Иван Никитчук

Преодоление. Арзамас-16: как это было. Историко-аналитическое исследование

© Никитчук И.И., 2022

© «Родина», 2022

* * *

Памяти создателей ядерного щита Родины посвящается

«Атомная бомбардировка двух крупных городов Японии в августе 1945 года известила миру о наступлении новой эры. Возникла опасность одностороннего диктата, подкрепленного обладанием невиданного по своей разрушительной мощи ядерного оружия… Монополия США на атомную бомбу представляла реальную угрозу для нашей безопасности. Создание советской атомной бомбы стало нашей первоочередной национальной задачей…»

Игорь Васильевич Курчатов

От автора

Книга составлена на подлинных архивных документах в прошлом сотрудником Российского Федерального Ядерного центра (РФЯЦ-ВНИИЭФ, г. Арзамас-16).

Приехав в Ядерный центр в 1969 году студентом-дипломником, он проработал здесь почти 30 лет, занимаясь испытаниями ядерных зарядов, в том числе и на атомных полигонах. Ему посчастливилось в производственной и научной деятельности сталкиваться с некоторыми корифеями ядерно-оружейного дела, стоявших у истоков создания советского ядерного оружия. Среди них были и те, кто конструировал и испытывал первую советскую атомную бомбу РДС-1, в их числе директора Ядерного центра Б.Г. Музруков, Е.А. Негин, Л.Д. Рябев, В.А. Белугин, научные руководители ВНИИЭФ Ю.Б. Харитон (главный конструктор первой советской атомной бомбы РДС-1), В.Н. Михайлов, Ю.А. Трутнев, главный конструктор систем автоматики С.Г. Кочарянц, заместитель главного конструктора атомных зарядов Д.А. Фишман, ведущие ученые ядерного центра академик А.И. Павловский, С.М. Кормер и др. Это люди сталинской эпохи, специалисты высочайшего уровня, преданные своему делу и бесконечно ответственные, внесшие огромнейший вклад в становление и развитие наших ядерных сил сдерживания. Будучи заместителем секретаря парткома ВНИИЭФ, вторым, а затем первым секретарем городского комитета КПСС, автору приходилось вместе со многими из них решать не только научные, производственные, но и вопросы социального развития закрытого города.

В книге представлены история вступления человечества в атомный век и научные достижения на этом пути физиков-ядерщиков Запада и Советского Союза, в том числе гениального советского физика И.В. Курчатова. С исторической достоверностью изложена история создания первого «атомного» города нашего Отечества Арзамас-16, становления коллектива ученых КБ-11-ВНИИЭФ, которые в неимоверно трудных условиях, в сжатые сроки сумели преодолеть все трудности и лишить США монополии на обладание ядерного оружия, обеспечив на долгие годы мир для народов СССР, а потом и России. Показана роль в создании ядерного щита руководителей Советского государства – И.В. Сталина, Л.П. Берия, Б.Л. Ванникова, М.Г. Первухина, А.П. Завенягина и др.

Название книги «Преодоление» отражает те трудности, которые пришлось преодолеть советским людям в течение всего ХХ века – трудности научного поиска в раскрытии фундаментальных законов природы, преодоление социальных потрясений, разрухи, голода, нищеты, преодоление внешних угроз, создавая ядерный щит Родины, обеспечивший ее свободу и независимость.

Книга может представлять интерес для широкого круга читателей, а также интересующихся историей создания первого образца советской атомной бомбы РДС-1.

Автор выражает благодарность многочисленным друзьям и соратникам из Ядерного центра (ВНИИЭФ), оказавших помощь в составлении данной книги.

Автор благодарит заместителя Председателя ЦК КПРФ Д.Г. Новикова за поддержку в издании книги.

Особую благодарность автор выражает Председателю ЦК КПРФ, Геннадию Андреевичу Зюганову за финансовую помощь в издании книги.

В.И. Кашин. Создание ядерного щита державы – это настоящий подвиг!

Уединенная, заброшенная авиабаза Аламогордо находится в штате Нью-Мексико, США, в 450 километрах к югу от города Лос-Аламос. Едва ли нужно кому-либо из ядерных вооруженцев объяснять что-то о Лос-Аламосе, этой колыбели американского ядерного оружия.

16 июля 1945 года в Аламогордо сотрудники Лос-Аламосской лаборатории, совместно с Министерством обороны США провели операцию под название «Тринити». Это было впервые в мире. Испытание первой американской атомной бомбы состоялось. Взрыв произвел огромное впечатление на наблюдателей. Один из высокопоставленных военных, не выдержав картины непрерывного увеличения огромного шара, закричал: «Мой бог, эти длинноволосые ошиблись в расчетах».

Однако никто не ошибся. Был взорван заряд имплозивного типа, в котором формирование критической массы осуществлялось за счет всестороннего сжатия плутониевого заряда сходящимся сферическим взрывом. Американцы его назвали «Толстяк».

Более простой и надежный заряд пушечного типа, основанный на сближении начально подкритических частей урана-235 и разработанный одновременно с имплозивным зарядом («Малыш»), был сразу сброшен на Японию, на город Хиросиму 6 августа того же 1945 года. Он нанес огромные разрушения городу, принеся невиданные жертвы его населению. 9 августа американцы сбросили плутониевую бомбу на японский город Нагасаки.

Появление ядерного оружия, как одного из возможных способов использования ядерной энергии в практических целях было довольно естественным следствием развития ядерной физики как науки. Достаточно проследить ее развитие с конца XIX начала XX века.

Открытие 1895 году немецким физиком Рентгеном лучей, получивших название рентгеновских… Открытие 1896 году Беккерелем «лучей урана»… Открытие новых радиоактивных элементов – полония и радия – супругами Кюри в 1898 году… Предложение Резерфорда в 1911 году ядерных моделей атома, опубликование в 1924 году его итоговой работы «Естественное и искусственное разложение элементов», в которой был дан обобщающий анализ опытов по расщеплению ядер альфа-частицами… Открытие англичанином Чэдвиком в 1932 году нейтрона… Длительные исследования взаимодействия ядер с нейтронами, проведенные итальянским физиком Ферми, и открытие немецкими радиохимиками Ганом и Штрассманом деления урана медленными нейтронами… Объяснение этого процесса, данное в 1939 году Мейтнером и Фришем… Работы Ферми и Сцилларда, показавшие, что в каждом акте деления рождается около 3 нейтронов, также способных делить уран и плутоний.

Таким образом, был установлен цепной характер реакции деления, сопровождающейся огромным выделением энергии. Практическое использование этих научных достижений принципиальных затруднений не составляли. Ученые это отлично понимали.

Существовали два пути развития ядерной энергетики. Первый – использование медленной управляемой ядерной реакции в устройствах, именуемых ядерными реакторами, где обеспечивалось получение тепловой энергии для производства электричества; и второй – использование взрывной ядерной реакции огромной разрушительной силы, которую можно применить в военных целях.

Человечество было заинтересовано в мирном пути развития атомной энергетики, однако в Европе уже шла война. Многие физики-ядерщики с началом войны, а некоторые и до нее, эмигрировали из стран фашистского блока и с оккупированных Германией европейских государств, в основном в США.

Ученые-эмигранты, зная, что в Германии ведутся ядерно-физические исследования и опасаясь возможности получения Гитлером ядерного оружия, сделали все от них зависящее, чтобы убедить государственное руководство США, в первую очередь президента Рузвельта, в необходимости начать реализацию военного атомного проекта. И им это удалось.

Наверное, ни в одной стране мира, кроме США, во время войны не удалось бы за такие сроки решить проблему практического овладения атомной энергией. Огромная индустриальная мощь США могла обеспечить решение этой задачи, несмотря на участие этого государству в войне. Была проведена своеобразная мобилизация ученых в университетах США, в основном физиков-ядерщиков, была составлена программа крупных исследований по ряду направлений. Затем был Манхэттенский проект и бригадный генерал Лесли Гровс, руководивший реализацией проекта. Были заводы в Ок-Ридже, Хэнфорде, где производили обогащенный уран и нарабатывали плутоний, был Лос-Аламос, Роберт Оппенгеймер и большая группа выдающихся ученых, работавших с ним. И наконец, было испытание в Аламогордо и два взрыва над Японскими островами.

Американская атомная бомба резко нарушила соотношение военных сил между СССР и США. Атомной бомбе не было альтернативы. СССР был вынужден создавать свое собственное ядерное оружие. И поскольку Совет национальной безопасности США уже начал планировать ядерное нападение на СССР, нужно было торопиться. Ответные меры со стороны СССР были приняты довольно оперативно. Создаются организационно управленческие структуры, Спецкомитет под председательством Л.П. Берия, рабочий орган этого комитета – Первое Главное управление при Совете Народных Комиссаров СССР во главе с Б.Л. Ванниковым.

Еще в 1943 году Государственным комитетом обороны было принято решение об организации лаборатории № 2 Академия наук СССР под руководством Игоря Васильевича Курчатова. Это был первый и основной научно-технический центр по разработке ядерного оружия. Лаборатория № 2 работала в кооперации с группой оборонных заводов в городе Москве. Создавалась модель бомбы в 1/5 натуральной величины, но уже вскоре началась работа с изделием натуральных размеров. Сразу потребовалось проведение мощных взрывов обычных взрывчатых веществ. Возникла проблема создания конструкторского бюро, расположенного в таком месте, которое было бы достаточно удалено от крупных населенных пунктов, но одновременно находилось бы близко от Москвы. Оно было организовано в апреле 1946 года в поселке Сарова, Темниковского района, Мордовской АССР. Номерной знак этого КБ был 11. А называлось оно в разные времена по-разному. База 112 Главстроя СССР, Приволжская контора Главгорстроя СССР, просто номерные почтовые ящики. Сейчас это Российский федеральный ядерный центр, Всероссийский научно-исследовательский институт экспериментальной физики (ВНИИЭФ) в городе Сарове (Арзамас-16).

Первым директором института был заместитель наркома танковой промышленности Павел Михайлович Зернов. Первым научным руководителем и главным конструктором был академик Юлий Борисович Харитон.

Следует заметить, что параллельно были организованы многие другие научно-исследовательские, технологические, конструкторские, проектные организации, обеспечившие создание всей атомной промышленности СССР.

Арзамас-16 стал со временем главным центром по разработке и изготовлению опытных образцов ядерного оружия. Здесь были собраны со всей страны замечательные специалисты, мастера своего дела, создатели и творцы. Испытания и исследования первого атомного заряда велись с величайшим напряжением сил. Огни в корпусах исследователей и в цехах заводов не гасли до поздней ночи. Определенную роль в ускорении работ сыграла и разведывательная информация из США, сообщавшаяся нам политическими единомышленниками из недр американского атомного проекта. Официальные же руководители союзных нам держав решили не передавать СССР никакой научно-технической информации.

В итоге первая советская атомная бомба была успешно испытана 29 августа 1949 года на полигоне № 2 Министерства обороны в районе города Семипалатинска. 25 сентября 1949 года было опубликовано сообщение ТАСС по поводу заявления президента США Гарри Трумэна об атомном испытании в СССР. В нем, в частности, говорилось: «Что же касается производства атомной энергии, то ТАСС считает необходимым напомнить о том, что еще 6 ноября 1947 года министр иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы сказав, что этого секрета давно уже не существует». Это заявление означало, что Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия и он как бы имеет в своем распоряжении это оружие. Да, действительно, в 1947 году секрета ядерного оружия не существовало, но не существовало в СССР и самого ядерного оружия. Оно появилось в 1949 году.

Однако все, что происходило за двумя рядами колючей проволоки и следовой полосой, окружавших Арзамас-16, было окутано глубочайшей тайной. Режим секретности, который умели создавать специалисты из госбезопасности, был реализован в полной мере. Коллеги аналогичных служб в Лос-Аламосе дали хороший пример, также намертво закрыв национальный центр ядерного оружия.

Данной книгой предпринята попытка дать объективное, правдивое изложение истории создания первой атомной бомбы СССР. Она составлена бывшим сотрудником ВНИИЭФ с широким использованием подлинных исторических документов. Книга передает напряженную атмосферу творческого поиска в коллективе ученых, моральное удовлетворение достигнутыми успехами, переживания неудач и общего ликования после успешного испытания в августе 1949 года первой советской атомной бомбы РДС-1. Долг перед народом и страной был выполнен. Общегосударственная задача, поставленная перед специалистами-ядерщиками КБ-11 была оперативно решена. Книга даст читателю возможность получить истинные представления о масштабах сделанной работы и атмосфере первых лет существования советского атомного оружейного проекта.

Мне посчастливилось побывать в некоторых закрытых городах бывшего Минсредмаша, в том числе и в Арзамасе-16, повстречаться с учеными, разработчиками ядерного оружия, с жителями этих городов, ознакомиться с научно-исследовательской базой. Впечатлила чистота и какой-то особенный уют ядерных городов, построенных добротно по проектам ленинградских архитекторов. В памяти остаются многочисленные встречи с руководством Минсредмаша, включая легендарного министра Минсредмаша Ефима Павловича Славского, который оказывал огромную шефскую помощь предприятиям и хозяйствам других отраслей, а также со Львом Дмитриевичем Рябевым и другими работниками атомной отрасли.

Созданный учеными, инженерами и рабочими атомной отрасли ядерный щит державы – это настоящий подвиг, которым мы должны гордиться и быть благодарными за возможность жить под мирным небом.

В.И. Кашин, Академик РАН

Глава 1. На пороге атомного века

Ядерное оружие – неотъемлемая часть современного мирового существования, та реальность, которая определяет очень многое в нынешних судьбах человечества и его будущем. Чего больше принесла человеку разгадка тайн атомного ядра? Могущества или бед? Всесилия или фатальной беспомощности перед той внутренней логикой развития, которую обрела ожившая атомная энергия?

На эти вопросы люди, сведущие и абсолютно незнакомые с проблемой, отвечают по-разному. Но каждый, кто пытается найти ответы, неизбежно обращается к истокам предыстории ядерной эпохи. Когда она наступила? Была ли неизбежно вызвана железной поступью общечеловеческого прогресса или люди не ведали, что творили, попав в конце концов в западню собственной безответственности?

Наверное, ни один из ровесников ХХ века, даже самый прозорливый, вначале не предполагал, что, перешагнув рубеж XIX и XX веков, мир начал отсчет не просто нового столетия, а новой эры.

Массовое и шоковое прозрение наступило много позже, в августе 1945 года, когда в результате американского применения нового всепожирающего оружия два японских городов – Хиросима и Нагасаки – стали пепелищами. Прошло всего 90 дней после 9 мая, отмеченного знаком Великой Победы над фашизмом, и вновь над миром нависла тень безумия, теперь ядерного кошмара. Отныне все, что связано с атомной энергией, человеческая память хранит там, где таятся эти кошмары. Но справедливо ли это? И не связано ли неотвратимо и накрепко будущее человечества с этим джинном?

Да, лик прогресса, который принес в мир энергию атома и предстал в 1945 году в виде смерча атомного гриба, оказался устрашающе безобразен. Научно-технический прогресс дал продукт не обнадеживающий, а пугающий, непредсказуемый. Кто же виноват в этом? Может быть, те люди, которые дали человечеству этот продукт? И недостойные ли они в этом случае участи Прометея?

Если так подходить к первопричинам ядерного миробытия, то придется призвать к ответу и судить человеческий разум. Именно он, движимый извечным стремлением раскрыть, понять, объяснить очередную загадку природы (благодаря этому род людской и развивается) привел к поворотному пункту всю мировую историю. И на переднем крае этого прорыва более высокой ступени постижения всего сущего находились ученые-атомщики. Первоначально они совершенно не предполагали, что энергия ядра может быть использована в иных, кроме созидательных, целей. Физики занимались своим делом, углубляя и расширяя представление людей об окружающем их мире, открывая новые ранее невиданные возможности для процветания цивилизации.

Эта благородная цель, характерная, разумеется, не только для физиков ХХ века, но и для науки в целом и во все времена, не исчерпывает, однако, всего комплекса побудительных мотивов деятельности ученых. Как и в любом другом виде творчества, в науке властвуют особые ценности. Они способны дать духовное удовлетворение тем, кто ею занимается. Как справедливо замечал Чарльз Сноу, «наукой можно наслаждаться».

Основоположник атомных исследований Резерфорд был убежден, что достижения ядерной физики вовсе не связаны с поисками новых источников энергии или стремлением получить дорогие, редкие элементы. Причина лежит глубже. Она обусловлена захватывающей увлекательностью проникновения в одну из сокровеннейших тайн природы.

Хорошо известно высказывание одного из выдающихся физиков Э. Ферми, относящееся к тому времени, когда было уже понятно, что такое ядерное оружие: «Прежде всего, это хорошая физика». И этим все сказано!

Сам факт вступления человечества в новую эру, когда ядерное присутствие стало реальным элементом его жизни, источником как новых достижений, так и новых колоссальных трудностей (включая вопрос выживания), ученые-историки науки датируют по-разному. Так, когда же эта эра наступила? Каскад блестящих фундаментальных открытий уже на рубеже двух веков и в первое десятилетие следующего ХХ столетия обеспечил прорыв в новое миросуществование. В этот период теоретическая физика заняла лидирующие позиции в естественнонаучном знании. Она их удерживала и укрепляла в течение довольно длительного этапа новейшей истории науки.

Многие открытия начального этапа развития физики ХХ века носили по-настоящему эпохальный характер. Вот только некоторые из них: открытие Рентгеном Х-лучей, названных его именем (первая среди физиков Нобелевская премия в 1901 году), открытие полония и радия и естественной радиоактивности урана Беккерелем, Кюри, Склодовской-Кюри (Нобелевская премия в 1903 году), открытие первой элементарной частицы, входящей в состав атома, – электрона Томпсоном (Нобелевская премия в 1906 году), открытие Гессом космических лучей (Нобелевская премия в 1936 году), создание общей и специальной теории относительности и формулировка закона взаимосвязи массы и энергии А. Эйнштейном, что легло в основу всей ядерной физики (Нобелевская премия в 1921 году), создание квантовой модели атома Нильсом Бором, открывшим новый этап в развитии атомной теории (Нобелевская премия, в 1900 году).

