня неизгладимое впечатление в дни моего выздоровления, как честная, принципиальная женщина с тёплой душой? Такого не скажешь в поминальной речи, посвящённой собственной матери, ведь никто не знает, что как маму я эту женщину не помню совсем. С этой стороны я её знаю только по фотографиям и видео. А потому я попросил выступить Семёна, ведь он внук Анны Андреевны. Кто лучше внука скажет добрые слова о бабушке? И я не ошибся.

– Дорогая бабушка! Любимая бабуля! – начал свою речь Семён. – В последнее время мы редко виделись, но это не значит, что мы отдалились друг от друга. Ты по-прежнему была мне дорога и близка, как в детстве, когда учила меня выговаривать букву «р», которая так долго не давалась мне; когда помогала складывать буквы в слоги, уча азбуке и чтению; когда каталась со мной на велосипеде, потому что папа был занят, а мама занималась с маленькой Наташкой. Я помню наши разговоры о дедушке, о вашей молодости, о стране, в которой вы тогда жили. Благодаря тебе, я всегда гордился вами с дедушкой, гордился тем, что ношу фамилию Айдашев. Не тем, что богат и мой отец в списке Форбс и могу позволить себе жить и учиться в Англии, крутую спортивную машину, кругосветные круизы, таких же крутых друзей. Нет, не этим. А тем, что у меня был героический дед, настоящий разведчик, о которых пишут в книжках, и его героическая супруга, верная подруга советского офицера – моя бабушка.

Семён вспоминал прошлое с любовью и нежностью внука. Он говорил, а я понимал: это – правда, он так думает, он способен любить и чувствовать. Способен не ненавидеть прошлое и настоящее своей страны, как это делают большинство его русских сверстников, получивших образование в Англии. А гордиться её героическим прошлым и переживать за неказистое и нечестное настоящее. Да, этот парень мне определённо нравится. Сейчас я свободен от родственных чувств, да и не отец я ему на самом деле. Но он мне нравится.

Рядом были могилы Дмитрия, в которой похоронен не я, а Олег, Аллы – моей жены и маленького Павлика. Памятников ещё нет, их установят завтра, на сороковой день. Я ждал, что что-то ёкнет, откликнется во мне, когда я смотрел на холмики с табличками: Алла Айдашева 1985-2015 и Павлик Айдашев 2008-2015. Но ничто не ёкнуло. Просто грустно, как, наверное, всегда и бывает на кладбищах.

Сегодня здесь были и родители Аллы, мои тёща и тесть, о чём, правда, они не подозревают. Я подошёл к ним сам, пора вновь узнать этих людей.

Мама Аллы в тёмно-сером плаще и чёрном платке, ещё не старая, достаточно стройная женщина – на вид не больше пятидесяти. И отец – упитанный мужчина невысокого роста с животиком и круглым полным лицом, одетый в чёрный костюм, который как-то нескладно сидел на нём. То ли дешёвый, то ли фигура такая, что любой костюм будет сидеть не лучшим образом. Такие разные внешне, родители моей жены были очень похожи в одном: у обоих потухший взгляд, как будто жизнь ушла из их душ вместе со смертью дочери и внука. Глядя на этих людей, чувствуя их пронзающую насквозь душевную боль, я ничего не мог сказать, кроме простого, ритуального:

– Соболезную.

– Мы тоже, – ответила мама Аллы, и в тон ей поддакнул муж. Больше слов не требовалось ни им, ни мне. Как бы спохватившись, что не сказала чего-то важного, моя тёща после небольшой паузы продолжила, отрывисто выговаривая слова, как будто сдерживая рыдания, хотя глаза были сухими:

– Мы не были на похоронах Анны Андреевны. Уезжали из страны. Не знали. Простите.

Не за что было просить прощения. Но для женщины оно было важным, и я согласно кивнул.

После Семёна заговорила тётя Зина, мама Ивана. Пожалуй, никто из всех присутствующих, кроме тёти Зины и Семёна, не смог бы сказать лучше и искреннее об Анне Андреевне, чем эти два человека. Даже Наташка не справилась бы, молодая ещё. Я поймал себя на мысли, что мне приятен тот факт, что об этой удивительной женщине говорят тёплые слова действительно любящие её люди. Если за чертой смерти есть жизнь, и она видит и слышит их, пусть порадуется.

И опять, как в день похорон, ко мне подошёл Сергей Ярыгин со своей женой Викой.

– Добрый день, – заговорил он, быстро проговаривая слова, как будто за ним кто-то гонится, – прими наши соболезнования. Такое несчастье: потерять сначала брата и любимого племянника, а затем и маму. Надеюсь, ты с этим справляешься.

Ярыгин действительно надеялся, это чувствовалось. Несмотря на то, что сказанные им слова соответствовали ритуалу, в них не было фальши. Также искренне соболезнующе смотрели на меня глаза Вики.

– Я присоединяюсь к мужу. Держись.

Вдруг она резко припала ко мне и поцеловала в щёку, как близкого человека. Ярыгин смутился. Да и не он один. В этот момент я почувствовал на себе взгляды многих людей, в том числе Лены.

– Извини, – сказала Вика, – мне действительно так жаль.

Последние её слова прозвучали двусмысленно, и это поняли все, кто их слышал. Не только умерших жалела Вика, не только тех, кто потерял близких людей. Ей было жаль ещё чего-то.

Рядом стояли Виктор и Иван. Виктор резко закашлялся, забирая внимание на себя. Иван же спокойно сказал:

– Прошлое не воротишь.

И эта фраза тоже прозвучала двусмысленно. Конечно, я был осведомлён, что когда-то Вика была любовницей Олега. Причём, не без ведома её мужа. Но сейчас у меня возникло ощущение, что речь идёт не только об этом. Чего-то ещё жаль Вике, и этого ещё вернуть нельзя. Или можно? Виктор, Иван, Ярыгин и, возможно, Лена это знают, а я нет.

– Нам бы поговорить наедине, – заговорил Ярыгин, испрашивая аудиенции, – есть кое-что, что нужно обсудить.

– Хорошо, – согласился я, – приезжайте с Викой сегодня вечером ко мне, за чашкой чая и поговорим. К шести устроит?

Моё предложение, по-видимому, прозвучало неожиданно. Но эта парочка меня заинтересовала. Дома же разобраться, в чём тут дело, мне будет проще.

– Конечно, устроит, – обрадованно заявил Ярыгин. Улыбнулась слабой улыбкой и Вика.

– Ты зачем их пригласил? – спросил Виктор, когда они отошли от нас.

– Сам не знаю, – честно ответил я, – интуиция что ли. Нужен этот разговор, что-то он прояснит.

– Интуиция – вещь хорошая, – философски заметил Иван, – она нам «строить и жить помогает».

– Была такая песня, – уточнил он для того, кто забыл, то есть для меня, – правда, в ней «нам песня строить и жить помогает».

После церемонии я с семьёй и Виктором отправился домой. Официальные поминки для всех желающих помянуть Анну Андреевну, как и в день похорон, будут организованы в ресторане. Однако на этот раз я туда не поехал. Представлять семью там сегодня будут Иван и тётя Зина. Позднее они присоединятся к нам за семейным ужином, который и будет поминками для особо близких к Анне Андреевне людей.

Всё время до ужина я провёл в своём кабинете, продолжая изучать библиотеку Дмитрия, которая вот уже второй день красуется на установленных работником Павлом стеллажах и которую я с интересом просматривал и изучал весь вчерашний день. Это занятие так увлекло меня, что, когда меня позвали к столу, я с удивлением отметил, что три часа пролетели, как один миг. Физика явно мне нравится больше экономики.

За столом собралась вся семья. Также здесь были Виктор и Иван с тётей Зиной. Приехали и Ярыгин с Викой. Речей не было. Просто посидели, поели, как будто это был обычный повседневный ужин, разве только на час раньше. И разошлись.

Я пригласил Ярыгина и Вику проследовать в гостиную. Иван, который хорошо знал эту чету, и которому на правах почти брата и лучшего друга семьи приглашения не требовалось, также последовал за нами.

Это была та самая гостиная, в которой была фреска с Голиафом и Давидом. Сергей, по-видимому, впервые был в этой комнате, потому что он с интересом стал разглядывать фреску. Вика же даже не посмотрела в сторону библейского сюжета, из чего я сделал вывод, что она здесь не первый раз. Значит, Олег общался с ней не на нейтральной территории, а у себя дома.

Взяв в руки по приготовленному для гостей бокалу красного вина, мы расселись в креслах. Я молчал, ожидая, что Ярыгин сам что-нибудь скажет. Он действительно сказал. Несколько фраз о Голиафе, чуть больше об экономических тенденциях, даже о погоде. Но ничего о том, ради чего он приехал. Я понял, не хочет говорить при Вике. Не во все свои дела муж посвящает жену.

На помощь пришёл Иван. Он отставил свой бокал, к которому так и не притронулся, в сторону, поднялся с кресла, галантно подал руку Вике и пригласил её прогуляться в саду:

– Вика, давайте я покажу Вам сад, отсюда удивительные виды на реку.

Когда они удалились, Ярыгин сразу же заговорил в присущей ему быстрой, слегка проглатывающей слова манере:

– Петров тоже видел меморандум. Говорят, он подлинный.

– Кто проверял? – вставил я свой вопрос, понимая, что этот документ может быть хорошо спланированной акцией спецслужб гораздо в большей степени, чем документом, реально подписанным руководителями стран, способных на крупномасштабные военные действия.

– Никто. Но уже многие его видели. Говорят, подпись президента на нём что ни на есть настоящая.

– Разве на таком документе может быть ненастоящая? Трудно подделать? Да и кто теперь соблюдает всякие там договоры?

Андрей и Виктор уже просветили меня по поводу того, как легко мировыми политиками подписываются договоры, регулирующие миропорядок, и так же легко или чуть сложнее нарушаются. Например, в феврале 2014го в Киеве.

– Конечно, не трудно, – ответил на мой вопрос о подделке подписи Ярыгин, – но политика государства, направленная на усиление и перевооружение армии, говорит сама за себя. Есть мнение, что мы вот-вот ввяжемся в конфликт в Сирии.

– Два события рядом не означают, что одно следует из другого, – вспомнил я недавно сказанные Иваном слова какой-то древней мудрости, – они просто могут быть рядом. Больше того, именно факт перевооружения и реформирования армии мог сыграть решающую роль для создателей этого меморандума. Ведь он налицо. Значит, поверить будет легче.

– Да, ты прав. Логика во всём этом, конечно, есть.

– Что тебя так беспокоит? – спросил я, отпивая маленький глоток из бокала.

– Я боюсь, – честно ответил Ярыгин, – боюсь того, что вместе с армией будут усиливать и внутренние войска. Боюсь режима, не того липового, о котором вещают зарубежные сми, и который пытаются наскрести оппозиционеры. А настоящего, такого, как при Сталине. Может быть, пора отсюда валить?

– Да ты и так уже давно с двойным гражданством, – вставил я известную мне от Виктора информацию, – уедешь в любой момент.

– Так ведь не хочется. У меня же здесь работа. А там я безработный.

– И твоих капиталов на безбедную жизнь не хватит? – спросил я, не вкладывая в свои слова сарказма, просто задал вполне логичный вопрос. Но Сергей обиделся, и я понял, что в моих словах он услышал именно сарказм.

– Любые деньги рано или поздно заканчиваются. Ты это не хуже меня знаешь, – он явно намекал на мои активы, яхту, образ жизни, который вёл Олег.

– Хорошо, – примирительно согласился я с тем, что деньги требуют постоянных новых поступлений. – Что ты предлагаешь?

– Не я. Это мнение наших. Вчера мы собирались в клубе. Ты вхож к президенту. Спроси его о меморандуме прямо. Тебе он, возможно, скажет, фальшивка это или политика. И чего нам ждать.

Предложение было прямым и откровенным. Банкиры выбрали меня своим парламентарием.

– А ты разве не вхож? – спросил я одного из крупнейших в стране банкира.

– По делу – да, и то раз в год. Но ведь тут нужен дружеский разговор. Ну, когда он со мной доверительно говорил? Я же не вхожу в круг его друзей. Впрочем, ты же знаешь, к нашей братии он относится с осторожностью. У него в друзьях только один банкир, но он держится особняком.

– Почему именно я? – мой вопрос был резонен, ведь есть другие олигархи. Нефтяники, газовщики, например. Они ещё плотнее контактируют с президентом. Я-то вообще уже давно с ним не общался. Конечно, президент знает, что я не Олег, знает и про потерю памяти. О какой дружбе может идти речь? Но для Ярыгина это – тайна за семью печатями. Он не должен ни о чём даже подозревать.

– Потому что ты прямой и без подвоха, и президент это знает и ценит в тебе. Поэтому, если вопрос будет лишним, тебе он его простит, а другим – нет. Заподозрит, что против него что-то затевают.

Ярыгин, сам того не подозревая, правильно описал ситуацию. Сейчас я действительно предельно прям и без подвоха. Откуда подвох-то, если полки моей памяти пусты? Но так ли без подвоха был Олег, если спал с Викой?

– Ты уверен? – спросил я.

– Конечно. Мы с тобой знакомы не первый год. Да и Вика мне все уши о тебе протрещала.

По-видимому, в моём взгляде всё-таки промелькнуло удивление, хотя это было больше осознание того факта, что я, действительно, чего-то не знаю. Ярыгин быстро продолжил:

– Она до сих пор убивается по поводу того, что тебя так глупо потеряла. Ведь она всегда была влюблена в тебя, ещё со школы, когда ты к её отцу в гости захаживал.

Я не помнил, но знал, что Вика – дочь олигарха.

– И сейчас тоже тоскует, – продолжал Ярыгин. – Подумаешь, по глупости переспала с Дмитрием. А ты, тоже мне мачо – закусил удила! Вы же с братом так похожи. Слабая девочка. Не устояла против его научного обаяния. Тем более что ты был в отъезде. Ну, скажи, зачем ты её так грубо оттолкнул? Обиделся! На что?

– Разве это не называется предательством? – я пытался осмыслить полученную информацию.

– Что ты? Какое предательство? – вопросом на вопрос спросил Сергей, и, не ожидая ответа продолжил:

– Она в два раза моложе тебя. Она с тобой была не за твои миллиарды, заводы и рудники. Ей был нужен не папик, а ты. Её герой и кумир. Ты уехал в Англию, то есть к жене и к детям. Она случайно на благотворительном вечере встретилась с твоим братом. Чуть выпила и увлеклась. По-видимому, спроецировала тебя на него. Вот и всё. А ты её прилюдно шлюхой назвал! За что?

Действительно, за что?! Переспала с моим братом и осталась невинным ребёнком. Чего-то я всё-таки не понимаю. Но спрашивать у рогатого мужа не стоило. Он сразу поймёт, что с моей памятью не всё в порядке.

– Хорошо, я подумаю, – вернулся я к основной теме разговора, – возможно, ты и прав. Нужно напрямую спросить президента, хотя бы для того, чтобы уменьшить градус паники.

– Да, да, – поддакнул удовлетворённый Ярыгин, – и спроси о том, что обещал на…

Дальше он не успел договорить. В этот момент вернулись с прогулки Вика и Иван.

– Иван, расскажи мне, как сейчас в Швейцарии, уже полгода там не был, – обратился к нему банкир, и, беря под локоть, буквально вывел его из комнаты.

Я остался в гостиной наедине с Викой. Она взяла бокал вина, торопливо сделала пару глотков и поставила его на стол. Потом подошла ко мне и, стоя рядом, начала говорить:

– Олег! Я так больше не могу. Три месяца без тебя – это слишком много. Прости меня, наконец. Дмитрия уже больше нет. Да и не было это в серьёз. Я всегда любила тебя, ты же знаешь. Неужели можно так взять и просто перечеркнуть всё, что между нами было, из-за моей опрометчивости? Прости. Но ведь ты сам накануне обидел меня. Помнишь? Ты же сравнил меня со своей бывшей и сказал, что она умнее. А потом уехал в Англию. Конечно, я взревновала.

Вика волновалась. Волнение было написано на её лице, звучало в голосе, отражалось в движениях рук, которые она то сцепляла в замок, то тут же размыкала, как будто стараясь прикоснуться ко мне, и тут же опять сцепляла, по-видимому, запрещая себе прикосновение. Возможно, она считала его неуместным. Или боялась моей реакции.

Я сидел, а она стояла. Как провинившийся ребёнок перед родителем, Вика просила её простить и не лишать игрушки. Игрушкой был Олег. А теперь эта роль отведена мне. Но она не знает, что перед ней Дмитрий. Пока не знает. Однако нельзя сбрасывать со счетов, что Вика была близко знакома с обоими мужчинами. А это значит, что в любой момент она может признать во мне Дмитрия, и тогда может случиться беда. С ней.

Я понял, что эта женщина, молодая, красивая, со вкусом одетая в самые дорогие вещи от лучших кутюрье, с тщательно зачёсанными в элегантный пучок почти чёрными блестящими волосами, сейчас находится на волосок от гибели. Её широкоскулое лицо с безупречной кожей и макияжем было лицом уже взрослой женщины, но с выражением огорчённого ребёнка. Большие, подчёркнутые косметикой тёмные глаза смотрели на меня с надеждой, что я сейчас встану и обниму её.

Вика, действительно, была очаровательной в этом момент. Не только женской красотой, но вот этим детским выражением лица, искренней жестикуляцией рук, прозрачностью своих мыслей, которые все были здесь: в глазах, руках, жестах, словах. Разве ребёнку можно отказать? При том, что глядя на эту женщину, понимаешь, она не ребёнок и далеко не инфантильна. Почему Олег решил, что она глупее Лены? Может быть, дразнил ребёнка? Или чисто математическая логика: Вика младше Лены, следовательно, не может быть такой же умной – опыта маловато.

Я понял, что обаяние этой женщины столь велико, что вот-вот могу ему поддаться: взять и обнять ребёнка. А потом в ней проснётся женщина, и от этого уже не откажешься. Так же как я не смог отказаться от вкусной девушки в Китае. Видимо, именно так Вике удалось заполучить в свои объятия и Олега, и Дмитрия. Но именно этого делать нельзя. Ни сейчас, ни после. А потому я сказал слова, которые должны были стать для неё отрезвляющим душем, а для меня – гарантией того, что с ней ничего не случится в будущем, ведь адресованы они были не только ей, но ещё и тем, кто их услышит, прослушивая наш разговор:

– Вика, ты – красавица и умница. Я пошутил тогда, сказав, что Лена умнее, она просто старше. Вот и всё. Но я не хочу больше наших отношений. И дело даже не в том, что ты переспала с братом. Считай, что я тебя давно простил и всё забыл. Просто сейчас они мне совсем не нужны, слишком много тяжёлых событий произошло за это время. А потому найди себе другого мужчину.

Вика была потрясена.

– Ты меня больше не любишь? – задала она чисто женский вопрос.

– Нет, не люблю, – твёрдо ответил я, не кривя душой. Я действительно, не люблю эту женщину. Может быть, и захотел бы, постарайся она чуть больше, но не люблю.

Вика совсем по-детски шмыгнула носом, но не расплакалась. Она быстро, по-взрослому взяла себя в руки и сказала:

– Я думала, что сейчас, когда тебе так тяжело в связи со всеми этими потерями, я тебе нужна. Хотела быть рядом. Поддержать.

– Спасибо, я ценю это, – вставил я слова признательности за её порыв.

– Но раз я тебе больше не нужна, – опять на её лице появилось выражение ребёнка, обиженного, но гордого, – я ухожу.

И она несколько демонстративно, нарочито вышла из гостиной. Я улыбнулся. Надеюсь, инцидент исчерпан.

Закрыв глаза, я погрузился в безмыслие. Несколько минут мысленной тишины помогли мне полностью успокоить свой дух и осознать, что эта женщина меня чем-то зацепила, чуть-чуть, но зацепила. Может быть, это отголоски памяти?

В гостиную вернулся Иван, без Ярыгина.

– Вика не дала мужу проститься с тобой, подхватила его под белы ручки и буквально утащила из дома. Чем это ты так расстроил бедную девушку? – улыбаясь, спросил он меня. Хотя, по-моему, Иван и так всё уже понял.

– Просила прощения, хотела вернуть отношения с Олегом, – спокойно ответил я.

– А ты отказал? – продолжал улыбаться Иван.

– Разве я мог иначе? – вопросом на вопрос ответил я.

– Устоял против чар такой красотки? – не унимался Иван.

– Устоял. Пусть живёт.

Иван согласно кивнул головой.

– А когда-то не устоял, – продолжил он разговор.

– Кстати, почему я переспал с женщиной брата, не знаешь? – спросил я его.

– Знаю, – Иван стал серьёзен, – ты мне об этом сам говорил. Во-первых, она чертовски привлекательна. Бес попутал. Но ты любому бесу способен противостоять, если захочешь. В данном случае не захотел, потому что считал, что Вика Олегу не пара.

– Какая разница? Она же замужем. Кстати, я не понял их отношений с Ярыгиным.

Я надеялся, что Иван прояснит мне и это. И не ошибся.

– Ярыгин – гей. Его друг – правительственное лицо. Вика для него – прикрытие. Их брак – чистая сделка между Ярыгиным и её отцом, который, по сути, выдав за него свою дочь, приобрёл неограниченные возможности в банке Сергея. Вика ведь уже лет десять, как с Олегом. Он, конечно, ей изменял. Иногда с девочками на яхте или ещё где-нибудь баловался. Но это всё было не в серьёз. А Вика – это серьёзно. Олег ведь жениться даже на ней хотел. Переговорил с её отцом, сделав ему предложение, полностью компенсирующее потерю сверхвозможностей в банке Ярыгина. Да и не потерял бы тот их, Олег и с Сергеем уже договорился о разводе и солидной компенсации. Он собирался объединить наш отраслевой банк с его банком. Правда, Ярыгин в таком случае стал бы вторым лицом, зато банк вышел бы в топовую десятку. Дмитрий же был с самого начала против этих отношений, считая Вику легкомысленной и пустой. И тем более, он был против их брака. А потому, как только представилась возможность, доказал брату, что она именно такая, как он о ней и думал. С удовольствием доказал, как я понимаю.

– И ты был не против объединения с Ярыгиным? – я догадался, что Иван не мог оставаться в стороне от этой сделки, ведь банк был на нём.

– Конечно, против. И не скрывал этого, – честно ответил он. – Поэтому и тебя поддержал, когда узнал о твоей с Викой интрижке. Этого брака нельзя было допустить. Для дела неполезно.

Неожиданные повороты

На следующее утро меня разбудил звонок телефона. Это была Вика. Звонила она через защищённую интернет-программу, и потому, по-видимому, была уверена, что наш разговор никто прослушать не сможет.

– Я тебя узнала, Дмитрий, – сходу начала она, – Олег никогда со мной так не разговаривал, зато ты – да. Это у тебя холодные мозги, а у Олега – тёплое живое сердце. Он любил меня. Это ты убил его? И решил занять его место? Я всю ночь думала, какая же ты скотина. Ты и семью свою убил? Неужели миллиарды Олега всего этого стоят?

Вика говорила, я молчал. Она и не требовала ответов на свои вопросы, они у неё уже были. Да и не мог я ничего сказать в своё оправдание, не выдав её, ведь моя спальня прослушивается.

– Я сейчас иду в полицию. Специально звоню тебе, чтобы ты знал. Может, успеешь удрать куда-нибудь. Считай это платой за ночь, проведённую с тобой. Всё-таки были приятные моменты. Полицейские быстро разберутся, что к чему, и легко идентифицируют тебя по шраму.

Вика была и об этом осведомлена.

– Так что сматывайся. Время пошло.

Она отключила связь. Я понял, время действительно пошло. Через несколько часов либо всё выплывет наружу, либо Вики не станет. Что делать в такой ситуации? Рассказать Виктору? Ивану? Или пустить всё на самотёк? Нет, на самотёк нельзя – оба варианта проигрышные. Должен быть третий вариант. Если ничего не делать – его не найти.

Я вызвал Виктора. Через полчаса мы встретились в гостиной. После того как он заглушил прослушку, я всё ему рассказал. Виктор сразу же при мне кому-то позвонил и велел срочно привести Вику на Лубянку.

– Так будет убедительнее. Ей нужно объяснить, что всё происходящее – это спецоперация под грифом особой секретности. И разглашение этой тайны карается, как разглашение военной тайны и измена родине. Тогда она будет молчать.

– А внушить ей, чтобы она забыла этот факт, разве нельзя? В вашем же ведомстве есть такие возможности, – этот вариант мне показался более надёжным.

– Можно, но не нужно. Зачем прибегать к насилию над личностью, когда можно обойтись без него?

– Ради её безопасности в первую очередь.

– Ради её безопасности ей нужно просто заткнуть рот. И не больше. Что-то ещё? – спросил он, собираясь покинуть меня на полдня точно.

– Да.

Я рассказал о просьбе Сергея Ярыгина и банкиров, больше похожей на поручение. На что Виктор ответил:

– Сделаем. А то, действительно, кое-кто уже поговаривает, что ты стал нерукопожатным. Этот миф нужно развеять.

Через час я в сопровождении своих охранников и Ивана, который вызвался поехать вместе со мной, уже был в институте ядерной физики, где Виктор организовал встречу с сотрудниками лаборатории холодного ядерного синтеза, как я его об этом и просил. Вместе со мной сюда прибыл и мой вице Андрей. Сегодня нам предстоит решить судьбу этой лаборатории –института.

Когда мы вошли в лабораторию, следом за нами здесь появился директор института академик Шмаков в сопровождении ещё трёх людей. Вскоре выяснилось, что эти люди – тоже маститые академики – пришли выразить свои соболезнования по поводу сорока дней с момента смерти их коллеги и соратника академика Айдашева Дмитрия Петровича. Всех их я когда-то знал. Но не сейчас.

Пока я выслушивал положенные по случаю слова, в лабораторию пришли ещё два учёных мужа, которых я узнал. Во время экспресс-заполнения моей опустевшей памяти важной для Олега Петровича информацией Виктор показывал мне их фотографии. Эти люди были чуть ли не моими близкими друзьями, пусть и не разделявшими моего увлечения холодным ядерным синтезом, но с которыми я прошёл по тропе науки долгие годы от младшего научного сотрудника до академика. Может быть, и других академиков мне Виктор тоже показывал, но я запомнил только этих. Да ещё всех тех людей, которые сейчас находились в лаборатории, и ждали, когда я обращу на них своё внимание. Это были собственно сотрудники этой лаборатории, с которыми Дмитрий, то есть я, трудился последние четыре года. Они, терпеливо ожидая, стояли в стороне. Я же даже не успел толком с ними поздороваться, как был перехвачен ректором и академиками.