Не происходило года без новых физических «откровений», и физика очень быстро стала одной из увлекательнейших областей научного поиска. Она как магнит притягивала ученых-исследователей. В известной мере это было полной неожиданностью, так как в конце XIX века прочно утвердилось представление о том, что физика практически «закончена». Получилось иначе – под давлением нового знания это мнение рассыпалось в прах. Классическая физическая теория, занимавшаяся исключительно изучением тех явлений, которые происходят в окружающем человека макромире, оказалась беспомощной в объяснении результатов, полученных в ходе исследования микромира атомов и молекул. Началось накопление нового экспериментального материала, анализ которого ложился в основу постепенного оформления принципов современного физического мировоззрения.

Первая модель атома была создана Томпсоном в 1903 году. В история науки она получила название «пудинг с изюмом». Атом представлялся сферой, равномерно заряженной положительным электричеством, в которую «воткнуты» отрицательно заряженные электроны. При равенстве отрицательных и положительных зарядов атом оказывался нейтральным. В 1911 году было открыто атомное ядро и создана планетарная модель атома – модель Резерфорда. Термин ядро стал одним из основных понятий современной физики. 1914 годбыл ознаменован еще одним важным открытием. Резерфорд разгадал тайну положительного заряда ядра атома, открыв протон. Теперь стали известны две элементарные частицы, входящие в состав атома – электрон и протон. Через 5 лет Резерфорд достиг апогея своей научной славы, осуществив первую искусственную ядерную реакцию – азот был превращен в кислород. В течение нескольких последующих лет он добился экспериментального доказательства возможности превращения еще семнадцати других элементов. Основы современной физики ядра приобретали все более ясные очертания.

В 1920 году великий английский физик предсказал существование электрической нейтральной тяжелой микрочастицы – «нулевого элемента», что нашло свое экспериментальные подтверждения чуть больше 10 лет спустя.

Эти 10 лет – двадцатые годы ХХ столетия были противоречивым периодом развития атомной теории. С одной стороны, царила атмосфера беспрецедентного творческого оживления, физики бурно дискутировали, обсуждая новые теории и последние экспериментальной данные.

С другой стороны, лавинообразный характер открытий кратковременно сменился некоторым затишьем. Но это была тишина перед бурей. Атака на ядро продолжалась, совершенствовались и ее «орудия». Длительное время главным из них были альфа-частицы, которыми ученые бомбардировали ядро. Эти частицы имеют одинаковый с ядром заряд – положительный, поэтому для их взаимодействия с ядром необходимо преодолеть взаимное отталкивание, что требует большой энергии, для чего создавались дорогостоящие специальные устройства (ускорители). Исследовательской мысли и эксперименту нужен был более мощный таран. До поры до времени он был неизвестен, но уже предсказан Резерфордом. Поиском этого элемента занимались многие физики. Успех «достался» английскому ученому, работавшему в Кавендишской лаборатории Кембриджского университета, ставший альма-матер для многих открытий и многих звёзд первой величины физического научного мира. В 1932 году Чедвик открыл нейтрон и через три года это достижение было отмечено Нобелевской премией.

Итак, миру была представлена следующая элементарная частица с массой примерно равной массе протона, но без электрического заряда, то есть нейтральная, а значит и более эффективная для воздействия на ядро атомов. Новое «орудие» было найдено, а вместе с ним появилась новая физика – нейтронная. Предположение, высказанное в 1923 году де Бройлем о том, что сочетание волновых и корпускулярных свойств характерно не только для света, но и для микрочастиц, положило начало еще одному самостоятельному разделу новый физики – квантовой механике.

Начало 30-х годов стало поистине «даром небес» для физиков. Первый циклотрон, построенный Лоуренсом и Ливингстоном (Нобелевская премия в 1939 году), первые ядерные превращение под действием нейтронов в исследованиях англичанина Фрезера, австрийского физика Майтнера, американца Харкинса. В это же время, независимо друг от друга, физики Иваненко (СССР) и Гейзенберг (Германия) сделали заключение о том, что нейтроны, наряду с протонами, входит в состав ядра атома.

Сама логика развития ядерной физики породила своеобразную тенденцию в исследовательской практике. Естественный нормой стал параллелизм. Ученые разных стран с незначительным разрывом во времени или даже одновременно получали одинаковые результаты, приходили к одним и тем же выводам.

Началась эра ядерных исследований с использованием потока частиц и, может быть, уже тогда мир преступил черту безъядерного бытия. Возможно несколько позже, в период, когда события в ядерной физике стали нарастать как снежный ком, а факты и явления обретать свое теоретическое объяснение, опрокидывавшее старые понятия и взгляды. Часто эксперимент шел впереди теории, но их связь оставалась неразрывной, приобретая отличительные черты современной физики. Накопление не объяснённых экспериментальных результатов заставляло ученых искать принципиально новые теории. В свою очередь, блестящие гипотезы, догадки подталкивали эксперимент. Итогом этого стало быстрое обогащение естественнонаучного знания.

Да, есть все основания утверждать, что никогда за ХХ век физика не шагала вперед столь быстро, как во время его первой трети.

В эти три «золотых» для ядерной физики десятилетия ХХ века 30-е годы занимают особое место. Их выделяет не только максимальная насыщенность событиями, но и их кардинальность в плане научном и политическом.

Эволюционное накопление знаний в области ядерной физики дало качественный скачок, с ним связаны имена многих ученых и, прежде всего, Фредерика и Ирен Жолио-Кюри. 15 декабря 1934 года на сессии Академии наук в Париже было объявлено об их рубежном для ядерных исследований открытии. Бомбардируя атомы бора и алюминия альфа-частицами, они получили новые радиоактивные изотопы азота и фосфора, наблюдая одновременно излучение позитронов. В своем докладе ученые сообщали об окончательно установленной возможности создать вызванную внешний причиной радиоактивность определенных атомных ядер, которая сохранялась в течение времени и после устранения причины, вызвавшей ее.

Это было открытие искусственной радиоактивности, отмеченное рядом французских наград и Нобелевской премией в 1935 году. Значение данного достижения не умаляется тем обстоятельством, что великие французы щедро поделились с другими физиками целым рядом открытий не менее важных для преодоления препятствий на тернистом пути.

Открытие искусственной радиоактивности распахнуло двери в новую анфиладу комнат, где хранились загадки ядерной физики. Решающий шаг в их научном осмыслении сделан Энрико Ферми и участниками его римской группы физических исследований. Во Франции искусственная радиоактивность была достигнута с помощью быстрых альфа-частиц. Ферми решил использовать для этой цели нейтроны. Его гениальные догадки сулили гораздо лучшие возможности.

Первый успех был достигнут. Нейтронной атакой на атомное ядро была открыта искусственная радиоактивность алюминия и фтора, а потом еще 40 из 60 облученных нейтронами элементов дали, по крайней мере, по одному радиоактивному изотопу. По образному выражению соратника Ферми Э. Сегре, это была «золотая жила».

23 апреля 1934 года Резерфорд писал Ферми: «Дорогой Ферми, я хочу поблагодарить Вас за то, что Вы любезно прислали мне отчет о Ваших новых экспериментах по возбуждению искусственной радиоактивности посредством нейтронного облучения. Ваши результаты чрезвычайно интересны и нет сомнений, что в дальнейшем мы сможем получить больше данных относительно действительных механизмов таких превращений…, поздравляю Вас с Вашим успешным выходом из области теоретической физики! Вам пришла в голову хорошая идея относительно того, с чего именно следует начать…»

Патриарх атомной физики оказался прав. Это было началом нового пути. Выход из теоретической физики явился входом в ту область, о существовании которой ни он, ни кто-либо другой в то время не мог и предположить.

Мифологическое событие… Так называют то, что произошло в старой физической лаборатории римского университета октябрьским утром 1934 года. Именно здесь Энрико Ферми и его молодые сотрудники, к своему немалому изумлению, обнаружили фундаментальный физический эффект, открытие которого сегодня можно с полным основанием считать истинным началом ядерного века. Действительно, отсчет нового ядерного времени следует вести с осени 1934 года.

В официальным постановление Шведской академии 10 декабря 1938 года о присуждении Ферми Нобелевской премии по физике говорилось: «…за доказательство существования новых элементов, возникающих при нейтронном облучении, и за сделанное в связи с этими исследованиями открытие ядерных реакций, происходящих под действием медленных нейтронов». Ферми, благодаря своей научной интуиции и несомненному таланту, открыл прямую дорогу к конечной цели многих и многих последующих перспективных и интересных находок.

Итак, нейтроны «заговорили» в руках ученых. Причем обнаружился их разный характер. Физикам еще предстояло выяснить особую роль медленных нейтронов в возбуждении ядерных реакций, причины их избирательного отношения к разным изотопам урана – урана-235 и урана-238. В природной смеси изотопов урана-235 в 140 раз меньше, чем урана-238.

Деление же под действием медленных нейтронов испытывает лишь легкий изотоп, уран-235. К обнаружению этого еще предстояло прийти. Но путь становился все короче и короче.

Эксперименты по методу Э. Ферми начали проводиться в большинстве научно-исследовательских лабораториях разных стран, где ученые занимались данной проблемой. Полное подтверждение нашло открытие Ферми о том, что радиоактивность металлической мишени возрастает в сотни раз при воздействии медленными нейтронами. А его вывод относительно процессов, возникающих при бомбардировке самого тяжелого металла – урана, вызвал новые размышления, подтолкнув исследовательскую мысль дальше.

Что же происходит с ядрами урана в ходе тех опытов, начало которых положил Ферми? Первое правильное предположение было высказано уже в том же 1934 году немецким ученым Идой Ноддак. Она раньше других пришла к заключению, что сущность процесса связана с делением ядер урана. Это объяснение выглядело настолько парадоксально с точки зрения предшествующего опыта и бытовавших физических представлениях, что немецкие научные круги, в частности, видный их представитель Отто Ган, у которого она так искала поддержку, остались глухи к пророчеству своего коллеги. Но Ноддак, все-таки опубликовала статью, посвященную сделанным ею выводам в одном из немецких специальных журналов по прикладной химии. Отклика, адекватного значению, статья не получила. Возможно, потому, что как с юмором заметил Харитон «к счастью, физики не читают химические журналы». Во всяком случае, именно недостаточная любознательность немецких физиков сработала на благо человечества. Ведь трудно представить, куда повернул бы ход истории, если бы физики Германии, которая к этому времени уже была охвачена безумием фашизма, своевременно и по достоинству оценили предположения Ноддак.

Однако рано или поздно общая тенденция исследовательского поиска неизбежно должна была привести к появлению экспериментальных данных, достоверно доказывающих вывод Ноддак. Но это произошло только 4 года спустя.

В 1938 году тот же Ган, к которому в свое время обращалась Ноддак, работая в начале с Лизой Мейтнер, а затем с Фрицем Штрассманом, пришел к аналогичным выводам. Химические исследования показали, что воздействие на уран медленными нейтронами дает радиоактивные изотопы бария, лантана, цезия. Все эти элементы имеют атомный вес вдвое меньше, чем уран, то есть они мгновенно «перескакивали» из конца Периодической системы в ее середину. Иного объяснения, чем то, что при попадании нейтрона ядро урана разваливается, не было.

Открытие явления деления ядра урана Ганом и Штрассманом датируется в истории науки 18 декабря 1938 годах. И уже 6 января 1939 го появилась их статья, обобщавшая итоги анализа этого явления. Вскоре вышла в свет публикация Мейтнер и Фриша, дававшая теоретическое обоснование опытов Гана-Штрассмана. Оперативность опубликования этих материалов настораживает. Как теперь стало известно, она не была случайной. Протекцию осуществлял директор издательство «Шпрингер» П. Розбауд, который был английским разведчиком. Ядерная физика явно начинала приобретать ту атрибутику, которая будет ее сопровождать на всем дальнейшем пути развития.

Действия Розбауда были вызваны его стремлением насторожить научную общественность и политические круги антинацистски настроенных стран относительно возможных шагов фашистской Германии по военному использованию этого открытия. Надо отметить, что этот ход «Гриффина» (кодовое имя Розбауда) не прошел бесследно. Опасения зародились не только среди физиков, в полной мере сразу осознавших практическую перспективу этого открытия, но и в государственных структурах многих стран, бывших еще потенциальными противниками нацистской Германии. Будущее показало, что эти опасения стали решающими в том повороте, который пережила ядерная физика через год.

Однако вернемся к самой физике. В науку вошло понятие «деление ядра». Главный вывод заключался в том, что ядро урана обладает слабой стабильностью и способно после захвата нейтрона распадаться на два осколка почти равной величины. Осколки деления с огромной скоростью разлетаются в стороны, а их энергия постепенно распределяется между соседними ядрами, и поэтому весь кусок урана нагревается. Если число делений велико, то и тепловая энергия будет необычайно большой. Это и есть атомная энергия.

Дальнейшие исследования были направлены на экспериментальное доказательство деление ядра урана, непосредственное измерение его энергии и определение условий самоподдерживающейся ядерной реакции.

Есть ли основания считать январь 1939 года тем рубежом, который пролег между двумя эпохами человечества – ядерной и безъядерной? Ведь именно в это время ученые атомщики поняли, что существует реальная возможность применения новой, небывалый по мощности энергии – энергия атомного ядра. В феврале 1939 года Л. Сциллард, эмигрировавший из Англии в США, писал Жолио Кюри: «Когда к нам сюда две недели назад пришла статья Гана, некоторые из нас сразу заинтересовались вопросом: высвобождаются ли нейтроны при распаде урана? Если выделяется более одного нейтрона, то становится возможной цепная ядерная реакция. При определенных обстоятельствах это может привести к созданию атомной бомбы чрезвычайно опасной для человечества». Это понял далеко не один физик. Представляется, тем не менее, что в это время Рубикон все-таки еще не был перейден. Не все, как выразится Сциллард, обстоятельства были ясны.

Предположение о том, что, наряду с осколками при делении исходного ядра испускается нейтроны, то есть те самые частицы, которые вызывают деление, нашло быстрое экспериментальное подтверждение в научных лабораториях Франции, США и СССР. Установление того факта, что в одном акте деления испускается в среднем 2-3 нейтрона, подвело к однозначному выводу – разветвленная цепная реакция возможна. Но неясные вопросы оставались. Какой изотоп урана подвержен делению? Каковы условия, при которых будет уменьшена вероятность обрыва цепи деления?

Нильс Бор и Дж. Уиллер пришли к заключению, что должен делиться уран-235. Летом 1940 года Макмиллан и Ф. Абельсон синтезировали из урана-238 первый трансурановый элемент с порядковым № 93 по таблице Менделеева. Он был назван нептунием. В этом же году американские физик Гл. Сиборг установил, что элемент № 93, являясь нестабильным, подвергается дальнейшему превращению и образует элемент № 94 с массовым числом 239. По ядерным свойствам он оказался сходным с ураном-235, и получил название плутоний. Это, кстати, очень символично. Ведь Плутоний греческий бог земледелия, плодородия, но одновременно и бог смерти. Человечество имело выбор, какую из ипостасей нового «плутония» предпочесть. Созидать ли с его помощью или разрушать. И делать этот выбор пришлось в условиях бурлящего мира, разделившегося на враждующие стороны, при явной агрессивности фашистского блока государств.

Так уже распорядилась история: почти одновременно с научным осознанием возможности раскола атомного ядра и получения его мощной энергии раскололся и сам мир. Ученые, еще вчера работавшие бок о бок, объединявшие свои усилия, предоставлявшие свои открытия, по существу, всему человечеству, оказались по разные стороны баррикад. Историческая реальность грубо вторглась в увлекательный мир «чистой» науки физиков-атомщиков. Вместо научного обмена наступила эпоха закрытости и секретности. Публикации по ядерной тематике исчезли из страниц научных журналов.

Глава 2. Советская атомная наука

Не была закрытой в тот период и наша, отечественная физическая школа. Разумеется, контакты наших физиков с их зарубежными коллегами были более ограниченными по сравнению с контактами между западноевропейскими учеными. Но практика научных стажировок в физических центрах Европы была распространена довольно широко. Наши молодые и перспективные физики участвовали в международных встречах и конференциях, работали в исследовательских лабораториях Германии, Англии, Голландии, внося свой вклад в построение и уточнение теории современной ядерной физики.

Для А.Ф. Иоффе школой стала лаборатория В. Рентгена в Мюнхенском университете. Л.И. Мандельштам и Н.Д. Папалекси были воспитанниками Страсбургского университета и учились у К.Ф. Брауна. П.Л. Капица тринадцать лет проработал в Кавендишской лаборатории Кембриджского университета у Э. Резерфорда. В двухгодичной командировке здесь же был и Ю.Б. Харитон в 1926-1928 годах. Л.Д. Ландау и Г.А. Гамов стали учениками Н. Бора и его копенгагенской школы теоретической физики. В.А. Фок посетил Геттинген и стажировался у М. Борна. Ю.А. Крутков – у Г. Лоренца и П. Эренфеста в Лейдене и у Дебая в Утрехте. Д.В. Скобельцын – во Франции у М. Кюри. В.Н. Кондратьев – у Дж. Франка в Геттингене. Часто выезжал в научные командировки в 1921-1933 годах создатель отечественной физико-химической школы Н.Н. Семенов, повышал квалификацию в Германии Я.И. Френкель, в Голландии, Англии и Германии – И.Е. Тамм.

Основы отечественной научной физической школы закладывались выдающимися русскими физиками конца XIX – начала ХХ веков А.Г. Столетовым, Н.А. Умовым, Б.Б. Голицыным, П.Н. Лебедевым. В ряду этих блестящих имен выделим, пожалуй, только одно – Петра Николаевича Лебедева. Основоположник немногочисленной, но сильной экспериментальный физической школы в Москве. Наука всегда развивается в определенном социальном пространстве. Но в нашей отечественной истории она далеко не всегда содействовала развитию естественнонаучного знания. Так произошло и со школой Лебедева, которая имела обозначившуюся перспективу обрести статус международного центра наподобие некоторых западноевропейских. Но в 1911 году в знак протеста против реакционной политики тогдашнего российского министра просвещения Кассо многочисленная группа профессоров и преподавателей (более 100 человек) ушла из Московского университета. Вместе с Лебедевым университет покинуло большинство его учеников и сотрудников. Первый отечественный научный коллектив физиков перестал существовать. Вплоть до 20-х годов в Московском университете и в России в целом длился период упадка в развитии физических исследований.

Но попытки возрождения предпринимались, одна из них связана с именем П.П. Лазарева, разносторонне одаренного ученого, труды которого касались основных вопросов физики, медицины, физической химии и геофизики. Эстафета Лазарева была подхвачена Д.С. Рождественским. В 1915-1916 годах, когда он был назначен заведующим Физическим институтом Петроградского университета и избран его ординарным профессором, Рождественский добился реорганизации всей старой системы подготовки физиков.

Результаты этой реорганизации сказались, конечно, не сразу, но она заложила серьезную основу для последующего превращения нашей северной столицы в крупнейший физический центр мирового значения.

Рождественский был инициатором создания особого отделения физики на физико-математическом факультете университета, активно участвовал в формировании отечественной школы оптики. Вот как вспоминает об этом русском выдающемся ученом Т.П. Кравец: «Мы, современники Дмитрия Сергеевича, его товарищи по работе все еще мыслили в то время в терминах теории квазиупругого электрона и максвелловской теории. И вот раздался удар грома. Появились работы Бора, которые показали, что путь, на котором беспомощны основы классической теории приводит к легкому выходу, к естественному выходу, если отказаться от этой теории квазиупругого электрона и встать на точку зрения электрона с какими-то квантовыми условиями, ограниченного в своем кружении около ядра. Дмитрий Сергеевич распутал очень много до тех пор запутанных вещей, исправил многие ошибки, которые были сделаны заграничными исследователями, короче говоря, сделал все то, что на западе соединяют с именами Арнольда Зоммерфельда. И когда восстановилась наша связь с заграницей, то оказалось, что советские ученые ни в малейшей степени не отстали от своих зарубежных коллег. Что они знают то же самое, что знают и за границей только в несколько отличном виде, иногда лучше, чем на Западе».

С именем Рождественского связанно не только становление петербургской научной школы оптики. В последствии он возглавил созданный по его инициативе Ленинградской оптический институт. Это были первые шаги в направлении использования новейших достижений науки для нужд промышленности и обороны страны. Так сложилось, что Рождественский умер раньше, чем его огромная роль в создании и развитии отечественной физической школы была оценена по достоинству.

Социальные потрясения ХХ столетия (за два десятилетия Россия пережила 2 войны и две революции) прервали нормальное развитие научных школ всей системы организации научно-исследовательской деятельности. Физика не была исключением.

Надо отметить, что с первых дней Советской власти вопросам развития и использования достижений науки огромное внимание уделял непосредственно В.И. Ленин. И не только самой науке, но и жизни и быту самих ученых, обеспечением их самым необходимым, включая питание.

Наиболее важным событием периода преодоление последствий социальных катаклизмов явилось создание по решению Народного комиссариата просвещения в 1918 году государственного Рентгенологического и радиологического института. Он стал центром, куда постепенно начали стекаться лучшие силы физической науки страны. В декабре 1918 года прошло первое совещание физиков в Москве. В январе следующего года состоялся первый съезд физиков в Петрограде. Это мероприятие было названо съездом, а не научной конференцией, не случайно. В условиях социального разлома этот съезд выполнил роль своеобразного осмотра наличного состава представителей всех отраслей физического знания.

Следующий шаг был сделан в 1921 году, когда наметилась специализация научных направлений, а соответственно, и научных школ, из Ленинградского государственного рентгенологического и радиологического института выделились Физико-технический институт под руководством А.Ф. Иоффе и Оптический институт, возглавляемый Рождественским. В 1922 году, после получения первых препаратов радия, самоопределился Радиевый институт, во главе которого стояли В.И. Вернадский и В.Г. Хлопин. В распоряжение института был предоставлен 1 грамм радия для исследовательских целей.

Смелые новаторские подходы отличали коллектив Физико-технического института с самых первых его шагов. Проявилось это даже в названии, так как «чистая» наука в те времена сильно сторонилось науки прикладной, ориентированной на технику.

Под руководством Иоффе начала складываться одна из ведущих в будущем научных школ страны. И ядерная физика в ней приобрела характер важнейшего направления исследований. Об этом периоде развития институтов в своих воспоминаниях пишет Л.А. Арцимович: «Создавая первые скромные лаборатории Физико-технического института в Сосновке и привлекая в этот институт первых молодых ученых, Абрам Федорович закладывал фундамент огромного здания современной советской физики. Первостепенное внимание здесь уделялось подготовке кадров, процессу становления сотрудников института как физиков-теоретиков и одновременно умелых экспериментаторов. Была налажена система постоянного общения ученых и обучение молодого поколения. Семинар «Физическая среда», работавший в институте в течение многих лет, для значительного числа будущих видных представителей отечественной физики стал первым шагом по тому пути, который повернул их научно к исследованиям по атомному ядру, квантовой механике, космическим лучам. Немало было сделано и для налаживания контактов с ведущими зарубежными научными школами, прежде всего ядерным. По направлению Физико-технического института в 20-е годы более 20 молодых и перспективных его сотрудников были направлены на стажировку за границу сроком на полтора-два года».

В 1921 году специальная академическая комиссия отправилась в страны Западной Европы. Целью командировки было возобновление научных связей, прерванных революцией 1917 года. Предстояло не только ознакомиться с новейшими достижениями заграничных коллег, но отобрать, закупить за рубежом новые оптические, физические приборы, заключить соответствующее соглашение по обмену печатной продукцией. Комиссия состояла из директора государственного Оптического института Рождественского, академиков А.Н. Крылова и А.Ф. Иоффе, доцента Ленинградского политехнического института П.Л. Капицы и еще двух технических сотрудников. Сделано было немало, одно из наиболее значительных и важных результатов явилась создание канала для поступления всей научной периодики по естественным дисциплинам из Западной Европы в нашу страну. Особенно существенно это было для физиков. Их европейские коллеги сделали в этот период мощный рывок вперед. И все новейшие результаты исследований, включая ядерные, широко освещались на страницах научных публикаций.

20-е годы характеризовались бурным процессом формирования нового поколения советских физиков. Школа, группировавшаяся вокруг А.Ф. Иоффе, в первом своем составе включала П.Л. Капицу, П.И. Лукирского, Н.Н. Семенова, Я.И. Френкеля, И.В. Обреимова, А.А. Чернышева, В.А. Бурсиана, К.Ф. Нейтруха. Немного позже к ним присоединились Д.В. Скобельцын, И.В. Курчатов, И.К. Кикоин, А.Ф. Вальтер, Г.В. Курдюмов, П.П. Кобеко, Б.П. Константинов, И.М. Франк, А.И. Лейпунский, А.П. Александров, А.И. Алиханов, А.И. Шальников, Ю.Б. Харитон. Каждый из них впоследствии стал или самостоятельным лидером в своей области знаний, или родоначальником принципиально новых направлений в науке.

И.В. Курчатов начал работать в Физико-техническом институте в 1925 году. Сам он так определил содержание двух основных тематических направлений деятельности коллектива института: до 1932 года – электрические свойства твердых тел, после 1932 года – исследование атомного ядра. Круг собственных научных интересов Курчатова по характеристике Иоффе распределялся следующим образом: первые 8 лет научной деятельности – исследования диэлектриков и физики твердого тела, остальные 8 предвоенных лет и вся последующая жизнь, включая 15 лет после Великой Отечественной войны, – проблема атомного ядра. Итогом первого этапа научной работы Курчатова была монография «Сегнетоэлектричество», вышедшая одновременно у нас и во Франции. И уже через полтора года после начала его исследовательской работы в области атомной теории вышла монография «Расщепления атомного ядра».

Во второй половине 30-х годов научная деятельность Курчатова была целиком посвящена циклу исследований по изучению взаимодействия медленных нейтронов с ядрами. О Курчатове один из ближайших его соратников Ю.Б. Харитон сказал: «Его фигура стоит как бы особняком, ярко выделяясь на фоне всего коллектива советских физиков, среди которых было немало выдающихся, завоевавших высокий авторитет во всем мире».

Однако возвратимся к общей картине состояние отечественной физики в 20-30 годы. В 1932 году руководство государственным Оптическим институтом принял на себя С.И. Вавилов. Одновременно он был назначен директором физического отдела Физико-математического института, который в 1934 году выделился в самостоятельное научное учреждение – Физический институт Академии наук СССР имени П.Н. Лебедева (ФИАН). Возник новый центр физических исследований с сильным научным потенциалом и быстро расширяющейся тематикой. Одним из приоритетных направлений была ядерная физика и изучение космических лучей. И как в Физико-техническом институте Иоффе твердо поддержал в начале 30-х годов Курчатова, Алиханова, Арцимовича, Алиханяна в развертывании ядерных исследований, так и С.И. Вавилов содействовал аналогичным работам Франка, Грошева, Векслера, Добротина, Черенкова в ФИАНе.

Во второй половине 20-х годов наметился новый этап развития и Московской школы физиков. Он связан с именем Л.И. Мандельштама. Представителями этой школы стали А.А. Андронов, Г.С. Ландсберг, М.А. Леонтович, И.Е. Тамм.

Кроме важнейших физических направлений (ядерная физика, изучение космических лучей и др.) развивались и традиционные области естественнонаучного знания. Завершилось оформление оптической школы Рождественского (А.А. Лебедев, В.П. Линник, А.Н. Теренин, В.А. Фок, С.Э. Фриш). Высокий уровень отличал математическую школу, особенно в Ленинградском университете, которая была в руках таких крупных ученых, как В.А. Стеклов и А.А. Марков, последователей школы П.Л. Чебышева. Одновременно интенсивно начала развиваться исследовательская деятельность на стыке наук, в частности физики и химии. В довоенное время по итогам этой деятельности было проведено 12 всесоюзных конференций. Вышли в свет первые физико-химические научные журналы. Уже в 1929 году в Записке об ученых трудах Н.Н. Семенова говорилось о том, что его работы по атомной электронной химии открыли новую эпоху в этой области науки. Та область, в которой работал Семенов, и где он обрел широкую научную известность как у нас, так и за рубежом, была связана с изучением цепных химических реакций и применением результатов этих разработок во взрывах.

В 1931-1934 годах Семеновым была написана монография «Цепные реакции». Она была оперативно переведена на английский язык. Серия его работ по ионизации и возбуждению молекул, анализу ионов примыкала к работам известных западных ученых Дж. Франка и М. Полански и внесла много нового в понимание сложнейших процессов. Вклад Семенова в общую теорию цепных реакций получил общемировое признание и был отмечен несколько позже (1956 год) Нобелевской премией.

Несомненной заслугой Н.Н. Семенова в развитии отечественной науки является и то, что он сумел создать собственную школу физико-химического направления. В начале века физическая химия была в зачаточном состоянии. Научные силы в данной области знаний – разобщены. Деятельность Семенова по их объединению имела особое значение для будущего интенсивного развития отечественной ядерной школы.

Работы учеников Семенова отражали результаты более двух десятков исследований, проведенных за период с 1920 по 1931 год. Их итогом явилось то, что были отброшены устаревшие представления о характере взрывчатых процессов и заложены основы новой теории взрывов и горения. Эти работы вызвали целый поток откликов как у отечественных ученых, так и за границей.

Будучи заместителем директора Физико-технического института, Н.Н. Семенов непосредственно сам руководил созданной им лабораторией электронной химии. В биографии, написанной в 1940 году, он писал об этой лаборатории как о центре, породившем многих крупных ученых. Он назвал при этом Кондратьева, Харитона, Ковальского, Неймана, Соколика, Зельдовича, Лейпунского и других.

В 1931 году лаборатория была реорганизована в Институт химической физики. Быстрорастущий научный коллектив энергично продолжал разработку теории цепной химической реакции. Самостоятельные направления исследований возглавляли Франк-Каменецкий, Зельдович, Беляев, Щелкин. Лабораторией взрывчатых веществ института руководил Ю.Б. Харитон. В характеристике, подписанной Семеновым, датированной 18 июня 1946 года (эта характеристика появилась не случайно, ибо именно в это время решался ряд организационно кадровых вопросов, связанных с созданием первого отечественного ядерного центра) говорится: «Профессор Харитон – специалист по теории взрывчатых веществ, является высокообразованным, творческим физиком и одним из основателей советской химической физики и одноименного института. В период с 1921 по 1931 год Харитон провел ряд прочно вошедших в науку работ по общим вопросам молекулярной физики, радиоактивности и измерению малых интенсивностей света, вопросам электронной теории и цепной кинетики, положив начало изучению цепных реакций в стране».

Я.Б. Зельдович, высоко оценивая вклад Ю.Б. Харитона в науку о взрыве, писал: «Еще 20-летним юношей он впервые экспериментально доказал существование разветвленной цепной химической реакции на примере окисления фосфора». Он отметил, что Харитон положил начало собственному оригинальному направлению в исследовании взрыва и взрывчатых веществ, и выделил участие его в развитии таких сотрудников харитоновской лаборатории в Институте химической физики, как А.Ф. Беляев, А.Я. Апин, Б.М. Степанов, В.К. Боболев.

Одновременно с институтом химической физики из общей тематики Ленинградского физико-технического института выделился еще один – Электрофизический институт. «Отпочкование» захватило не только сами исследования в связи с их углублением и расширением, но и организационные научные структуры. В разных регионах страны образовались новые научные центры – в Томске, Свердловске и Харькове, который в то время был столицей Украины. Становлением сибирской научной школы физики руководил В.Д. Кузнецов. Харьковский физико-технический институт был организован И.В. Обреимовым, который и возглавил его.

Основной тематикой харьковской школы была физика твердого тела и низких температур. Работа здесь шла активно, проводились конференции с участием зарубежных коллег. С 1932 года по 1937 годтеоретически отдел института возглавлял Л.Д. Ландау, будущий нобелевский лауреат (1962 год).

В 1935 году в Москве был создан Институт физических проблем. Вернувшийся после 13-летнего пребывания в Англии (в Кавендишской лаборатории Кембриджа у Резерфорда) П.Л. Капица стал руководителем нового института. Во время заграничной работы он в 1923 году защитил диссертацию на степень доктора философии. Степень доктора физических наук на родине он получил без защиты 1934 году в числе других известных физиков страны. Через 6 лет пребывания в Англии Капица был избран членом английского королевского научного общества и одновременно членом-корреспондентом Академии наук СССР. 1930 году он стал профессором королевского научного общества Англии. Многие историки науки отмечают искреннюю привязанность корифея ядерных исследований Резерфорда к своему российскому коллеге. Это проявлялось во многом, включая всемерное содействие созданию максимально благоприятных условий для его научной деятельности. В частности, для Капицы была построена специальная лаборатория при Кембриджском университете. Она называлась Мондовской, поскольку средства на ее строительство были взяты из посмертного дара Королевскому обществу химика и промышленника Л. Монда. Открытие лаборатории состоялось в феврале 1933 года.

После возвращения Капицы в СССР для вновь созданного Института физических проблем наша страна приобрела все оборудование Мондовской лаборатории. Английская сторона пошла на этот шаг под влиянием настойчивых просьб Резерфорда. На данное решение, несомненно, повлияла и общая атмосфера интернационального сотрудничества в области физических исследований. Значило и то немаловажное обстоятельство, что все финансовые обязательства по оплате оборудования были выполнены советской стороной своевременно и в полном объеме.

Так возник еще один технически хорошо оснащенный отечественный центр физических исследований. Строительство здания института велось под закупленное оборудование и с учетом направленности научных работ П.Л. Капицы. Будущий нобелевский лауреат (1978 год), совмещавший в себе гениального экспериментатора, прекрасного теоретика и блестящего инженера, принял активное участие в развитии отечественной науки.

К середине 30-х годов в СССР уже сформировалась разветвленная сеть физических научно-исследовательских центров. Она обладала определенными особенностями. Говоря об этом почти 40 лет спустя, Харитон отмечал, что эта сеть включала как академические, так и тесно связанные с ними отраслевые научно-исследовательские институты. В отраслевых институтах были сосредоточены высококвалифицированные кадры, и им предоставлялась возможность проведения работ не только прикладного, но и фундаментального характера.

Позитивно оценивая этот период развитие отечественной науки нельзя пройти мимо того, что искусственно сдерживало, замедляло развитие науки в целом и физики в частности. Физиков, как и науку в целом, не обошли стороной политические репрессии второй половины 30-х годов. В это время было арестовано несколько выдающихся ученых-физиков. В феврале 1939 года группа ученых (Вавилов, Иоффе, Капица, Крылов, Мусхелишвили и Фок) обратились к Наркому НКВД Л.П. Берии с письмом в защиту арестованных ученых. Они писали: «Изъятие этих крупнейших ученых наносит ущерб развитию физики и делу подготовки высококвалифицированных кадров. Поэтому мы обращаемся к вам с просьбой пересмотреть основания, послужившие их осуждению в надежде, что новое рассмотрение выяснит возможность возвращения их к продуктивной научной деятельности».

Подобные обращения иногда срабатывали. Так арестованный в апреле 1938 года по обвинению в шпионаже в пользу Германии Ландау провел в тюрьме только годи был освобождён под личное поручительство Капицы.

Но вернемся в 30-е годы. Стремление государственных структур получить немедленную практическую отдачу от фундаментальной науки неизбежно оказывало влияние на административное руководство наукой. Необходимость теоретической физики приходилось отстаивать, а исследовательскую работу в области ядерной физики академики С.И. Вавилов и А.Ф. Иоффе вплоть до самой войны вели в своих институтах под огнем критики со стороны некоторых руководящих инстанций за отрыв от практических нужд народного хозяйства. Я.Б. Зельдович в своих воспоминаниях отмечал: «Работу по теории деления урана мы считали неплановой и занимались ею по вечерам. Иногда очень поздно».