Выслушав много добрых слов о том, как рано Дмитрий Петрович покинул нас и институт, я пригласил всех маститых и не очень учёных во главе с директором посетить сегодня кладбище, где на могиле Дмитрия и его семьи будет установлен памятник и проведена панихида. Директор уже знал об этом событии, которое он никак не мог пропустить, ведь академик Айдашев был гордостью его института. Он согласно кивнул. Двое подошедших позже учёных также подтвердили, что непременно будут. Самые же маститые сослались на неотложные дела и удалились. Я понял, что и на панихиде их не будет. По-видимому, у Дмитрия с ними были формальные отношения.

Ещё раз крепко пожав мне руку, ушли двое неформалов во главе с директором, который любезно оставил меня наедине с сотрудниками лаборатории, хотя, подозреваю, ему было интересно, о чём мы будем говорить. Впрочем, он об этом узнает уже сегодня. На панихиде я сообщу ему своё решение, принять которое нужно срочно, потому что необходимо освободить помещение и решить проблемы с оборудованием.

В лаборатории был длинный стол, за которым, по-видимому, ранее я и проводил совещания сотрудников. Здесь мы обсуждали наши дела, перспективы, проблемы, планы и т.д. И сейчас, сам того не подозревая, я занял именно то место, на котором ранее обычно и сидел. На это мне сразу же указала одна из сотрудниц – дама примерно лет сорока, с крашеными в пепельный цвет и уложенными в причёску волосами, как будто она пришла только что из парикмахерской. Впрочем, может быть, так оно и было.

– Как же Вы, Олег Петрович похожи с Дмитрием Петровичем! Не отличишь! Даже место выбрали его, как будто чувствуете, где он обычно сидел, – женщина говорила быстро, немного смущаясь, но по-деловому.

Я знал, что это Вера, одна из моих учёных физиков, кандидат наук. Она вместе с мужем, тоже кандидатом, работала в лаборатории со дня её основания. Её муж, Георгий, сейчас тоже был здесь. Скоро они должны были защищать докторские диссертации, которые, как я понял из досье Виктора, уже были почти готовы. Теперь, когда Дмитрий официально мёртв, защитить диссертацию по холодному ядерному синтезу стало невозможным. Это и ранее было проблематично, теперь же и заикаться об этом не стоит.

Я сразу заговорил по существу.

– В день памяти Дмитрия, – начал я, – мне хотелось бы сказать, что я выполню его волю, изложенную в завещании, и сохраню лабораторию. Но после того, что произошло с вашими коллегами, я понял, что этого делать не стоит. Продолжать его дело означает поставить всех вас под удар. Поэтому я закрываю эту лабораторию, тем более что вы уже все, насколько мне известно, пристроены в головном институте. Оборудование мы переведём на баланс института ядерной физики. Однако в память о брате, его жене и коллеге Алле Фёдоровне, погибших физиках, я дал распоряжение выложить его доклад по холодному ядерному синтезу в интернет.

Я назвал сайты, на которых можно посмотреть доклад, зачитав их название по бумаге, которую накануне Виктор передал мне, как отчёт о проделанной работе.

– Это серьёзные сайты, с них не так просто удалить размещённый материал.

Вера и Георгий не скрывали своей радости. Остальные люди вроде бы и обрадовались, но также я заметил в их взглядах нескрываемый страх. Они были напуганы всеми происшедшими событиями.

Затем я дал слово Андрею, предварительно заявив, что хотел бы почтить память своего брата благодарностью каждому из его сотрудников. Андрей быстро и по-деловому раздал пластиковые карточки всем сотрудникам, не уточняя, сколько там лежит денег. Пусть это будет сюрпризом.

Дело было сделано, пришло время ехать на кладбище, куда я также пригласил и всех сотрудников лаборатории. Большинство из них выразили своё согласие. Но уйти мне не дали. Вера неожиданно взяла слово и заговорила:

– Олег Петрович! Если можно, не закрывайте лабораторию. Мы с мужем согласны продолжать работу, несмотря ни на что. Холодный ядерный синтез – это очень перспективная тема. И ею всё равно будут заниматься. Если не в России, так за рубежом. Несмотря на то, что там тоже таких учёных убивают, патенты скупают и кладут под сукно, чтобы не дать им ходу. Но прогресс не остановить. Пройдёт время, и те, кто останутся, будут на коне. Тем более что мы уже так много сделали.

– Вы готовы умереть? – впервые за всё время нашего общения в лаборатории заговорил Иван.

– Умереть никто никогда не готов, даже если сделаны все необходимые приготовления, – на этот раз заговорил муж Веры, Георгий, – и, конечно, мы с женой на тот свет не собираемся. Но мы осознаём опасность. И также мы осознаём необходимость научной разработки этой темы. У нас нет детей. Мы с женой можем себе позволить рисковать своими жизнями ради науки.

– Оно того стоит? – опять спросил Иван.

– Да, – Вера и Георгий произнесли это слово одновременно. Вместе с их голосами я услышал ещё один голос. Лаборант Серёжа также был готов продолжать работу.

– Сколько времени вам надо, чтобы закончить тему? – вставил свой вопрос я. Мне было всё ясно: передо мной настоящие учёные. Из разряда тех, кто готов ради истины гореть на костре инквизиции. Такое достойно восхищения, но я не почувствовал этого чувства. Я просто понял, что продолжать работу надо, и есть люди, готовые этим заниматься. Да и меня эта тема заинтересовала, я уже успел кое-что прочитать, в том числе свои статьи и доклад.

– Мы почти закончили работы над экспериментальной моделью двигателя. Но есть вопросы, ответы на которые можно получить, только выполнив ряд исследований. После этого следует перейти к разработке серийной версии. На всё это потребуется от двух до трёх лет.

– Мои люди сняли жёсткие диски с ваших компьютеров, – продолжил я разговор, – вся информация по теме стёрта. Как я понимаю, там были все ваши наработки.

– Это мы стёрли информацию со всех компьютеров и ноутбуков, – сказал Георгий, – по распоряжению Дмитрия Петровича перед его отъездом. Да и не хранили мы чертежи двигателя там. Только на флэшке, которую Дмитрий Петрович обычно хранил у себя. Перед отъездом он отдал её мне.

Георгий достал из кармана маленькую флэшку и протянул её мне.

– Возьмите, посмотрите, что здесь есть. Там вы найдёте всё, чем мы занимались эти годы.

Я взял флэшку и положил её себе в карман.

– Не думаю, что целесообразно продолжать работу в стенах этой лаборатории, – заговорил я, наблюдая, как лица Веры, Георгия и лаборанта Сергея напряглись, – поэтому в любом случае здесь мы всё закрываем, помещение возвращаем институту. Что касается оборудования, Георгий и Вера, определитесь, что вам точно нужно для работы, а что можно оставить институту.

Я не успел закончить, как услышал их слаженное:

– Всё нужно.

– Хорошо, – улыбнулся я их боевой готовности, – я не могу подставлять вас. Сейчас идёт расследование всех смертей. Задействованы солидные ресурсы, помимо милиции этим занимается ФСБ. Я надеюсь, что в скором времени компетентные органы во всём разберутся и поймут, кто и зачем убрал столько людей. Может оказаться, что причина вовсе и не в холодном ядерном синтезе.

На лицах окружающих меня бывших сотрудников лаборатории я увидел удивление. Но дальше эту тему развивать не стал. Сказал же следующее:

– В любом случае я не могу, да и Дмитрий Петрович, уверен, не хотел бы, рисковать вашими жизнями. А потому есть два варианта. Первый: мы сохраним всё оборудование, освободив это помещение, но лабораторию заморозим до окончания следствия. Пауза в этом случае может оказаться достаточно долгой, от месяцев до лет. Готовы ли вы ждать? И второй вариант: я организую лабораторию на территории своей резиденции. У меня хорошая охрана, хотя, конечно, никакая охрана не может гарантировать стопроцентной безопасности. В этом случае желающие продолжать работу будут жить на закрытой территории практически безвыездно до окончания следствия. Условия проживания обеспечу комфортные, оплата труда тоже будет достойной. Какой вариант вас устраивает? Если, конечно, устраивает. С ответом не тороплю, вы можете обдумать мои предложения.

– Нечего думать, Олег Петрович, – решительно заговорила Вера, – мы с мужем согласны переехать, куда скажете, хоть завтра. За остальных не говорю.

– Я тоже согласен, – сказал лаборант Серёжа, – вот только я учусь на вечернем отделении в физтехе. Переведусь на заочное обучение или возьму академический отпуск.

Больше желающих продолжать работу не оказалось. Впрочем, возможно, этих троих вполне достаточно.

Когда мы с Иваном сели в машину, чтобы ехать на кладбище, он спросил:

– Это Виктор разместил доклад в Интернете?

– Да, это сделало его ведомство с моего согласия.

– Где они взяли материал?

– Оказывается, я подстраховался и оставил дубликат Птичнику перед отъездом в Брюссель.

– Это вы зря, – Иван как будто напустил на себя безразличный вид, откинувшись на автомобильное кресло. Или мне это показалось, и ему действительно было всё равно. Тогда почему зря? Об этом я его и спросил.

– Потому что, – начал отвечать он на мой вопрос, – холодный ядерный синтез на протяжении многих веков был прерогативный алхимиков, которые, как ты знаешь, преданы научной анафеме.

– Ну и что? Ковёр-самолёт тоже был прерогативой сказок, пока не изобрели летательные аппараты, – вспомнил я красочную иллюстрацию на обложке книги со сказками, которую недавно просматривал в библиотеке.

– Да, – согласился со мной Иван, – вот только тайну ковра-самолёта никто не охранял, а тайну философского камня и превращения свинца в золото, а это и есть холодный ядерный синтез, охраняют сильные мира сего, и тайные общества, которые этих людей таковыми сделали.

– Ты серьёзно? Думаешь, это не выдумки? – спросил я Ивана, сомневаясь, что он говорит серьёзно. Но он был серьёзен.

– Конечно, нет. Всё и все существуют. Доподлинно не знаю, владеет ли кто на земле в наше время алхимическими секретами, но то, что тайные общества существуют, – это точно. Даже инквизиция, отслеживающая и уничтожающая всякого рода магов и экстрасенсов их же способами, жива поныне. Спроси Виктора, он тебе, как специалист, многое расскажет. Да и невозможно получить какой-нибудь значимый пост или даже стать олигархом без вступления в ту или иную ложу. Всё контролируется людьми в «чёрном».

Последние слова Иван сказал с неким подобием то ли улыбки, то ли ухмылки.

– Отец и Олег тоже были членами таких обществ? – спросил я.

– И даже не одного. Кстати, ты тоже.

– А ты?

– И я.

Разговор повернул в неожиданное русло.

– И к какому же обществу или обществам мы все принадлежали и принадлежим?

– Все они – это одежды, надетые по случаю. И только одно из них действительно может изменить ход истории. О нём и следует поговорить.

В этот момент зазвонил телефон. Это был Виктор.

– Вика мертва, – с ходу начал он, – мы не успели. Практически сразу после разговора с тобой она приняла ванну и утонула. Скорее всего, передозировка кокаина. Случайность, убийство или самоубийство – говорить пока рано, хотя данных за убийство при осмотре места трагедии не выявлено.

Я должен был чувствовать себя потрясённым, но этого не было. Нечто подобное я ожидал, хотя и надеялся, что участь сия минует эту красивую женщину. Ей ещё жить бы и жить! Впрочем, возможно, вместе с потерей памяти я вообще потерял способность удивляться, и тем более, потрясаться.

– Встретимся на кладбище, – закончил Виктор разговор и отключился.

– Что-то случилось? – спросил Иван.

Я вкратце рассказал ему о Вике и об её утреннем звонке.

– Да, вот и следующая смерть, – подытожил он.

– Надеюсь, последняя, – сказал я.

– Хорошо бы.

Тень на плетень

Ровно в полдень вся семья собралась на кладбище. В этот раз здесь было много незнакомых мне людей. Они пришли почтить память выдающего учёного, физика-ядерщика. Многие из них толпились вокруг академика Шмакова – директора института ядерной физики. По-видимому, это были его сотрудники или другая научная братия, ведь академик Айдашев был светилом не только института, но всей отечественной науки. Также были здесь родители Аллы вместе с небольшой группой её родственников. В последний момент появился и Виктор.

Памятник установили сегодня утром. К моменту, когда мы пришли, все работы уже были закончены. Теперь рядом с мраморной плитой, на которой вперёд выступало объёмное изображение Петра Алексеевича Айдашева, красовалась ещё одна большая мраморная плита, из которой на людей смотрели выполненные скульптором рельефные лица его сына с женой и ребёнком.

Церемония началась с православного обряда. Несколько минут священник читал слова молитв, кадил ладаном над могилой с разных сторон. В руках присутствующих, независимо от их вероисповедания, горели свечи. После того, как панихида была отслужена, пришла очередь поминальных речей. Три академика, два близких друга, тесть – все эти люди сказали так много восхваляющих Дмитрия слов, что, слушая их, я никак не мог сопоставить эти слова с собой. Как будто они говорили о ком-то другом, не обо мне. Впрочем, Дмитрий до потери памяти, и Дмитрий, о котором, как о живом, почти никто из присутствующих не думает, – это, действительно, разные люди. И никогда уже мне не стать прежним.

После церемонии вся семья и большинство пришедших на кладбище людей отправились в ресторан на официальные поминки. Большой зал вместил в себя немало желающих помянуть Дмитрия Петровича Айдашева и его семью, и, как вчера, был полон.

На этот раз мне пришлось высидеть часа два, продолжая слушать добрые слова о себе, как о постороннем мне человеке. Слова были порой настолько добрые, что от них попахивало фальшью. Верю, Дмитрий был хорошим человеком, но вряд ли ангелом. Ангелы не бывают академиками в достаточно жёстком мире науки, где без компромиссов и определённой жёсткости не обойтись. Да и не мог ангел, любя жену и сына, переспать с любимой женщиной своего брата, чтобы доказать тому, что она недостойна быть его невестой. Вспомнив Вику, я опять ощутил чувство горечи, как в тот момент, когда услышал от Виктора, что она умерла. Ей бы ещё жить да жить! Если все эти смерти не случайны, а они не случайны, что за урод (или уроды?) за всем этим стоит?! Что за причина такая, что она способна оправдать в чьих-то глазах столь массовые убийства? Или это дело рук маньяка?

Наконец, переговорив с академиком Шмаковым о моих планах относительно лаборатории и обмолвившись несколькими словами с родителями Аллы, мы всей семьёй отправились домой. Семёну, Наташе и Лене пора собираться в Лондон. Завтра они улетают.

Дома меня уже больше часа ждал Сергей Ярыгин. Как мне доложила прислуга, за это время он успел выпить немалое количество виски в моей гостиной, в результате чего, когда я его увидел, банкир был предельно пьян. Едва держась на ногах, раскачиваясь, весь в слезах он набросился на меня, как только я вошёл в гостиную.

– Что ты вчера сказал моей девочке? Что ты сказал? Зачем ты её оттолкнул?

Сергей попытался ударить меня кулаком то ли в лицо, то ли в грудь, но его движения были столь неуверенными, что я легко перехватил удар, и, приобняв его, заставил сесть в кресло. Следом за мной шёл Виктор, который тут же стал успокаивать несчастного мужа. Тот по-настоящему плакал, из его глаз текли слёзы, которые он тут же плохо координированными и резкими движениями размазывал по лицу. Шмыгая носом, убитый горем Ярыгин твердил:

– Ты, ублюдок! Что ты ей сказал? Что ты ей сказал? Моя девочка…

Вряд ли так можно сыграть. Гей-Ярыгин действительно убивается по своей девочке. По-своему, по-гейски, но он её всё-таки любит.

– Расскажи, что случилось, – попросил я. Но вместо него заговорил Виктор, который, по-видимому, уже успел с ним переговорить, когда тот был ещё трезв.

– Его не было дома, когда всё произошло. Рано утром, как обычно, он отправился в банк. Он всегда работает по утрам, а с обеда отчаливает. Старая привычка. Вика позвонила тебе, налила ванну, залезла в неё, нанюхалась кокаина, который взяла с собой прямо в ванну. Пакетик из-под кокаина мы нашли рядом. Потом утонула. Уснула, наверное. Данных за самоубийство нет, потому что нет предсмертной записки. Да и судя по разговору с тобой, она не собиралась умирать. Если только не в состоянии аффекта. Данных за убийство пока что тоже нет. На теле следов борьбы не обнаружено. Возможно, хотела расслабиться. И расслабилась…

Я с недоверием посмотрел на Виктора, понимая, что в свете всего случившегося, случайная передозировка выглядит крайне подозрительной. Он понял мой взгляд и пожал плечами, мол, пока что ничего больше неизвестно.

– Вчера она так плакала… так плакала, – опять бормотал Ярыгин, – что ты ей сказал?

С точки зрения Сергея это я довёл Вику, если не до самоубийства, то до передозировки. Если это не убийство, то он прав.

– Что за шум, а драки нет? – в гостиной появился Иван. Оглядев присутствующих, он констатировал:

– Впрочем, может быть, и есть.

Виктор позвал двух охранников, которые, подхватив обезумевшего от горя и виски Ярыгина под руки, выволокли его из гостиной. Генерал велел Джону отвезти несчастного мужа домой и проследить, чтобы тот лёг спать.

Мы же втроём остались в гостиной. Виктор достал глушилку, включил и демонстративно положил прибор на стоящий рядом столик.

– Как могло случиться, что Вика узнала меня, а Лена – нет? – задал я интересующий меня весь сегодняшний день вопрос, усаживаясь в одном из кресел.

– Лена тоже узнала тебя, – спокойным голосом сказал Виктор, который уже также удобно устроился в кресле, – в ту ночь, когда вы переспали. Пришла ко мне. Я ей популярно объяснил, что в её интересах, а также в интересах государства, об этом следует молчать. Она меня поняла. Поняла бы и Вика. Если бы мы успели.

– Может быть, вы и успели? – жёстко спросил я.

– К сожалению, нет, – Виктор никак не отреагировал на мой выпад. Спустя несколько секунд он продолжил:

– ФСБ – не отмороженные. Мы должны защищать государство и людей, а не убирать последних, если они вдруг стали случайными свидетелями или узнали что-то, что им знать не следует. Убийство Вики, если это убийство, – не наших рук дело, и, конечно, не моих. Здесь потрудился кто-то другой. Тот, кто слышал ваш разговор.

– Она звонила мне с помощью защищённой программы, – вспомнил я.

– Не бывает программ, полностью защищённых от спецслужб или подобных им организаций. От доморощенных школьников, возомнивших себя хакерами, – да. К тому же, Вика наверняка говорила громко, кто-то из находившихся в её доме людей тоже мог услышать. Возможно, Ярыгина прослушивают. Мы – нет. Но кто-то ещё – может быть. Ведь Вика была любовницей Олега, а Олег, похоже, у кого-то на крючке уже давно.

– Если не спецслужбы, то кто? – спросил я, помня, что Виктор и Андрей Птичник считают, что вся затея со мной и смертью Олега не является делом ни Ми-6, ни ЦРУ, ни Моссада, ни ещё какой бы то ни было спецслужбы отдельных государств. Хотя смерти физиков и говорят об обратном.

Иван, который до этого сидел молча, расслабившись в кресле и закрыв глаза, вдруг встрепенулся, сел прямо и сказал:

– Мы сегодня в машине как раз об этом и говорили.

Тут в гостиную вошёл Семён.

– Не помешаю? – вежливо спросил он.

– Конечно, нет, – одновременно ответили Иван и Виктор.

Семён увидел глушилку, удовлетворённо кивнул и занял кресло рядом со мной.

– Я давно хотел поговорить, но всё как-то не было подходящего момента. А сейчас можно, – он указал на глушилку. Мы с интересом посмотрели на него, ожидая продолжения, которое последовало тут же.

– Дядя Дима, я узнал тебя. Что произошло на самом деле? – просто по-домашнему спросил он без тени обиды, гнева, разочарования или ещё чего-либо.

Иван и Виктор недоумённо зашевелились в своих креслах. Меня же вопрос Семёна не удивил. Сегодня я понял, что между мной и Олегом всё-таки была разница, кроме причёски и шрама. И эта разница вполне заметна нашим близким.

– Если бы я знал! – только и ответил я.

Семён удивлённо уставился на меня, ожидая продолжения. Я же вопросительно посмотрел на Виктора, взглядом испрашивая у генерала разрешения говорить о потере памяти. Он тут же пришёл мне на помощь.

– Всё было так, как мы и рассказывали ранее. Дмитрий вызвал Олега к себе. Его звонок зафиксирован. Олег вошёл в его дом, оставив охрану на улице. Минут тридцать всё было тихо. А потом прозвучали выстрелы. Охранники вбежали внутрь дома и увидели мёртвого, как они подумали, Дмитрия, и валявшегося на полу без сознания Олега. Также рядом лежали мёртвые тела Аллы, Павлика и Мыльникова.

– Почему охрана приняла папу за дядю? – вставил свой вопрос Семён.

– Так ведь он одет был в одежду Дмитрия. Причёска была, как у Дмитрия. И наоборот: у Дмитрия одежда и причёска были Олеговы.

– И что? Никто не заметил подмены? – не унимался Семён.

– Заметили. Не сразу. Когда вскрытие произвели. У Олега была начальная стадия рака печени. Об этом никто не знал, кроме меня, и того врача, который его обследовал во время последнего нашего визита в Англию. Обследовался Олег не под своим именем, инкогнито, я его сопровождал. Он внушил себе, что у него гепатит С после того, как узнал, что одна из девиц, с которой он не так давно переспал, заболела. Гепатита С не оказалось, зато был выявлен рак печени. Поэтому, когда мне сказали, что у Дмитрия на вскрытии обнаружили эту патологию, я сразу же заподозрил подмену. Проверил шрам. Его, как и следовало ожидать, не оказалось.

– Почему скрыли подмену от всех? – спросил я. – Решили продолжить кем-то затеянную партию?

– Да. И это тоже, – ответил Виктор, – к тому же, было личное распоряжение президента оставить олигарха на своём месте. Стране сейчас нужно, чтобы редкоземельные были в руках Олега Айдашева. Общественность, а также наши конкуренты, ничего не должны знать о подмене.

– И как же ты с этим живёшь, дядя Дима? – Семён называл меня, как в детстве.

– Легко, – невесело улыбнулся я, – ведь после того, как меня нашли на полу рядом с убитыми без памяти, я действительно её потерял.

– Как удобно, – тихо пробормотал Семён.

– Тем, кто затеял всё это, – да, удобно. Мне – не знаю. Сравнить не с чем, – пожав плечами, ответил я.

– А бабушка? – Семён начал догадываться. – И Вика Ярыгина? Она ведь вчера была здесь, приставала, наверное, к тебе.

– Да, они узнали меня. И их больше нет, – меня не удивил тот факт, что Семён в курсе отношений своего отца и Вики.

– А мама? – в глазах Семёна появился ужас.

– А вот мама и ты – теперь на очереди. Потому быстрее уезжайте отсюда, – жёстко резюмировал Виктор.

– Прежде, чем они уедут, есть ещё один вопрос, который необходимо решить. Мне нужно составить завещания, о которых мы с тобой, Виктор, говорили. Одно от имени Олега, второе – от имени Дмитрия на случай, если подмена будет обнаружена, – объяснил я Ивану и Семёну, почему употребил слово завещание во множественном числе.

Я уже знал, что завещание Олега имеется. Завтра мне его передаст Андрей. Об этом он сказал мне сегодня на поминках. Поэтому я продолжил:

– По словам Андрея, имеющееся завещание Олега полностью соответствует тому, что ты, Иван, уже говорил: отрасль – мне, банк – тебе. Депозиты, яхту, недвижимость – Семёну. Однако Андрей сказал, что Олег хотел изменить завещание. После моей выходки с Викой он хотел оставить отрасль сыну. Но всё откладывал и откладывал. Узнав о раке, может быть, хотел поторопиться и не успел? – предположил я.

– Так, может быть, всё дело в завещании? Поэтому папу и убили? – Семён озвучил самую вероятную, согласно криминальной статистике, версию случившегося.

– Ты хочешь сказать, что это я убил Олега, маму и свою семью, несколько физиков, личного доктора? – я смотрел на племянника и думал, действительно ли он подозревает меня.

– Нет, не думаю, – твёрдо ответил Семён, – ты не мог, если только с ума не сошёл. Но налицо, что отец убит, но для всех жив. То есть он либо случайно погиб, либо стал неугоден и его убрали; при этом, кому-то очень нужно, чтобы всё оставалось, как прежде. В том числе, и завещание.

– Я бы так легко не сбрасывал со счетов версию, что это я сам придумал и разработал всю эту комбинацию, – спокойно сказал я, и, посмотрев на Виктора, добавил:

– Виктор, уверен, не сбрасывает.

Тот не стал отпираться. Просто утвердительно кивнул и сказал:

– Такова моя работа.

– Я известный учёный. Значит, умный и способен придумать любую комбинацию, – начал я развивать тему. – Переспал с Викой, пусть даже ради того, чтобы отвратить от неё Олега, при этом изменив своей жене. Значит, не самой высокой морали. Предположим, что к своей славе учёного я захотел вдруг присоединить славу олигарха.

– Иными словами, сошёл с ума, – перебил меня Семён, – дядя Дима, ты никогда не хотел быть олигархом. Папа тебя много лет пытался привлечь к делам, для тебя же наука была целью жизни. Когда дедушка умер, ты отказался от своей доли наследства в пользу отца. И ещё: ты никогда не был отмороженным. Наоборот, я всегда считал тебя самым добрым человеком на свете. Да и Павлика с Аллой ты никак не мог убить. Даже случайно.

В глазах Семёна отразилась нескрываемая грусть, когда он заговорил о своём двоюродном братишке. Я понял, Семён его любил.

– Да, – подтвердил Иван, – твой сын был для тебя всем. Если бы ты кого и убил, то только защищая его. Или случайно. На большее ты не был способен.

Что-то промелькнуло в голосе Ивана, какая-то неестественность. Пока что ни разу у меня не было повода усомниться в его искренности. Сейчас же я понял, что этот человек что-то скрывает.

– Я всё равно не исключал бы такой вариант, – сказал я, развивая эту версию, – люди могут быть совсем не теми, кем кажутся, – но есть одно существенное «но» в этой версии.

– Не одно, а значительно больше, – подтвердил Виктор.

– Я знаю одно, – продолжил я, – зачем нужно было стирать мне память, если, конечно, это не последствия травмы головы?