При всех сложностях политического и экономического порядка ядерные исследования получали все большее развитие. Сказывались высокий интеллектуальный потенциал отечественный физической школы и увлекательность самой ядерной физики для ученых. Более значительную роль стали играть лаборатории по ядерным исследованиям Алиханова. Развивалась экспериментальная база. В частности, строились импульсный ускоритель Ленинградском физико-техническом институте и электростатический генератор Ван-де-Граафа в Харьковском физико-техническом институте. В Радиевом институте был пущен первый в Европе циклотрон.

Было положено начало регулярному проведению Всесоюзных конференций по физике атомного ядра. В 1933 году состоялась первая из них. Оргкомитет конференции возглавлял И.В. Курчатов. На конференцию приехали известные физики из Франции, Англии, Италии, Швейцарии, Чехословакии.

В 1935-1936 годах был разработан проект самого мощного, по тому времени, циклотрона, который намеревались построить в Ленинграде. Нарастал поток научных публикаций физиков-ядерщиков по итогам проводившихся исследований. За четыре года, с 1932 по 1936 год, свет увидели более ста работ данной тематики. Многие из них нашли живой отклик в западноевропейских научных центрах.

Из достижений этого периода следует отметить открытие П.А. Черенковым с С.И. Вавиловым эффекта, проявляющегося в испускании света веществом при движении в нем заряженных частиц со скоростью, превышающей фазовую скорость света. Этот эффект получил название «Черенковского свечения». Позже И.Е. Тамм и И.М. Франк дали теоретическое обоснование данного явления, которое, как открытие, было отмечено Нобелевской премией в 1958 году (П.А. Черенков, И.Е. Тамм, И.М. Франк).

В сентябре 1936 годах в Москве состоялась Вторая всесоюзная конференция по ядерной физике, через год Третья – в Ленинграде. Они были посвящены проблеме строения ядра и частиц. В период между этими событиями фронт работ по ядерным исследованиям существенно расширился. В 1936 году Я.И. Френкель ввел в теорию атомного ядра понятие температуры возбуждения ядра, истолковав процесс распада ядра как испарение частиц из нагретого ядра. Независимо от Н. Бора были сформулированы основные положения капельной модели атома, что позволило отечественным физикам вполне самостоятельно к 1939 году подойти к созданию основ теории деления тяжелых ядер, предсказать возможность их спонтанного деления.

1939 годбыл отмечен проведением Четвертой Всесоюзной конференции по ядерной физике и космическим лучам. Она проходила Харькове. К этому времени ученые всего мира активно обсуждали статью Л. Мейтнер и О. Фриша, теоретически объясняющую результаты опытов Гана-Штрассмана по делению ядер урана. Первые сведения об этом пришли в нашу страну с февральскими номерами английских и немецких научных журналов. Налаженные в 20-е годы информационные каналы еще работали. Ю.Б. Харитон вспоминает, что эти сведения вызвали у советских физиков такое же волнение, как и у физиков всего мира. Среди сотрудников Ленинградской группы физических институтов (ФТИ, ИХФ, РИ АН СССР) разгорелось обсуждение практической возможности осуществления цепной ядерной реакции и ядерного взрыва. Начались эксперименты и расчетные работы по данной тематике. А вскоре были получены и первые интересные результаты, показавшие, что отечественная наука принимает активное участие в обширном научном штурме тайм атомного ядра.

В лаборатории И.В. Курчатова молодые физики Г.Н. Флеров и К.А. Петржак открыли явление самопроизвольного без облучения нейтронами деление ядер урана 238. Это открытие, явилась серьезным вкладом советских ученых в физику ядра. Л.И. Русинов и Г.Н. Флеров независимо от западных физиков, экспериментально установили число вторичных нейтронов, испускаемых при делении урана. В Институте химической физики, Ю.Б. Харитон и Я.Б. Зельдович, отойдя от исследований вопросов горения и детонации газовых смесей, взрывчатых веществ, занялись выяснением условий осуществления разветвленной цепной реакции деления урана в реакторе. И предложили использовать в качестве замедлителя нейтронов тяжелую воду и углерод. При этом следует отметить, что еще в 1937 году Харитон предложил метод разделения изотопов с помощью центрифугирования. Обосновал его возможность математически.

В 1939 году в журнале экспериментальной и теоретической физики были опубликованы две статьи Харитона и Зельдовича. Они назывались «К вопросу о цепном распаде основного изотопа урана» и «О цепном распаде урана под воздействием медленных нейтронов». Самостоятельные расчеты отечественных физиков не только подтвердили теорию цепной реакции, но и обогатили ее.

Зельдовичем, Харитоном и Гуревичем проводились и предварительные расчеты критической массы урана-235. Было получено хотя и не точное, но вполне правдоподобное ее значение. Но статья, излагавшая выводы ученых, уже не могла выйти в свет. Она пролежала 30 лет в портфеле редакции журнала «Успехи физических наук» и была возвращена только в 70-е годы Ю.Б. Харитону в том виде, в каком была 40 лет назад послана в журнал.

В июле 1940 года вопрос о развертывании работ по ядерной тематике был вынесен на обсуждение президиума АН СССР и принято по нему решение.

Решение было следующим. Сообщение академика Вернадского, Ферсмана, Хлопина о том, что открытие деления ядра урана ставит проблему использования внутриядерной энергии и что это реально, было принято к сведению. Но из этого традиционного пункта общего характера были сделаны совершенно конкретные выводы. Была создана комиссия в состав Ферсмана, Вернадского и Вальковича, которой было поручено разработать проект развернутого доклада в СНК СССР по вопросам научного значения и прикладного использования открытия энергии уранового ядра с предложением мероприятий по созданию государственного фонда урана, изучению и разведке урановых месторождений.

Через две недели вопрос о возможном использовании атомной энергии снова рассматривался президиумом Академии наук СССР. Данный факт свидетельствует о полном понимании отечественными учеными того огромного значения, которое могла бы приобрести урановая проблема. С докладом на заседании выступил академик Вернадский. Результатом обсуждение явилось создание при президиуме Академии наук СССР комиссии по урановой проблеме. Был утвержден ее состав: В.Г. Хлопин (председатель), В.И. Вернадский и А.Ф. Иоффе (заместители председателя), члены комиссии – Ферсман, Вавилов, Лазарев, Фрумкин, Мандельштам, Кржижановский, Капица, Виноградов, Курчатов, Щербаков, Харитон.

Осенью 1940 города было также решено сформировать и направить в Среднюю Азию специальную геологоразведочную бригаду Академия наук с целью изучения урановых месторождений и создания государственного фонда урана. Особо был выделен вопрос об ускорении работ по созданию циклотрона силами сотрудников Радиевого института Академии наук СССР и Физико-технического института.

В Физико-техническом институте коллективы обеих ядерных лабораторий, курчатовской и алихановской, работали с большим энтузиазмом. Основное внимание сотрудников первой было сконцентрировано на строительстве циклотрона, уточнении значений «сечений деления» ядер медленными и быстрыми нейтронами. Активно дискутировался вопрос об оптимальных условиях осуществления цепной реакции в системах из урана с замедлителями и о требованиях к материалам для замедления нейтронов. Настойчивая исследовательская работа коллектива лаборатории Алиханова дала важные сведения в области естественной и искусственной радиоактивности, причем результаты, полученные здесь, почти полностью вошли в основную интернациональную сводку (Ливингстона и Бете) по измерению спектров радиоактивности различных элементов, что свидетельствует о достаточно хороший экспериментальной базе, на которой работали то время отечественные исследователи-ядерщики.

29 августа 1940 года И.В. Курчатов направил в правительство доклад с предложением рассмотреть вопрос об урановой проблеме на государственном уровне, включая перспективы развития исследовательской деятельности в данной области и финансирование. К докладу прилагался план конкретных убедительно аргументированных мероприятий. Кроме Курчатова, доклад подписали Харитон, Русинов и Флеров.

Примерно в это же время Н.Н. Семенов, ознакомившись с результатами работ Ю.Б. Харитона и Я.Б. Зельдовича по предварительному расчету критической массы урана-235, обратился в Народный комиссариат нефтяной промышленности (в его ведении находился институт Химической физики) с аналогичным предложением.

Осенью 1940 году в Москве состоялась Пятая Всесоюзная конференция по физике атомного ядра. С основными докладами на ней выступили Тамм и Ландау. Общую оценку перспективе использования ядерной энергии дал И.В. Курчатов. Всего же было сделано 40 докладов, в обсуждении которых приняли участие свыше 200 ученых-физиков. Позднее в одной из докладных записок руководству страны И.В. Курчатов, анализируя итоги сделанного в предвоенный период, отмечал, что к лету 1941 года отечественные физики уже занимались изучением широкого спектра осуществления различных схем цепных реакций: в обычном металлическому уране; в металлическом уране-235; в смеси из обычного урана, обогащенного урана 235 и воды; в смеси из обычного урана и тяжелой воды; в смеси из обычного урана и углерода.

С началом войны все работы по ядерной проблематике были практически полностью прекращены. Для этого не было ни сил, ни возможностей. Слишком трагически для страны складывались первые месяцы и годы противоборства с фашизмом. К.А. Петржак справедливо писал, что если бы мы не отстали от США в начале войны, то, вполне вероятно, сумели бы получить управляемую цепную реакцию и раньше 1942 года, поскольку уже в 1932 году молодые ленинградские физики обсуждали все то, что Э. Ферми осуществил в 1942 году.

Война потребовала перестройки всей организации научно-исследовательской деятельности, колоссальной и напряженной работы в экстремальных условиях по эвакуации научных кадров и материально-технического оборудования, кардинальной переориентации научных разработок.

Глава 3. Физики-ядерщики западных стран на распутье

В двадцатые и первой половине тридцатых годов на волне создания новых и расцвета физических центров, формирования и утверждения научных школ атомной физики физическая теория стала флагманом международных контактов. Это в огромной степени содействовало высокой эффективности научного творчества. Взаимодействие физиков-атомщиков было настолько интенсивным, что некоторые научно-исследовательские коллективы в шутку называли себя «лигами наций». Европейские ученые-физики и их студенты находились в постоянном движении, путешествуя из страны в страну и обмениваясь новыми идеями. Почти половина Кавендишской лаборатории Резерфорда состояла из приезжих.

В то время важными средствами научного общения были конференции физиков-атомщиков и научная периодика. Журналы, оттиски статей по актуальным проблемам разработки атомной теории широко рассылались иностранным коллегам. На встречах разгорались бурные дискуссии, которые помогали общими усилиями выходить из тупика в исследовательской практике. Отсутствие границ в информационном общении способствовало общему прогрессу. Но самое главное – в эти годы сформировалось единое мировое физическое сообщество, которое жило в соответствии с нормами высокой нравственности и отношения между членами которого были вполне доверительными. Не случайно его сравнивают с большой семьей. Возникали в ней подчас и разногласия, даже соперничество, как в каждой семье, но преобладающими чертами были братское соревнование и дух взаимопомощи в общей борьбе за расширение человеческого знания. Каждый шаг вперед, сделанный в лабораториях Рима или Копенгагена, тотчас же использовался в Париже и Кембридже. Мысль о секретности научного открытия была просто невообразимый.

В подобных условиях научные приоритеты носили сугубо индивидуальный характер, что отмечалось Нобелевскими и другими премиями и наградами, либо были вообще относительны. Работавшие в интернациональных коллективах физики были объединены не только общим для них делом, но и связаны тесными личными отношениями симпатии и товарищества. В представление многих этот «мир науки располагался над миром, поделенным по национальным государствам и правила этим миром радость». Радость познания нового! Профессиональное поведение большинства ученых было отмечено искренним великодушием. Действенного формула: «Неважно, кого похвалят, лишь бы дело двигалось вперед». Это время называют необыкновенным, идиллическим периодом существования мировой науки.

Но, наверное, наиболее существенным, что отличало этот период и разрушение чего так драматически сказалось в будущем, было то, что наука и политика существовали автономно, независимо друг от друга. Ни одна из стран на уровне государственной политики не ставила задачи опередить кого-то. Каждая отдельно взятая национальная ядерная школа не имела абсолютной монополии в ядерной физике, а являлась носителем какой-то части мирового запаса знаний. Хотя, разумеется, нельзя не видеть авангардной роли таких национальных физических школ, как немецкая, английская или французская. Приоритет в ряде открытий принадлежал итальянским, американским и советским ученым. Но успех науки обеспечивался не только исследовательским талантом творческой целеустремленности отдельных представителей этих национальных школ, но и кооперативным, интернациональным характером поиска истины.

К концу второй половины 30-х годов вулкан надвигавшейся войны, еще не выплеснув в мир свою раскаленную лаву, начал засыпать пеплом уникальнейшее явление в истории мировой науки – творческое сообщество физиков атомщиков. Ядерная физика почти мгновенно превратилась в важнейший источник укрепления военной мощи отдельных государств, стала заложницей мировой истории, а физики – солдатами без формы.

Трудно обозначить начало происходивших изменений точной датой. Но если их рассматривать в контексте всех событий, обрушившихся на человечество, то начало перелома падает на 1933 год. С этого времени все отчетливее обозначается тенденция к сужению и сокращению взаимного обмена между научными исследовательскими центрами, объем прямых, непосредственных, формальных и неформальных контактов ученых. Вернее, в силу новой политической реальности, связанной с приходом к власти фашистских режимов в ряде стран, и прежде всего в Германии, этот обмен стал «односторонним». Из Германии хлынул поток физиков-эмигрантов, обусловленный преследованиями людей по национальному признаку (вначале уезжали преимущественно ученые еврейского происхождения) и за их политические убеждения. На первых порах мигранты оседали в ближнем по отношению к Германии зарубежье – в Австрии, Швейцарии, Скандинавии. Но по мере расползания фашистской чумы по Европе они искали более надежную защиту и уезжали в Англию, а затем через океан в США.

Процесс в целом носил стихийный характер, но действовали и определенные «регуляторы». Так, например, Фридерик Линдеман, позже лорд Чаруэлл, советник и близкий друг Черчилля, обратил в новых условиях «свои усилия, влияние и весьма большое состояние на возрождение физики в Оксфорде». Сделано это было с помощью немецких ученых еврейского происхождения, которые впоследствии составили «настоящий клад для Великобритании». В роскошном автомобиле, «роллс-ройсе» или «мерседесе», Линдеман ездил по Германии и вывозил оттуда в Англию в качестве ценного импорта физиков, которые затем течение 30 лет составляли главную опору английский ядерной программы и работали с успехом на оборону.

Не менее активно и успешно в этом же направлении работали американские эмиссары. Результатами их деятельности стало прибытие в США ряда ведущих физиков-атомщиков из Европы. Реальные обстоятельства политического характера способствовали формированию и усилению интеллектуального фундамента будущего американского ядерного оружейного комплекса.

Наряду с массовым исходом физиков-ядерщиков из фашистских государств постепенно, но заметно сокращалась, а затем полностью исчезла в научной печати открытая информация по ядерной проблематике. Безусловно, произошло это не сразу. Действовала и инерция прежнего свободного обмена идеями. Но сверхсекретность надвигалось. Рубежом, по мнению А.Ф. Иоффе, стал 1939 год. Он знаменателен тем, что в течение этого года было опубликовано, с одной стороны наибольшее количество важных исследований по физике тяжелых ядер, а с другой тем, что это был последний годсвободных изданий подобного рода.

Кто явился инициатором нового режима в научной печати? Поначалу сами же ученые атомщики, для которых быстрее всего стали ясные перспективы военного использования результатов их исследований. Одним из первых высказал идею необходимости самоцензуры ученых-ядерщиков Сциллард, работавший в США. Воспринято это было в научных физически кругах неоднозначно. Консерватизм сознания всегда «взъерошивается» при соприкосновении с непривычным, а тем более такого рода. И особенно это касается ученых, в большинстве своем стремящихся к свободному сотрудничеству.

Но в конце концов, даже Э. Ферми, который сначала относился к этому отрицательно, согласился на такую добровольную самоцензуру. Сложнее было с европейскими учеными, которые, в частности французские, так и не поддержали своих заокеанских коллег. В марте 1939 года Жолио-Кюри, Халбан и Коварски опубликовали в лондонском журнале «Nature» статью, которая называлась «Высвобождение нейтронов в ядерном взрыве урана» и свидетельствовала о том, что научные разработки коллектива Жоли-Кюри подошли к пониманию процесса самоподдерживающейся ядерной реакции.

Но свобода доживала последние дни. Национальные спецслужбы включались в обеспечение секретности всего, что делалось в области ядерной физики. Результаты ядерных исследований в военных целях, начиная с весны 1939 года, в государственных структурах ряда стран были использованы как первые шаги в направлении формирования атомных проектов. И примерно с этого времени ядерная физика и сами исследователи в данной области приобретают постоянно следующую рядом с ним «тень» – жесткий и всепроникающий режим секретности.

Казалось бы, совсем недавно, в начале второй половины 30-х годов, ведущие физические умы скептически относились к возможности практической применимости внутри ядерной энергии в военных целях. Резерфорд, например, незадолго до своей смерти, в 1937 году, отрицал такую вероятность. Нильс Бор также полагал, что задача получения изотопа урана-235, как ядерного взрывчатого вещества, неразрешимо в промышленных масштабах. Но уже через два-три года положение стало совершенно иным. Скептицизм уступил место активному поиску путей решения проблемы на основе правительственных программ. И как только атомная теория стала использоваться в интересах государственной политики произошло вступление человечества в ядерную эпоху. Причем перед его Величеством атомом замаячила близкая перспектива облачится не в мантию, а в военный мундир.

Не следует игнорировать еще одного, на поверхностный взгляд не военного аспекта развития ядерной физики. Заключается он в следующем. Логика движения познания объективно приводила к необходимости включения государственных структур в материально-финансовое обеспечение исследовательских работ в области атомной теории. Причина состояла в быстро нарастающем усложнении экспериментальной аппаратуры, роста ее стоимости. Это требовало гарантированных государственных вложений и субсидий. Вмешательство государства становилось необходимым условием для дальнейшего продвижения вперед в проведении ядерных исследований. Поскольку общемировая ситуация была крайне конфликтной, то и вмешательство государств в процесс научной деятельности неизбежно приобретало милитаристский характер. Всей суммой обстоятельств мир был обречен на овладение ядерным оружием, как вынужденным первым шагом в использовании атомной энергии.

Вместе с тем нельзя не подчеркнуть, что покорение сил атомного ядра – качественно новая ступень развития цивилизации. Отрицать это значит противоречить самому понятию промышленного и технического прогресса. Другое дело, что экстремальная политическая обстановка скорректировала темпы, содержание этого прогресса. И человечество, к сожалению, не имеет возможности возвратиться назад и пойти более правильным путем.

В чем особенность этого пути в разных странах?

Мощная традиция первопроходцев исследований в области ядерной физики существовала во Франции. Коллектив Жолио-Кюри, куда входили такие выдающиеся ученые, как Г. Халбан, Л. Коварски, Ф. Перрен, значительно продвинулся в достижении самоподдерживающейся цепной реакции. После эпохального открытия радиоактивности французская ядерная школа дала миру многие пионерские работы в области атомной теории: первый расчет критической массы урана Ф. Перрена, исследования Кюри, Холбана, Коварски процессов деления урана, по определению характеристик нейтронов, по доказательству возможности протекание цепной ядерной реакция в системе с ураном и тяжелой водой. В 1939-1940 годах Ф. Жолио-Кюри разработал ряд технологических проектов освобождение атомной энергии. Во Франции были начаты работы по сооружению ядерного реактора на тяжелой воде.

Центром ядерных исследований был Коллеж де Франс. Многообещающие эксперименты и выводы, сделанный его сотрудниками до конца 30-х годов не получили дальнейшего развития по объективным обстоятельствам: из-за военных неудач французской армии и быстрого продвижения немцев по территории Франции с началом второй мировой войны. В мае 1940 года ядерные разработки во Франции были прерваны. Французское правительство приняло решение в экстренном порядке вывезти всю документацию и запасы тяжелой воды в Англию, специалистам-ядерщикам предложило эвакуироваться. Так ведущие сотрудники Коллеж де Франс оказались в Англии. Всего их было 25 человек во главе с ближайшими соратниками Жолио-Кюри – Холбаном и Коварски. Они влились в коллектив ученых Кембриджа.

Сам Жолио-Кюри остался во Франции и провел годы войны «моральным узником» в своей лаборатории под надзором немцев, став одним из многих доблестных членов движения Сопротивления. В его лаборатории изготавливалась взрывчатка для патриотов.

Многие коллеги решение Жолио-Кюри остаться в оккупированной Франции не поняли, не приняли. Вот как об этом пишет А. Абрагам: «Трудно назвать жертвой человека, за которым числится столь блистательные успехи, и все же я лично не могу не считать, что этот великий ученый оказался жертвой, жертвой обстановки, которую страна тогда создавала ученым и жертвой одной политической партии». Жолио-Кюри, как известно, был коммунистом.

Можно соглашаться или нет с подобным рассуждением, но нельзя не заметить определенных противоречий в его аргументации. Мысли о пассивной жертвенности, Жолио-Кюри, предопределенной его политическим мировоззрением, выглядят довольно сомнительно, если обратиться к другим высказываниям того же автора. А. Абрагам признает, например, что чародейская ловкость Жолио-Кюри как экспериментатора, его неутомимая энергия и личный магнетизм, наряду с заслуженным авторитетом, обусловленным его важными открытиями, позволили ему проложить путь одному из наиболее важных среди научных и технических предприятий во Франции – КАЭ (Комиссариат по атомной энергии). Эта организация была создана в 1945 году, и Жолио-Кюри стал ее Верховным комиссаром. Так называлась должность главного научного руководителя. Уже в начале 1948 года был осуществлен запуск первого французского циклотрона, а в декабре этого же года – экспериментального ядерного реактора на тяжелой воде. Политические убеждения не мешали Жолио-Кюри руководить всей этой огромной работой. Но затем он громко заявил о своем отказе участвовать в создании атомного оружия и был уволен. И хотя Абрагам считает, что этот отказ в излишне вызывающей форме, что служил опять-таки интересом лишь одной политической партии, он отдает должное моральной позиции ученого.

Если же говорить о жертвах, то с этим можно согласиться. Однако жертвами обстановки, сложившейся в мире, стали не только ученые. Главной жертвой стало все человечество. Вышеприведенные факты говорят о том, что возрождение французской ядерной школы после значительных успехов 30-х годов относятся к более позднему, уже послевоенному периоду, когда атомная гонка набрала темпы и развернулась по главной линии противоборства – США-СССР.

Один из интересных сюжетов истории вступления мира в военно-ядерную эпоху связан с вопросами: могла ли нацистская Германия иметь атомную бомбу до завершения войны и почему этого не произошло?

Вопросы эти носят далеко не риторический характер, их осмысление важно для более полного понимания обширной реальности, в которой начало создаваться новое оружие, не говоря уже о последствиях, ожидавших человечество в случае иного развития событий.

История не любит, как известно, сослагательного наклонения. Однако, ничто не мешает каждому из нас задуматься над следующим. Что было бы, если бы 1934 году, когда И. Ноддак, фактически первой в истории развития ядерной физики предсказала явление деления урана, в Берлинском физическом институте Общества кайзера Вильгельма прислушались к ее соображениям? Что было бы, если бы не роковая для судьбы ядерного оружия Германии эпохи Гитлера ошибка одного из лучших экспериментаторов того времени – нобелевского лауреата Боте, связанная с определением возможности использования графита в качестве замедлителя нейтронов? Могла ли традиционно сильная немецкая ядерная школа создать атомную бомбу к 1944 году? Чтобы правильно ответить на этот вопрос, важно учесть еще два обстоятельства.

Первое – те возможности, которыми располагал немецкий режим для покорения практически всей Европы. Ведь, кроме расширения индустриально-производственной и сырьевой базы общего назначения Германия приобрела доступ к единственному в мире заводу по производству тяжелой воды (он находился в оккупированной Норвегии) и к тысячам тонн урана Бельгии и бельгийского Конго. Практически неограниченными были у Германии людские ресурсы, в том числе и такие, с которыми можно было не считаться с точки зрения безопасности работ в столь опасном деле, как производство атомного оружия.

И второе – ослабление немецкой ядерной школы массовой эмиграцией. Германию покинули 15 нобелевских лауреатов только в области физики и химии, а в общей сложности она потеряла около 100 ученых, работавших в наиболее перспективных отраслях естествознания.

Что касается первого обстоятельства, то ясно, что оно должно было бы содействовать успеху. Относительно второго есть основания предположить, что несмотря на значительные потери, традиции немецкой физической школы и ее уровень во многом сохранялись. В Германия остались многие ученые-физики с мировыми именами: О. Ган, В. Гейзенберг, М. фон Лауэ, К. Вайцзеккер, В. Герлах и другие. Их высокий научный статус получил свое своеобразное подтверждение еще раз уже после разгрома нацизма, когда все эти ученые усилиями специальной американской миссии «Алсос» были в августе 1945 года интернированы и перевезены в Англию.

Автор известной книги «Ярче тысячи солнц» Р. Юнг развивает версию, согласно которой ведущие физики-атомщики, работавшие над проблемой получения самоподдерживающейся цепной ядерной реакции с осени 1939 года, будучи «еретически» настроенными к нацистскому режиму, вели рискованную игру, сознательно саботируя создание немецкой атомной бомбы и направляя исследования только на строительство энергетического реактора.

И здесь Юнг не одинок. Завуалированный намек такого же рода содержится в книге А.И. Иойрыша «О чем звонит колокол». Логика его рассуждений фактически подводит читателя к мысли, что ошибка Боте в опыте с графитом была скорее преднамеренной, чем естественной издержкой исследовательского процесса. Р. Роуд, хотя он и ставит все точки над «i», но замечает, что Боте был антинацистом.

Данная констатация сама по себе еще ни о чем не говорит. Как бы физики, оставшиеся в фашистской Германии, не относились к нацизму, нет никаких оснований предполагать, что они представляли своего рода организованную оппозицию существующему режиму. Для них действовала скорее другая формула – «для науки важна цель как таковая, а не её сущность: разрушительная или созидательная». Вполне возможно, что, если бы немецкий атомный проект принял государственный характер, позиция некоторых физиков приобрела бы иную окраску, привела бы их к сознательному саботажу во имя спасения человечества. Но на этом этапе, о котором идет речь, это вряд ли играло решающую роль. Что же произошло?

В январе 1941 года на основе своих исследований В. Боте приходит к заключению, что паразитное поглощение нейтронов графитом недопустимо велико. А потому графит нельзя использовать в качестве замедлителя нейтронов. Ошибка науки далеко не редкость. Отрицательный результат, как говорится, тоже результат. В исследовательской практике обычным делом является то, что выводы, сделанные самими выдающимися представителями той или иной области знания, подвергаются сомнениям и много раз перепроверяются. Это движет процесс познания и приводит к оформлению новых научных школ и направлений, не говоря о совершенно неожиданных открытиях.

Но в случае с немецкими ядерными исследованиями этого не произошло. Очевидно, правы те историки проблемы, которые видят причину неудачи, постигшей физиков Германии, прежде всего в том, что возобладала их самонадеянность, уверенность в собственном абсолютном приоритете в области ядерной физики. Основания для этого, конечно, были, но излишняя самоуверенность всегда жестоко карается в науке. Так и случилось.

К концу войны из-за отсутствия тяжелой воды, на которую сделали ставку немецкие исследователи после заключения Боте, не было создано даже примитивного реактора. Дело в том, что тяжелую воду получать значительно сложнее. Ее производят путем дорогостоящего и медленного процесса электролиза обычной воды (в 6400 килограммах обычной воды содержится 1 кг тяжелой). Налаживанию стабильного производства тяжелой воды в Норвегии помещали патриоты, осуществившие в 1943 году террористическую акцию. А в следующем году немцы потеряли целый паром с десятью тоннами тяжелой воды, перевозившейся из Норвегии в Германию. Он был затоплен в результате действий антифашистов. Это сорвало все сроки исследовательских работ немецких физиков.

В конечном счете не было достигнуто тех промежуточных успехов, которые давали бы основания для обнадеживающих перспектив в деле практического применения результатов научно-исследовательских разработок в рамках атомной программы в военных целях. Гипотетические возможности подобного применения были просто блестящими – наличие прекрасной промышленной базы, способной решать самые сложные проблемы химической очистки материалов и конструирования машин и устройств, колоссальные запасы урана. В конце 1940 году у немцев его было даже несколько больше, чем два года спустя у Э. Ферми в Соединенных Штатах. Но эти возможности остались нереализованными, что явилось, разумеется, благом для всего человечества.

Одним из обстоятельств, оказавшем сдерживающее влияние на продвижение нацистской Германии к обладанию атомным оружием было то, что научные руководители немецких атомных исследований не испытывали оптимизма в отношении их конечного результата. Во время одной из важных встреч ведущих ученых физиков и рейхсминистра по вооружению и снабжению, которая состоялась 4 июля 1942 года, Гейзенберг сказал собравшимся: «Да, в принципе мы можем создать атомную бомбу и можем разработать взрывчатое вещество. Но все известные нам процессы по содержанию этого взрывчатого вещества невероятно дороги и, может быть, потребуются годы и огромные затраты в виде миллиардов на технические цели, если мы захотим это сделать».

Аргумент бесспорно убедительный, тем более высказан он был таким авторитетом немецкой физики, каким был Гейзенберг. Но ведь подобные же соображения не остановили, к примеру, нас, начавших решать атомную проблему в опустошенной страшной войной и обездоленной стране. Могут возразить – мы, в отличие от немцев, приступили к реализации атомного проекта тогда, когда уже был американский прецедент его успешного осуществления. То есть твердая уверенность в том, что средства, затраченные на это дело, образно говоря, «не вылетят в трубу», могла стать серьезным фактором о принятии решения по данному вопросу. Но, с другой стороны, сам объем средств, необходимых на атомную программу, от этой уверенности не уменьшался, он все равно оставался колоссальным. И мы были готовы осуществить атомный проект любой ценой, столкнувшись после всех потерь военного времени лицом к лицу с реальной угрозой американского атомного шантажа. Примерно такой же внутренний настрой, только с иной мотивацией, был характерен для физиков-эмигранта, вынужденных по расовым или политическим причинам в условиях фашистского террора покинуть родину и искать пристанище за океаном.

Для физиков-ядерщиков Германии проблема цены атомного проекта имела совершенно другую окраску. Как бы по-разному ни относились немецкие ученые к нацизму, все же они жили, работали в стране, побеждавшей, властвовавшей над миром, что лишало окружающую их обстановку, их жизненное пространство экстремальности, чрезвычайности. Во всяком случае, так было на начальном этапе подступа к атомным проблемам в ее военном аспекте. И нельзя не согласиться в этой связи с такой мыслью: «Успех научной работы зависит не только от сознательного решения. Каждый научный работник хорошо знает, что добиться чего-либо действительно существенного можно ценой только полного напряжения интеллектуальных и душевных сил, только отдавшись целиком, страстно желая достигнуть цели. Были ли охвачены таким желанием немецкие физики? Формально – да. Но, – и, быть может, это самое главное, не было у них того бешеного напора, который проявили специалисты в Америке, да и у нас». Наверное, именно эта, не больше, чем формальная устремленность к одной цели позволяла участникам уранового проекта в Германии заниматься вопросами, представлявшими серьезный научный интерес (к примеру, фундаментальной квантовой теорией поля и частиц, биофизикой, космологией и т. п.), но не имевшими непосредственного отношения к практическому решению проблемы создания атомного оружия.

И, наконец, немаловажные обстоятельства проистекали из специфики положения ученых в фашистском государстве и политики последнего по отношению к науке. Физики-ядерщики Германии не проявили особого энтузиазма в вопросе перевода проблемы создания атомной бомбы в практическую плоскость через пробуждение интереса государственного руководства к соответствующему проекту. Сказывалось и нежелание рисковать: а вдруг не получится? Кара нацистского режима за провал работ, субсидированных государством, могла быть жесткой. А итогом всего этого стало то, что Германия так и не обрела единую программу ядерных исследований и единую организацию, их курирующую. Имеются, правда, свидетельства того, что с августа 1939 года военные круги Германии уже не были столь индифферентны к ядерным проблемам, как раньше. Но это новое отношение так и не превратилась в форму государственного атомного проекта. Существенную роль, кроме всего прочего, в этом сыграла позиция политического руководства Третьего рейха по отношению к науке вообще. Для этой позиции был характерен узкий прагматизм – финансовой поддержки заслуживало только то, что наверняка и быстро давало ощутимый результат. К счастью, столь утилитарный подход не позволил руководству фашистской Германии своевременно и в полной мере осознать возможности военно-прикладного применения фундаментальных открытий в области ядерной физики. И если атомная бомба, вначале в США, а затем в СССР явилась итогом научно-технического прогресса, ускоренного политикой, то достаточно нейтральная политика нацистского государства в отношение ядерных исследований дала противоположный результат.

Исследовательская работа немецких ядерщиков была разобщена, что порождало серьезные трудности при решении практически всех проблем. Так даже последняя попытка в апреле 1945 года осуществить самоподдерживающуюся цепную реакцию не удалась только из-за того, что группа Дибнера не отдала группе Гейзенберга свои запасы тяжелой воды.

Суммируя все сказанное по поводу немецкой ядерной программы, можно, очевидно, утверждать, что существовали две основные причины ее провала (при всей многочисленности нюансов и оттенков). Первая состояла в прямолинейности, негибкости и стратегической близорукости политиков-нацистов: «Нацисты, обученные маршировать гусиным шагом, вмешивались в научные дела, в которых они ничего не понимали». Второй причиной явились научные ошибки самих физиков-ядерщиков Германии, включая и первую величину среди них – Гейзенберга.

А теперь посмотрим, как разворачивались события в других странах, прежде всего в Англии, которая оказалось несостоявшимся пионером в деле реализации атомной программы национально-государственной принадлежности.

Английские ядерные исследования обладали богатейшей историей. Серьезные теоретические наработки английских ученых довоенного периода получили мощный интеллектуальный импульс во время массового притока физиков из континентальной Европы, придавленной нацистским прессом. Впервые в мире именно в Англии был решен вопрос о государственном контроле над ядерными исследованиями с целью их применения в военной области для создания сверхоружии. В 1938 году здесь был создан правительственный комитет по совершенствованию военной техники и научным исследованиям военного значения при министерстве авиации. Его возглавил Генри Тизард, давший свое имя и самому комитету – «Комитет Тизарда». С этого началась британская атомная программа, которая по-своему уникальна в истории ядерного оружия. Не столько потому, что она была первая, сколько, потому что, довольно быстро потеряв свою национально-государственную принадлежность, она дала прямой и непосредственный толчок практической деятельности и по созданию первых образцов атомного оружия. Правда, уже не в Англии, а в США.

Прорыв английской ядерной школы в сферу использования результатов научных исследований в военной области в значительной мере был обеспечен активной деятельностью ученых-иммигрантов. В феврале-марте 1940 года два физика, нашедшие прибежище в Англии, – Р. Пайерлс и О. Фриш, работавшие в это время в Бирмингемском университете, представили Г. Тизарду меморандум «О создании супербомбы, основанной на ядерной цепной реакции в уране». В нем излагалось теоретическое обоснование возможности создания нового оружия. Особую настойчивость проявлял Пайерлс, покинувший Германию в 1929 году из-за расовых гонений. Работая над улучшением раннего расчета Перрона, он, по предложению австрийского мигранта О. Фриша, ученика и племянника Л. Мейтнер, повторил расчет с чистым уроном-235, которого в естественном уране меньше одного процента, но который имеет громадную вероятность деления. Результат, полученный им, был потрясающим. Оказалось, что критическая масса измеряется по крайней мере в килограммах, а не в тоннах, как предполагалось ранее.