– Да…, организовать такое, чтобы потом забыть? – и опять в голосе Ивана мне послышалось что-то странное. Причём, сейчас я понял, что он хочет, чтобы я обратил внимание на эту странность.

– Кроме того, я видел запись того, как вместо меня в Брюссельском аэропорту на рейс в Москву зарегистрировался другой человек. Похожий, но другой. В таком случае непонятно, как я вернулся в страну.

– Как раз это понятно, – сказал Виктор, жёстко, по-военному усмехнувшись, – частный борт, нанятый через подставное лицо. Самолёт мы уже нашли. Сейчас пытаемся выйти на тех, кто его нанял. Пока безрезультатно. Очень хитроумная схема. Но где и когда ты видел это видео?

Я рассказал, что это видео мне показала Света Караулова в Китае, после чего Виктор спросил:

– Что ещё мне следует знать? Или ты и дальше будешь информацию выдавать порционно?

– Ты тоже со мной не до конца искренен, – парировал я, намекая на то, что подробную версию случившегося в своём доме я услышал только сегодня. Да и с видео из аэропорта его-то служба наверняка уже ознакомилась.

– Хорошо. Искренность за искренность, – примирительно начал он, – у Вики последние два месяца работала прислугой очень милая девушка, которая сегодня покинула дом в неизвестном направлении.

И Виктор протянул мне фотографию, с которой на меня смотрела симпатичная блондинка. Если её перекрасить в брюнетку, получится как раз Света Караулова.

– Как видишь, существует очень большая вероятность, что мать и дочь Карауловы имеют отношение, как минимум, к двум убийствам, которые очень похожи на самоубийства.

– Да, – согласился я, – но зачем тогда она пыталась меня убедить, что её задача – охранять наше семейство?

– Навести тень на плетень – чем не тактика преступника? – вставил известный афоризм в наш разговор с Виктором Иван.

И всё-таки что-то не сходилось. Зачем тогда Свете давать мне свой контакт? Секс понравился? Эту порцию информации пока что рассказывать Виктору рановато. Я не только свою кандидатуру рассматриваю в качестве возможного преступника, но и его тоже. Во всяком случае, возможностей у него больше, чем у меня. И мотивы могут оказаться куда более серьёзные, чем мои. Виктор, как будто прочитав мои мысли, сказал:

– Главное «но» в твоей версии – это отсутствие у тебя какого-либо значимого мотива, кроме сумасшествия. А это уже не мотив, а диагноз, который был исключён всеми консультирующими тебя профессорами. Зато тот факт, что твоя потеря памяти имеет искусственное происхождение, они подтвердили однозначно. Есть определённые признаки, по которым можно сказать, что в твоём случае использовали специальные препараты в сочетании с внушением. Сам себе ты такое вряд ли мог сделать.

Последняя фраза была шуткой. Все улыбнулись. Обстановка в гостиной разрядилась. Однако разговор не был закончен.

– Впрочем, – продолжил Виктор, – существует вероятность того, что ты действовал под гипнозом. Тогда многое можно объяснить, но не всё. Например, ты сам позвонил Олегу и пригласил его приехать к тебе, якобы дело очень срочное и конфиденциальное. Очень маловероятно, что за то время, которое Олег потратил на дорогу, а это полчаса, плюс полчаса, которые он пробыл в доме до выстрелов, тебе ввели коктейль из наркотиков и психотропных препаратов, а затем гипнолог высокого класса, коих не так уже и много, стёр внушением из твоей памяти всю личную историю. Кстати, ни следов алкоголя, ни следов наркотиков в твоей крови, равно как и в крови Олега, обнаружено не было.

Иван, Семён и я внимательно слушали. Виктор, сделав небольшую паузу, продолжил:

– Кстати, у тебя был личный охранник. Его на месте в ту ночь не оказалось, не удалось нам найти его и потом. Зато два дня назад его труп всплыл в Москва-реке, далеко от твоего дома.

– Вот это да! Ещё один покойник! – чуть ли не присвистнул Иван.

– Одно очевидно: ты, Дмитрий, так крошить людей в самых разных местах разными способами, а главное, высокопрофессионально, не способен. Плюс не было у тебя таких возможностей. Сообщники, если они имеются, должны быть высокопрофессиональными. Вряд ли у академика есть доступ к подобным людям.

– А у кого есть? – спросил я.

– У меня, – просто ответил Виктор, – но я никого не убивал. И вообще в ночь убийства Олега, к сожалению, был в самолёте, летел из Лондона. Олег же улетел на три дня раньше запланированного, сначала в Женеву, к тебе, Иван. А потом в Москву. Кстати, зачем он ринулся к тебе? – вопрос был адресован Ивану.

– Хотел посоветоваться, что делать, – спокойно ответил Иван, – он рассказал мне о меморандуме. Сказал, что сбежал из Лондона, потому что договор, составленный Крисом, неприемлем, что африканские акции не стоят контрольного пакета акций двух его заводов. Он думал, что объединение активов даст дополнительные инвестиции в отрасль. А Крис, как выяснилось, задумал поглощение. Олег догадался, что у Криса есть задание свыше уничтожить эту отрасль в России.

– Откуда свыше? – спросил я. Виктор опять откинулся в кресле, уступая место в разговоре другим собеседникам.

– Есть три варианта, которые, по сути, сводятся к одному, – ответил Иван, – правительства Штатов и Англии, которые являются жандармами в руках мировой элиты, – раз. Во-вторых, корпоративная мировая элита, создающая новый мировой порядок, в котором правят миром ведущие производители, а государствам отведена роль малых зависимых образований, призванных обеспечивать порядок в стране, чтобы было, кому потреблять. Потому сейчас явная тенденция в мире – сделать из больших государств маленькие. И Россию, и Штаты – всех планируют расчленить. Или тайное общество, к которому принадлежит Крис, и которое участвует в формировании элит и построении нового мирового порядка с мировым правительством во главе, лоббирующим интересы мировых корпораций. Это три.

– Хочешь сказать, что существует некий союз ведущих корпораций? – спросил я.

– Не совсем союз, но договариваться мировым элитам друг с другом приходится, – ответил Иван.

Яйца в профиль

Тут в разговор опять вмешался Виктор. С нескрываемым сарказмом в голосе и недоброй усмешкой на лице он сказал:

– Наши олигархи, включая Олега, тоже хотели войти в эту мировую элиту. Не случайно в Лондоне многие осели. А уж как попы лизали! Страну сдавали! В надежде получить право вступить в их ряды. Не Олег. Другие. Хотя и Олег вон чуть было не подписал контракт, думая, что его за это впустят в их «высшее общество». Да туда кроме англосаксов никого не пускают. Даже арабские шейхи – это уже другая элита, которая может, быть, и рада претендовать на мировое господство, но пока что у них это не очень получается. Им для начала нужно омусульманить весь мир, что, кстати, сегодня и происходит.

– Совершенно верно, – подтвердил слова Виктора Иван,– англосаксы создали свой мировой порядок, арабы создают свой. Но и мы не лыком шиты. Сейчас происходит формирование нескольких очагов мировых элит. Наши поняли, что для англосаксов мы – второй сорт. А потому многие сейчас перестраиваются. Становится важным создать здесь в России такие корпорации, которые поглотят англосаксонские. Возможно, для этого нам придётся объединиться с Китаем, с Индией. Хоть с арабами. Не получится, справимся сами. Но не Крис должен был поглотить Олега, а Олег – сначала Криса, а потом Нормана. Только так можно вытащить мир из того хаоса, в который его толкают англосаксы с их мировоззрением, базирующимся на «иметь». Иметь всё и вся. Любой ценой.

– Ты хочешь сказать, что у нас уже тоже есть корпоративная элита – своё надгосударственное правительство, претендующее стать мировым и противопоставляющее себя англосаксонскому? – спросил я.

– Конечно, – уверенно ответил Иван.

– И у этого тайного правительства есть свои спецслужбы? – кажется, я что-то начал понимать.

– Есть.

– И это не ФСБ?

– И это не ФСБ. В ФСБ в основном остались государственники, типа Виктора.

Мы все посмотрели на Виктора, который в этот момент, откинувшись в кресле, рассматривал хрустальные грани пустого бокала.

– Да, я государственник, – продолжая гипнотизировать себя хрустальным бокалом, подтвердил генерал свою позицию, – и таких, как я в силовых структурах и в руководстве нашей страны немало. Мы считаем, что только сильные развитые государства способны вернуть порядок на планете. Таких государств должно быть не одно, а как можно больше. В идеале все. Объединённые в союзы как друг с другом, так и с небольшими или более слабыми странами на принципах взаимного уважения и взаимопомощи, сильные государства обеспечат порядок и в общественной жизни, и в политике, и в экономике, и в экологии – во всех сферах. Те же, кто стремиться ослабить государства, делят их на мелкие части, чтобы потом легче было провести идею единого мирового правительства и высасывать из них ресурсы. Их цель – ликвидировать сильные государств, чтобы корпорациям никто не смог противостоять.

– Эра государств закончилась, – Иван был не согласен с Виктором, – наступила эра корпораций. В рамках корпорации, владеющей целой отраслью, проще установить необходимые стандарты по всей планете и обеспечить процветание отрасли. Мировые транснациональные корпорации могут позволить себе объёмы производства, научных исследований, модернизаций, оборотов и т.д. гораздо большие, чем тянут отдельные страны. Сейчас страны – это тормоза в развитии. Мы идём к единому государству, в котором отрасли поделены между корпорациями. Это неизбежный процесс. Вариации возможны только в отношении хозяев корпораций. Пока что это преимущественно англосаксы. Наша задача изменить такое положение вещей.

– А какая разница, кто владеет корпорацией? – Виктор задал вопрос, на который не ждал ответа, – вся ведь фишка в этом слове: владеет, имеет. Хоть англосаксы, хоть русские, хоть китайцы, японцы, немцы – кто угодно. Пока корпорация в руках одного человека или одной семьи, а он – царь и бог для неё, хорошего не жди. Все остальные для таких богов рабсила, потребители, быдло, которыми нужно управлять, которых необходимо контролировать, манипулируя их сознанием и эксплуатируя их физические и психические возможности.

– Те же яйца, только в профиль, – сделав небольшую паузу, закончил Виктор свою мысль.

– Правильно, если владельцы – англосаксы с прогнившим духом, – Иван не сдавался. – Но если к власти над корпорациями придут духовные люди, понимающие всю свою ответственность перед планетой, обществом, то результат может быть и другим.

– И где ты видишь таких людей? – спросил Виктор, недоумённо глядя на Ивана и обращаясь к нему. – Насколько я понимаю, их не так уж и много даже в масштабах планеты, и уж тем более их нет среди олигархов. И знаешь почему? Потому что им совсем не нужны ни корпорации, ни власть, ни деньги. Зато отморозков, готовых убивать людей сотнями, тысячами и даже миллионами, лезущих во власть и делающих всё, чтобы отщипнуть свой «кусок пирога», немало. Ты же знаешь, что сейчас в стране только менее полпроцента людей владеют почти 90% национальных богатств России. Ты хочешь сказать – это достойная духовная верхушка, способная грамотно распорядиться этими богатствами и ресурсами? Не смеши. Большинство из них – это те, кто в девяностые отвоевал себе место под солнцем, убивая и грабя. Либо это те, кто отщипнул себе кусочек при дележе государственной собственности, потому что ножик, которым «пирожок» резал, в руках оказался. Гниль. Всё прогнило. Только сильное государство может навести порядок.

В гостиной на пару минут воцарилась тишина. Никто не прерывал молчания. Виктор откинулся в кресле, прикрыв глаза, как будто всё сказал. Однако именно он нарушил молчание первым:

– Да, образование корпораций – это объективный процесс. Хорош он или плох, покажет время. В одном я убеждён: не отдельно взятые люди или семейства должны ими владеть. Управлять – может быть. Но не владеть. А государства. Транснациональность должна подразумевать союз государств, создание государствами совместных компаний с долями разных государств в них. В таком случае исключается возможность создания монстров с неограниченными возможностями, для которых люди – потребители продукции и рабочая сила, которые только себя считают достойными всего самого лучшего, а остальных держат за быдло. Владелец радеет о себе и своём кармане, и на людей ему плевать. Государство, чтобы существовать, должно радеть о людях, которые, собственно, это государство и составляют. А потому, хочешь – не хочешь, а о людях думать приходится.

– Однако именно в частных компаниях мы наблюдаем более эффективное управление. Государственные структуры менее эффективны.

Иван не сдавался и твёрдо стоял на своём. До этого разговора я не думал, что между ним и Виктором имеются столь серьёзные разногласия.

– Не всегда, есть положительные примеры и в госкомпаниях, – парировал Виктор, – всё зависит от кадров. Если во главе компании стоит специалист и опытный руководитель, а не менеджер, пусть даже говорящий на нескольких языках, но имеющий смутное представление об отрасли или производстве, зато являющийся чьим-то, кого обижать нельзя, родственником, вряд ли его руководство будет успешным. К сожалению, кумовство и назначение на руководящие посты не компетентных людей, а тех, кто платит, либо является своим, – это очень распространённая проблема во всём мире, но она решаема.

– Решаема? – Иван засмеялся. – Когда говорят, что русские глупы, я всегда вспоминаю, какие гениальные схемы придумывают наши чиновники, чтобы уводить деньги из бюджета, платить себе большие зарплаты, откаты, «парашюты», сидеть на своих местах. Нет, наши люди очень умны и жизнеспособны. Здесь все умудряются жить не по средствам. И те, у кого средств нет, а они существуют. И те, у кого есть хорошие зарплаты, а они живут далеко не только на эти средства. Зачем заниматься бизнесом в столь нестабильное время, когда есть государство, которое можно трясти и доить до бесконечности? О каких кадрах ты говоришь? Здесь те кадры, которые трясут и помогают трясти. Круговая порука. Цель у них – не управление, а всё та же, что и у англосаксов – «поиметь», хотя родной язык и русский. Но мечта сменить его на английский у таких трясунов имеется.

– Сталина на них нет, – резюмировал слова Ивана Виктор.

– Скажешь, при Сталине не было тех, кто жил припеваючи и за чужой счёт? – с усмешкой спросил Иван.

Генерал пожал плечами:

– Трутней всегда хватало, но крепкая рука способна их призвать к ответу. Надеюсь, мы идём к такой крепкой руке. Тенденция имеется.

– Ну, и как ты думаешь, с кого начнёт такая крепкая рука? Уж, не с тебя ли, генерал, а по совместительству капиталист? Не с меня ли? Не с Дмитрия ли и Семёна? Уж точно не со своих близких друзей и родственников, которые уже давно такие же олигархи, как мы. А сколько невинных или почти невинных пострадает, ведь тысячная взятка врачу на фрукты – это невинная шалость по сравнению с многомиллионной левой «прибылью» чиновников? Зато как легко именно рядового врача, учителя или гаишника поймать за руку и отчитаться за поимку «лиходея»! Нет, Виктор, только частная собственность может спасти страну от трутней, как ты их называешь! А потому транснациональный бизнес тоже должен быть в частных руках. Государства с этим не справятся: чиновники, у которых на уме деньги, а не процветание, всё погубят ради собственной выгоды.

Доводы Ивана были логичны. Но сейчас его слова шли в разрез с тем, что он говорил мне ранее: придёт время и отрасль придётся вернуть государству. Я прямо его об этом и спросил.

– Придётся, если скажут, – по-будничному спокойно ответил он, – только ведь недолго она пробудет в руках государства. Передадут в частную собственность кому-нибудь из своих, чтобы подоить «эту коровку» не в государственный карман, а в чей-то личный.

– Так делают все страны, – вмешался в разговор Семён, – в зависимости от экономической ситуации то приватизируют, то национализируют крупные компании.

– До тех пор, пока эти компании не станут сильнее государства, – дополнил его мысль Виктор, – сейчас мы именно это и имеем. Когда даже Евросоюз, не говоря уже о Штатах, не может проводить самостоятельную политику. Корпорации открыто влияют на внешнюю и внутреннюю политику.

– Вчера мы говорили о завещании, которое мне нужно составить, – решил я, что пора прекратить этот спор и перейти к делам насущным, – кто знает, сколько мне осталось жить?!

– И кому ты всё отпишешь? – Виктор произнёс интересующий меня вопрос сам.

– А кому надо? – задал я встречный вопрос, понимая, что мои решения в этом вопросе не могут быть независимыми от политики.

– Вот это ты завтра у президента и спросишь, – ответил мне он.

– Ты устроил встречу? – в разговор вмешался Иван.

– Да. Президент не возражал. Он тоже считает, что вам есть о чём поговорить. Да и незачем давать повод для слухов о твоей нерукопожатности.

– Хорошо, – согласился я, – конечно, воля президента в этом деле – главная. Но нельзя не учитывать волю Олега, ведь он хотел передать отрасль Семёну. Если я – Олег, то мне следует переписать завещание, как он и хотел. Если я Дмитрий и наследую отрасль, то я должен также в своём завещании указать Семёна своим наследником. Ведь у меня больше никого не осталось.

– Вряд ли Кремль согласится с таким решением, зная, что Семён находится под влиянием Криса Стоуна и у него и так уже контрольные пакеты акций двух зарубежных заводов, – сказал Иван, – к тому же у тебя есть мы: я и Виктор. И мы вполне заслужили твоё доверие.

– Нет никакого влияния, – опроверг Семён мнение Ивана, – невеста есть, а влияния нет.

– Разве это ни одно и то же? – спросил его Виктор с грустной улыбкой. – Ты что, откажешься жениться на Лиз, если руководство страны запретит тебе это сделать? Покинешь Лондон, если велят жить в Москве?

Семён на мгновение задумался. Однако быстро нашёлся и ответил:

– Да, я люблю Лиз и очень хочу, чтобы мы поженились. Да, Лондон мне нравится больше, чем Москва. Привык я к нему. Но всё это не должно быть причиной потери страной отрасли. Если нужно жить в Москве, я буду жить здесь. Если Лиз не захочет поехать со мной, значит, она недостаточно любит меня. Зачем мне такая жена? Я сумею от неё отказаться.

Мы все с интересом и уважением посмотрели на Семёна. Парень в свои двадцать восемь лет уже научился правильно расставлять приоритеты.

– Ты хочешь сказать, что ни при каких обстоятельствах не допустишь поглощения отрасли Крисом? – спросил Иван.

– Конечно, нет, – твёрдо ответил Семён, – я тоже сначала, как и папа, думал, что Крис войдёт в наш бизнес со своими инвестициями, и это поможет нашему обоюдному расширению и, возможно, мы сумели бы вместе забрать пальму первенства у Нормана. Но потом я понял, что у Криса другое на уме. Вернее, он, может быть, и был бы рад нашему совместному процветанию, да вот только не всегда желания совпадают с тем, что велят сверху. Крису, как и всем нам, есть, кому подчиняться.

– Ты не стремишься попасть в англосаксонский элитный клуб полубогов? – недоверчиво улыбаясь, спросил Семёна Иван.

– Когда-то стремился, – честно признался Семён, – в колледже. Потом в университете. Но со временем желание поостыло. То ли человеческая ипостась мне больше импонирует, чем божественная, то ли… старею.

Мы все дружно улыбнулись словам Семёна, которому до старости гораздо дальше, чем каждому из нас.

Было уже три часа ночи, когда мы отправились спать. Не знаю, уснёт ли Семён, ведь утром они с Леной и Наташей улетают в Лондон. Возможно, не уснёт и Виктор. Уходили из гостиной мы с ним последние, и я попросил генерала:

– Придумай что-нибудь, чтобы защитить Лену и детей. Очевидно, что они попадают под удар. Авиакатастрофу тоже можно представить, как случайное происшествие.

– Да, – согласился Виктор, – уже не первый день думаю. Сложность в том, что непонятно откуда и кто наносит эти удары.

– Тайное общество? – спросил я генерала, понимая, что он точно должен знать всё о таких организациях.

– Да, но не те, которые нам известны. Эти мы контролируем. Здесь же какой-то новый монстр подрос.

Виктор выглядел задумчивым и усталым.

– Может быть, это то, о чём говорил Иван? Наш аналог англосаксонского мирового правительства? – предположил я.

– Да, возможно. Но о его существовании нет достоверных данных. Либо это фантазии и желания нашей элиты, либо у этого псевдоправительства очень серьёзный уровень конспирации.

– Судя по всем убийствам, работали профи, – сказал я.

– Я бы сказал, не просто профи, а лучшие в своём деле. Такие услуги стоят очень дорого. Если это дело рук этого правительства, то у него неограниченный бюджет.

– Как в ФСБ могли просмотреть создание такой организации? – спросил я.

– Так ведь её же официально никто не регистрировал, – улыбнулся Виктор.

Встреча с президентом

Известие о том, что частный самолёт компании, на котором летели в Лондон Семён, Лена и Наташа, разбился, застало меня на пороге загородной резиденции президента. Звонил Андрей, мой вице. Его голос казался сухим, слишком сухим даже для делового Андрея. Именно эта чрезмерная сухость и указывала на то, насколько мой первый заместитель был потрясён. Как будто все эмоции вошли в ступор.

И этот эмоциональный ступор в тот же момент передался и мне. Услышав новость, я, на вид спокойно, слишком спокойно, отдал телефон охране, и молча в сопровождении двух человек из свиты президента проследовал в приёмную. Все мысли исчезли из головы. Ничего. Ни одной эмоции. Полный эмоциональный ступор.

Через пару минут пришёл президент. Он приветственно обеими руками пожал мне руку, обхватив своей левой рукой моё предплечье. Я сухо поздоровался с ним. Он понял моё состояние.

– А, новость уже дошла до тебя, – обыденно заговорил он, как будто речь шла не о гибели близких мне людей.

– Не переживай, твоих там не было, – спокойно и рассудительно продолжил он. – ФСБ провели операцию. Борт был пустой. Твоя семья сейчас летит на Сейшеллы, для них там зарезервирован отдельный остров, тот самый, на котором ты когда-то в девяностых отдыхал с семьёй. Генерал Пермяков сказал, что там вы с женой были счастливы. Пусть позагорают, дайвингом позанимаются. Опять же спа с лепестками экзотических цветов, релакс. Отдохнут и забудут весь этот кошмар: похороны за похоронами. А мы пока разберёмся с теми, кто на вас такую охоту объявил.

Президент говорил быстро, но чётко. Также быстро он сел в кресло, пригласив жестом меня занять место рядом.

– Но об этом никто не должен знать, – продолжил он.

– А пилоты? Обслуживающий персонал? – совсем не в тон перебил я его. Всё-таки известие выбило меня из колеи. Я вроде бы понимаю, что не нужно перебивать президента, но не могу не спросить.

– Я же сказал: весь борт летит на Сейшеллы, – спокойно ответил он, и пояснил:

– Другой борт. Наш самолёт, а люди ваши. Ваш же самолёт взорвали над Ламаншем. Наши люди взорвали. Никто не пострадал. Экипаж катапультировался. Сейчас все сми, особенно западные только и трезвонят, что об этой катастрофе. Пусть думают, что семья Айдашева погибла. Самолёт от взрыва разлетелся на куски, которые упали в море в разных местах. Так что в такой ситуации тел можно и не найти. Это естественно.

Президент налил из графина стакан воды и предложил мне выпить. Я не стал отказываться.

– Только об этом никто не должен знать, Дмитрий Петрович. Никто. Даже Иван … Тебе я говорю только из человеческих соображений: слишком много потерь для одного человека, пусть даже и потерявшего память. Ты же нам сейчас нужен в полном здравии, особенно это касается твоего ума. Идёт война. Война не на жизнь, а на смерть. Но победить в ней можно не оружием, а умом.

Президент знал, кто перед ним, и ломать комедию не собирался. Его манера обращаться ко мне по имени и отчеству с одной стороны и на ты – с другой, удивила и обрадовала меня одновременно. Он вёл себя со мной, как с человеком, которого хорошо знает. Однако с Дмитрием он не был хорошо знаком. Значит, президент рассчитывает на хорошие отношения со мной в дальнейшем.

Услышав слова президента о том, что идёт война, я вспомнил, зачем собственно хотел его увидеть, и рассказал о меморандуме, который так напугал Олега, что он чуть было сгоряча не подписал непроработанный договор и не отдал часть отрасли англичанам. Рассказал и об ужасе банкиров.

– А они-то чего, собственно говоря, боятся? – вместо ответа на мой вопрос начал развивать тему банкиров президент. – Они прекрасно понимают, что их хозяевам за океаном война – это сундук с золотом на дне морском. Рано или поздно обязательно за ним нырнут.

– Речь идёт о глобальной, мировой войне, – осторожно попытался я объяснить, чего все боятся.

– Знаю, существует такой меморандум. Мне его тоже показывали, – как-то хитро улыбнулся президент, – и чья только подпись там не стоит?! Даже моя. Вот только не помню, когда я её чирканул. Не иначе был пьян. Правда, не помню, чтобы я так пил.

– Могу я сказать Ярыгину и другим банкирам, что меморандум – липа? – спросил я президента.

– Конечно, можешь. Вот только он – не липа. Он существует. И, как всякий меморандум, является руководством к действию. Разве будет кто-то на документах такого уровня создания и секретности разбираться, чьи на самом деле там подписи стоят? На это и расчёт. Мол, в мире уже всё решено, и все президенты, на вид такие разные, на крючке у одного и того же кукловода. Все играют свои роли, каждый на своём месте, а режиссёр один. Понимаешь? Кто-то хочет создать у людей, в чьих руках капитал и промышленность, настроение предопределённости. Я бы даже сказал – обречённости.

Я понимал. Где-то есть кукловод, решивший, что весь мир – это куклы, которыми можно манипулировать по своему усмотрению. Но кто он?

– Зачем и кому это нужно? – всё-таки вставил свой вопрос я. Хотя ответ мне был уже ясен.

– Кому, кому? Уж во всяком случае не обычным людям, не человечеству. Обречённость – это тормоз прогресса. Она делает людей хуже. Ведь обречённому уже всё равно, что будет потом. Главное сейчас урвать свой куш, да побольше. Радоваться жизни, да пошире. Зато манипулировать испуганными проще. Они становятся внушаемыми и управляемыми.

Сделав небольшую паузу, президент продолжил:

– Кто-то пытается управлять миром, манипулируя сознанием людей. И этому кому-то прогресс не нужен. Сказать, что ему нужны только деньги, без прогресса и людей, конечно, можно. Но тогда можно и предположить, что мы имеем дело не с людьми, а с теми, кому плевать на людей, для кого люди – расходный материал, и в случае чего одних биороботов можно заменить другими. Впрочем, это уже из категории фантастики.

Президент улыбался открытой искренней улыбкой. Однако за его открытостью я почувствовал недосказанность.

– Дмитрий Петрович! – обратился он ко мне, передвинув своё кресло так, что теперь он сидел напротив меня. – Ты очень мне сейчас нужен в роли Олега Петровича. Возможно, именно этого от тебя и хотят ваши, а значит и наши, недоброжелатели, раз до сих пор никаких разоблачений не последовало. Им нужен Олег, а не Дмитрий. Давай подыграем. Дадим им Олега.

– Хорошо, – согласно кивнул головой я. Тем более что после потери памяти мне абсолютно безразлично, кто я: Олег или Дмитрий.

– Вот и славно. Думаю, пока ты – Олег, опасность лично тебе не грозит. Очевидно, что тот, кто за всем этим стоит, желает, чтобы отрасль не уплыла заграницу, раз Семён им был не интересен, и в самолёт была заложена бомба, которую наши специалисты вовремя заметили. В этом наши интересы совпадают.

Я понял, всё-таки бомба была. Кто-то хотел убрать всю мою семью.

– Зачем тогда было убивать Олега? – задал я резонный вопрос.

– Мы не знаем, что на самом деле произошло. Возможно, Олег состоял в какой-то тайной организации и после того, как увидел меморандум, или ещё по какой причине, решил из неё выйти. Только из них не уходят. Тогда его могли ликвидировать, заменив братом, который не в курсе его разочарования. А чтобы брат не вспомнил, кто он, ему стёрли память.

– Но ведь понял. Точнее узнал, – вставил я свою реплику.

– Понял. Но это для них не страшно. У тебя из-за потери памяти нет привязки к прошлому. А потому теперь тебе можно нарисовать любое прошлое. То есть в общую картину прошлого, с которым ты знакомился всё это время, – показал свою осведомлённость о моих делах президент, – тебе могут вкрапить отдельные фрагменты, которых не было, но ты будешь думать, что были и придерживаться соответствующей линии поведения.

– И как же я узнаю, что моё, а что – ложное? – спросил я, задумавшись. Такое мне в голову ещё не приходило.

– Вот тут я рассчитываю на твой аналитический ум. С тобой лично мы были знакомы так, слегка. Шапочное знакомство. Но вот Олег о тебе был очень высокого мнения. Он гордился тобой, как учёным. Однажды даже сказал примерно следующее: «Будь Дмитрий на моём месте, мы бы уже давно были впереди планеты всей по редкоземельным. У него дар быть первым».

– А это нужно? Быть впереди планеты всей по редкоземельным? – спросил я.

Президент опять улыбнулся на этот раз мимолётной улыбкой, которая быстро сошла с его лица. И, став совершенно серьёзным, ответил:

– Нужно, Дмитрий Петрович! Очень нужно.

– Зачем? – едва заметно я пожал плечами в недоумении. Действительно, зачем нам нужно быть первыми в этой области?

– Это политика. Мы прогнулись в девяностые. И даже в нулевые продолжали прогибаться, думая, что наше поведение оценят. Не оценили. Советский Союз кормил кучу прихлебателей за своими пределами, и всё лучшее отдавал в республики: Прибалтику, Кавказ, Украину. И это не оценили. Зато тогда весь мир был вынужден считаться с силой Советского Союза, с тем, что во многих областях он был первым. И сейчас нам очень нужно быть сильными. Хотя бы для того, чтобы наложить вето на меморандум, о котором мы сегодня говорили. Чтобы у нас хватило сил это сделать, а у остальных – уважения к нам, чтобы прислушаться и последовать за нами. Следуют же за первыми и сильными. Пора опять становиться первыми. Брать флаг в свои руки и под этим флагом объединять тех, кто захочет объединиться. А захотят те, кто увидит в нас силу, для кого мы опять станем первыми. Не нужно больше вкусных костей голодным псам. Они этого не ценят: и кость сглодают, и руку дающего при удобном случае куснуть норовят. Но зато уважают силу и первых. Мы не так уж и сильно отличаемся от животных. К сожалению. Как отдельные личности, так и общество в целом.

– То есть от меня требуется не только сохранить отрасль, но и приумножить? – спросил я, понимая, что президент ждёт большой работы.

– Совершенно верно. Срок – три года.

– Если я погибну, умру, заболею, что будет с отраслью? – подвёл я разговор к завещанию, – кому я должен её передать? Олег хотел переписать завещание на Семёна, так как был в обиде на меня.

Президент пристально посмотрел мне в глаза. Он не торопился с ответом. Может быть, не знал, что ответить. Или гадал, стоит ли говорить об этом вообще. Наконец, он заговорил:

– Олег Петрович! Давай я буду теперь только так тебя называть. Дмитрий Петрович умер. Его больше нет. Жаль великого учёного, но ничего не поделаешь. Стране сейчас нужен Олег Петрович. Олег Петрович Айдашев своё завещание уже составил, насколько мне известно. Семён на какое-то время вне игры. Может быть, месяц, два, три. А может быть, и годы. Всё будет зависеть от того, как ФСБ сработает и поймает убийц. А вдруг не поймает? Может оказаться, что мы имеем дело с такой организацией, которая и ФСБ пока не по силам.

Я удивлённо посмотрел на президента. Неужели те, кто стоит за всеми убийствами, могущественнее самой могущественной организации страны?! Президент понял мой невысказанный вопрос.

– Я не утверждаю, – сказал он, – мы действительно можем только догадываться, что за годы развала СССР и после, когда ФСБ ослабло, выросла какая-то сила, которая хочет подмять под себя наш олигархат, наши банки, нашу промышленность. И эта сила, как это не странно звучит, не заморского происхождения. С заокеанскими и европейскими партнёрами всё более-менее ясно. Мы знаем всех, кто у них на крючке, сколько получает, что должен делать, какие посты занимать и т.д. Здесь же мы ничего не знаем. Мы не знаем даже, чего этой силе надо? Восстановления Советского Союза? Вряд ли. Переворота в стране? Тоже не похоже. Смещения меня с должности? И здесь никаких зацепок.

Президент сам задавал вопросы и сам на них отвечал. Я понял, он размышляет вслух. Я же являюсь свидетелем его раздумий, а потому вмешиваться и прерывать его не стоит. Поэтому я спокойно сидел в не очень удобном кресле, которое больше походило на стул, дорогой, с ручками, но стул, и слушал.

– Я думаю, Олег, – обратился он ко мне, опустив отчество. Именно так он, по-видимому, общался с Олегом, – они непременно выйдут на тебя, откроются тебе, попробуют завербовать в свои ряды. Ты им нужен для чего-то. Нам же важно понять, кто они такие, каковы их планы, расстановка сил.

Президент откинулся на своём стуле, опять пристально глядя мне в глаза, как бы спрашивая меня, готов ли я к такому повороту. Я был готов, а потому сказал:

– Возможно. Не зря же Светлана Караулова возникла в Китае.

– А эта! – президент поморщился. Я понял, что у него не самое лучшее отношение к этой женщине.

– Знаю, знаю, – продолжил он, – её мать после смерти твоего отца оказалась невостребованной в ГРУ. В то время мы потеряли много разведчиков, специалистов, потому что шёл развал силовых структур. Потом она исчезла из поля зрения. Думали, что с ней что-то случилось. Ну, кто-то в бетон закатал, например. Потом она засветилась в некоторых делах теперь уже в качестве киллера. Заделалась, по-видимому, вольнонаёмной. Деньги сделали своё дело. Впрочем, мы не исключаем, что она работает на ЦРУ. Во всяком случае, не гнушалась заказами и от них. Когда подросла дочь, Караулова взяла её в дело. Возможно, именно дочь попробует найти к тебе подход.

– Собственно, я могу ускорить это. Она дала мне телефон для экстренной связи.

Президент по-деловому посмотрел на меня, ожидая продолжения и ничуть не удивляясь тому, что именно ему я рассказываю то, о чём ещё никому не говорил.

– Попробуй. Но помни, это очень опасно.

– Могу я доверять Виктору? – спросил я прямо.

– Думаю, да, – однако, в голосе президента мне послышалась неуверенность. Через несколько мгновений он добавил:

– Генерал Пермяков … ничем не скомпрометировал себя. На протяжении многих лет верой и правдой служит твоему семейству. И Отечеству. Что немаловажно.

Президент сам не знает, кому можно доверять, а кому – нет. Я это понял, и на какое-то мгновение мне стало жаль этого человека. Окружённый свитой придворных, он практически один. И сейчас, общаясь со мной, по факту вербуя меня в свои ряды, он также не доверяет мне. Нет, ни в чём не подозревает. Но и не доверяет. Я решил, что самое время задать ему очень каверзный вопрос:

– Вы не допускаете мысли, что меня закодировали на Ваше устранение? Вдруг кто-нибудь из Вашего окружения сейчас войдёт и скажет кодовое слово? Или Вы сами можете его сказать, потому что часто произносите?

Президент без тени улыбки посмотрел мне прямо в глаза и ответил:

– Мы не нашли в твоём подсознании и тени кода. С тобой работали и сейчас работают тоже наши лучшие специалисты.

Я вопросительно уставился на него, ожидая продолжения, но продолжения не было. Тогда я решил капнуть поглубже:

– Вадим? – спросил я.

– Какой Вадим? Тебе не нужно знать ни имён, ни фамилий, как не нужно знать и самих этих специалистов.

– Мне показалось, что у меня как-то во время медитации был контакт с кем-то из органов, кто назвал себя Вадимом, – ответил я на вопрос президента.

Президент молчал, по-видимому, что-то осмысливая. Не дождавшись продолжения, я спросил его:

– Если есть такие специалисты, разве они не могут прозондировать подсознание других людей и найти ниточки, ведущие к этой организации?

– В том-то и проблема: не получается. Как будто нет никакой организации. По факту – есть. А люди все – как будто чистые.

– Может быть, вашим специалистам всё-таки не хватает профессионализма? В таком случае, нельзя доверять и их заключениям относительно меня.

Я продолжал гнуть свою линию, озвучивая тревожащий меня вопрос: бомба я или нет? Что за тиканье я слышу в себе периодически? Слуховые галлюцинации? Или всё-таки программа? Президент понял мою тревожность.

– Не волнуйся ты так, Олег, – сказал он успокаивающим тоном, – меня есть кому защитить.

– Ну, а если я прямо сейчас превращусь в зомби и накинусь на Вас? Мы же здесь совсем одни, – не унимался я.

– Мы не одни, – ответил президент, – будешь обезврежен, как только попытаешься что-либо сделать.

От души отлегло. Я понял, всё время нашего разговора я на мушке. И это меня не только не испугало, а, наоборот, успокоило и, пожалуй, порадовало. Всё под контролем.

Президент встал. В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет-зал вошёл человек, которого я раньше не видел, или которого забыл. Высокий стройный мужчина лет сорока, коротко постриженный, с глубоко посаженными серыми глазами, по-военному приветствовал президента и в ожидании замер перед нами.

– Познакомьтесь, Олег Петрович. Полковник ФСБ Павел Корчагин. Назван своими родителями в честь легендарного героя повести Николая Островского «Как закалялась сталь». Помните?

Президент хитро улыбнулся и пристально посмотрел на меня. Я не помнил. Изучение литературных произведений не входило в программу материалов, загруженных в мою память в последнюю пару месяцев.

– Этому человеку я доверяю полностью. Чего и Вам советую, – продолжил президент, – а потому прошу любить и жаловать, потому что с этого момента Павел Александрович – Ваш телохранитель. И связь с Кремлём. Кроме того, он обладает экстраординарными психологическими способностями и незаметно для кого бы то ни было прощупает Ваше окружение на предмет угроз. Заочно у нас ничего не получилось. Поэтому придётся ему поработать рядом с Вами.

Я естественно не возражал.

– Вот и хорошо, – встал со своего места президент, всем своим видом показывая, что наша встреча подошла к концу.

Павел Корчагин

Павел Александрович Корчагин сразу же приступил к своим обязанностей. Потому возвращался я домой, уже сидя в одной машине вместе с ним. Джон и Сергей ничем не выдали своего отношения к тому факту, что Кремль выделил мне ещё одного телохранителя, который с этого момента должен быть всегда рядом со мной. Их внедорожник, как обычно, сопровождал мой лимузин.

В пути мы молчали. Я осознал, что устал. Нет, не физически. Я устал получать плохие известия. И хотя весть о гибели семьи Олега, которая теперь и моя семья, оказалась ложной, я её всё-таки получил. Так же как вчера получил весть о гибели Вики, а незадолго до этого узнал о гибели учёных, доктора, повара, охранника… И о гибели своей матери, жены и ребёнка. Пора положить этому конец. Но как?

Думая об этом, я почувствовал, как во мне поднялась волна негодования. За всё время, которое я себя помню, я впервые ощутил в себе эту эмоцию. Я понял, что попросту зол. Очень зол на того или тех, кто всё это устроил, кто превратил мою жизнь и жизнь людей, меня окружающих, в кошмар.

Я вспомнил тревожные глаза Семёна, устремлённые на меня, когда сегодня на рассвете мы прощались; мимолётный поцелуй в щёку Наташки, и, наоборот, долгое объятие Лены, которым она, казалось, пыталась остановить мгновение, задержаться хоть так на пороге нашего дома.

Я не поехал в аэропорт. Провожал их Виктор. Мы же с Иваном остались стоять перед парадной дверью, глядя на два удаляющиеся автомобиля: один с моей семьёй, другой – с Виктором и охраной.

Мои раздумья прервал голос Павла Корчагина:

– Олег Петрович!

Я отчётливо услышал этот голос у себя в голове. Но вокруг было тихо. Я недоумённо посмотрел на рядом сидящего человека. Он слегка улыбнулся и подтверждающе кивнул.

– Я разговариваю с Вами с помощью мысли, – опять услышал я отчётливый голос в голове.

– Подтвердите, – также мыслью потребовал я подтвердить или опровергнуть наличие мысленного контакта.

– Олег Петрович! Вы всё правильно поняли, – услышал я теперь сказанные вслух слова.

– Как Вы это делаете? – спросил я вслух.

– Годы тренировки, – также вслух ответил Павел, и опять в голове возник его голос:

– Но лучше нам с Вами научиться общаться незаметно для окружающих.

– Это сложно? – также мысленно спросил я.

– Достаточно. В голове не должно быть никаких мыслей. И Ваш мозг должен быть открыт.

– Сейчас он открыт? – удивился я, ведь перед этим контактом мой мозг был занят размышлениями и воспоминаниями.

– Я открыл его, – услышал я ответ, – вклинился в Ваши мысли.

– Вы всегда так можете?

– Нет. Сейчас у меня были время и возможность: Вы сидите рядом со мной, достаточно расслабленный и не защищающийся.

– Можно защититься? – продолжал я расспрос.

– Конечно, можно. И важно этому научиться. Для этого представьте себя в чёрной пирамиде, стоящей на чёрном шаре. Внутренние стенки пирамиды пусть будут зеркальными.

Я живо вообразил пирамиду и шар.

– Теперь сквозь себя пропустите золотой крест.

Я сделал и это. И вдруг воображаемая картинка ожила: золото креста стало двигаться вверх, осыпая золотым дождём пирамиду и насыщая каплями-золотинками черноту граней. Мне даже показалось, что я почувствовал шевеление своих волос на голове. Пирамида же начала медленно двигаться по часовой стрелке на шаре, который остался неподвижным под моими ногами.

– У Вас получилось, – услышал я в мыслях голос Павла.

– Разве? – спросил я, но ответа не получил.

– Расскажите мне о Вадиме, – вслух спросил Павел, и я понял, что он слышал наш с президентом разговор. С помощью приборов или силы мысли – не знаю, но слышал.

– Я могу вспомнить ту медитацию, и Вы сможете её считать, раз Вы слышите мои мысли, – также вслух сказал я.

– Для этого нужно убрать защиту, – опять в голове возник голос, – позвольте кресту разрастись и разрушить пирамиду.

Я понял, что созданная мной защита блокирует возможность чтения моих мыслей, но не подступы ко мне. Мысленно я увеличил крест внутри себя до размеров, когда он вышел сквозь пирамиду и, действительно, разрушил её. Но прежде чем перейти к воссозданию медитативных переживаний, мне необходимо было связаться со Светланой Карауловой.

– Можно, я воспользуюсь Вашим телефоном? – спросил я полковника, понимая, что своим сейчас лучше не пользоваться.

– Можно, – он тут же протянул мне свой сотовый.

Я набрал телефон, который запомнил наизусть, прежде чем выбросил в китайском отеле визитную карточку. Через пару гудков динамик телефона воспроизвёл обычное «Слушаю».

– Анечка, солнышко. Я так по тебе соскучился. Хочу срочно тебя увидеть, – произнёс я слова пароля.

Связь прервалась. По-видимому, на том конце кто-то нажал на красную кнопку.

Я недоумённо посмотрел на Павла, которого не только не удивили сказанные мной слова, но он понял мой немой вопрос.

– Думаю, Вам сейчас перезвонят, – ответил он на него вслух, – нам следует подождать.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и пары минут, как, действительно, раздался звонок.

– Слушаю, – ответил я.

– Олег Петрович? – услышал я вопросительные интонации в голосе Светланы, который узнал сразу же.

– Да, это я. У меня есть вопросы, на которые нужны ответы, – по сути, я предложил встретиться, потому что вряд ли ответы возможны по телефону.

Светлана меня поняла правильно:

– В пять часов в храме Иоанна Воина на Якиманке. Он расположен на Вашем пути из дома в Кремль, Вы его только что проехали.

Светлана оказалась осведомленной обо всём, что со мной происходит, в режиме реального времени. Этот факт мог бы меня удивить, но я принял его, как должное, хотя и понимал, что так быть не должно. Следующие её слова показали, что она знает не только то, где я нахожусь в данный момент времени, но и то, что случилось с моей семьёй. Во всяком случае, официальную версию происшедшего.

– В Вашем состоянии вполне естественно посетить церковь, ища поддержки и защиты у Бога, – сказала она, – да и о душах погибших помолиться стоит.

Я согласился. Прежде чем отключить телефон, девушка добавила:

– Не думаю, что отвечу на все Ваши вопросы, но кое-что прояснить могу. В церковь войдите без охранников. Пусть с Вами будет только человек Кремля.

Связь закончилась. Я отдал телефон Павлу и тут же вслух сказал:

– Приступим к делу?

Павел кивнул, а в голове у меня опять возник голос:

– Просто вспоминайте, как всё было.

Я мысленно воссоздал свои видения во время медитации: вращающийся туннель, шар, отца на параде со словами: «Дмитрий Петрович, слезай, пора уступить место брату», деревянный дом, очаг – всё, что в то утро я ощущал, слышал и видел в своём внутреннем мире.

К окончанию этой процедуры мы уже подъезжали к дому.

– То, что Вы мне сейчас показали – очень важно, – услышал я в голове голос Павла, – не думаю, что с Вами тогда общался наш человек. Возможно, это вообще был не человек. Такое бывает.

Я недоумённо посмотрел на полковника. Он, что религиозен?

Павел понял, о чём я подумал, и тут же ответил на мой невысказанный вопрос:

– В мире есть силы, которые способны воздействовать на человека. Мы изучаем эти феномены тоже, но пока что не можем с полной достоверностью сказать, что это за силы. Религиозное объяснение: бесы или демоны, так называемые падшие духи, – возможно, не так уж и безумно. Хотя и достаточно упрощённо. Кроме того, Ваш случай больше похож на общение с человеком, но вряд ли это был наш сотрудник – не тот почерк. Да и нет у нас подобных Вадимов. Имён же – ни свои, ни вымышленные – мы не называем. Да и стараемся действовать так, чтобы наши действия не были заметны людям.

– Разве? – удивился я, ведь наш разговор сейчас был мне очень заметен.

– Сейчас другое дело. Сейчас мы с Вами союзники. Я не столько изучаю Вас, сколько налаживаю с Вами связь, учу Вас быть со мной в контакте и пресекать считывание с Вас информации другими людьми.

– У Вас хорошо получается, – мысленно сказал я.

– Да, это моя профессия, – как-то спокойно без тени пафоса подтвердил мои слова своей мыслью Павел. Или при мысленном общении эмоции не воспринимаются?

Как только я вышел из машины, то увидел спешащего мне навстречу Ивана. Вслед за ним семенила тётя Зина, которая, по-видимому, приехала из их с сыном резиденции на Рублёвке, пока меня не было. Лица обоих выражали горе и испуг. Они уже знали о случившейся трагедии с моей семьёй, но не должны знать о том, что все живы.

– Больше никого не впускайте в свою голову, постройте пирамиду, – услышал я в голове мысль Павла, прежде чем заговорил с встречающими меня Иваном и тётей Зиной.

Тётя Зина сразу же подошла ко мне и с ходу заключила в свои объятия, из глаз её хлынули слёзы. Я понял, эта женщина, для которой наша семья уже давно стала её собственной, сегодня утром испытала настоящий шок, её горе неподдельно.

– Как же так? Как же такое могло случиться? – только и твердила она эти две фразы, повторяя их по кругу.

– Мама успокойся, – вмешался Иван, – позволь Олегу пройти в дом.

Тётя Зина послушала сына и отпустила меня из своих объятий. Мы направились в дом. Я чувствовал на себе встревоженные взгляды прислуги и охранников, хотя никто из них не попался мне на глаза. Разве что сзади остановилась сопровождающая нас машина с охраной и из неё вышли Джон и Сергей.

Интересно, как я смотрюсь со стороны? Никто не должен усомниться в том, что я сломлен горем, как отец, который только что потерял своих детей и свою пусть бывшую, но жену. И хотя горя в душе не было, горечь и злость от всего случившегося её ещё не покинули. Мне даже показалось, что эти две разъедающие душу эмоции немного согнули мою спину, придав мне вид сломленного горем человека. Что ж! Именно это сейчас и нужно.

Когда мы вошли в гостиную, я растерянно остался стоять посреди зала, не понимая, что мне следует делать в данный момент. Действительно, каковы должны быть действия по-настоящему горюющего человека? Плакать, кричать, звать на помощь, клясться отомстить? Что я должен делать, чтобы казаться убедительным? Мне нужно хорошо играть свою роль, чтобы даже проницательный Иван ничего не заподозрил. Не заподозрит он – никто не поймёт. Ни прислуга, ни охрана, ни кто бы то ещё.

Иван подошёл ко мне, и теперь уже он обнял меня, стараясь таким образом выказать своё горе и свою поддержку мне.

– Держись, брат! – только и сказал он. Я кивком головы поблагодарил его. Но говорить что-либо мне не пришлось.

В комнату влетел Виктор, его движения были резкими, что так не походило на основательного генерала.

– Ты как? – начал он сходу выяснять моё состояние.

Что я мог ответить? Да и не требовалось от меня ответа.

Виктор подошёл к столику с виски и разлил напиток по стаканам. Один из них он протянул мне, другой дал Ивану. Тётя Зина, которая была тут же, взяла свой стакан и залпом выпила его весь. Также залпом выпил свой стакан и Виктор, который сейчас выглядел не столько убитым горем, сколько каким-то взбудораженным и, пожалуй, даже озлобленным. Впрочем, было на что злиться: Лена была близка ему, да и детей он любит. Хотя авиакатастрофа и была «мнимой», покушение на их жизни – вполне реальный факт и весомая причина для его злости. Его горе, как и моё, должно выглядеть искренним. Вот только проявляться горе может по-разному: кто-то плачет, а кто-то готов мстить и убивать.

Иван, взяв стакан, который ему вручил Виктор, отошёл от меня в сторону и присел в одном из кресел. Я последовал его примеру и также сел в кресло, держа в руке хрустальный стакан с напитком, который мне совсем не хотелось пить. Я пригубил виски, сделав небольшой глоток.

– Пей, полегчает, – сказал Иван, медленно, но верно, допивая свою порцию виски.

Я сделал ещё один глоток. Крепкая жидкость обожгла моё нутро. Больше пить я не мог.

– Что теперь делать? – всхлипнула тётя Зина. – Что делать? Только Анечку похоронили. Дмитрия, Аллу, Павлика. Что же это такое происходит? Как же жить дальше? Каким же иродам это нужно?

Бедная женщина, казалось, своими вопросами, полными отчаяния и безысходности, которые сыпались один за другим, цеплялась за присутствующих в зале как будто в надежде, что кто-то из нас сейчас скажет что-то такое, что утешит её, успокоит. Тётя Зина искала успокоения, так проявлялось её горе.

В этот момент Иван заметил застывшего в дверях гостиной Павла Корчагина, который наблюдал за нами и не решался войти в зал.

– Это кто? – спросил он то ли меня, то ли Виктора.

Виктор недоумённо пожал плечами.

– Мой телохранитель, назначенный на этот пост самим президентом, – ответил я.

Теперь уже и Виктор недоумённо посмотрел на Павла. То ли разыграл удивление, то ли, действительно, ничего не знал о моём новом секьюрити.

– Ты шутишь? – только и сказал Виктор.

– Нет, правда.

Павел понял, что пора представиться генералу и, взяв под козырёк, которого на нём не было, по-военному отрапортовал:

– Полковник Корчагин Павел Александрович.

– Ты шутишь, – на этот раз уже не спрашивал, а утверждал Иван.

– Павел Корчагин? – недоверчиво спросила тётя Зина, от изумления на время перестав плакать.

– Так точно, – ответил полковник, – назван родителями в честь героя всем известной повести Николая Островского «Как закалялась сталь».

– Бывает же такое, – заключил Иван.

– Получается, бывает, – вторил ему Виктор, бубня слова себе под нос.

– И что? Теперь он будет твой тенью? – спросил Иван, обращаясь ко мне.

– Да, так велел президент, – ответил я, – но Павлу Александровичу совершенно не обязательно стоять в дверях. Виктор, познакомь полковника с моей охраной. Пусть кто-нибудь покажет ему дом. Да и комнату надо выделить.

– Я ознакомлен с планировкой Вашего дома, – не скрывал своей осведомлённости Павел. По-видимому, его готовили в мои телохранители не один день.

– Идём, – сказал Виктор, выходя из гостиной. Павел последовал за ним.

Корни зла

В гостиной воцарилась тишина, прерываемая всхлипываниями тёти Зины. Иван налил себе ещё бокал виски и опять залпом выпил его. На него это было совсем не похоже. Он почти никогда не пил, тем более, крепкие напитки. Сейчас же алкоголем Иван стремился разбавить своё горе, заглушить душевные муки промилями.

– Тебе срочно нужно написать завещания, – наконец, проговорил он, и его слова прозвучали неожиданно: разве об этом сейчас стоит думать? Но Иван продолжил свою мысль:

– Понимаю, это звучит грубо и жестоко, но ты можешь оказаться следующим. Впрочем, как и я, и Виктор. Но больше у тебя никого нет. Только нам ты и можешь всё завещать. Либо государству. Что сказал по этому поводу президент?