Как иностранцы, имеющие только временный вид на жительство, Пайерлс и Фриш не были допущены к секретным работам. Но как только они поняли, что существует реальная возможность выделять необходимое количество чистого урана-235, они начали хлопоты с тем, чтобы убедить британские власти в необходимости начать работы по созданию атомной бомбы. Ф. Симон, немецкий химик, еврей по происхождению, покинувший Германию 1933 году (его вывез Линдеман в своем лимузине) посоветовал им обратиться к своему избавителю – Линдеману.

Линдеман передал материалы ученых Тизарду. Последний, ознакомившись с ними и все еще сомневаясь в военно-практической ценности выводов физиков-эмигрантов (сам лично он полагал, что атомную бомбу невозможно сделать, по крайней мере, до конца войны), предложил, тем не менее своему заместителю по Комитету Томпсону детально их рассмотреть. Томпсон был директором имперского колледжа, где активно изучали деление урана медленными нейтронами. После консультации с Дж. Чедвиком, который к этому времени тоже пришел к выводу о возможности военного применения реакции деления урана, Томпсон предложил сформировать специальный комитет и дать ему абсолютно нейтральное для обеспечения секретности название. Так родился «Мауд Комитти». Британская ядерная программа делала первые шаги по обретению своей организационной структуры.

10 апреля 1940 состоялось первое заседание «Мауд Комитти». Обсуждение хода и результатов ядерных исследований показало, что уверенность в возможности их использования для создания урановой бомбы была характерна для ученых. Представители же государственных ведомств продолжали проявлять некоторый скептицизм. Но он не помешал принять курс на всемерное развертывание исследовательских работ, на обеспечение их сырьем путем вывоза урана из Бельгии и Франции, и, в конечном счете, на создание «собственной» английской атомной бомбы с помощью всех тех ученых, которых война собрала в Англии.

Постепенно английская атомная программа приобретала необходимую для успеха в этом сложном деле разносторонность. О. Фриш и Р. Пайерлс занимались в Бирмингемском университете выяснением истинного размера будущей бомбы из урана-235, решали проблему производства металлического урана. Дж. Чедвик работал в Ливерпульском университете над определением так называемого «сечения захвата» уранового ядра и размеров критической массы. Е. Халбан и Л. Коварски (физики с самой, пожалуй, трудной эмигрантской судьбой. Вначале они мигрировали из Германии во Францию, затем – в Англию и, наконец, обрели надежную крышу в США) проводили анализ процессов цепного деления урана-235 и урана-238, решали задачу получения урана-235 из массы природного урана. Довольно успешно они продвинулись и в экспериментах по созданию реактора. Они доказали, правда, пока теоретически, что такая возможность существует.

К 1940 году Ф. Симон в основном разработал технологию разделения изотопов урана на базе газодиффузионного принципа. В декабре он представил правительству Англии доклад «Проект производства действующего обогатительного завода». Научный коллектив, которым руководил Симон, так же, как и многие другие исследовательские группы, работавшие в «Мауд Комитти», как бы продолжил традиции мирового физического сообщества 20-х начало 30-х годов по объединению усилий ученых разных стран в решении общей сложной задачи.

К весне 1941 года в результате этого широкомасштабного штурма ясно обрисовалась перспектива использования атомной энергии в военных целях. То есть атомная бомба была у «входа» в мир. Не случайно к этому времени наступила пора бессонных ночей Чедвика, который, как и многие другие участники работ, понял, что новое оружие не просто возможно, оно – неминуемо, что то, к чему уже пришли исследователи в Англии рано или поздно может стать достоянием других, что найдется и страна, которая возьмет на себя реализацию идеи.

В апреле 1941 года на заседании «Мауд Комитти» были обсуждены результаты проведенных работ. Кроме ученых – участников реализации уранового проекта, на заседании присутствовали представители государственных и военных структур, был и американский гость – Бейнбридж, который с удивлением узнал, что Комитет имел очень хорошую идею относительно критической массы и конструкции бомбы, а главное был убежден в возможности ее создания примерно через три года.

На этом заседании были сделаны три вывода, предопределившие как дальнейшее развитие английской атомной программы, так и все события, связанные с созданием первых образцов ядерного оружия. Во-первых, Комитет высказал твердую уверенность в том, что проект урановой бомбы реален и, похоже, приведет к решающим результатам в войне. Во-вторых, было рекомендовано продолжать работы, как в высшей степени приоритетные и в возрастающем темпе, необходимом для создания нового оружия в минимальные сроки. И, наконец, третье – должно быть всемерно расширено сотрудничество с США, особенно в части экспериментальных работ.

Этот последний вывод положил начало процессу «похорон» собственного английского атомного проекта. Его история оказалась довольно трагичной. Из всех официальных и неофициальных лиц, определивших судьбу атомной программы Англии, выделяется позиция Линдемана, который активно поддерживал идею создания собственного английского оружия, несмотря на ограниченность людских ресурсов и опасность немецких бомбардировок. На худой конец он признавал возможность сотрудничества в этом деле с Канадой, где, по его мнению, можно было бы развернуть соответствующие производства. В своем меморандуме, направленном премьер-министру Англии Линдеман, корректно, осторожно, но вполне определенно выразил свои опасения относительно более тесного сотрудничества с американской стороной. Интересно, кстати заметить, что Черчилль любил получать короткие документы, не больше полстраницы текста. Линдеман прислал ему две с половиной страницы, которые были приняты к чтению только из-за важности вопроса и, наверное, личных хороших отношений с их автором. Линдеман писал следующее: «Однако как бы я не доверял соседу и не надеялся на него, я очень мало расположен полностью полагаться на его милость. Поэтому я бы не оказывал давления на американцев с целью включения их в эту работу». Остается только заметить, что Линдеман как в воду глядел, что и показали дальнейшие события. Но значительная часть правительственных военных и научно-административных кругов Англии приняла вышеприведенный третий вывод документа «Мауд Комитти» к прямому и неукоснительному исполнению. Постепенно все активнее оформлялась тенденция ориентации на страну-соратника с богатым экономическим, военно-техническом, научным и людским потенциалом. Ясно, что США для этой роли подходили практически идеально: из-за отдаленности от центра военных действий и расположения за океаном, предохраняющим от возможных пиратских акций нацистской авиации.

Копия материалов заседания «Мауд Комитти» с соответствующими приложениями была направлена Ванневару Бушу, возглавлявшему Управление научных исследований и разработок США (ОСРД). Причем попал этот документ американцам не совсем официальным путем. Рекомендации Линдемана все-таки не остались втуне – английское правительство не направило в США по официальным каналам окончательного доклада «Мауд Комитти» до октября 1941 года. Сомнения, видно, были!

15 июля 1941 этот доклад был представлен в английское правительство с приложением проекта опытного завода по разделению изотопов урана. В октябре была создана государственная организация «Тьюб Эллойс» – головное ведомства по осуществлению британской атомной программы. Но последняя была уже на прицеле у американцев и очень скоро была ими «проглочена». А начиналось это так.

С осени 1941 года вступил в действия ряд соглашений между Англией и США по обмену секретной информацией в области ядерных исследований и специальными миссиями. Американцы зачистили в Англию и были ознакомлены со всеми новейшими разработками, среди авторов которых тон задавали ученые-эмигранты.

Первую из делегаций возглавлял молодой, энергичный и предприимчивый президент Гарвардского университета и председатель Национального комитета по обороне, исследовательским работам США (НДРК) Дж. Б. Конэнт. Он прибыл в Англию скорее с дипломатической, нежели с технической миссией. Провел серию встреч на самом высоком уровне – с премьер-министром, королем Англии, членами парламента. Позже Конэнт признавал, что впервые здесь, в Англии, он услышал о возможности создания новой бомбы.

Свою задачу наладить широкое взаимодействие с английской стороной по вопросу научных обменов в области ядерных исследований Конэнт с присущей ему инициативностью и настойчивостью выполнил более чем успешно. В течение последующих 10 месяцев 26 заокеанских ученых, занятых проблемой военно-прикладного применения результатов ядерных исследований, посетили Англию.

Важные последствия имел и визит двух американские специалистов-ядерщиков – Дж. Пеграма и Г.К. Юри в октябре-ноябре 1941 года. Они выслушали доклад Чедвика о выводах, полученных при бомбардировке урана быстрыми нейтронами. Выяснилось, что подобной идеи у американцев не возникало. Им были продемонстрированы мембраны для газодиффузионного разделения изотопов, ядерная установка – прототип реактора с самоподдерживающейся цепной реакцией, первые опыты в рамках налаживания производства металлического урана. Значительный объем информации был получен от группы Халбана. Позже у американской стороны не раз возникали вопросы по различным аспектам проблемы, и каждый раз они получали от ученых, работавших в Англии, исчерпывающие ответы.

В этой связи обращает на себя внимание явная предвзятость в изложении истории развития научных контактов английской и американской сторон в книге Л. Гровса «Теперь об этом можно рассказать». Один из руководителей американского атомного проекта уверяет читателя, что в тот момент, когда Г. Юри и Дж. Пеграм посетили Англию, работы ученых, проводивших в этой стране ядерные исследования, касались в основном некоторых теоретических аспектов газодиффузионного метода разделения урана. О том, что проект производства изотопов производственным способом уже был передан американцам он, естественно, умалчивает. «У них, – пишет Гровс, – кроме того, были проведены кое-какие исследования по созданию тяжеловодного реактора, однако исследования по созданию уран-графитового реактора и электромагнитному способу разделения (они были использованы впоследствии) практически не проводились».

Нетрудно заметить, что при верной констатации отдельные фактов, общая тональность оценки Гровсом результатов исследований ученых, работавших в Англии, рассчитан на создание впечатления, умаляющего реальный их вклад в решение проблем разработки атомного оружия и затемняющего тот исторический факт, что к началу англо-американского сотрудничества англичане были дающей стороной.

По возвращении из информационно богатой и практически полезной поездки в Англию Пеграм и Юри представили Бушу доклад, сыгравший значительную роль в инициировании деятельности по оформлению американского атомного проекта и его осуществлению силами ученых, оказавшихся в этой стране в связи с мировой политической ситуацией. В октябре 1940 года Буш доложил президенту США Рузвельту английскую аргументацию возможности создания ядерной бомбы из урана-235 с получением его газодиффузионным способом. США были на пороге собственного атомного проекта, но «дверь» в ядерное монопольное могущество была пока только приоткрыт. Таким образом, события, предварившие этот новый этап, показывают, что Англия некоторое время имела явный приоритет в деятельности, ориентированной на создание супербомбы. Это признавали и сами ученые США весной 1941 года. К примеру, Комптон, активно включившийся в подготовку американской атомной программы, не раз сокрушался по поводу того, что Соединённые Штаты, имея большинство по числу и лучших по качеству ученых со всего мира, серьезно отставали от Англии. Ясно при этом, что приоритет Великобритании был обеспечен силами не только национальной ядерной школы, старейшей в мире, но и исследователи-ядерщикам, эмигрировавших из других стран Европы. Именно они в большинстве случаев оказывались на острие прорыва, поскольку больше, чем другие знали, что такое фашизм и сильнее опасались возможности нацистской Германии первой в мире овладеть новым оружием.

Но почему английское руководство отказалась в конце концов от вполне реальной перспективы материализовать свое первенство в виде первого образца атомной бомбы собственного производства? Некоторые историки проблемы высказывают мнение, что плоть до осени 1941 года Черчилль, осознавая значимость атомного оружия, как фактора не только военного, но и политического, затягивал заключение соглашения о совместных действиях с американской стороной. «Предпоследняя точка» была поставлена в середине 1942 года, когда Великобритания приняла предложение Соединенных Штатов делать атомное оружие совместно – основная производственная база должна была быть сконцентрирована в США, а англичане обязались всемерно содействовать всем исследовательским работам и передавать американцам результаты своих секретных разработок. Завершающий акт произошел августе в 1943 года – Рузвельт и Черчилль подписали Квебекское соглашение, положившее конец независимому развитию британского атомного проекта. Это соглашение стало «погребальным звоном» по английской программе «Тьюб Эллойс».

К этому времени США уже не испытывали особой нужды в английской помощи. «Скважину» информации они успешно выработали, создав неплохой задел для собственного движения к атомному оружию. Работы в этой области были взяты под тотальный контроль Военно-политическим комитетом США, который с первых дней. с первых своих шагов начал чинить всяческие препятствия для продолжения равноправного партнерства с Англией.

Англичане остались в полном неведении не только о факте пуска 2 декабря 1942 года ядерного реактора в Чикаго, но и о начале строительства заводов в Ок-Ридже и Хэнфорде. Кстати, сырье для развертывания производства делящихся материалов оказалось, как и многое другое, очередным «даром неба» для американского атомного проекта. В сентябре 1940 года, благодаря стараниям бельгийского промышленника Э. Сентье (он непримиримо относился к фашистам, заставившим его покинуть свою страну), управляющего рудниками Бельгийского Конго, в США прибыла половина тогдашнего мирового запаса урана. Сентье обосновался в Нью Йорке, готов был сделать максимум возможного для своей новой родины.

Интернациональный коллектив ученых Англии, внеся значительный вклад в разработку американского атомного проекта, остался перед «закрытой дверью». Причем в США из Англии были привлечены многие ведущие специалисты-ядерщики. Впоследствии Англии пришлось самостоятельно наверстывать упущенное, и только в 1947 году в Великобритании была принята новая атомная программа, на осуществление которой ушло 5 лет. В состав членов ядерного клуба страна вошла третьей после США и СССР.

Была ли причиной явно проамериканской политики руководителей Англии в области разработки ядерного оружия трезвая оценка собственных реальных возможностей (финансовые, людские, производственные ресурсы) и объективных обстоятельств (ограниченность территории, близость к театру военных действий)? И какую роль в абсолютной открытости Англии перед союзником сыграла твердая уверенность ее руководства в добропорядочности американских коллег по большой политике? А может в Англии прозорливого спрогнозировали послевоенную общемировую ситуацию и вполне продуманно отдали пальму первенства США в противоборстве Запада с Востоком? Оставим анализ мотивов, повлиявших на историю английского атомного оружия самим англичанам. Теперь необходимо обратиться к той стране, которая стала первой в мире монопольной обладательницей ядерного оружия.

Глава 4. США приступают к созданию ядерного оружия

Как разворачивались события в США? Об этом много написано западными исследователями. Сегодня практически нет ни одной «ниши» в истории американского ядерного оружия, которая осталась бы незаполненной. Столь уважительное отношение к истории дает пример, безусловно, достойный подражания. Жаль только, что многие западные издания до сих пор не переведены на русский язык и российскому читателю они не доступны. Постараемся в этой книге дать, пусть и краткую, хронику реализации атомной программы США.

Благополучный и удаленный от театра военных действий американский континент привлек многих. По аналогии с тем, чем занимались физики-ядерщики, можно сказать, что собственно американские ученые дали «подкритическую массу» для решения атомной проблемы. А концентрация физического интеллекта, полученная в США в результате эмиграции европейских ученых, привела к движению той самой «критической массы», которая была нужна для создания атомной бомбы.

Вот только некоторые из наиболее громких имен мирового физического сообщества, которых США «приобрели» в годы второй мировой войны: А. Эйнштейн, Э. Ферми, Л. Сциллард, Э. Теллер, Х. Бете, Дж. Франк, Юд. Вигнер, В. Вайскопф, П. Дебай…

В 1943 году через Швецию в Англию прибыл Н. Бор и после непродолжительного пребывания здесь выехал в США, где в дальнейшем давал консультации по урановой проблеме. Кстати сказать, это был типичный, «наезженный» маршрут физиков-эмигрантов. Даже инициатор британской ядерной программы Р. Пайерлс всю войну проработал вовсе не в Англии, а в центре ядерных исследований США – Лос-Аламосе.

Интересное свидетельство приводит в своей книге Р. Роудз. Когда в Н. Бор прибыл в Лос-Аламос, его первым вопросом был такой: «Она действительно достаточно большая?» Имея ввиду атомную бомбу, он хотел узнать, настолько ли она большая, чтобы положить конец второй мировой войне и своей мощью заставить человечество найти новый путь – от взаимного уничтожения к более открытому и гуманному миру.

Вопрос о том, заставило ли ядерное оружие мир стать по необходимости более гуманным до сих пор остается открытым. Но то, что многих участников программы его создание вдохновляло именно идея сдерживания с помощью атомной бомбы любой агрессии, очевидно. Это было общей целью объединения людей самый передовой науки ХХ века – ядерной физики. И если в 20-е годы научно-исследовательские «лиги наций» формировались благодаря единой увлеченности процессом познания в новой области науки, то в условиях полыхавшей войны такие же «лиги» складывались не только под давлением сложных объективных обстоятельств, но и благодаря общей цели – не дать, не позволить фашистской Германии первой овладеть супербомбой и поставить мир на колени. По убеждению ученых, атомная бомба могла заставить нацизм отступить под угрозой собственного полного уничтожения.

Подобная лига, собравшая все лучшие силы мировой физики, сложилась в США. На всех этапах реализация атомного проекта она подпитывалась мощнейшими зарядами интеллекта, являвшегося, по сути, достоянием всего мирового сообщества. Да и сам атомный проект США, также как английский, был принят к осуществлению по инициативе ученых эмигрантов. Ч.П. Сноу так передает атмосферу настроений того времени: «Большинство ученых считало, что нацизм настолько близок к воплощению абсолютного зла насколько это возможно в человеческом обществе… его нужно было уничтожить, и если нацисты могли сделать атомную бомбу, что мы до 1944 года считали возможным и что мучило, как кошмар всех, кто был хоть сколько-нибудь в курсе дела, значит, мы тоже должны были ее сделать…» А вот еще одно из свидетельств: «Изгнанные физики знали, что не будет спасения, если фашистской Германии первой удастся создать атомную бомбу. Даже Эйнштейн, который всю жизнь был пацифистом, разделял этот страх и дал уговорить себя нескольким молодым венгерским физиком, просившим предупредить президента Рузвельта».

Но историческая справедливость требует отметить, что первую попытку привлечь внимание военного ведомства США к проблеме нового оружия сделали все-таки американские физики. 16 марта 1939 года декан физического факультета Колумбийского университета профессор Дж. Пеграм, тот самый, который позже активно содействовал восприятию американцами достижение ядерщиков, работавших в Англии, обратился с письмом к заместителю начальника морских операций по техническим вопросам адмиралу С. Хуперу. Он привлек внимание этого представителя высших военных кругов США к возможности использования урана в качестве взрывчатого вещества, и предложил использовать физиков-эмигранта, особенно Ферми, для работы в данном направлении.

Это обращение не имела никаких последствий, хотя, возможно, и отложилось в сознании отдельных представителей руководящих верхов. Нельзя не отметить в этой связи, что военные ведомства во многих странах, включая и Германию, и США демонстрировали в этот период достаточно стойкий консерватизм и слабую восприимчивость к новому. В частности, к такому новому, каким было атомное оружие. Но первое слово принадлежало все-таки политическому руководству, и не случайно следующая попытка, предпринятая уже физиками-эмигрантами, была нацелена на ознакомление с проблемой самой высокой политической инстанции США – президента. Для выхода на него был необходим мировой научный авторитет. Выбор пал на Эйнштейна, который согласился подписать письмо соответствующего содержания.

Относительно авторства этого письма существует несколько версий. По одной из них сам Эйнштейн принимал участие в составлении, хотя этому противоречит часто приводимые слова самого ученого: «Я выполнил роль почтового ящика». В соответствии с другой, которая представляется более правдоподобной, Эйнштейн только подписал текст, написанный Л. Сциллардом и Э. Теллером. Некоторые историки считают, что их соавтором был А. Сакс, советник президента США. Но это кажется сомнительным, поскольку само письмо шло президенту ни мало как три с половиной месяца. Столь близкий к Рузвельту человек, как его советник, пусть даже неофициального характера, мог осуществить эту операцию значительно быстрее в случае своего личного участия в подготовке документа и понимания важности того вопроса, которому он посвящен.

Но как бы там ни было 11 октября 1939 года Рузвельт получил письмо с приложением. Им был меморандум Л. Сцилларда, где излагалось содержание исследовательских работ по ядерной физике и анализировались возможные перспективы использования их результатов в военных целях.

Отклик Рузвельта на письмо последовало довольно быстро. Был создан Консультативный комитет по урану (Урановый комитет). Его возглавил Л. Бриггс, директор национального бюро стандартов. При первом обсуждении вопроса Комитет высказался против государственных ассигнований на реализацию атомного проекта – перспектива казалось многим слишком зыбкой. Определенную роль сыграла и позиция самого Бриггса. Был он по натуре медлителен, консервативен, излишнее методичен. И привык действовать по правительственным канонам, сложившимся в мирное время.

Повторное обращение ученых к Рузвельту 7 марта 1940 года стало более результативным, но опять-таки не решающим. Выделенные средства далеко не могли обеспечить полностью финансирование такого грандиозного проекта, каким был атомный. Государственные мужи США еще слабо представляли себе масштабность и сложность дела, которое им предлагали осуществить люди, собравшиеся со всего света.

Однако, определенные сдвиги, особенно в вопросах, координации деятельности и общего руководства ею произошли. В круг заинтересовавшихся атомным проектом лиц включился признанный авторитет американского научного мира Э. Лоуренс. В июне 1940 года, кроме Управления научных исследований и разработок, для руководства оборонной тематикой был создан Национальный комитет по оборонным и научно-исследовательским работам. В него влился и недавно организованный Комитет по урану. Организационные структуры все больше приобретали необходимую для столь сложного дела централизацию. Во главе Национального комитета был поставлен В. Буш, опытный специалист в области организации научной деятельности.

Начиная с весны следующего года пошел мощный информационный поток с Англии, напомнивший на первых порах улицу с односторонним движением. В апреле 1941 года Бриггс, получив доклад «Мауд Комитти», проявил, наконец, некоторую заинтересованность. Надо сказать, что этому в немалой степени способствовал документ-приложение к докладу, написанный Р. Пайерлсом. Он был буквально пронизан убежденностью в благоприятных перспективах реализации атомной программы.

Летом Бриггс познакомился с состоянием и ходом исследовательских работа по ядерной тематике. Но после этого все опять застопорилось. Р. Роудз, известный исследователь проблемы, считает, что летом 1941 года американская атомная программа ещё не родилось, была в опасности. В американском правительстве были серьезные люди, объясняет он, им требовались серьезные аргументы. Англичане предоставляли их в избытке. Но эффект сказался не сразу.

В августе 1941 года в США приехал Марк Олифант – руководитель физического отделения Бирмингемского университета. По признанию Сцилларда и Конэнта, он в значительной мере помог стимулировать разработку американской программы. В многочисленных встречах с представителями правительственных и военных ведомств США он настойчиво проводил мысль, что урановая бомба требует таких затрат, которые просто не по силам Англии, и поэтому эту миссию должны взять на себя Соединённые Штаты.

Тем временем все более активными сторонниками осуществление американского атомного проекта становились элитарные круги американской науки. Особо выделялась позиция Лоуренса, Конэнта, и Лоомиса, каждый из которых использовал свои возможности и контакты. Лоуренс – свой, признанный научный авторитет, Конэнт – административные каналы, Лоомис, кроме всего прочего, – личные связи (он был двоюродным братом и близким другом военного министра США Л. Стимсона).

Осенью 1941 года для руководителей Соединенных Штатов наступила пора прозрения. Совершенно неожиданно для себя они увидели, что США находятся перед реальной возможностью обладания новым сверхмощным оружием. Отношение к идее ядерного проекта изменилось. Удивительно быстро и кардинально. В рекордно короткие для подобного рода решений сроки Белый дом подготовил заключение и 6 декабря 1941 года принял атомную программу к реализации. Были выделены все необходимые средства и ресурсы. На следующий день Япония напала на Перл-Харбор. США вступили в войну. Разработке атомного оружия был дан карт-бланш.

Зададимся вопросом: а была ли успешная реализация принятой программы, давшая миру первую атомную бомбу, «заслугой» собственно США? Сила здорового американского прагматизма, умение впитывать и использовать во благо себе опыт других общеизвестны. И в этом, очевидно, нет ничего плохого или ущербного. Скорее наоборот, это – проявление одной из положительных черт, столь специфичной нации, какой является американская. Ведь умный, как известно, учится на ошибках других. Но речь в данном случае идет не об этом. Могли ли США без заимствования английских достижений, интернациональных по своему происхождению, и без импорта научных умов создать атомное оружие в те сроки, которые зафиксированы в истории?

То, что в принципе могли бы, особых сомнений не вызывает. Эта страна располагала всем необходимым для того, чтобы осилить атомную программу и в одиночку. Если говорить о сроках, то однозначно положительный ответ дать трудно. Более того, есть все основания предположить, что разобщение исследовательских усилий по национальным квартирам в тот период могло бы продлить на некоторое время безъядерное военно-политическое миросуществование. Ведь нельзя не видеть, что определенную роль в том, что нацистская Германия не овладела атомным оружием, кроме всего прочего, сыграла и изолированность ее ученых от всего мирового физического сообщества. С другой стороны, война обусловила не только форму использования ядерной энергии (атомная бомба), но и максимально ускорила прогресс в области ядерных исследований и технологий, дала ему четкий, практически ориентир. Аморальная разрушительная его сторона с лихвой компенсировалось вполне нравственным стремлением спасти мир от нацистского порабощения. Это стремление подчинило себе всю логику развитие физической науки. А естественным центром притяжения стали США, где возникло интернациональное объединение физиков-ядерщиков. Сложение усилий максимально сократило сроки обеспечения успеха, который вскоре стал символом только одной страны – США и стал связываться только с ее достижениями.

После принятия решения о финансировании атомного проекта события развивались по нарастающей. На заседании Военно-политического комитета 16 декабря 1941 года В. Буш сделал ряд предложений по строительству предприятий, которые должны были стать производственной базой для создание нового оружия. Решение всех вопросов, связанных с этим, было поручено инженерным войскам США. Программа работ была оперативно одобрена президентом Ф.Д. Рузвельтом.

13 августа 1942 года администрация США утвердила «Манхэттенский проект» как организацию и план деятельности по разработке и производству атомной бомбы. Руководителем проекта 17 сентября был назначен полковник Лесли Гровс, произведенный пять дней спустя после назначения в бригадные генералы. Участникам проекта его представили уже в этом звании, поскольку сам Гровс считал важным, чтобы люди, с которыми ему предстояло работать, с самого начала видели в нем генерала, а не повышенного в чине полковника.

«Манхэттенский проект» – это колоссальный комплекс организационных, научно-исследовательских, конструкторских и промышленно-технологических работ, направленных на создание первых образцов атомного оружия. Щедрое финансирование (2 миллиарда долларов были по тем временам огромной суммой) позволяло масштабно и всестороннее развернуть дело. К его осуществлению было привлечено больше людей, чем в ряды экспедиции корпуса Эйзенхауэра во время высадки союзнических войск в Северной Франции в 1944 году. Американцы затратили на этот проект тысячу раз больше, чем в свое время получили на ядерные исследования немецкие ученые.

Службу безопасности проекта возглавил Борис Паш, сын митрополита русской православной церкви в США, известной своей непримиримостью к послереволюционной России.

Одной из центральных задач «Манхэттенского проекта» было строительство ядерного реактора, который должен был обеспечить получение делящегося материала – плутония путем осуществления управляемой цепной реакции. Теоретические исследования и разработки проводились в ведущих американских университетах – Гарварде, Принстоне, Беркли, а также в Мичиганском университете в Чикаго, где работал Ферми. Большинство ведущих участников работ во всех центрах исследований были или эмигрантами, еще не получившими официального гражданства США, или свежеиспеченными американскими гражданами. Руководители же чаще всего назначались из американцев более или менее американского происхождения.

Для Э. Ферми было сделано исключение, и он возглавил работы по строительству уран-графитового реактора в Чикаго. Место для него было выбрано оригинальное – под трибунами университетского стадиона. В конце 1941 года жители Чикаго, проживающие рядом с футбольным стадионом, могли наблюдать необычное оживление, царившее на территории стадиона. К массивными воротам, ведущим к западным трибунам, один за другим подкатывали грузовики с грузом, тщательно укрытым от постороннего взгляда. Многочисленная охрана, выставленная вокруг стадиона, не разрешала даже приблизиться к ограде. По всему было видно, что за оградой стадиона ведется какая-то таинственная работа. Об этой работе, проводимой в строжайшей тайне, знали очень немногие. На территории стадиона под его западными трибунами в помещении теннисного корта Энрико Ферми вместе с группой ученых готовил необычный и опаснейший эксперимент – осуществление первой в мире контролируемой цепной реакции деления ядра урана. К концу 1942 года реактор, выглядевший как груда сложенных в определенном порядке графитовых кирпичей, был готов. 2 декабря в 15 часов 25 минут он был запущен. Об успехе соответствующим инстанциям было сообщено заранее заготовленной фразой: «Итальянский мореплаватель высадился в Новом Свете».

Сегодня университетский стадион Чикаго имеет мемориальную доску с надписью: «2 декабря 1942 года человек впервые осуществил здесь самоподдерживающуюся цепную реакцию, чем положил начало освобождения ядерной энергии». Нельзя не признать историческую корректность содержания надписи. Подчеркивая эпохальность события, она совершенно справедливо не фиксирует чьих бы то ни было приоритетов. Действительно, это был прорыв в познании природы, обеспеченный мировым физическим сообществом во имя защиты человеческого сообщества в целом.

Успех с реактором в Чикаго внушил надежду на то, что самая дорогостоящая и трудоемкая часть «Манхэттенского проекта» – строительство производства для промышленного получения делящихся материалов будет выполнена. В конце 1942 года – в начале 1943 года, еще до завершения исследований в лабораториях университетов по всем намеченным направлениям (разработка технологии промышленного производства плутония, электромагнитное разделение изотопов урана, промышленная технология получения урана-235 газодиффузионным способом), было начато строительство комбинатов. Их месторасположение было определено еще осенью 1942 года. Выделили три основные зоны: зона «Х» – в восточной части штата Теннеси, зона «W» – в бесплодной пустыне на южном берегу реки Колумбия (штат Вашингтон), зона «Y» – за пределами города Санта-Фэ (штат Нью-Мексико). Здесь немного позже была создана Лос-Аламосская национальная лаборатория.

Первые две зоны предназначались для строительства комбината по производству делящихся материалов. Зона «Х» располагалась вблизи небольшого (80000 жителей) городка Ок-Ридж. В ней намечалось построить комбинат по получению уран-235. Комбинат включал два завода – электромагнитный и газодиффузионный. Подряд на строительство завода получил концерн «Юнион Карбайд». Первая очередь электромагнитного завода была пущена в ноябре 1943 года. Темпы реализации атомного проекта были исключительно высоки, со средствами американцы не считались. До декабря 1946 годах этот завод был единственным источником получения урана-235 для снаряжения первых образцов атомных бомб. Взрывчаткой, полученной здесь, была начинена бомба, известная в история как «Литл бой» или «Малыш» (иногда еще называют «Худышкой»). Она была сброшена на Хиросиму.

Зона «W» находилась недалеко от городка Ханфорд (60000 жителей). Здесь, на купленных правительством США в основном пустующих 200 тысячах гектаров земель, была построена полупромышленная установка для получения плутония. Технология этого производства была несколько проще, чем технология получение урана-235. Но американцы осваивали этот процесс впервые в мире, и одно дело – получать плутоний для исследовательских целей, а другое – для промышленных. Тот способ, которым пользовался Г.Л. Сиборг, когда выделил и открыл плутоний, для промышленного производства был непригоден. Этой проблемой специально занималась металлургическая лаборатория Чикагского университета, которой руководил А. Комптон. Состав сотрудников лаборатории был, как и все исследовательские коллективы атомной программы США, интернациональным.

Разработки ученых обеспечили выход первой партии радиоактивных блоков из Клинтоновского реактора зоны «W» в декабре 1943 года. В марте 1944 года был получен плутоний. Им была снаряжено бомба «Толстяк» или «Флэт мэн», сброшенная на Нагасаки.

Для создания атомной бомбы иметь делящийся материал недостаточно. Необходимо и соответствующая конструкция. До начала строительства комбинат ученые, работавшие в США, этим специально не занимались. Официально ответственность за разработку конструкции бомбы была возложена на А. Комптона, который в середине 1942 года поручил заняться этим вопросом Р. Оппенгеймеру, над чем тот и работал вместе с небольшой группой физиков-теоретиков в Калифорнийском университете Беркли. По мере углубления в проблему становилось ясно, что объем задач, которые предстояло решить в данной области, был настолько значителен, что требовалось участие специалистов самого разного профиля и координация их деятельности. Так возникла проблема создания специального научного центра в рамках «Манхэттенского проекта». Одновременно необходимо было решить вопрос и о его руководстве.

Вспоминая историю назначения Оппенгеймера директором проекта «Y» (по названию зоны обозначалось и направление работ), Л. Гровс пишет: «Среди ученых, незанятых в работах проекта, можно было найти еще несколько подходящих кандидатур, однако все они были заняты важной работой или по квалификации не могли сравниться с Оппенгеймером. В кандидатура Оппенгеймера меня смущало то, что он не обладал опытом административного руководство и не был лауреатом Нобелевской премии». Да, действительно, американскому руководству было из кого выбирать при таком столпотворение умов, прибывших в США со всего света.

Комитет по военной политики далеко не единодушно поддержал кандидатуру Оппенгеймера. Обсуждение заняло две недели. Непримиримым противником назначения Оппенгеймера был начальник службы безопасности «Манхэттенского проекта» Б. Паш. Его поддерживал коллега по линии военной разведки Джон Лонсдейл. По мнению представителей спецслужб, в прошлом Оппенгеймера было слишком много «темных пятен». Речь шла о его связи с левыми организациями, хотя эти контакты носили преимущественно личный характер. Оппенгеймер длительное время был близок с Джейн Тетлок, дочерью профессора английской литературы Калифорнийского университета, коммунисткой по политическим убеждениям. Эти отношения сохранялись и после того, как он женился на Катрин Гаррисон (вдове опять-таки коммуниста) и начал работать в зоне «Y».

По какому-то роковому стечению случайных обстоятельств, жизнь выводила Оппенгеймера на женщин, так или иначе связанных с коммунистическими взглядами. Даром для него это не прошло. Но относится это уже к другой истории, более позднего периода. В то время, когда решался вопрос о назначении директора проекта «Y», Л. Гровс взял на себя риск проигнорировать рекомендации служб безопасности. 20 июля 1943 года он писал в Пентагон: «Считаю целесообразным немедленно оформить допуск Роберта Оппенгеймера к секретной работе независимо от тех сведений, которыми вы располагаете о нем. Его участие абсолютно необходимо для проекта».

Принципиальное решение по созданию ядерного центра и его руководителю были приняты. Но оставался открытым вопрос размещения сверхсекретной исследовательской лаборатории. Вначале предполагалось остановиться на Ок-Ридже. Однако он находился в опасной близости к Атлантике и считалось, что с немецких подводных лодок могли проникнуть немецкие диверсанты и шпионы. Потом рассматривался участок в Калифорнии. Но он находился рядом с крупными городами, а потому не подходил по соображениям и секретности, и безопасности. По одной из версий, предложение о Лос-Аламосе было выдвинуто именно Оппенгеймером.