Последний вопрос прозвучал резко. И, пожалуй, трезво.

Я ответил не сразу. Не потому, что думал, что ответить. А потому что мысленно выстраивал пирамиду. Когда она начала вращаться, я сказал:

– Он дал понять, что его вполне устраивает существующее завещание.

– Это неправильно, – задумчиво произнёс Иван, – похоже, он хочет наложить лапу на отрасль.

– Ванечка, – обратилась сквозь всхлипывания к сыну тётя Зина, – может быть, не стоит о делах в такой день. Ведь Олегу так тяжело.

– И мне тяжело, но эти дела – будущее всей отрасли. Да и наше тоже. И не хотелось бы, чтобы эту отрасль отдали на расхищение родственничкам, кумовьям, одноклассникам и однокурсникам, пусть верным, но далёким от неё и ничего в ней не смыслящим. Они же способны только на то, чтобы из бюджета деньги в свои карманы организовывать, прикрываясь социалкой, нацпроектами, кризисами и т.д.

Ивана понесло. Теперь и в его душе появилась злость – алкоголь раскрепостил её.

– Думаешь, президент так глуп? – спросил я, подыгрывая ему. Такого Ивана я ещё не видел. Сейчас же хотел с ним познакомиться.

– Глуп? Нет, он не глуп. Вот только ценит не умных.

– Ты говоришь загадками, – я понял, что Ивана потянуло на философию. И не ошибся.

– В буддизме корнями всех зол на земле считаются три человеческих качества. Это агрессивность, жадность и глупость. Я же считаю центральным корнем глупость. Потому что только глупец может быть жадным и агрессивным. По-настоящему умный человек выше этих качеств, он подчиняет себе и свои желания, и свою злость. Превращает их в силу. Умный – не тот, у кого IQ зашкаливает и память хорошая, благодаря которой он тянет на интеллектуала. Умный тот, кто преодолел жадность и агрессивность, не задавил, а подчинил, и использует по требованию.

Иван опять налил стакан виски и залпом выпил его. Я не стал его останавливать. Он же продолжил свою речь.

– Посмотри вокруг. Мир дураков, глупцов, рабов своей алчности и злости. Тут 99% людей такие! Они готовы убивать ради денег и в приступе бешенства. Ради своей жадности и с помощью своей агрессивности они отравляют друг другу жизнь, будучи не в состоянии осчастливить своих близких. Они готовы воровать и давить друг друга ради продвижения по службе. Ими легко управлять. Именно такую гвардию воспитал за годы своего царствования наш президент. Именно такую. Выковал, можно сказать. Зачем они ему нужны: неумехи, управляющие страной? А я скажу зачем…

Глаза Ивана всё больше наливались гневом. Он опять налил себе очередной стакан виски и тут же выпил его. После небольшой паузы он продолжил свою мысль:

– Зачем нужны такие кадры? Экономика от этого всё ближе к коме, зато земля под троном не трясётся… Они же верные, в рот смотрят и крепко держатся за свои места.

– Ты, действительно, считаешь, что президент окружил себя некомпетентными людьми? Ты и нас считаешь некомпетентными?

Я попытался оторвать Ивана от захлёстывающей его озлобленности, которую у него видел впервые.

– Мы не у власти. Мы вынуждены этим духовным выродкам подчиняться. Ты посмотри, кто у него в советниках? Те, кто в девяностые губил, давил, прихватизировал страну ради себя, своей жадности. Пётр Алексеевич был не таким. Он спасал отрасль от подобных гадов. Ельцину памятник поставили, музей какой открыли! За что? За то, что совесть свою алкоголем заливал? Это, пожалуй, было самым честным и порядочным, что он делал. И сейчас, если ты не напишешь новое завещание, отрасль достанется этим недоноскам. Конечно, её сначала национализируют, а потом распилят.

Последними словами Иван буквально выстрелил в меня. Я поймал взгляд его абсолютно трезвых глаз, которые пристально и требовательно смотрели на меня. Но это длилось всего одно мгновение. Передо мной опять был сильно опьяневший и расстроенный до злости человек.

– Ну, поменяю я завещание…, – начал я развивать свою мысль, но Иван меня перебил:

– Сегодня же. Завтра может быть поздно.

– Хорошо, – как можно спокойнее, стараясь потушить его озлобленность, произнёс я, – допустим, сегодня я напишу завещание. Передам в нём всю отрасль, включая всё то, что было завещано Семёну и уже переписано на него, тебе или Виктору. Кстати, кому лучше? Или обоим?

Я спросил совета, Иван не заставил себя ждать.

– Отрасль для Виктора обуза. Запиши на него недвижимость. Отрасль же завещай мне. Если жив останусь, обещаю, она будет процветать. И не достанется ни Крису, ни Норману, ни Кремлёвским прихвостням, пока я жив. Я даже больше сделаю: я раздавлю Стоунов и Норманов. Создам одну редкоземельную империю на весь мир. В ней будут самые высокие технологии, самые опытные специалисты.

– А кому ты завещаешь эту империю? – задал я резонный вопрос.

– Достойному человеку, которым не будут править жадность и агрессивность. Человеку, одержимому идеей развития и процветания.

– Такому, как ты? – перебил я тираду Ивана. Одержимые даже хорошей идеей, может быть, и сделают что-либо доброе, но какой ценой? Вряд ли одержимость способна трезво оценивать ситуацию. Неужели Иван говорит о себе?!

– Да. Такому, как я, – просто согласился он, – я, действительно, достиг достаточных духовных вершин, чтобы понять, что деньги в этом мире всего лишь средство. Так же как и глупцы, с помощью которых президент держится у власти. Но он недостаточно умён, если не понимает, что окружать себя надо умными людьми. Только они помогут ему не только удержать власть, но и развить страну, сделать её по-настоящему великой. Только умные сделают всё, чтобы общество в этой стране состояло не из серого алчного и злого быдла, а из развитых интересных людей, способных на большие свершения и научные прорывы, с которыми есть, о чём поговорить, и которые не будут завидовать успехам соседа. Тогда после нас потопа не будет. Ради этого стоит жить! Я за умную Россию!

– Я тоже за умную Россию, – согласился я с ним, – думаю, что и президент это понимает.

Мои последние слова только подлили масла в огонь:

– Понимает? Брось! Он понимает только то, как окружить себя пусть недалёкими, зато верными людьми. И совсем не понимает, что верность – это удел умных, которые способны расставлять приоритеты и понимать, что судьба страны много важнее, чем счёт в банке и бриллианты, припрятанные на безбедную старость. Именно умные, когда на кону будет собственная шкура и благополучие, не предадут достойного правителя. Либо наш президент не считает себя таковым, либо он, действительно, совсем не так уж и умён.

– Думаю, ты преувеличиваешь, – спокойно сказал я, – президент – цельный человек и достаточно умён, чтобы понять, на кого можно положиться, а на кого – не стоит. Возможно, его окружение не так уж и плохо, как ты думаешь. А возможно, не он себя кем-то окружает, а его окружают. И выбирать не приходится – уже все выбраны.

– Хочешь сказать, у него связаны руки? – ухватился за мои слова Иван. – Ну, и кто их ему связал? Олигархи? Ты, например?

Я ничего не ответил.

– Не-еет, – растягивая гласную, произнёс он, – это мы под ним, а не он под нами. Царь-батюшка, до которого не доходит, что в стране творится? Что здесь люди не живут, а выживают, а пенсионеры доживают? Малый бизнес в стадии тихого умирания, средний бьётся в конвульсиях, живёт и докапитализируется только крупный и то из числа «своих»? Ты наивно веришь в нашего президента, как раньше простой люд верил, что Сталин не причастен к репрессиям и всё делается исключительно не его руками?

– Ты расстроен, – попытался прервать Ивана я, понимая, что весь наш разговор куда-то сейчас транслируется,– я тоже расстроен. Вряд ли мы сегодня способны мыслить трезво.

– Я способен, – по-пьяному икнув, Иван налил себе очередной стакан, – ну, и пусть я пьян. Я понимаю всё, о чём говорю. И готов подписаться под каждым словом. Думаешь, я – пятая колонна?

Он рассмеялся, правда, смех этот не был весёлым.

– Не-еет, – опять тянул он букву е, – я не имею к этим американским и европейским недошпионам и блюдолизам никакого отношения. И в отличие от большинства наших банкиров, хотя и формально служу ФРС, стараюсь делать это так, чтобы не в ущерб стране. Через наш банк хрен чего отмоешь! И я этим горжусь! Будь я на месте главы Центробанка, я бы уж точно поддерживал рубль, а не доллар, как это происходит сейчас. А поднял бы национальную валюту до золотого червонца. Потому что страна без сильной своей валюты – ничто, колония. И после этого ты мне скажешь, что мы противимся американской экспансии? Нет. Мы не противимся. Мы их чуть-чуть дразним на полях сражения, а на самом деле даём обогащаться на войнушке и питаем доллар. И это больно и неправильно. Россия сама достойна быть великой.

– Военные заказы пополняют бюджет страны, – попытался вставить я, чтобы отвести Ивана в сторону от негатива, который вместе с изрядной порцией выпитого виски распалял его сейчас всё больше и больше.

– Вот именно. Дожили. Бюджет пополняют военные заказы, углеводородная игла, немного атом и космос. Это же абсурд! Войны всегда грабили бюджет страны, и никогда не пополняли. Разве что карманы некоторых особо «одарённых» своими должностями или заводами личностей. Углеводородная игла зависит от цен на энергоносители, которыми уже давно управляют искусственно. И, к сожалению, этим процессом управляем не мы. Атом, космос – да, здесь мы ещё пока впереди планеты всей. Или почти впереди. Вот только всё больше и больше стран отказываются от атома, боясь обратной стороны этой «медали». Да и космос пора развивать дальше, а для этого нужны новые поколения двигателей. Наука нужна. А где она? Остаются налоги и сборы да спекуляции с долларом. Последнее, также как и война, обогащают отдельных выдающихся личностей, никак не государство. Что же касается налогов… Вот увидишь, в ближайшее время будут повышать налоги, изыскивать новые возможности собрать с бизнеса, а, главное, с простых людей очередные сборы. Жильё, земля, вода, еда, и даже воздух – всё, всё обложат. Потому что неоткуда больше взять денег. Уже всё или почти всё прихватизировано. А если ещё есть какое-нибудь госимущество, то его тоже будут распродавать. Причём распродавать это имущество будут преимущественно в иностранные лапы – их корпорациям, чтобы ещё сильнее становились. И это политика, направленная на поддержание и процветание России? Брось! Всё это для России – смерть. Медленная и верная. А я ей этого не желаю!

Я понял, что остановить Ивана сейчас невозможно. Ему нужно выговориться.

– Ты думаешь, живя в Женеве, я перестал быть патриотом? – спросил он меня немного плывущим от алкоголя голосом.

– Нет, не думаю, – кратко ответил я.

– Вот здесь болит, – указал он на своё сердце, – от всего безобразия, которое в стране творится. От того количества денег, которые отмываются и через банки уходят заграницу, из бюджета же вымываются. Как будто стоит такой золотодобытчик по колено в реке – в бюджетном потоке – и через своё ситечко просеивает золото. Крупинка к крупинке. И всё на собственный счёт, в собственный карман. Когда же подавятся наконец? Не-еет. Всё им мало.

– Коррупция и казнокрадство есть во всех странах, – вставил я.

– Но это не идёт на пользу государству. Особенно когда уже красть нечего, – резко парировал Иван. – Стране не хватает Павлов Корчагиных. Самоотверженных, верных делу и своему призванию. Таких, как в книге. Жаль, ты не помнишь её.

В зале повисла тишина. Мы оба молчали.

– Ты сегодня вечером напишешь новое завещание, – наконец не по-пьяному твёрдо сказал Иван, – это важно.

Я не успел ответить что-либо, в дверях появились Виктор и кремлёвский телохранитель полковник Корчагин. Тётя Зина, всё время нашего с Иваном разговора, сидевшая в стороне и тихо оплакивающая мою семью, к этому моменту почти успокоилась. И хотя её глаза и были на мокром месте, она вполне уже владела собой.

– Я пойду и посмотрю, что там с обедом, – сказала она и удалилась. Раньше следила за приготовлением обеда Анна Андреевна. Тётя Зина это знала, и сейчас решила взять на себя эту её обязанность. Тем более что она была хорошо знакома с поваром Эллой Матвеевной. Им есть, о чём поговорить. Уверен, та сейчас тоже плачет.

– Проходи, – приказным тоном и жестом, указывающим на одно из кресел, Виктор велел полковнику сесть. Павел Корчагин спокойной походкой подошёл к креслу, в котором только что сидела тётя Зина, и присел на его край. Виктор же налил виски в свой стакан и, подняв его в руке, сказал:

– За Леночку, Семёна и Наташку.

Залпом выпив спиртное, он окинул нас с Иваном суровым взглядом.

– Я найду того, кто это сделал. Обязательно найду, – сказал он таким тоном, что сомнения не оставалось – найдёт.

– Конечно, найдёшь, – подтвердил его слова Иван. После небольшой паузы он вопросительно и, пожалуй, даже с вызовом посмотрел сначала на Виктора, потом на Павла.

– Мало нам камер. Теперь ещё и этот шпион-телохранитель должен быть всегда при тебе? – резко и недоброжелательно спросил он то ли меня, то ли Виктора.

– Это распоряжение президента, – спокойно ответил я, – прими это, как его проявление заботы о нашей с тобой жизни.

– Заботы? – пьяно ухмыльнулся Иван. – Пусть о стране заботится!

– Тебя развезло, – охарактеризовал состояние Ивана Виктор, – никогда тебя таким не видел.

– А я никогда ничего подобного и не испытывал, – парировал Иван, – понимаю, что жизнь – это всего лишь прелюдия смерти. Знаю, смерть – это начало, а не конец. Мы, здесь оставшиеся, в гораздо худшем положении, чем… они.

Иван не смог выговорить дорогих ему имён: погибшие, как он думал, сегодня в самолёте люди уже давным-давно стали его семьёй, другой у него не было.

– Мы ограничены жизнью, а они уже нет, – продолжил он нетрезвые рассуждения о бренности бытия, – их души свободны и готовы либо к новым перевоплощениям, либо навсегда покинуть колесо сансары. Вопрос не в том, что их жалко. Жалко нас, здесь оставшихся без них. И нам с этим жить… Без них.

Иван замолчал и как будто о чём-то задумался. В зале повисла тишина. Так мы и просидели в полной тишине до того момента, как вернулась тётя Зина и позвала нас всех обедать. Даже полковник Корчагин по указанию Виктора сегодня последовал с нами за стол, чем вызвал ещё большее негодование и удивление Ивана. Я же догадался, Виктор знает, что этот человек отныне всегда и везде должен быть рядом со мной.

Встреча в церкви

Ели мы все молча. Впрочем, есть не хотелось. Мне не хотелось. Военные же – Виктор и Павел – уминали обед за обе щёки быстро и решительно в полном молчании. Их аппетит не сломит ни одно горе.

Я обдумывал слова Ивана. Сегодня я увидел друга и почти брата с другой стороны. Безусловно, он патриот. Только от его патриотизма стране может быть ещё хуже. Такими же патриотами были те, кто заставил царя отречься от престола в семнадцатом. Патриотами были и те, кто руководил и свершал русские революции. Да и не только русские. Любые революции. Эти патриоты в своём желании для страны лучшего будущего – процветания и развития – отправляли на эшафот королей в Европе, расстреливали царскую семью в России, убивали попов и кулаков, уничтожали интеллигенцию. Они тысячами, сотнями тысяч клали на фронтах Гражданской войны солдат – ещё вчера рабочих и крестьян, самый что ни на есть простой люд, которые и есть страна. Неужели, чтобы сделать что-то доброе, нужно обязательно убивать и уничтожать? Не допущение ли таких средств для достижения своих целей и есть одержимость?

Я посмотрел на Ивана. Он ковырял вилкой в своей тарелке, держа нож в другой руке. Было очевидно, его мысли сейчас далеко. Продолжает «жевать», как всё плохо в стране и какие все некомпетентные идиоты вокруг, включая президента? Или уже жалеет о сказанном по пьяни и в горе? Но Иван не жалел. Он вдруг отодвинул тарелку с приборами в сторону и произнёс, совершенно не обращая внимания на то, что за столом посторонний:

– Виктор! Я сказал Олегу, что он должен изменить завещание и…

– Не стоит об этом сегодня, – спокойно прервал его слова генерал, – этот вопрос требует трезвого разума, не опьянённого виски и горем.

– Нет, стоит, – твёрдо стоял на своём не самым твёрдым от выпитого спиртного голосом Иван, – мы не знаем, кто следующий. Вдруг Олег? И куда тогда уйдёт отрасль? На аукцион? Тем, кто больше отката пообещает Кремлю?

– Тебя несёт не туда, – попытался прервать его тираду Виктор, но у него ничего не получилось. Иван продолжал:

– Распилят и не заметят. Разве я не прав? – спросил он и тут же сам ответил:

– Прав. Бюджету и тем, кто его жрёт, очень деньги нужны.

– Послушай Виктора, – теперь я попытался прервать его, – давай отложим этот разговор хотя бы до завтра. Тем более что после обеда я хочу отправиться в церковь.

Последние мои слова возымели на Ивана действие, подобное холодному душу. Он удивлённо уставился на меня:

– Ты? В церковь?…

Помолчав немного и не получив ответа на свой вопрос, он продолжил:

– Ты никогда не был верующим…

– Раньше не был, – перебил я его, – да и сейчас не очень…

Я попытался объяснить своё состояние, не упоминая истинной причины моего похода в храм. Но когда произносил следующие слова, понял, что не вру:

– Душа болит. Очень болит. Обезболивающего средства в данном случае, кроме алкоголя, и то на время, нет, а пить и напиваться я не хочу. Да и нельзя мне – Аркадий Вениаминович категорически не велел.

Я назвал имя профессора Голикова, с которым Иван уже успел познакомиться, и потому он, соглашаясь с авторитетом доктора, согласно кивнул.

– Да, напиваться тебе не стоит…, – сказал он, растягивая слова, – а то, не дай бог, свихнёшься! Кто тогда будет завещание писать?!

В последних словах я услышал сарказм. Впрочем, не только я.

– Вань! Что с тобой сегодня? – спросил Виктор резко. – Всем плохо. Не нужно делать ещё хуже. Не напрягай Олега. Я тоже считаю, что завещание нужно написать, как можно скорее. Но сейчас, если он хочет в церковь – пусть будет церковь. Там людям в горе атмосфера помогает. Успокаивает как-то. Тебе бы и самому туда сходить не мешало.

– Я не хожу в церковь. Я уже давно не православный.

– Да какой ты не православный?! – примирительным тоном попытался вразумить Ивана Виктор. – Крещёный же. Многим русским людям йога не помеха для веры в бога.

– Я не говорю, что не верю, – с усмешкой произнёс Иван, – я, может быть, даже больше, чем многие верующие, верю. Потому что знаю – бог, как единое вездесущее Могущество, есть. Считай, что лично знаком… Когда много и глубоко медитируешь, обязательно с ним встретишься…

Слова Ивана становились похожими на пьяный бред. Да и не нужно мне было, чтобы Виктор сподвиг его отправиться вместе со мной в церковь. Поэтому я остановил разговор, вставая из-за стола и обращаясь к Ивану

– Тебе нужно отдохнуть, ты пьян.

Затем я попросил Виктора:

– Не следует меня сегодня сопровождать. Я, действительно, хочу побыть один. Церковь для этого – подходящее место. Отзови Сергея и Джона. Пусть останутся дома. Павел поедет со мной.

– Один телохранитель… – с сомнением в голосе начал Виктор. Я прервал его:

– Достаточно одного. И эскорта не нужно. Как видишь, в деле смерти это не помогает. Если меня захотят убить, то это может случиться где угодно и когда угодно. Ни один охранник не спасёт. Я просто хочу сегодня побыть один.

– Хорошо, – согласился Виктор, но тут же добавил:

– Вторая машина с охраной всё равно будет следовать за тобой. Иначе нельзя. Просто они не будут тебе мешать, и я скажу, чтобы из машины без надобности не выходили и в церковь за тобой не шли.

Такой расклад меня вполне устроил, и мы с Павлом Корчагиным покинули столовую. До назначенного Светой Карауловой времени оставалось чуть больше часа.

Я сходил в свою комнату, принял душ, как будто смывая с себя горечь пережитого и выплеснутый от горя на меня негатив Ивана. Переоделся, сменив тёмно-синий строгий костюм, в котором ходил на приём к президенту, на менее строгий, светлый, летний. Через полчаса вместе с полковником Корчагиным на заднем сидении машины, отделённым от шофёра звуконепроницаемым стеклом, мы отправились в церковь.

Всю дорогу Павел вслух наставлял меня, как следует себя вести в той или иной ситуации. Ни он, ни я не знали, чего следует ждать от Светы Карауловой. Встреча может пройти мирно, как в Китае. Правда, не совсем так, храм всё-таки. Или совсем иначе… Эта девушка – обученный киллер, убивать умеет. Да и прийти может не одна.

Так и случилось. Света действительно пришла не одна.

Когда мы с Павлом Корчагиным вошли в здание церкви, двери которой тут же за нами закрыла на замок невзрачная женщина неопределённого возраста, то сразу же увидели Свету и, что явилось полной неожиданностью, Андрея Птичника. Да, Света и следователь Андрюша были явно знакомы, и они вместе ожидали меня. Кроме этой парочки в просторном зале церкви никого не было; даже серая женщина, закрывшая за нами двери, где-то растворилась.

Андрей сразу же направился навстречу к нам. Следом за ним, не торопясь, грациозной и тихой походкой кошки шла девушка-киллер. Крепким рукопожатием Андрей поприветствовал меня и Павла, с которым, как я понял, он был знаком, и чьё присутствие его никак не удивило. Сказала своё вежливое «Здравствуйте» и Света.

– Хорошо, что мы встретились наедине, Дмитрий Петрович, – начал разговор Андрей, взяв инициативу в свои крупные руки, которые полностью соответствовали его комплекции крепыша с распахнутым пивным животиком, не прикрытым расстёгнутым лёгким мешковатым пиджаком. Его круглое лоснящееся от пота и слегка красноватое то ли от жары, то ли от повышенного давления, то ли от чего-то другого лицо сейчас выражало крайнюю серьёзность и сосредоточенность. Передо мной стоял не клянчащий денег увалень, которого я видел на прощальной церемонии похорон Анны Андреевны, а крайне деловой и внутренне собранный следователь, который знает обо мне всё.

– В дальнейшем я буду называть Вас Олегом Петровичем, как все, – продолжил Андрей, – думаю, роль Вашего брата Вам придётся играть пожизненно.

Я согласно кивнул головой. Именно это сегодня сказал президент. Мне же абсолютно всё равно, чью роль играть, потому что я не играю, а просто живу жизнью, которую обрёл меньше двух месяцев назад. Другой не помню.

– Оказывается, Вы знакомы с дочерью Нины Карауловой, – захотел я прояснить ситуацию, ведь ещё совсем недавно в своём донесении Андрюша Птичник докладывал, что не знает, как найти Нину.

– Да, Света пришла ко мне вчера, и многое рассказала и о своей маме, и о себе, а также многое такое, что нам следует сегодня обсудить. Именно от неё я узнал, что Вы – Дмитрий, а не Олег.

– Почему к Вам? – задал я вопрос то ли Андрею, то ли девушке, которая молчала, по-видимому, оставляя право вести разговор моему личному следователю. Пока что её глаза не встречались с моими. Она как будто специально отводила их в сторону.

– Потому что я честный и порядочный, своих не предаю и Родиной не торгую, – просто ответил Птичник словами, которые из других уст звучали бы пафосно. Но не из его.

– И это многим известно, – продолжал он, – и поэтому, Олег Петрович, Вам следует выслушать меня, речь пойдёт об очень серьёзных вещах.

– Слушаю, – кратко сказал я.

– Может быть, присядем? – указал Андрей на стоящие вдоль стен скамейки.

– Насиделся в машине, – ответил я.

– Хорошо, тогда постоим.

И мы остались стоять перед большой иконой Богородицы, которая, как живая, смотрела на нас, внимательно слушая каждое слово.

– Казанская, – уточнил Павел название иконы, когда я пристально смотрел в её огромные и такие живые глаза.

– Дело в том, Олег Петрович, что в стране существуют силы, которым не нравится нынешний режим и которые хотят убрать президента. Также в стране существуют силы, которым нравится нынешний президент, но не нравится либеральное правительство, и эти силы хотели бы убрать правительство и сменить окружение президента, чьи руки, согласно навязанной нам в девяностые годы конституцией, сильно связаны в отношении внутренней политики. А ведь именно внутренняя политика определяет строй.

Андрей сделал небольшую паузу. Никто не проронил ни слова, и он продолжил:

– Возможно, Вы оказались меж этих двух огней. Причём, это касается и Олега Петровича, и Дмитрия Петровича. Впрочем, есть ещё один огонёк, больше похожий на начинающийся пожар. Вы знаете, что вы оба являлись членами организации, которая нигде не зарегистрирована, но существует уже несколько лет? Эта организация называется «Великая Россия», а её члены зовут себя «великороссами».

Я отрицательно мотнул головой. Андрей же продолжил:

– Цель этой организации – не возрождение сильного государства, как может показаться из её названия, а создание русских транснациональных корпораций, которые поглотят англосаксонские, японские, китайские и другие корпорации, что правят миром в наше время. По сути, целью этой организации является свержение мировых воротил с их насиженных мест и поглощение их бизнеса.

Именно о такой цели говорил Иван. Я понял, что он также является «великороссом».

– И чем же мы достойнее править миром, чем остальные? – решил уточнить я, какова идеология «Великой России».

– «Великороссы» разработали идею великого русского духа, – Андрей правильно понял, что я хотел услышать, – который есть только у русскоговорящих людей. Это связано с языком, ведь от него зависит наша мыслительная деятельность, которая влияет на духовность нации. Русский язык – один из самых древних на планете. Несмотря на его многочисленные модернизации и усовершенствования, что на самом деле было упрощением, он достаточно сложен и гибок. Следовательно, и мышление русскоговорящих и, тем более, по-русски думающих людей, более сложное и гибкое, чем англосаксонское. Ведь английский язык – наиболее простой язык, по сравнению даже с французским и немецким. А потому и мышление у англосаксов более прямолинейное, примитивное.

Итак, – продолжил Андрей, – «великороссы» разработали идею «русского духа», который якобы есть или должен быть у всех русскоговорящих народов, независимо от национальности и вероисповедания. А потому членами этой организации могут быть и татары, исповедующие мусульманство, и калмыки – буддисты. Единственная национальность, для которой сделано исключение, – это евреи. Они, хоть и говорят по-русски, но с молоком матери впитывают в себя дух исключительности и особого уважения к золотому тельцу.

– А разве Христос не был евреем? И Богоматерь, и апостолы? – спросил я, охватывая взглядом всё многообразие храмовой росписи, которая окружала меня в этот момент.

Этот вопрос не требовал ответа. Он был риторическим. Им я просто выразил своё несогласие с тем, что «русский дух» не может быть у русскоговорящих евреев.

– Судя по евангельскому учению, а именно оно лучше всего и описывает «русский дух», может. Или мог, – я всё-таки услышал ответ на свой вопрос от Андрея, – в этом и проблема. От этой организации с её новой национальной идеей «русского духа», несмотря на то, что она многоконфессиональная и многонациональная, всё равно попахивает шовинизмом и национализмом. Для настоящего русского духа это неприемлемо. Не только терпимость, а глубокое уважение ко всем национальностям и культурам, – вот это русский дух. Только в СССР занимались тем, что малоразвитым народам придумывали письменность, развивали языки и литературу. Не гнобили, как это происходило и происходит, например, в США, а, наоборот, старались развивать людей, привить культуру, поднять образование до уровня всего советского народа. Это и есть русский дух.

– Но речь сейчас не об этом, – наконец, Андрей подошёл к тому, что хотел мне рассказать, – дело в том, что Олег Петрович руководил этой организацией. Иван … и Дмитрий Петрович, то есть Вы, были его вдохновителями и верными соратниками. Теперь эта ноша ложится полностью на Ваши плечи, ведь теперь Вы – Олег Петрович, Вам и бразды правления.

– В этой организации есть ещё люди? – спросил я.

– Конечно, есть, – тут же ответил Андрей, – и, поверьте, вас не мало. Среди членов организации некоторые олигархи. Не все, конечно. Ведь не все хотят дать под зад мировому правительству. Некоторые уже давно в его прислужниках. И им это нравится.

Андрей не церемонился с выражениями. По-видимому, именно такова его манера выражаться – достаточно грубая, но очень понятная.

– Иван Васильевич сагитировал кое-кого из банкиров, которые, в основном уже давно забыли, где их Родина и что это вообще за понятие такое. Однако есть среди этой братии с еврейским мышлением некоторые, которым русский дух их предков не даёт покоя, будоражит картиной общей несправедливости, заставляя задуматься о лучшем мироустройстве. А главное о путях, как это мироустройство реализовать. Также «Великой России» симпатизируют и некоторые научные мужи, и интеллигенция.

– В общем, организация на сегодняшний день уже достаточно большая и представительная, но её члены предпочитают своё членство в ней не афишировать. Больше того, соблюдается конспирация, и власти не знают, о чём они говорят на своих встречах, и где и когда эти встречи проходят.

Я засомневался:

– Виктор же был в курсе всех Олеговых дел.

– Это не совсем так, – сказал Андрей, – генерал Пермяков не всегда бывал с Олегом. У него есть и другая жизнь: ФСБ, бизнес, Ваша армия. Насколько я знаю, он за сильное государство, а не за стоящие над государствами корпорации, даже если в этих корпорациях будет «русский дух». Мировые перевороты его не вдохновляют. Поэтому вряд ли Олег Петрович посвятил генерала в эту сторону своей деятельности. Конечно, Виктор Викторович следит за охраной. И здесь есть одна информация, которую Вам следует знать.

Андрей сделал паузу, как бы собираясь с мыслями. Через мгновение он продолжил:

– В день, когда Вы позвонили Олегу Петровичу и якобы попросили его срочно приехать, Олега дома не было вообще. Он прилетел из Швейцарии, где-то пропадал пару дней, а потом сразу же объявился в Вашем доме, где и произошла трагедия. Можно было бы предположить, что Олег Петрович был убит ранее, а потом кто-то привёз труп в Ваш дом и совершил подмену. Но это не так. Судебно-медицинская экспертиза показала, что он, Ваша семья и сослуживец погибли примерно в одно и то же время. Значит, Олег Петрович был жив и, надо думать, в полном здравии.

– Возможно, Олег встречался с кем-то из членов «Великой России»? – предположил я, где мог пропадать два дня мой брат.

– Даже наверняка, – согласился Андрей. – Но какова конспирация, если об этих двух днях его жизни ничего неизвестно! Причём, неизвестно даже его охране, включая генерала Пермякова.

– Но Виктор говорил, что Олега сопровождала охрана…

– Вот именно, – не дал мне договорить Птичник, – Виктор скрывает даже от своих, а это значит и от Кремля, что он не знает, где был Олег Петрович. Он попросту выгораживает свою задницу перед начальством.

– А откуда Вы знаете, что Олега не было дома? – спросил я.

Андрей указал на Свету, которая тут же ответила:

– Дмитрий Петрович! – девушка назвала меня настоящим именем, – мы с мамой следили за Олегом Петровичем и его домом так же, как теперь я слежу за Вами. И…

– Кто это мы? – перебил я её.

Девушка замялась, но Андрей подтолкнул её под руку, как бы поощряя раскрыть свою тайну.

– Мама была сначала агентом ГРУ. Последние годы она работала на одну очень секретную службу, и к этой работе она приобщила и меня. Я не знаю, что это за служба. Разве только то, что она является дочкой наших спецслужб, но такой дочкой, о существовании которой почти никто не знает. Мама была моим куратором, и связь я всегда имела только с ней. Заданием же нашим всегда была безопасность Олега Петровича и его семьи. Также мы должны были быть в курсе всех его дел, ведь речь идёт о целой отрасли, которая должна остаться в целостности и сохранности до того момента, когда она опять вернётся в собственность страны. Кроме того, наблюдая за Олегом Петровичем, мы вышли на «Великую Россию». И теперь уже в поле нашего зрения и эта организация, от которой стране вполне можно ожидать неожиданных неприятностей. Ведь целью «великороссов» является мировое правительство, а не благосостояние и безопасность России. Они вполне способны втянуть страну в мировые конфликты.

– И Вы тоже не знаете, где был Олег два дня? – вопрос был резонным. Если слежка была тотальной, Света просто обязана была всё знать.

– К сожалению, не знаю. Знаю только то, что он был не один. В это время в Москве был Иван Васильевич. Собственно, именно на его самолёте они и прилетели в Москву. Однако куда они направились по прибытии, неизвестно. Никакой охраны с ними не было. Я исследовала множество видеокамер. Как в воду канули. Похоже, они вообще в город не заезжали. Сразу же отправились к кому-то в загородную резиденцию.

– Не без машины же?! – буркнул я.

– Конечно, нет. Кто-то их встретил. Но мы не можем определить, кто. Хотя обычно олигархи общаются с людьми своего круга. Можно предположить, что Олег Петрович и Иван Васильевич были у кого-то в гостях.

Я удивился, что спецслужбы не могут выяснить, у кого из олигархов они гостили, если все олигархи под колпаком. По-видимому, не на всех колпак распространяется.

– Что случилось с Викой? – решил я прояснить интересующие меня вопросы, ради которых и отважился на эту встречу, не зная, что Света придёт с Птичником.

– Вика не покончила жизнь самоубийством, – как-то просто и по-будничному, как будто подобные разговоры у неё каждый день, начала девушка, – её убили.

– Кто? – резко спросил я.

– Не я. У меня не было такого задания. Я должна была проследить, чтобы Вика Вас не раскрыла и не наделала каких-либо неожиданных глупостей, в результате которой страна бы окончательно потеряла олигарха и руководителя «Великой России» Олега Петровича Айдашева.

Как-то быстро девушка-киллер сказала это «не я». Я не то, чтобы усомнился в её словах, сколько понял, что эта милая сексуальная Светлана уже не раз убивала и, возможно, убьёт ещё. Когда велят. Работа у неё такая, и светлое имя – не помеха. Но кто велит?

– Но она же раскрыла! – продолжил я разговор о Вике. – Откуда ты знаешь, что это убийство?

– Вика пошла в ванну, и в этот момент я вышла из дома, потому что она меня буквально выгнала, заявив, что у меня сегодня выходной. Уходя, я видела в зарослях за несколько домов, автомобиль Ярыгина, а он должен был быть в банке. К тому же, зачем бы это ему было прятать машину и тайком пробираться домой?

– Может быть, он и не пробирался? – засомневался я. – Возможно, он приезжал к соседям. Или соседу…

Я вспомнил о сексуальных предпочтениях Ярыгина, о которых Света и Птичник, конечно же, знают.

– Нет, он был в доме, но проник так, что камеры его не запечатлели, – теперь уже говорил Птичник, – однако его видела одна из горничных. Слава Богу, он её не заметил. Зачем Андрей Ярыгин вернулся украдкой, если не задумал что-то?

– Ему предъявили обвинение? – спросил я.

– Нет пока. В этом деле не всё ясно. Очевидно только, что он прослушивал разговоры Вики. И, конечно же, услышал что-то, что его и сподвигло на убийство. Но вот вопрос: это было убийство жены из ревности или же он убрал женщину, которая могла сорвать чью-то многоходовку, разоблачив Вас. В таком случае он может вывести нас на тех, кто задумал весь этот спектакль с подменой.

Я вспомнил, как Сергей вчера убивался у меня в доме. Неужели так можно играть? Впрочем, может быть, он и не играл.

Разговор становился всё интереснее. У меня были ещё вопросы.

– Зачем убили физиков? – спросил я Свету, помня, что и она, и её мать были замечены в этих убийствах. Но ответил старший по званию Андрей Птичник:

– Один из Ваших физиков, а именно Федин оказался вовсе не Фединым. Он был агентом ЦРУ, хорошо обученным шпионом, который был внедрён в Ваш институт несколько лет назад. Под Вашим началом Федин благополучно защитил кандидатскую диссертацию. По-видимому, за океаном очень хотели остановить конкретно Вас, Дмитрий Петрович. И эти убийства – это результат неудачного шантажа. Что от Вас требовали – неизвестно. Связано ли это с Вашей профессиональной деятельностью или с «Великой Россией» – неясно. Именно этот агент организовал автокатастрофу, и помог умереть больному физику. Когда его вычислили, то должны были арестовать. Но при захвате он попытался бежать, и был сбит машиной Нины Карауловой прямо на переходе. Неудачная операция.

– За это её убили? – мне было совершенно непонятно, кто стоит за смертью этой женщины. Продолжила рассказ Андрея Света:

– Мы не знаем, кто это сделал. Возможно, Федин был не один. Потому что после его смерти было ещё «самоубийство», которое мама, к сожалению, не успела предотвратить. Мы расслабились, думая, что шпион обезврежен и больше смертей не будет. Когда поступил сигнал, было уже поздно.

– Какой сигнал?

– Всем сотрудникам Вашей лаборатории были выданы тревожные кнопки, которые должны были всё время быть при них. Лаборантка перед смертью успела нажать на кнопку, мама перехватила сигнал и прибыла на место первой, но дело уже было сделано, а преступник скрылся.

– Как Вы думаете, кто стоит за всеми этими смертями? – задал я прямой вопрос всем присутствующим. Первым ответил Птичник:

– Во всей этой истории много ходов. Сначала гибнут физики. Затем Олег Петрович и Ваша семья с Мыльниковым. Вы теряете память, а точнее Вам её стирают. То есть кому-то важно, чтобы либо Вы что-то забыли, либо чтобы живым остался Олег Петрович, пусть даже без памяти. В таком случае его смерть могла быть случайной или же он «взбунтовался», стал неугоден или ещё что-либо, в результате чего его устранили, но оставили вместо него Вас.

– Будь он неугоден, память следовало бы стереть ему, – вмешался в рассуждения Птичника полковник Павел Корчагин.

– Возможно, – согласился Андрей и продолжил, – затем убивают Вашего доктора и Анну Андреевну – людей, которые могли Вас опознать. Смерть Анны Андреевны потянула смерть помощника повара. Пропал без вести, а потом был найден мёртвым и Ваш охранник, точнее охранник Дмитрия Петровича. Чуть раньше погибает Нина Караулова. Может быть, ей удалось что-то нащупать, выйти на кого-то. Но что? Вчера была убита Вика Ярыгина, а сегодня взорван самолёт с семьёй Олега. Господи! Помяни души всех этих людей, непонятно зачем и за что убиенных!

Последние слова как будто вырвались из души Птичника. Даже он, следователь с огромным стажем, был потрясён масштабами этой цепочки преступлений.

Несколько минут мы молчали. Я опять стал смотреть на икону Богородицы. В какой-то миг мне показалось, что по её щеке потекла слеза. Я пригляделся. Нет, слёз не было. Показалось.

«Почему погибли те, кто погибли?» – мысленно спросил я Мать с ребёнком на руках, зная, что в списке, перечисленном Птичником, есть и живые. Но Андрей об этом не знает так же, как не знает и Света Караулова.

– Кто же за всем этим стоит? – как будто продолжил мой вопрос вслух Птичник.

– Кому выгодны эти смерти? – теперь уже вопрошала Света.

– Вот именно, – в разговор вступил Павел, – пожалуй, это главное. Нужно понять, кому выгодны эти убийства. Чего добивались, устраняя столько людей. Не маньяк же орудовал! Хотя и это не исключено.

– Во всей этой череде можно определить ядро, вокруг которого всё вертится, – рассуждал следователь Птичник, – и это ядро – смерть Вашей семьи и Олега Петровича в Вашем доме. Следующая за этим событием вереница – это смерти людей, которые могли Вас опознать. Получается, что цель – поставить на место Олега Вас, то есть сохранить олигарха Олега Петровича Айдашева, но такого, который чист, как белый лист бумаги. Без призраков прошлого.

– Зато, возможно, с бомбой внутри, – вспомнил я тиканье, которое иногда как будто слышу внутри себя.

– На кого направлена эта бомба, если, конечно, она существует? Как Вы думаете? – спросил полковник Павел нас всех. Первым ответил Птичник:

– Олигарх Айдашев вхож ко многим: от президента и его вице-премьера до таких же олигархов, как он сам. И каждого из них есть желающие убить.

В принципе всё самое важное было сказано, и пора было расходиться.

– Это всё, что у меня есть, – сказал Андрей Птичник, – надеюсь что-то удалось прояснить?

– Да, – утвердительно кивнул я.

– Олег Петрович, – обратилась ко мне Света, впервые посмотрев мне прямо в глаза, – моя мама погибла. Её убили, я знаю. ЦРУ. Она слишком близко подошла к Федину и к кому-то ещё, с кем Федин вместе работал в институте ядерной физики. Этот кто-то её и устранил. Мама была моим куратором. После её смерти на меня так никто и не вышел. Какое-то время я трудилась горничной у Вики Ярыгиной, присматривая за ней и Сергеем Ярыгиным. Таково было моё последнее задание. Но после вчерашнего я лишилась и этого, оставшись без работы и средств к существованию. Отчасти поэтому я пришла к Андрею Филипповичу. Мне нужна работа. Меня с детства готовили к службе в органах, я хороший специалист в своей области, знаю боевые искусства и многое из того, что должны знать агенты спецслужб. Могу быть как Вашим личным телохранителем, так и работать в агентстве Андрея Филипповича. Но если можно, возьмите меня к себе на службу. Я хотя бы буду знать, на кого работаю.

Взгляд её выражал просьбу и кое-что ещё, что заметил, надеюсь, только я.

– Я переговорю с генералом Пермяковым, – пообещал я, стараясь не думать о том, как эта девушка будет охранять моё тело.

Русский дух

Во время обратной дороги домой мы с полковником Павлом Корчагиным преимущественно молчали. Он даже не пытался проникнуть в мою голову. Во всяком случае, я этого не заметил. Единственное, что он сказал, когда мы уже подъезжали к дому:

– Птичнику можно верить. Он прозрачен, как стекло. С Карауловой сложнее. Она очень хорошо себя контролирует: ни одной лишней мысли и эмоции, всё подчинено какому-то замыслу, до которого я не достучался. Она либо высококлассная шпионка, хотя и молодая. Либо маньячка, что маловероятно. А вот Иван сегодня был закрыт. И это при том, что он был пьян и разражён. Этот человек владеет психотехнологиями на очень высоком уровне, я бы даже сказал – на профессиональном уровне. Он пытался меня прощупать. Возможно, всё его раздражение и гнев – всего лишь игра с определённой целью подвигнуть Вас что-то сделать. Будьте с ним осторожнее. Кстати, генерал Пермяков тоже умеет закрываться и щупать.

В этот вечер я не вышел к ужину. Есть не хотелось. Ничего не хотелось, кроме одного: как можно скорее разгадать этот ребус. Чтобы вернуть семью Олега. Чтобы прекратить эту страшную череду смертей.

Я сидел в гостиной рядом с моей спальней, в которой мы впервые стали близки с доктором Светой, и думал, думал, думал… Кто же стоит за всем этим? Стоит ли напрямую спросить Виктора, почему он обманул меня и сказал, что Олег поехал к Дмитрию в сопровождении Сергея и Джона после моего звонка? Стоит ли поговорить с Иваном и узнать, где они с Олегом были два дня перед трагедией?

Пока я мучился этой дилеммой, в гостиную вошёл Виктор.

– Вот ты где! – начал он немного фальшиво, как будто трудно было вычислить, где я могу находиться. Впрочем, я знаю, что на его смартфон есть выход со всех камер в доме.

Я ничего не ответил, и Виктор продолжил:

– Ты бы взял свой телефон. Тебе звонил премьер. Хотел выразить свои соболезнования. Он завтра заедет после заседания правительства. Хочет лично поддержать тебя.

– Он не знает? – спросил я про фальсификацию с сегодняшней авиакатастрофой.

Виктор понял:

– Нет, не знает. И всё-таки: почему ты не носишь с собой телефон? Тебе могут звонить руководители государства, члены правительства, думы, олигархи. Все они – не последние люди в государстве российском.

– Ношу иногда. К президенту ехал – брал. А в церковь-то зачем?

Вопрос Виктора о телефоне показался мне пустым. Действительно, так ли важно иметь при себе телефон, когда я всё время с кем-то, у кого он есть? Если только в качестве тревожной кнопки?

– Ложись спать пораньше, – вдруг необычно тёплым для этого почти стального генерала тоном произнёс он, – ты устал.

Если бы только устал!

– Хорошо, – согласился я и не стал задавать ему никаких вопросов. Тем более, ничего не стал рассказывать о сегодняшней встрече с Андреем Птичником и Светой Карауловой.

Ивана в этот вечер я так и не увидел. По-видимому, он уже спал глубоким сном пьяного человека, совершенно забыв о том, что я должен подписать завещание.

Утро началось с визитов. Во-первых, опять появился Сергей Ярыгин. Только сегодня он не был пьян. Расстроен – да. Если бы я не услышал накануне, что он – главный подозреваемый в убийстве своей жены, я бы даже сказал: убит горем. Таким тихим и подавленным, каким-то сморщенным и резко постаревшим он выглядел.

– Прости, что надоедаю…. Но я должен извиниться…. Прости…. Конечно же, соболезную твоему горю…. Это непостижимо…. Леночку, Наташу, Семёна – зачем?

Ярыгин говорил сбивчиво, делая паузу после каждого предложения, как будто они давались ему с трудом.

– Можно я побуду у тебя? – вдруг неожиданно спросил он и тут же уточнил причину:

– Не могу один. Всё время вижу Вику перед собой… мёртвую.

Я понял, он действительно видел Вику мёртвой: убил или нет, но мёртвой в ванне видел. И теперь это его кошмар.

– Конечно, оставайся, – разрешил я.

– Да, нам всем плохо…, – начал было Сергей, но я его перебил:

– Можешь погулять по саду. Через полчаса – завтрак, в три – обед, в семь – ужин. Виски или другие напитки в любой гостиной, да ты это и так знаешь. Постарайся не напиваться. Я буду в кабинете.

Что я собрался делать в кабинете – не знаю. Но находиться рядом с Ярыгиным сейчас никак не хотелось. Впрочем, в кабинете я могу продолжать думать. К завтраку я решил не ходить. Не хотелось видеть ни Ивана, ни Виктора.

Но видеть не хотелось только мне. Не успел я закрыть за собой дверь кабинета, как она отворилась без стука, и в комнату вошёл Иван.

Он был свежевыбрит, в белой рубашке и далеко не домашнем костюме. По-видимому, куда-то собрался.

– Ты что при параде? – без пожелания доброго утра спросил я его.

– И тебе доброго утра! – заметил мою нелюбезность он.

– С добрым! – я всё-таки пожелал ему добра в этот день.

– Я при параде, потому что сегодня после двенадцати к тебе приедет премьер, а мне с ним очень нужно поговорить. Я хочу произвести на него впечатление.

– И о чём ты хочешь с ним поговорить? – не удержался я от расспросов.

– Я хочу предложить ему свою кандидатуру на пост главы Центробанка.

– Серьёзно? Не много, не мало, сразу Центробанка?

В моём голосе не было сарказма, который, возможно, был здесь к месту. Я просто удивился амбициям Ивана. Или он всё-таки шутит?

– Зачем тебе это? – спросил я его прямо.

– Я умный банкир. Гораздо более профессионал, чем нынешний руководитель. И я не обременён чувством щенячьего восторга перед своими заокеанскими коллегами. А ещё мне больше нравится рубль, чем доллар. И я знаю, как его поднять. И главное, как потом на нём зарабатывать. На нём, а не на долларе. Я могу предложить премьеру схему, которая повысит его не слишком высокий рейтинг до небес, после чего никто в этой стране не будет мечтать об его отставке.

– И в чём заключается твоя схема? – спросил я.

– Так я тебе и ответил. Потерпи, сегодня услышишь.

Ни слова не сказав о завещании, Иван вышел и отправился завтракать.

Я же распорядился, чтобы мне завтрак подали в кабинет. Не хотелось никого видеть. Только думать. Но именно это мне опять не пришлось делать. Приехали следующие визитёры – два друга-олигарха заехали поддержать меня в трудную минуту.

Пришлось идти к столу, потому что Виктор пригласил обоих гостей к завтраку, от которого они и не подумали отказаться. И опять слова соболезнования, грустные взгляды, беззвучное жевание. Вместе со всеми жевал и Ярыгин.

Не успели мы выйти из-за стола, приехали все три мои вице. Они также решили поддержать меня в моём горе, что, конечно, делало им чести, а меня отвлекло от разгадывания моей загадки.

И опять много слов, добрых и грустных, но совершенно мне не нужных. Но как им об этом скажешь?! Впрочем, поняв, что никто не собирается уезжать, потому что, скорее всего, и олигархи, и мои вице уже наслышаны о предстоящем визите премьера, я всё-таки сказал:

– Ненадолго оставлю вас. Вы можете погулять в саду или располагайтесь в любой гостиной.

Я направился в свой кабинет, собираясь оставаться там как можно дольше один. Не получилось. Через несколько минут такого желанного одиночества в дверь постучались, после чего она приоткрылась, и я увидел голову одного из олигархов – Добрынина Константина, железного магната.

– Можно войти? – тихо, почти по-заговорщицки спросил он.

– Заходи, – ответить иначе я просто не мог.

– Я не помешаю? – Константин медлил.

– Не помешаешь.

Наконец, он вошёл. Тут же следом за ним вошёл Иван, который, по-видимому, увидел Константина, направившегося в мой кабинет, и последовал за ним.

– Что происходит? – спросил железный олигарх, обращаясь к нам обоим. – Уже почти два месяца прошло, как мы договорились о встрече на высшем уровне. И тишина. Конечно, многое случилось в твоей семье. Но дело есть дело.

Иван не дал мне что-либо ответить:

– Да, Денис, мы договорились. Но, ты прав, многое произошло, что, конечно же, ничего не отменяет, но несколько отодвинуло сроки. Сегодня премьер приедет, и, думаю, мы сумеем с ним поговорить и изложить ему нашу концепцию.

– Но ведь ты вчера виделся с президентом, – продолжал Константин давить на меня, – ты обсудил с ним наши вопросы?

– Нет, вчера ничего не получилось, – опять вместо меня поспешно ответил Иван, – у президента было ограниченное время и конкретные вопросы, на которые Олегу пришлось отвечать.

– Но ведь был же Китай! Ты мог там всё обговорить с президентом. Да и навещал он тебя, когда ты болел. Неужели нельзя было с ним поговорить? И премьер навещал.

Константин не унимался, Иван же не сдавался:

– Ну и как ты представляешь себе лежащего больного с сотрясением мозга, который обсуждает с премьером или президентом идею новой национальной идеи? Это же абсурд! В Китае же Олег с президентом не общались. Вот сегодня премьер заедет, мы и поговорим. Вы же с Вершининым за этим сюда сегодня приехали? Откуда только узнали, что премьер сегодня будет здесь?

– Сорока на хвосте принесла, – буркнул Константин, не удовлетворённый ответами Ивана, – мы с Толей приехали, чтобы выразить соболезнование, а заодно и простимулировать вас обоих. Понимаю, горе. Но судьба страны важнее. К тому же, я хотел вас опять пригласить на рыбалку. В прошлый раз, к сожалению, пришлось прерваться. Если бы я знал, что встреча с Дмитрием в тот день так трагически закончится, я бы ни за что вас не отпустил.

– Что было, то было, – попытался прервать его Иван, но не тут-то было. Мужика мучило чувство вины, потому он продолжал:

– Но он так настаивал на встрече, сказал, что дело жизни и смерти! Оказалось – смерти. Ужас!

Константин говорил, не замечая, что глаза Ивана при его словах, становились всё шире и шире.

– Давай не будем об этом. Нам нужно подготовиться к встрече с премьером, – попытался перевести разговор в другое русло Иван.

– Чего готовиться-то? Вы и так всё знаете. Олег вообще непревзойдённый оратор. Сегодня ты должен блеснуть так, чтобы премьер не только понял суть идеи русского духа, но и проникся ею. Это же, действительно, вполне жизнеспособная национальная идея, которая может стать движущей силой развития нашего общества. Она признаёт и многообразие наций, не отрицает и не противопоставляет друг другу религии. Она способствует развитию общества и повышению его ментальности. Это – хорошая идея, способная объединить людей и дать им в руки и знамя, и необходимые для здорового энтузиазма лозунги. В общем, Олег справится.

– Постараюсь, – пообещал я Денису не подвести.

– Вот вы где, – дверь в кабинет открылась, и мы увидели моего вице Андрея.

– Не помешал? – спросил он, входя в комнату.

– Не помешал, – ответил я, – впрочем, сегодня удивительная погода – нежаркая и не холодная. Может быть, стоит перебраться в парк?

Моё предложение было принято всеми, и мы последовали в парк. Там прогуливались и о чём-то мирно беседовали Ярыгин, Вершинин Толя и Альберт. Они обсуждали предстоящий визит премьера. Я понял, эти трое тоже здесь не случайно. Похоже, они все «великороссы», и прибыли проконтролировать меня, чтобы я, наконец, выполнил своё обещание и переговорил с премьером.

В какой-то момент мы с Иваном приотстали от Андрея и Константина, которые направились к реке. Я тут же его спросил:

– Что за национальная идея, о которой я должен поговорить с премьером?

Иван на несколько мгновений задумался, а потом начал издалека:

– Ты же знаешь, в мире сейчас кризис не только экономический, кризис политический в первую очередь. А отсюда уже кризис экономики, нравственности, культуры, науки и всего остального. Капитализм и империализм себя исчерпали. Опыт социализма оказался тоже не самым удачным. Хотя однозначно судить о его результатах рановато, ведь это был первый и не самый продолжительный опыт, с ошибками и кренами, которых вполне можно и избежать. В любом случае, нужна политическая и экономическая перестройка, которая невозможна без духовно-нравственного воспитания. Понимаешь, для того, чтобы сплотить страну и сподвигнуть её граждан на перестройку общественного строя, необходима объединяющая все нации идея. Идея, базирующая на национальном признаке, не подходит. Во-первых, Россия – многонациональная страна, во-вторых, это уже было в Германии с тридцать третьего по сорок пятый годы. Всего двенадцать лет и десятки миллионов погибших европейцев и русских. Православная идея тоже не проходит. Россия – многоконфессиональное государство, во-первых. А во-вторых, это тоже уже было: например, ИГИЛ, запрещённая в России террористическая организация. Хуже нет религиозных фанатиков, которые в своём стремлении к святости готовы ставить ниже себя и даже убивать «неверных» – людей, исповедующих другие религии, верующих в других богов.

Иван сделал небольшую паузу и продолжил:

– Также не подходит идея, базирующаяся на классовом различии. Это тоже уже было. Власть рабочих и крестьян мы уже проходили. Вот только мало настоящих рабочих и крестьян было в той власти. Впрочем, богу – богово, кесарю – кесарево. Во власти должны быть люди, воспитанные для неё, с подходящим образованием. Что бывает, когда она достаётся комбайнёрам, мы тоже уже испытали на собственной шкуре.

– В России сейчас нет национальной идеи? – спросил я.

– Есть, их много. Они устраивают каждая свою категорию граждан. Например, идея восстановления монархии устраивает монархистов, но их мало. Да и нужна ли монархия? Где гарантия, что у руля окажутся умные монархи с психологией князя, а не с психологией боярина. Знаешь, чем отличаются эти две психологии?

– Нет.

– Князья вынуждены думать о княжестве-государстве, в целом. Их цель – процветание этого княжества, то есть на первый план выходит забота и доброта. У князя должно быть стратегическое мышление. В норме, конечно. Бояре же – это слуги князя. У них другая цель. Они должны заставить народ работать, чтобы пополнить княжеские закрома и казну. Основные качества – требовательность до агрессивности, жадность и ревность. А ещё верность, конечно. В норме.

– Мы же хотим предложить новую национальную идею, подходящую для всех сословий, наций и конфессий. Идею, которая не будет делить людей по расовому или классовому признаку, не будет считать одних достойными любви божьей, а других – великими грешниками, достойными презрения, наказания и даже смерти.

– И что же это за идея? – спросил я, желая услышать из первых уст о русском духе.

Иван задумался, как будто подбирая слова, чтобы как можно короче и чётче объяснить мне суть. Ведь сегодня именно я должен буду изложить её премьеру, не он, хотя он уже и приготовился к последнему.

– Это идея воспитания русского духа. Дух же – это некий стержень, морально-нравственный, этический, на который человек опирается в своей жизни, от которого отталкивается в своих поступках. Дух можно воспитать, прививая человеку те или иные привычки. Воспитывают дух наши мысли и чувства, а также воля, с помощью которой мы эти мысли и чувства контролируем. Мышление же шире и гибче именно у русских людей, потому что мы говорим и думаем на удивительном языке, уходящим корнями в мать языков – в санскрит. Сейчас происходит отупение людей в результате упрощения языка в интернете, в повседневном общении. Когда-то кто-то проделал это с целыми народами, упростив языки, убрав из них падежи, роды, склонения. Но в русском всё это осталось. И очень много слов, способных описать нюансы. А потому идея русского духа в первую очередь базируется на умении владеть русским языком раз. И на приятии жизненной философии русского человека, которая выкристаллизовалась в течение столетий, или даже тысячелетий. И во главе угла этой философии всегда была справедливость. Русский дух – это дух справедливый, честный, порядочный, верный, добрый, нравственный. А ещё он умный. Это поняли строители социализма, но они ограничили эти качества определённой классовой принадлежностью, причислив остальные классы к неблагонадёжным. Мы же утверждаем, что русский дух может быть присущ каждому. Но его нужно воспитывать и лелеять. В школах и с экранов телевизоров, через интернет, на детских и спортивных площадках. В любом возрасте. Именно воспитание русского духа и создание обстановки для проявления широты русской души должны стать приоритетом в нашей стране. В результате мы получим думающее население, за которое не стыдно, и которое с лёгкостью решит экономические проблемы. Ведь эти проблемы нерешаемы только до тех пор, пока решают не их, а ищут способы изыскания денег где-нибудь, их отъёма у кого-нибудь. Всё можно решить, если развить в себе стратегическое мышление русского князя – заботливого и мудрого.

– Думаю, я понял, – подытожил я, – вот только о какой справедливости ты говоришь, если почти вся страна нищая, и только избранные, причём не самые умные, владеют почти всем национальным богатством? Отказываться добровольно от своих активов, по-моему, никто из олигархов не собирается.

– Кто лучше распоряжается этим богатством, тот и владеет, – сразу же нашёлся Иван.

– Лукавишь, – улыбнулся я его гибкости, – это можно было бы назвать справедливым, если бы большинство наших доходов шло бы на нужды и развитие страны. Но это не так.

– Пока не так, – согласился Иван, – возможно, со временем так и будет. Сейчас же, отдай мы свои доходы стране, они ей почти не достанутся. Без русского духа справедливое распределение денежных потоков невозможно. Бог нашей верхушки – их собственный карман. Или чужой карман, если там монет больше. Но ведь карман – это не что иное, как закапывание кости на чёрный день у собак или заготовка запасов, которые делают белки, ежи и другие животные на зиму. Английский язык, на котором говорят и думают англосаксы, а наша верхушка копирует именно их поведение, ограничивает мышление простым инстинктом: иметь, чтобы было, что пожрать, где согреться. Ну а так, как человек, – более сложно организованное в социальном плане существо, то и потребности у него ещё есть и эстетические, и культурные, и познавательные. Вот наполненный деньгами карман – это то, что эти потребности может обеспечить, а потому именно он имеет первостепенную важность. Сами же потребности отходят на второй план. Они важны, но уже не так. Русское же мышление не обкрадывает нашу жизнь, нацеливая человека на «иметь». Для русскоязычного менталитета важно всё, причём, это всё в зависимости от ситуации меняет свои окончания, обретает разные очертания и оттенки с помощью приставок и суффиксов. Поэтому, если человек говорит и думает на русском, даже если он надел англосаксонские «одежды» на своё мышление, для него не всё потеряно. Человек – существо изменчивое, и в течение жизни может менять своё мировоззрение не один раз.

Мы дошли до реки и остановились рядом с Андреем и Константином, которые, как мальчишки, кидали в воду камешки, соревнуясь, у кого кругов на воде получится больше. Мой вице Андрей оказался более проворным: его камешки летели далеко, несколько раз касаясь воды и создавая массу концентрических кругов при своём с ней соприкосновении.

– И поможет нам в этом наша природная искренность, – вставил в наш с Иваном разговор своё слово Константин, который услышал последние фразы, – мы действительно отличаемся от Запада. И в первую очередь своей искренностью. Когда немцы, побывав в гостях у нас, уезжают со слезами, они не могут объяснить, в чём разница. Не могут понять, почему в Германии, где все улыбаются и доброжелательны друг к другу, душевно холоднее, чем здесь. Хотя в России просто так никто не улыбается, и, если на душе – хреново, а сейчас хреново большинству людей, то люди выглядят насупленными, уставшими и омрачёнными. Без масок. Русские даже не желают их иметь и, тем более, надевать без надобности. Искренности здесь больше. А это дорогого стоит.

– Да, искренность – это наше самое большое духовное достояние, – подхватил Андрей, чтобы тут же повернуть разговор в нужное ему русло. – Сегодня ты должен убедить премьера в нашей правоте, в том, что идея русского духа – действительно, работоспособная идея.

– Хорошо, – ответил я, понимания, что отвертеться не получится, да и не нужно. Идея неплохая. Хотя в чём-то наивная, в чём-то непроработанная. И, если во главу угла ставить справедливость, ведь русский дух – это дух, в первую очередь, справедливости, то о каком олигархате может быть речь? Эти два понятия вряд ли совместимы. Почему это очевидно мне, но не очевидно им? Не потому ли, что я потерял память и свободен от своей привязанности к имуществу, деньгам, бизнесу? В общем, если хотят срубить сук, на котором сидят, – их право.

Мы с Иваном продолжили прогулку вдоль берега.

– Кто такие мы? – решил я, что пора услышать ответ и на этот вопрос из уст Ивана.

– Мы – это сообщество людей, которым не безразлична судьба нашей страны, не безразлична судьба мира. Вряд ли мы когда-нибудь оформимся в партию «Великая Россия». Потому что мы больше партии, ведь партия действует внутри государства. Наши же цели – надгосударственные. Мы хотим добра и справедливости всему миру.

– Разве подобного уже не было? Идеи мировой революции. Интернационал.

Хорошо, что я уже успел прочитать учебник истории МГУ.

– События развиваются по спирали. Поэтому нет ничего удивительного, что мы оказались опять в том же месте, вот только на шаг выше. Мы против революций. Равно как против любой насильственной смены власти. Всё можно сделать изнутри. Но для этого нужно развивать мышление, делать его добрым, по-настоящему русским. И это нужно делать, в том числе, и с нашими руководителями. Нет смысла проливать кровь и менять шило на мыло. Разумнее, изменить их дух, убрав жидовское и англо-саксонское ограниченное собственным благосостоянием мышление, на мышление соборное, истинно русское, заботящееся не только о русской общности, но и обо всём мире. И уж тем более о каждом человеке, эту общность составляющего и этот мир населяющего.

Когда прибыл премьер, я уже был достаточно подкован, чтобы с толком и расстановкой поведать ему идеи, которые уполномочила меня ему озвучить «Великая Россия». Премьер выслушал меня, почти не перебивая. В конце он сказал:

– Интересно, конечно. Но утопично. Если мы посмотрим вокруг, то увидим всё больше невежество, грубость, зависть, озлобленность. Социализм семьдесят лет строили и построили, а что получили в девяностые? Столько пены поднялось! Столько грязи всколыхнулось! Где был наш русский дух в это время? Где он сейчас, когда украинцы, то есть русские, живущие на окраине, стреляют по таким же украинцам – всё тем же русским, живущим на окраине и говорящим по-русски. Скажешь, мова виновата?

– В какой-то степени да. Ведь это искусственно созданный язык. И созданный далеко не высшим разумом. Но язык – не главная, хотя и очень важная вещь. Уверен, что и среди англоязычного населения могут быть люди с русским духом, хотя ни одного слова по-русски не знают. Их гибкость мышления воспитана не языком, а жизненным опытом и мудрыми наставниками. И, наоборот, среди говорящих по-русски много настоящих жидов и паразитов. Потому нужно массовое воспитание. Язык же – это инструмент, развивающий мозг. Нельзя его упрощать; нужно, наоборот, следить за тем, чтобы словесный запас людей был как можно шире. Тогда и мыслить будут шире. Русская смекалка, любознательность, изобретательность – это всё последствия мышления на гибком и богатом на оттенки языке.

Мы устроились в той самой беседке, в которой я не так давно при закате разглядел мадонну в неврологе Свете. Иван, Андрей, олигархи Константин Добрынин и Толик Вершинин были тут же. Виктор и мои топ-менеджеры Альберт и Денис занялись шашлыками, против которых премьер не только не возражал, но и выразил неподдельную радость, когда услышал, что у нас сегодня будут шашлыки. Этот сильно занятый человек, выдержавший сегодня прессинг серьёзного совещания, не прочь был отдохнуть и расслабиться в нашей мужской компании. Конечно же, он привёз в подарок очередную новинку чудо-техники, который вместе со мной он тут же принялся рассматривать, перечисляя все достоинства девайса. Серьёзный человек, руководит правительством самой большой в мире страны. А любит игрушки, как ребёнок. И я понял почему. Потому что, отдаваясь радости от изучения новой техники, он может быть самим собой, выказывать своё ликование, удивление, гордость, любознательность, не думая о том, что это не к месту или не по протоколу.

Уплетая за обе щеки шашлык, я осознал, что со вчерашнего дня был страшно голоден. Вкусное нежное мясо оказалось, как нельзя кстати. С удовольствием ел свою порцию и премьер. Не отставали и наши гости. Вообще атмосфера сложилась какая-то лёгкая, несмотря на то, что произошло столько горя. Даже Ярыгин разулыбался, хотя и ненадолго.

За всё время Иван ни разу не заговорил с премьером о своей кандидатуре на пост главы Центробанка. Я понял – он меня разыграл. Для него было важно донести до главы правительства смысл новой национальной идеи. И раз я с этим справился, Иван может дышать спокойно: дело сделано.

Периодически я ловил себя на мысли, что жду тиканья часов внутри себя. Я был внимателен к каждому слову, сказанному кем бы то ни было. Вдруг это слово станет спусковым крючком? Мысленно я просил Павла не спускать с меня и моего мозга глаз, опасаясь, что жизни премьера может что-то угрожать. Но всё прошло мирно и спокойно. Когда премьер уехал, я даже испытал грусть. С этим человеком было легко и интересно. Не зря Олег с ним дружил, если можно дружбой назвать их отношения. Правда, проникся ли премьер нашей идеей я так и не понял. Зато к моменту его отъезда я кое-что понял! Я разгадал основную часть смертельной головоломки!

Разгадка

Вечером, когда все гости разъехались, вполне удовлетворенные тем, что я, наконец, переговорил на интересующую их тему с премьером, Иван, Виктор и я собрались в гостиной. Сегодня Иван не налегал на виски. Виктор также не притронулся к спиртному. Мы сидели в удобных креслах и обсуждали подходящий к своему концу день.

Всё прошло благополучно, и я понял, что Виктор испытал настоящее облегчение. Спокойным выглядел и Иван. Обязательства, взятые перед организацией, сегодня были выполнены: разговор состоялся. Причём, премьер не выразил какого-либо неодобрения и противодействия. А это хороший знак.

Возможно, он сам теперь переговорит с президентом, если, конечно, его наша идея заинтересовала. Впрочем, переговорит он в любом случае, ведь сегодня ему было сделано интересное предложение. А именно, что «Великая Россия» уже имеет разработанную концепцию развития «русского духа» у населения страны, и мы готовы оказать финансовую поддержку правительству в её реализации. Также организация, о существовании которой до сегодняшнего дня премьер только догадывался, готова финансировать телеканал с рабочим названием «Русский дух», который каждому желающему в мире поможет освоить русский язык, расскажет о русских традициях и культуре, научит настоящей толерантности, что в переводе означает терпимость. Но толерантности не к болезням общества, а ко множеству проявлений общественной жизни, лишь бы эти проявления были на благо этого общества.

А ещё я выяснил, что членами «Великой России» являются не только русские олигархи, бизнесмены, учёные. Есть среди них и совсем не говорящие по-русски люди: немцы, французы, голландцы, арабы, индусы, китайцы. И даже некоторые англоговорящие бизнесмены благосклонно относятся к идее «русского духа» и готовы финансировать наш проект. Не удивительно, ведь в мире кризис не только экономический и политический. Это верхушка айсберга. Кризис духовный в первую очередь. Религии отошли на второй план, а как только выходят на первый, так мы получаем оружие, с помощью которого можно манипулировать сознанием людей вплоть до их зомбирования. Непременно находятся люди, а точнее целые службы, готовые применить это оружие в своих целях, как правило, далёких от гуманности и всего того, что доброе и вечное. Именно духовный кризис, душевная несостоятельность и порождают кризис нравственности, питая преступность, умаляя культуру и образование. В результате люди становятся уже не людьми и не животными, а паразитами, занятыми только удовлетворением своих потребностей. Торжество инстинктов губит экономики целых стран, свергает стабильные политические режимы, замещая их такими, которые в результате делят государства, пиля не только их бюджет, но и территории, на которых живут люди.

Многие иностранцы это понимают и задумываются над тем, какова же альтернатива бесчинству цивилизованного и как будто демократического хаоса, торжествующему сейчас в мире. Многие из них помнят, что ещё тридцать лет назад мир был, конечно, не идеальным, но вполне приличным: и преступность поменьше, и войн почти не было, и культура повыше, и люди достаточно развитые. Сейчас приходит понимание, что Советский Союз, в котором культивировался дух братства и справедливости, не был монстром. Наоборот, он был противовесом монстру, объявившему войну человечеству, семейным ценностям, продолжению рода, хорошему образованию и развитию людей. Потому идея русского духа находит понимание и поддержку даже у иностранцев, у думающих иностранцев. Они с надеждой смотрят на Россию, потому что считают, что, если спасение миру придёт, то придёт оно из нашей страны. И спасение это – не военные действия и не возрождение империи. Спасение же – в разработке и распространении инструмента, дающего человечеству новое мышление: отличное от потребительского, жадного, агрессивного и недалёкого мышления большинства населения земли в наше время.

– Вы – идеалисты, – заключил генерал, – идея-то русского духа хорошая, даже очень. Но зачем тогда вы рвётесь к объединению корпораций под вашим духовным началом. Неужели девяностые вас ничему не научили? Воспитывали – воспитывали дух справедливости, братства. Что получили? Преступное братство, со своим понятием справедливости. Животное начало, инстинкты, установка «Мне и побольше» всегда победит. Не должны быть мирового правительства вообще. Вы и не заметите, как его возглавит очередной монстр, желающий только власти и денег. Спасением от сценария мирового порядка антихриста являются только государства, множество государств, достаточно сильных, чтобы навести порядок у себя и иметь приличную экономику. Не зря Бог разрушил вавилонскую башню и разделил единый народ на множество народов, дав им разные языки. Вы не задумывались, почему он прибегнул к столь кардинальной мере, которая обеднила языки, исключила единство людей, и, следовательно, затруднила их процветание и развитие? Да потому что Он понял, что рано или поздно во главе этой мировой империи, называемой Вавилонской башней, обязательно встанет кто-то далёкий от настоящей духовности – человек без духа добра и справедливости. Причём, этот сценарий наиболее вероятный, потому что именно бездуховные и безнравственные люди и рвутся к власти по головам других. А это будет много хуже для всего населения земли. Ему вообще не дадут развиваться, зато будут тотально контролировать и ограничивать. Образованные, умные, развитые и порядочные люди такому правителю не нужны. Также как не нужны здоровые.

– Вы хотите возглавить все или почти все транснациональные корпорации, полагаясь на то, что в вас честный, порядочный, человеколюбивый русский дух, – продолжил Виктор свою мысль, – но где гарантия, что именно высокая духовность велит вам это сделать? Более правильным было бы предположить, что это всё тот же дух жадности и желания власти. И даже если ты уверен в себе, как ты можешь быть уверен в других олигархах? Посмотри на образ жизни, который они ведут. Как нельзя быть чуть-чуть беременной, так невозможно быть чуть-чуть безнравственным и бездуховным. Если бездуховность есть, она обязательно себя проявит, как только обстоятельства сложатся. А она есть. Причём, у всех поголовно. И даже монахи, постоянно борющиеся с ней, не исключение. Развитие русского духа как национальная идея – мысль, конечно, хорошая. Но она опять указывает на принадлежность к русской общности. Идеи же добра и справедливости – они же общечеловеческие. Русский же дух – это частность. А потому я бы лучше назвал национальную идею не «русским духом», а движением за справедливость, за справедливое общество. В Америке главная статуя – это статуя свободы. Но свобода бывает разной, можно быть свободным и от порядочности, и даже от своего человеческого достоинства. А справедливость она всегда одна. Либо есть, либо нет. И если её нет, то и равновесия не будет. Только справедливое общество заинтересовано в долгой, счастливой жизни людей, а также в их развитии и раскрытии всех их талантов и возможностей.

– Что случилось в моём доме? – резко сменил тему я. – Почему вы стёрли мне память? Что я должен забыть?

Иван и Виктор – оба пристально посмотрели на меня. Но вот чего не было на их лицах, так это удивления. Как будто оба ждали, когда я, наконец, их об этом спрошу. Виктор медленно достал из нагрудного кармана пиджака глушилку и включил её.

– Как ты догадался? – спокойным тоном спросил он.

– Иван владеет внушением и методиками проникновения в сознание, у тебя есть доступ к препаратам. Да и с психотехнологиями ты тоже знаком не понаслышке. Зачем искать исполнителя в каких-то мифических спецслужбах, когда он в лице вас двоих всегда или почти всегда рядом?

– Логично, – согласился Иван.

– Так что же случилось той ночью?

Виктор и Иван молчали, как будто не зная, что сказать, как сказать и стоит ли говорить вообще.

– Хорошо. Я помогу вам, – начал я рассказ своей версии случившегося. – Всё началось с научного шпионажа. В моём институте-лаборатории бок о бок со мной в течение последних лет работал настоящий шпион. Он даже защитил под моим руководством диссертацию. При этом это был хорошо обученный агент ЦРУ с явными талантами учёного-физика. Все эти годы агент «дремал». Думаю, что внедрён он был в мою команду по нескольким причинам. Во-первых, это научный шпионаж. Не для кого в мире не секрет, что наша ядерная физика – по-прежнему самая сильная физика в мире. Я же работал, в том числе, и в области атомной энергетики, сначала обычной, а в последнее время занялся и холодным ядерным синтезом. Закрытые разработки наших физиков в этих областях – лакомый кусочек для шпионов. Во-вторых, я родной брат олигарха, а эта немногочисленная категория наших граждан всегда являлась и является объектом пристального наблюдения со стороны спецслужб.

Виктор и Иван внимательно слушали меня, не перебивая. Из чего я сделал заключение, что мои рассуждения – правильные.

– Когда я решил участвовать в международной конференции в Брюсселе с двумя докладами и послал свои тезисы, стали один за другим гибнуть мои физики. Как я понял, устранение физиков-ядерщиков – это не редкое явление для спецслужб, особенно, когда речь идёт о странах с самостоятельными ядерными программами. Тем более, по всему миру гибнут люди, занимающиеся холодным ядерным синтезом, который может явиться альтернативой углеводородам. ЦРУ же блюдёт интересы нефтегазовых монополий. Действительно, сначала были устранены два моих физика, оба кандидаты наук и специалисты в своём деле. Далее Нина Караулова сбила на автомобиле третьего физика по фамилии Федин, который, возможно, и был агентом ЦРУ. Но как она узнала, что он шпион? Возможно, именно Федин и убил этих двух физиков, которых я, возможно, засветил своими тезисами. Однако потом была ещё одна смерть – моя лаборантка. Но лаборанты – не учёные. Её можно было не устранять, если только она не знала что-то такое, что и послужило причиной её устранения.

– Версия самоубийства исключена полностью? – обратился я с вопросом к Виктору, который, конечно же, должен знать об этом происшествии всё. – Она могла находиться в любовной связи с кем-то из погибших. Как результат – депрессия и самоубийство.

– Она была любовницей Федина, – ответил Виктор, – говорят, они даже хотели пожениться.

– То есть версия самоубийства не отметена? – настаивал я на ответе на свой вопрос.

– Эта версия – одна из рабочих. Дело в том, что в тот день Люба Долгова, так звали твою лаборантку, получила известие о смерти своей младшей сестры. Девочка скончалась в больнице, у неё был рак мозга. Плюс гибель жениха всего несколько дней назад, которого она как раз накануне похоронила. Говорят, она очень убивалась на похоронах. Столько несчастий вполне могли стать причиной самоубийства. Но есть ещё кое-что. Когда погибли первые два физика, мы получили наводку на Федина. Именно Долгова донесла на своего жениха. Перед самой смертью второго физика она вместе с Фединым заходили к нему, якобы Федину понадобилась какая-то флэшка с материалами для статьи. Федин отправил её на кухню за водой, а сам что-то сделал. Она не поняла что, но видела, как Федин трогал больного, и у него в руке как будто что-то было. Возможно, шприц. После этого они ушли, а больной скончался.

– Постой! Что-то не сходится, – перебил я генерала, – если Федин был шпионом, зачем Люба пошла на его похороны, и, как ты говоришь, убивалась по погибшему?

– Мы тоже не поняли. Женская душа – потёмки, – ответил он.

– Не такие уж и потёмки. Скорее всего, Люба поняла, что ошиблась. Возможно, узнала что-то ещё. И именно это что-то ещё и стало причиной её гибели, – я допускал, что Федин мог и не быть шпионом, а его попросту подставили.

– А возможно, ей кто-то заплатил. Она внесла крупную сумму денег, которую никак не могла заработать, в кассу клиники, чтобы оплатить дорогостоящую операцию своей сестре. Но операция не помогла. Именно после неё девочка и скончалась.

– Зачем было платить за операцию, если шансы на спасение были никакие? – спросил Иван.

– Да были шансы. Вполне приличные. Но и риски также были, причём, большие.

Виктор был хорошо осведомлён об убитых физиках и их родственниках.

– Есть идеи, откуда у Долговой деньги?

– Обычно платят за молчание. Или, наоборот, за клевету. Или за необходимые материалы. За флэшку, например, с материалами для статьи.

– В любом случае получается, что либо шпионов было два, либо Федин – не шпион, а его подставили. Кстати, как случилось, что он погиб при задержании? – спросил я Виктора.

– Не знаю, какое ведомство его задерживало. Откуда такие сведения?

– Не важно, – не стал объяснять я, а Виктор не стал наставать на ответе.

– Установлено только, что его сбила автомашина, за рулём которой сидела небезызвестная Нина Караулова, – смирился Виктор с моим нежеланием раскрывать свои источники информации.

– Скажи, в ФСБ есть дочерние засекреченные службы? – спросил я генерала.

– Да.

– Может быть, Нина Караулова числилась в какой-нибудь из них?

– Я такой информации не нашёл, хотя чин у меня не последний в этом ведомстве. Всё, конечно, может быть. Но зачем ей было сбивать физика? Он мирно шёл по переходу, есть показания очевидцев. Она просто наехала на него и скрылась с места преступления. Правда, попала в поле видимости следующей камеры.

– Насколько я понял, в последние годы она могла быть вольнонаёмным киллером. Возможно, её наняли устранить Федина.

Виктор опять не удивился моей осведомлённости.

– Да, мы тоже пришли к выводу, что мать и дочь – профессионалы в этой области. Возможно, убийство Федина и Долговой может доказать их связь с ЦРУ, а, возможно, ЦРУ просто наняло их, как вольнонаёмных киллеров, для выполнения конкретной работы.

– Думаю, что Федин вообще не при чём. Двух шпионов в один отдел – это расточительство, – я окончательно пришёл к выводу, что моего физика умышленно оболгали. Причём, сделала это его невеста, которой кто-то не безвозмездно дал денег на операцию для сестры.

– С чего ты решил, что второй шпион работал с тобой? – тут же спросил меня Виктор. И я понял, что попал в точку.

– Мыльников? – мой вопрос не требовал ответа. Для меня было очевидно, что шпионом был именно Мыльников, потому что только взятие им в заложники моей семьи могло сподвигнуть меня на весь тот спектакль, который я устроил потом.

– Да, он, – как-то устало подтвердил Виктор.

– Он, по-видимому, звонил мне в Брюссель с требованием не читать доклад и не показывать научному сообществу наших результатов. Звонил из моего дома, где в заложниках у него были Лена и Павлик. Только это могло меня заставить отменить доклад и сказаться больным. Всё остальное не в счёт. Будь я, действительно, болен, приполз бы, но прочитал. Ведь речь шла об эпохальном открытии, которое может перевернуть всю индустрию энергетики. Далее мне нужно было попасть в Москву так, чтобы никто не понял, что я туда отправился. Скорее всего, я связался с братом. Так? – спросил я Ивана, который в это время был как раз с ним на рыбалке у железного магната.

– Так, – подтвердил Иван, – Константин Добрынин и Олег тут же организовали частный самолёт через подставных лиц. Олигархи в Европе всегда должны иметь возможности к экстренной эвакуации. Никогда не знаешь, какой спецслужбе вдруг можешь понадобиться.

– Я прилетел в Москву, а в аэропорту потом вместо меня прошёл регистрацию другой человек. Тоже вы устроили?

– Конечно. Это было сразу же оговорено при заказе частного самолёта. Ты же просил, чтобы всё было так, как будто ты больной возвращаешься в Москву в положенное время.

– Когда я прилетел в Москву и отправился к себе домой, Вы тоже туда подъехали? – спросил я Ивана, подразумевая его и Олега.

– Конечно, – ответил он, – также туда приехал и Виктор со своими бойцами. Олег вызвал его. Но они опоздали. Потому что в эту ночь генерал тоже был в небе, возвращался из Англии.

– Поэтому когда я приехал, то сразу же направился в дом? – спросил я.

– Да, ты не хотел ждать. Очень нервничал, переживал, – Иван спокойно отвечал на мои вопросы, как будто только их и ждал.

– Вы вошли вместе со мной?

– Нет. Мы сделали иначе. Мы решили, что в дом должен пойти Олег и я. Под видом, что ехали с рыбалки, проезжали мимо, решили заскочить, проведать Павлика. Даже игрушку ему приобрели по этому поводу. Заранее звонили, но никто не ответил. Оставили сообщение, что мы едем. Это не должно было у Мыльникова вызвать никаких подозрений.

– Однако рвался в бой именно я. Я просто не мог остаться и ждать, поэтому и предложил Олегу обменяться одеждой и причёской. Так?

– Да, – кратко подтвердил Иван, – Олег остался на улице.

– Только не в характере Олега было бездействие. И пока мы, скорее всего, пили чаи в доме, он решил проникнуть в него с чёрного хода. Так?

– Так. Действительно, нам открыла дверь Алла и впустила нас в дом. Она сказала, что Павлик уже спит и тревожить его не стоит. Мы поняли, что твой сын у Мыльникова и что Алла выполняет его требование как можно скорее выпроводить нас восвояси. Она даже не предложила нам чаю. Пришлось напроситься самим. Зная, что Мыльников следит за нами по телефону, подключившись к камерам, мы вели себя правильно, стараясь не вызвать никаких подозрений. Мы тянули время, ожидая Виктора со спецназом.

– Кто всё испортил: я или Олег?

– Вы оба. В доме-то не одна камера, и Мыльников увидел Олега, думая, что это Дмитрий. По-видимому, у него было задание убрать тебя и твою семью. Вот он и дожидался завтрашнего утра в твоём доме. Мыльников оказался хорошо обученным агентом. Обезвредить Олега ему не составило труда. Он свернул твоему брату шею.

– Самоубийство – уже ваша инсценировка? – спросил я о том, каким образом в руке Олега оказался мой пистолет, а в голове – пуля.

– Виктор придумал.

Генерал согласно кивнул:

– Надо же было как-то объяснить, что произошло.

– Ну, вы и постарались: дважды объяснили. Вариант для родственников, вариант для прессы. Зачем?

Я не понял, зачем нужно было так усложнять.

– Прессе и общественности не нужна шпионская история с захватом заложников и с кражей научных разработок. И родным не нужна такая история. Однако мать так легко не проведёшь. Нужна была правдоподобная история, ведь погибла практически вся семья.

– Ладно, – согласился я, – что было дальше? Мыльников проявил себя?

– Да, после гибели Олега он решил, что прятаться больше смысла не имеет и вышел к нам. Ты же, как только услышал, что дверь открывается, выхватил пистолет, который тут же достал из своего тайника под столом. Ты, оказывается, предусмотрительно сел в гостиной за стол рядом с ним. Дальше всё случилось очень быстро. Мыльников набросился на тебя, пытаясь забрать пистолет. Я хотел было ему помешать, но получил удар в лицо. Именно поэтому я почти месяц прятался в Швейцарии, зализывал раны и ждал, когда сойдут синяки и заживёт перелом носа. Конечно, нам было не сравниться с обученным убивать агентом. В какой-то момент пистолет выстрелил. Видимо в драке ты нажал на курок случайно. Только вот пуля попала в Аллу, пролетев сквозь её тело. А за ней в этот момент появился Павлик. Оба наповал. Вторым выстрелом ты всё-таки убил Мыльникова. Когда ты выбрался из-под него и увидел, что натворил, то плакал, как ребёнок. Буквально выл от боли. А потом появился Виктор со спецназом. Они обнаружили убитого Олега.

– Это я вас уговорил стереть мне память? – спросил я напрямую Ивана и Виктора.

– Да. Ты сказал, что с этим жить не сможешь, – ответил Иван, – и олигарха, а по совместительству руководителя «Великой России», нельзя терять. Несмотря на горе и потрясение, ты всё равно соображал здраво. И сразу же предложил вычеркнуть из жизни Дмитрия Айдашева, а тебя выдать за его брата-близнеца Олега.

– Я предупреждал, что с твоим умом ты обязательно докопаешься до правды, – подхватил рассказ Ивана Виктор, – но ты сказал, что когда докопаешься, то не будешь помнить сына и жену, а потому не будет боли, что ты испытывал тогда и испытывал бы, скорее всего, всю жизнь, пусть немного притупленную, но всё-таки боль.

Да, боли сейчас я не испытывал. Я просто разгадал головоломку. Но то, что боль была, я почувствовал очень ясно, глядя в глаза Ивана, который сейчас её не скрывал совсем. В них я увидел бездну боли, которую пробудили воспоминания. Эту же боль я увидел в глазах Виктора, которыми он смотрел на меня, жаждущего правды.

– Примерно так я всё и представлял, – сказал я, – но кто же затем убрал доктора и маму?

– Смерть доктора на моей совести, – ответил генерал.

Наши с Иваном глаза в удивлении устремились на него. Разве мог Виктор убить бедную женщину, даже если она могла меня узнать?

– Нет, конечно, я её не убивал и никаких распоряжений не давал, – понял он наши недоумённые взгляды, – я просто её уволил. А она проработала в твоём доме много лет. Искренне переживала за тебя, то есть Олега. Виктория Сергеевна была хорошей женщиной, но уж слишком близко к сердцу приняла трагедию, происшедшую в твоём доме. А потом ты очнулся без памяти. И она совсем голову потеряла, всё плакала и плакала. Вот я её и уволил, да по-своему, по-солдафонски. Нужно было просто отправить её в отпуск, а я рубанул. Она и не выдержала: обширный инфаркт миокарда. Каждый день виню себя за это. Видимо, я сам был тогда не слишком вменяем, раз так поступил. Иного объяснения не имею.

– А Анна Андреевна? – на этот раз спросил Иван. – Тоже инфаркт миокарда?

– Мы долго сомневались. Новый повар? Скорее всего, он стал свидетелем чего-то, что ему видеть не полагалось, или кого-то узнал. То есть в твоём доме есть кто-то, кто не хочет быть раскрытым. Из старожил остались только мы, охранники Джон и Сергей, повар Элла Матвеевна, мастер Павел. Все эти люди – проверенные годами. Возможно, при найме нового персонала в дом проник очередной агент не понятно каких служб. Пока мы его не найдём, получить ответ на вопрос, умерла Анна Андреевна сама или ей помогли, вряд ли возможно. В её крови ничего не нашли. Но согласись, пережила она многое: один сын, внук, невестка погибли в одночасье. Второй потерял память. И вдруг всплыла подмена. Представляю, чего могла она себе только вообразить, какие самые жуткие версии прокручивала в своей голове. Инфаркт мог оказаться следствием хронического стресса. Говорят же, беда не приходит одна.

После небольшой паузы я кратко спросил о следующем убийстве:

– Вика. Света Караулова или Ярыгин?

– Думаю, уже завтра мы об этом узнаем. Будут готовы результаты судебно-медицинской экспертизы. Ярыгин был в доме в это время. Его видела горничная. Машину припарковал в стороне. И повод у него есть: Вика опять начала приставать к тебе.

– А бомба в самолёте? Как ты думаешь, чьих рук дело? Шпион Мыльников мёртв, Нина Караулова, если предположить, что она агент ЦРУ – тоже. Света?

Виктор немного задумался прежде чем ответить на мой вопрос.

– Цель всех тех, кто это делает, вовсе не устранить людей, которые могут тебя узнать. Потому что не они вас с Олегом поменяли местами. Цель – другая. Возможно, стереть с лица земли всю семью Айдашевых. Это больше похоже на правду. Тогда ты – следующий. Или, наоборот, оставить тебя одного в изоляции, без родных и друзей, чтобы заполнить твою память новой реальностью. В таком случае на очереди мы с Ваней.

После небольшой паузы он добавил:

– ФСБ занимается бомбой. Есть уже кое-какие ниточки, очень слабые, но есть.

– Завещание всё-таки стоит написать, – вставил слово молчащий до сих пор Иван, – предусмотрев все возможные варианты. Вызывай Андрея завтра – обговорим.

– Хорошо, – согласился я и рассказал, что объявилась Света Караулова, которая теперь оказалась не у дел и просит взять её на работу.

– Караулова младшая не у дел? – не по-доброму ухмыльнулся Виктор. – Возможно, последние годы мама Нина действительно работала на себя. Некоторые бывшие агенты именно так теперь зарабатывают на хлеб насущный. Дочери же говорила, что они – агенты ФСБ. Тогда понятно, почему она сбила Федина. Это было не задержание, а заказ. Так же как инсценировка самоубийства Долговой. Получается, что Караулова работала в паре с Мыльниковым. Как агент ЦРУ или как агент – «индивидуальный предприниматель»? Если всё-таки агент ЦРУ или других служб они обязательно свяжутся с Карауловой – дочерью. В таком случае её действительно следует держать при себе. Но слишком близко к тебе я бы её не подпускал. Давай решим этот вопрос завтра.

Виктор встал, и, пожелав нам спокойной ночи, направился к выходу. Когда он был уже в дверях, я опять его спросил:

– Мой охранник – это дело рук Мыльникова?

– Конечно, – только и ответил он.

Прежде чем пойти спать, я спросил Ивана:

– Вадим в моём сознании – это был ты?

Тот кивнул:

– Пытался проверить, не напортачили ли мы.

– А почему я слышал тиканье?

– Это что-то твоё личное. Возможно воспоминание.

И я действительно вспомнил картинку из детства: на стене висели массивные часы, которые тикали. Я любил рассматривать их, в отличие от Олега, который считал, что они безобразно громко тикают.

Гетера

На следующий день Виктор принёс известие, что Сергей Ярыгин – виновен. Его пальчики нашли на теле Вики. Хотя сам Сергей убийство отрицает. Говорит, пытался привести её в чувство. Домой же зашёл украдкой, потому что хотел проследить за женой, что она будет делать. Ведь Вика была очень расстроена. Сергей же знал, что его жена – кокаинистка, опасался, что с ней может что-то случиться. Говорит, он и раньше так делал, когда Вика была чем-то расстроена. В любом случае сейчас он – главный подозреваемый и взят под стражу до суда.

Также Виктор сказал, что переговорил с начальством по поводу Карауловой, которую уже успели допросить и даже проверили на детекторе лжи.

– Решено следующее, – сказал генерал, – мы возьмём её в твою охрану. Конечно, это опасно. Огромный процент за то, что мы пускаем в дом змею. Но, возможно, она и есть та ниточка, которая приведёт нас к ЦРУ или другим спецслужбам. Шпионка сама высказала пожелание стать твоим телохранителем. Этого ей, конечно, не позволено. Но служить в охране под присмотром хорошо обученных специалистов своего дела она может. Мы не спустим с неё глаз.

Вечером, прогуливаясь по парку вместе с Иваном, я увидел Свету в униформе охраны. Она оживлённо разговаривала с Джоном. Мы подошли ближе и услышали, как Джон наставлял новоиспечённую охранницу, что ей следует делать, где находиться и т.д. Он попросту проводил инструктаж. Увидев нас, он представил нам девушку, а девушке – нас:

– Наш новый охранник Светлана Караулова. Олег Петрович и Иван Васильевич – их мы и охраняем.

В голосе Джона я услышал грусть и даже, пожалуй, боль. Действительно, со вчерашнего утра больше охранять некого.

Мы молча кивнули и прошли дальше своей дорогой, оставив их инструктироваться дальше.

Следующие несколько дней мы с Иваном в сопровождении Павла Корчагина провели на рыбалке у Константина Добрынина в имении. Спокойные дни. Когда вернулись, я был вызван на встречу к президенту, который внимательно выслушал о концепции русского духа. Премьер всё-таки поделился с ним предложением от «Великой России».

В конце встречи президент произнёс:

– Мысль интересная. Нужно подумать. Я очень рад, что «Великая Россия» оказалась совсем не экстремисткой организацией, и что во главе её ты. Стране очень нужно сообщество думающих о её благе людей.

В первую же ночь после рыбалки я проснулся от того, что почувствовал ласкающие моё тело прикосновения женских рук. Это была Света Караулова. Я даже не успел подумать, каким образом она очутилась в моей кровати, как девушка взяла инициативу в свои руки и задала мне такого сексуального жару, что после её моментального ухода, когда она просто растворилась в темноте, я ещё долго не мог уснуть. Зато когда уснул, то спал крепким безмятежным сном, которого у меня не было уже несколько недель.

Следующей ночью всё повторилось. Только теперь я не спал. Я ждал её. И опять бешеный секс в полной темноте и полном молчании.

Так продолжалось две недели. Ночью она приходила. Как ей удавалось обойти камеры – не знаю. Похоже, она хорошо изучила, как следует ко мне пробираться. Или кто-то на это закрывал глаза. В таком случае этот кто-то из охраны. Каждую ночь у нас был восхитительный секс. Эта девушка была настоящей гетерой. Она знала массу способов так возбудить мою плоть, что каждый мой оргазм оказывался сверхсильным удовольствием. Причём, каждая ночь приносила что-то новенькое.

Первым не выдержал Виктор, который, как выяснилось, всё-таки знал о моей ночной гостье.

– Я вот всё думаю, – однажды сказал он, – следует ли мне доплачивать нашей новой охраннице гонорар за секс услуги, которые она тебе оказывает.

– Можно, она это делает на все пять, – ответил я спокойно как будто разговор шёл о чём-то будничном.

– Заметил.

Выждав паузу, Виктор продолжил:

– Вчера вернулась из Германии другая Светлана. Ты вроде как обещал ей доходное рабочее место.

– Сейчас ей сюда нельзя, здесь небезопасно для неё, – сказал я, понимая, что очень хочу увидеть доктора Свету, хочу, чтобы она опять была рядом. Но пока здесь Светлана Караулова, этого делать не стоит. И не потому, что она приходит ко мне по ночам, а потому что я уверен, что она причастна к убийствам и ведёт какую-то игру. Я всего лишь ей подыгрываю. Не без удовольствия, но подыгрываю.

– Ты сам ей об этом скажешь или мне следует это сделать? – спросил Виктор.

– Объясни ты сам. Она поймёт. Здесь небезопасное место для дорогих мне людей.

– А она дорогой тебе человек?

– Да. И ты это знаешь.

Я не лгал. Я помнил каждое её прикосновение, сказанное слово. Секс с Карауловой – это сверхудовольствие, но это не чувство, которым хочется дорожить. Это просто вкусное блюдо, которое съел и забыл. Однако сама девушка так не считала. Этой ночью она со мной заговорила:

– Я люблю тебя. Я влюбилась в тебя сразу же, как увидела. И это было не в Пекине. Впервые мы встретились на научной конференции в Варшаве.

И она показала мне фотографию в своём смартфоне. Там, действительно, стоял я в чёрном смокинге, а рядом была она – в красивом длинном вечернем платье с открытой спиной.

– Я сразу поняла, что ты мой мужчина, – продолжала она, – ты очень умный. А ум меня возбуждает.

Томный голос, ласкающие и возбуждающие руки, сильное молодое тело, которое самозабвенно делало своё дело. И всегда воспламеняющий запах её духов, которые, скорее всего, были с ферромонами.

– Я знаю, у тебя есть яхта. Давай поедем туда вдвоём. Обещаю, я сделаю тебя счастливым, – предложила Света, обсыпая своими поцелуями моё тело.

Это было что-то новенькое. И мы полетели к морю в моём самолёте. Конечно, не одни. Виктор, Павел, Джон и Сергей, как всегда были рядом. Иван же к этому времени улетел в Швейцарию, там его заждались дела.

Теперь секс был утром, днём и вечером. Зато по ночам мы спали. Прекрасная и обольстительная гетера меняла наряды и купальники, которых у неё оказалось немало. Я видел, девушка делала всё, чтобы влюбить меня в себя. Через несколько дней я понял, что устал. Тело пресытилось сексом без чувств.

– Завтра возвращаемся в Москву, – сказал я ей о своём решении вернуться домой.

Когда об этом услышали мои охранники, они облегчённо выдохнули.

– Наконец-то ты наелся, – только и сказал Виктор.

Вечером я вышел на берег в сопровождении полковника Павла и Виктора. Мы прогуливались, когда к нам подошёл местный парень и протянул фотографии, прося заплатить за них. Сначала я решил, что на этих фотографиях запечатлены мы со Светой. Кто-то с берега нас снял, когда яхта плыла неподалёку. Но Виктор указал мне на дату. Это был не я. Эти фотографии были сделаны полгода назад. И на них действительно была смеющаяся Света Караулова и Олег, обнимающий её за талию.

– Вот такая у нас любовь, – прокомментировал фотографии Павел.

Дав парню деньги, я забрал все фотографии.

Я знал, что когда Света говорила мне о своей любви, она врала. Но доля сомнения оставалась: вдруг, правда, девчонка влюбилась. Глупо, конечно, так думать, когда разница в тридцать лет. Впрочем, её любви я не хотел. Все эти дни я ждал, когда же что-нибудь случиться, и мы сложим недостающие пазлы.

Я попросил Виктора навести справки о конференции в Варшаве, на которой якобы мы с ней познакомились. Менее чем через час он показал мне в своём смартфоне фотоотчёт о конференции, спонсором которой выступил Олег. Именно с ним эта девушка и была на большинстве фотографий. Я же на этой конференции читал доклад, и фотография, где мы с ней, по всей видимости, оказались рядом случайно, была единственной.

Ночью Света изо всех сил старалась доставить мне максимум удовольствия. Я уже понял, что сегодня – последний наш с ней секс. Завтра я её отправлю от себя, пусть Виктор обеспечит ей работу в ФСБ или ещё где, но не у меня. Она решила обольстить олигарха. И только. Моя же душа рвалась к доктору Светлане.

Конечно, я знал, что никогда больше в жизни у меня не будет такого оглушительного секса. Зато рядом со мной будет любящая и любимая женщина.

Когда мы прибыли в Москву, я сказал Свете Карауловой о своём решении уволить её. Казалось, она мужественно приняла это известие. И через пару часов убралась восвояси.

Следующим утром в небольшой коттедж вселилась доктор Света со своим сыном. Как же я был рад её видеть! Наконец-то. Я даже сам помогал ей с вещами. Днём мы все вместе обедали, потом гуляли. Мальчишка оказался великолепным, и мы с ним вскоре подружились. По странному совпадению его зовут Павлом, Павликом, как моего погибшего сына.

А вечером грянул гром.

Мы втроём были в той самой беседке, в которой я увидел свою мадонну. Я сидел в кресле, доктор Света встала сзади меня и стала массировать мне плечи. Павлик рядом собирал пазл, который я ему подарил. Вдруг откуда-то в беседке появилась другая Света. В руках она держала пистолет, направленный на моего любимого доктора.

– Отойди от него, – прорычала она. Такой я ещё ни разу не видел эту девушку. Гримаса ярости исказила её лицо, в котором сейчас не было ни капли красоты. Перед нами был зверь.

– Ты что делаешь? – спросил я разъярённую гетеру. – Убери пистолет.

– Павлик, беги в дом, – добавил я быстро, обращаясь к мальчику. Он тут же выполнил мою просьбу.

– Вот на кого ты меня променял, – шипела она, в её глазах было бешенство, – я же всё делала, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты полюбил меня.

Я понял, что у девушки психический срыв. Оказывается, хладнокровные киллерши тоже могут ломаться, когда их планы рушатся. А может быть, эта хладнокровность и есть признак психического расстройства? Потому и не мог полковник Павел Корчагин отследить её мысли, ведь они все были обо мне, эмоциональные переживания за тех, кого она убила, ей были чужды. И тут я догадался.

– Это ты убила Вику? – я выстрелил в неё вопросом. От неожиданности она сразу же на него ответила:

– Конечно. Зачем эта шлюха приставала к тебе?

– А бомба в самолёте – тоже ты?

– Твоя жена – дура, но ты спал с ней.

– Там была не только жена, – напомнил я, что в самолёте были дети Олега.

– Хватит! Отойди от него! – опять прорычала киллерша, обращаясь к доктору Свете, которая замерла, как вкопанная рядом со мной. Её руки продолжали лежать на моих плечах, как будто застыли.

– Так все эти убийства из-за того, что ты задумала стать женой олигарха? Поэтому ты и маму мою убила – чтобы она не мешала?

– Она узнала тебя. Так и я поняла, что ты – Дмитрий. Она могла разоблачить тебя.

– И тогда бы не было олигарха, на которого ты нацелилась, – закончил я за неё.

– Мы с тобой – идеальная пара, – исступлённо выпалила девушка.

– И спецслужбы здесь не при чём? – продолжал я вытягивать из неё информацию, отвлекая от пистолета.

– Спецслужбы? Плевать я хотела на спецслужбы. Это моя мать была агентом ГРУ. Я росла без неё. Последние годы она была на свободных хлебах, выполняла разные заказы. Вот я ей и помогала. Она всему обучила меня.

Меня передёрнуло: мать собственными руками выковала высокопрофессионального киллера. Но откуда у Светы доступ к спецоборудованию, к бомбам?

– Где ты бомбу-то взяла?

– От мамы остался целый арсенал.

– А её-то кто убил? – под прицелом пистолета я продолжал складывать свой пазл.

– Я, – Караулова не считала нужным что-либо скрывать, – она хотела помешать мне. Она считала меня маньячкой, говорила, что мне лечиться надо. Она пыталась связаться с твоей матерью, чтобы рассказать ей о моих планах. Думала, что, когда твоя мать увидит кассету с записью смерти её мужа, она ей поверит.

В этот момент раздался выстрел. Караулова осела, рука с пистолетом опустилась. Сзади за ней стоял мой телохранитель Сергей. Он с ужасом смотрел на мёртвую девушку, по светлой блузке которой в области сердца расплывалось кровавое пятно.

Подбежали другие охранники и Джон. Через полчаса прибыл Виктор. А через пару часов Сергея арестовали. Когда я спросил генерала за что, он ответил:

– За пособничество. Это Сергей пустил сегодня Караулову на территорию, и, по-видимому, пускал и раньше. На ноже, которым убили повара, её отпечатки пальцев. Именно от Сергея она узнавала о твоих передвижениях. Благодаря ему, её смартфон был подключён ко всем камерам в доме, она видела и слышала всё, что здесь происходит.

– Почему он ей помогал? – изумлённо спросил я.

– А ты не знаешь? – вопросом на вопрос ответил Виктор.

Вот так и закончилась эта детективная история. Цепь убийств оказалась вовсе не единой цепью. Была здесь и шпионская история, и бред желающей красивой жизни киллерши, и трагическая случайность. Вскоре вернулись с вынужденного отдыха на Сейшеллах Лена, Семён и Наташка. Дети пробыли в Москве недолго, но это были счастливые дни. Дамоклова меча больше не висело над нами. Светлану и Павлика они сразу приняли в семью. Лена же и Виктор, наконец, решили пожениться, чему мы все были рады. В моей резиденции целый коттедж был выделен под физическую лабораторию. Там же поселились сами физики. Я с удовольствием окунулся в холодный ядерный синтез, хотя и дела Олеговой империи не бросил. Ведь теперь я и есть Олег. В общем, жизнь продолжается. Жизнь за себя и за брата.

Content

Герасимова Марина.
Убить Голиаф

Пробуждение

История жизни

Женщины

Семейная трагедия

Под колпаком

Договор

Послание с того света

Похороны

Шахматы

Пекин

Иван

Обед

Завещание

Разговор

Аватар

Провокация

Поминки

Неожиданные повороты

Тень на плетень

Яйца в профиль

Встреча с президентом

Корни зла

Встреча в церкви

Русский дух

Разгадка

Гетера