В ноябре 1942 года к сельской школе в Лос-Аламосе, небольшом, малонаселенном поселке штата Нью-Мексико, изолированном от остальной окрестности горами и каньонами, проявили интерес неожиданные посетители. Сутулый, щурившийся интеллигент выступал в роли проводника (Оппенгеймер был здесь раньше, приезжал лечить легкие). Его спутником был человек с властным голосом и военной выправкой. Это был Гровс. Здание школы конфисковали. С этого началась история Лос-Аламосской лаборатории. Ей был дан условный кодовый адрес: «армия США, почтовый ящик 1663». В течение двух с половиной лет этот населённый пункт не имел официального статуса, не значился ни на одной карте Соединенных Штатов, его жители не числились в списках избирателей. Так возник первый атомный город на земле. Географически он расположен очень удачно: в 50 километрах от него – город Санта-Фе (здесь многие сотрудники будущей ядерной лаборатории жили в нерабочее время), к северу на расстоянии 100 км – город Альбукерке, связанный железнодорожными линиями с Чикаго, Сан Франциско, Лос-Анжелесом и Вашингтоном, а также с крупным аэропортом континентальных воздушных линий. Основной контингент научных кадров для Лос-Аламосской лаборатории подбирался из Калифорнийского и Гарвардского университетов. Предварительно запланированная численность научных сотрудников составляла 100 человек. Причем намечалось, что в это количество должны войти и инженерно-технические работники. Однако уже концу 1945 года эта первоначальная цифра значительно выросла и составила 6000 человек. Среди них были лучшие представители физической науки Старого Света: Нильс Бор (в Лос-Аламосе он имел вымышленное имя Николас Беккер), Энрико Ферми (Генри Фармер), Ханс Бете, Рудольф Пайерлс, Отто Фриш, Эдвард Теллер…

В Лос-Аламосской лаборатории свирепствовала служба безопасности. Каждый отдел исследовательского коллектива работал абсолютно не зная, что делают другие. Информированы об общем объеме задач, да и то не детально, были лишь руководители атомного проекта. Многие представители инженерно-технического персонала вообще не представляли, что участвуют в создании атомной бомбы. Координация работ осуществлялось исключительно сверху, согласно правилам военной иерархии. Гровс жестко добивался, чтобы каждый знал только то, что относилось к его непосредственной работе. При этом он заботился, как сам считал, не только о сохранении тайны, но и о том, чтобы повысить производительность труда сотрудников, ибо их внимание сосредоточивалось на определенной задаче.

Стратегия в области обеспечения секретности по признанию Гровса сводилась к трем основным задачам: предотвратить попадание в руки немцам любых сведений о нашей программе, сделать все возможное для того, чтобы применение бомбы в войне было полностью неожиданным для противника и насколько это возможно, сохранить в тайне от русских наши открытия и детали наших проектов и заводов.

Полностью решить третью задачу, как известно, не удалось.

Разработка первых образцов атомного оружия США велась по двум направлениям – урановому и плутониевому. Варианты бомбы отличались таким образом ядерной взрывчаткой, а также по принципам конструкции урановой бомбы. В урановой бомбе («Малыш») переход делящихся материалов в надкритическое состояние происходило за счет быстрого сближения двух частей ядерного заряда, в плутониевой «Толстяк» – через сферическое обжатие материалов взрывом обычных взрывчатых веществ.

Бомба второго типа требует меньше делящегося материала и допускает использование плутония, который (при отлаженности промышленной технологии) получить легче, чем уран-235. Поэтому именно «Толстяк» был избран в качестве прототипа для всех следующих бомб. Для транспортировки бомбы к цели был специально усовершенствован бомбардировщик БЕ-29. Эти работы осуществлялись в 393-й авиационной эскадрильи 509-го комплексно полка, который базировался недалеко от Лос-Аламоса и был приписан к ядерному центру.

Для проверки действия созданных бомб было решено взорвать опытный образец. Им стал технически более сложный плутониевый вариант. Местом первого в мире испытания ядерного заряда была выбрана пустынная местность, расположенная к югу от Лос-Аламоса и к западу от города Аламогордо на 450 и 50 км соответственно. На территории, выделенной под авиационную базу, было обозначено поле размером 27 на 40 км. Полигон получил звучное название «Тринити». На нем возвышалась стальная башня высотой более 30 м, где должен был быть помещен заряд бомбы. В 16 километрах от башни находился командный пункт.

12 июля 1945 года под усиленной охраной плутониевый заряд прибыл на «Тринити». 14 июля он был со всей тщательностью и осторожностью установлен на башне. Испытания были назначены на следующий день, но они не состоялись – помешала погода. Грозой встретила природа намерение людей. Интересно, что много позже, в 1949 году, когда испытывался первый ядерный заряд в СССР, реакция природы была такой же. Но ненастье редко когда останавливает тех, кто последовательно и неуклонно движется к поставленной цели.

16 июля в 05 часов 30 минут была успешно проведена операция «Тринити». Освобожденная природная сила атома дала взрыв, невиданные ранее мощности. Стало ясно, что атомное оружие не имеет конкурента, равноценного по силе разрушения.

16 июля 1945 года та дата, которая завершает переход человечества из одного без ядерного в другой ядерной мир. Главное событие этого дня, связанное, к сожалению, с созданием средств уничтожения людей, сделало возможным следующей трагической – акт в истории человечества. В это же время работала Потсдамская конференция, подводившая итоги многолетней и кровавой мировой войны. Такое историческое совпадение – испытание первой атомной бомбы и работа международной конференции, призванной определить главные черты послевоенного устройства мира, было неслучайным. Американское руководство настойчиво давило на исполнителей атомного проекта, требуя провести испытания супербомбы либо до потсдамской конференции, либо во времени работы. В этом случае позиция США, как лидера западного мира, упрочивалась. Имидж СССР, как главной силы, обеспечившей разгром фашизма, на этом фоне тускнел. Таким образом, наглядно демонстрировалось изменение в расстановке сил, произошедшее после завершения войны, в которой США и СССР были союзниками.

Президент США Г. Трумэн получил краткое сообщение об успехе в Нью-Мексико. В ходе конференции несколько дней спустя пришло и более детальные донесения Гровса, в котором описывалась мощь нового оружия. По свидетельству многих авторитетных наблюдателей, поведение Трумэна заметно изменилось, стало более жестким и решительным.

24 июля по окончании дневного заседания Трумэн подошел к Сталину и, отведя его в сторону, сообщил, что Соединённые Штаты произвели эксперимент с новым типом оружия, превосходящем любое другое. Каким именно он не уточнил? Все западные источники сходятся в оценке реакции Сталина на это сообщение. Он, как говорится, и бровью не повел, не задал никаких вопросов. Как вспоминал сам Трумэн, Сталин поздравил его с успехом.

Внешняя незаинтересованность сообщением Трумэна, продемонстрированная Сталиным, дала основания думать, что он или не понял смысла или преднамеренно сходу отверг попытку американской стороны использовать новую, теперь ядерную карту, в дипломатической игре США на завершающем этапе Потсдамской конференции. Думается, Трумэн был бы сильно удивлен, если бы он мог знать, что известно Сталину о работах в США над созданием атомного оружия.

Данный исторический сюжет широко освещен в отечественной мемуарной литературе. Так, Г.К. Жуков считал, что Сталин прекрасно понял, о каком оружии идет речь. В тот же день он высказал намерение поговорить с Курчатовым по необходимости ускорение сроков соответствующих работ у нас в стране.

31 мая 1945 года специальная комиссия обсуждала вопрос о способе применения атомной бомбы. В комиссию входили 5 политических деятелей, трое ученых, занимавшихся общими вопросами военной политики и 4 физика ядерщика. Ими были Оппенгеймер, Ферми, Комптон и Лоуренс. Бросается в глаза, что состав физиков, представленных в комиссии, принимавшей столь ответственное решение, далеко не отражал интернациональность тех научных коллективов, которые обеспечили практическое создание бомбы. Только Ферми среди них не был коренным американцем. Дело в том, что уже к моменту принятия столь важного для судеб мира решения, физики-атомщики и правительство США оказались по разные стороны «барьера». В большинстве своем они не были сторонниками применения атомной бомбы, будучи твердо убежденными в том, что она должна быть средством сдерживания, а не достижения военно-стратегических преимуществ. Существенная переоценка ценностей произошла в связи с тем, что угроза нацизма миру осталось в прошлом. И возможно, японская трагедия не произошла бы, а ядерное оружие имело бы свой прежний статус фактора устрашения потенциального агрессора, если бы голос ученых прозвучал в 1945 году в полную силу, а правительство США прислушалось к нему… Но история такова, какова она есть.

Комиссия рекомендовала президенту применить новое оружие против Японии, выбрав такой объект, который находился бы в районе многочисленных и легко поддающихся разрушению построек. Это последнее уточнение выглядит особенно страшно, поскольку ориентировало на достижение наглядности результатов первой в истории атомной бомбардировки ценой заведомо огромного числа человеческих жертв.

Судьба двух японских городов была предрешена в мае 1945 года. 6 августа американский самолет сбросил свой груз над Хиросимой, а 9 августа «Толстяк» вызвал смертоносный гриб над Нагасаки. Свершился трагически акт, обозначивший новые условия мирового существования.

По справедливому утверждению английского физика П. Блэккета, с этого момента велись споры о том, была ли эта бомбардировка последним актом второй мировой войны или же первая большая операция «холодной» дипломатической войны с СССР. Наверное, она была тем, и другим. Руководство США решало в данной акции не только военные, но и политические вопросы, расставляя новые акценты в мировой политике. Главным среди них, как писал Черчилль в своих воспоминаниях, была демонстрация колоссальной мощи оружия для давления на СССР.

Остается только сожалеть, что для «большой политики», понимаемой таким образом, люди, в какой бы стране они не жили, значат очень мало. Американское руководство надеялось, что благодаря экономическому, научному потенциалу США, а также ослаблению их возможных конкурентов вследствие войны, удастся надолго сохранить мировую монополию на обладание новым оружием. Об этих надеждах хорошо известно из многих источников, это стало общепризнанным. Весной 1945 года у военного министра США Стимсона были, как он полагал, все основания утверждать: «Соединённые Штаты единолично контролирует сейчас ресурсы и мощности, необходимые для производства ядерного оружия, и никакая другая страна не сможет добиться этого в течение ряда ближайших лет».

Данное утверждения отнюдь не было иллюзий в то время, когда оно было высказано. Такова была реальность, очень благоприятная для США. Американцы являлись не только монополистами во владении ядерным оружием, но и единственными обладателями его доставки в любую часть света – авианосцев и бомбардировщиков дальнего действия. Возможности для их базирования в послевоенное время значительно расширились за счет территорий, на которых оставалась американская армия по окончании войны и которые были объявлены зоной жизненных интересов США. Сами же Соединённые Штаты были, как всегда, прикрыты океаном.

Неравенство сила между США и СССР, двумя великими странами, разделенными принципиально противоположными идеолого-политическими и экономическими устремлениями, вело к поистине драматическим последствиям. Ими стали «холодная война» и ядерная дипломатия. Но, кроме логики объективной реальности, приведшей к такому развитию событий, действовали субъективные факторы. Американский исследователь, один из первых привлекший внимание общественности к этому аспекту проблемы, справедливо писал: «Мощь и ответственность развиваются параллельно в прямой и тесной связи… Нация, обладающая огромным превосходством, не может себе позволить быть связанной в своей политике какой-либо жестко детерминированной линией поведения».

Начало «холодной войны» связывается в истории с речью У. Черчилля в Фултоне 5 марта 1946 года, в которой была сформулирована программная идеологическая платформа Запада в отношении своего бывшего союзника СССР. Черчилль уже не был главой английского правительства, выступал как частное лицо, но его авторитет в международной политике был исключительно высок. Присутствие Г. Трумэна однозначно продемонстрировало отношение американского правительства к стратегии, обозначенной Черчиллем, – положительное и одобряющее.

Проведя прямую аналогию между Германией 30-х годов и СССР конца 40-х годов, экс-премьер Англии в заключение произнес фразу, которой суждено было стать знаменитой: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике опустился над европейским континентом железный занавес».

И он действительно опустился. Начался новый общемировой затяжной конфликт, последствия которого могли стать непредсказуемыми из-за наличия атомного оружия. Многое зависело от того, какой выбор будет сделан Москве. Он был сделан – жесткое, непримиримое противодействие любому и всякому давлению. Вызов был принят.

Каждая из сторон была готова использовать любые средства. США – для того, чтобы сохранить монополию на новое оружие, СССР – чтобы ее ликвидировать, приобрести средства адекватного ответа, то есть собственную атомную бомбу. Процесс формирования военного оборонного паритета между США и СССР стал главным в развитии отношений не только этих двух крупнейших государств, но и фактором, определившим характер всей системы международных отношений на долгие годы.

Задаче создание ядерного оружейного комплекса в нашей стране было отдано немало сил и средств. Обратимся теперь к собственной истории, и вместе посмотрим, какой ценой достигалось то положение нашего государства, которое обозначалось термином «сверхдержава».

Глава 5. СССР делает свою атомную бомбу самостоятельно

Принято считать, что две великие державы, США и СССР возвышались над другими странами-победительницами. Эта точка зрения в значительной мере отражала военно-политическую реальность. Разумеется, морально-политический авторитет СССР в результате войны не мог не вырасти. Наша страна вынесла и выдержала основную тяжесть борьбы с нацистской угрозой, помогла другим государствам и народам освободиться от нее. Это была Великая Победа, поставившая наше Отечество в ряд самых могучих государств мира, но могучих по духу. По промышленному потенциалу неравенство между двумя основными странами-победительницами было настолько большим, что всякое сравнение почти немыслимо.

Значительное экономическое неравенство США и СССР в пользу первых существовало и до войны. Но война, пройдя огненным смерче по нашей земле, увеличила разрыв в уровне экономических потенциалов в несколько раз. Не буду утомлять читателя стратегическими выкладками, но полагаю, что есть все основания считать отношение промышленного развития таким, каким его видит итальянский историк: один к пяти.

Решать проблему восстановления народного хозяйства Советскому Союзу пришлось в одиночку.

Будучи основным поставщиком и финансистом всей антигитлеровской коалиции, Соединённые Штаты совершили в военное время невиданный скачок в развитии. Американская промышленность увеличила свои мощности на 50 %, производство продукции увеличилась почти в два с половиной раза, сельскохозяйственное производство – почти на 40 %. Американцы в послевоенные годы жили столь благополучно, что народ нашей страны выглядел перед ними как многомиллионный нищий.

Цифры наших потерь за период войны общеизвестны. Они даже как-то примелькались, стали, к сожалению, привычными. И, быть может, отдельный конкретный пример скажет сегодняшнему читателю больше, чем традиционные обобщения. Николай Захарович Тремасов, один из тех, кто принимал участие в создании советского ядерного щита направлялся на «объект» (так тогда назывался Арзпмас-16), где уже вовсю шли работы по созданию, производству и совершенствованию атомная оружия, а было это в 1950 году, вот как она описывает окрестности ядерного центра: «Проезжаем разоренные деревни с покосившимися домами с полураскрытыми соломенными крышами, встречаются колхозницы в лаптях с вязанками прошлогодней соломой на топку печей… Беднота послевоенного лихолетья…». А ведь минуло 5 лет после войны, уже был испытан первый отечественный атомный заряд. Когда же в ядерном центре атомная программа только начинались, было еще хуже.

Такого в США увидеть было невозможно. И атомная бомба в этой страны появилась в самый нужный момент – оформления послевоенного мира, как бы специально для того, чтобы придать подавляющему американскому превосходству над СССР несомненный и угрожающий характер.

О роли разведки в создании советского ядерного оружия

История создания отечественного ядерного оружия в целом еще не написана, хотя попытки заполнить ее отдельные страницы делаются. И можно было бы их только приветствовать, если бы не тот своеобразный подход к воссозданию прошлого, который уже обнаружился и который характеризуется использованием источников одного какого-то типа, в их нередко односторонней интерпретации.

Исторические открытия базируются либо на личных воспоминаниях людей, каждый из которых с созданием ядерного оружия был связан по-своему и в разное время (а человеческая память, при всей ее ценности, штука очень коварная, да и вообще отдельный человек не может воспроизводить прошлое не субъективно), либо на подобранных под заранее определенную точку зрения документах. Синтезного использования источников того и другого вида во всей их массиве, неповторимости и многообразии пока, к сожалению, не наблюдается. Поэтому и результаты обращения к данной исторической теме до сих пор оставляют желать лучшего.

Особенно заметна односторонность, проявляемая при освещении того аспекта, который привлекает наше ныне обостренное внимание. Речь идет об участии и роли разведки в создании атомного оружия в нашей стране. Пик интереса западного читателя к данной проблеме уже в прошлом. По этому поводу на Западе написан не один десяток книг. Но наш соотечественник только недавно оказался на гребне информационной волны, принесшей много доселе неизвестного и непонятного.

Первые сведения об участии разведки в создании ядерного оружия начали просачиваться в прессу тонкими ручейками, но затем хлынул настоящий поток имен, дат, событий. «Весенний разлив» захлестнул. Спокойного и взвешенного анализа минувшего не получилось. Одна сенсация сменяет другую. То оказывается, что наши специалисты просто скопировали американскую бомбу по материалам, полученным в результате разведывательной операции, то обнаруживается, что в их руках оказались даже готовые изделия американского производства, не взорвавшиеся в Японии в 1945 году…

При всем многообразии выдвинутых версий вывод делается, как правило, один – ничего своего в собственном атомном оружии мы не имеем. В нашей стране искать подлинных творцов ядерного оружия – дело бесперспективное. Воистину, нет пророка в своем отечестве.

Автор книги, как специалист в области ядерного оружия, не может обойти вниманием этот вопрос. Разумеется, это будет его виденьем, в том числе и из города, где он проработал многие годы, ставшего волею судеб первым атомным городом страны, из НИИ, где трудятся люди, сделавшие первую атомную в 40-е годы, и затем в течение десятилетий, отдавшие свой ум, талант, умение совершенствованию ядерного щита нашего государства.

Подходы, определившиеся в освещении «шпионского» аспекта темы, как представляется, четко сформулировали более общие тенденции, ставшие характерными в последнее время при обращении к нашему прошлому. Первая – осмыслить, понять и объяснить… Вторя – разоблачить, пусть и ценой самоуничижения, и отказаться, заклеймив.

Не хотелось бы, чтобы в этом, втором, ключе развертывалось описание той страницы нашей истории, которая действительно достойна и изучения, и уважения. Поверхностное, а то и ложно понимаемое восстановление исторической справедливости вряд ли поможет в полной мере осмыслить реальный процесс ассимиляции разведывательной информации. Скорее, это будет неким вариантом боевика раннесоветского периода, в которым наши шпионы кишмя кишели в составе ставки Гитлера. Только вот побеждать в действительности все равно приходилось ценой жизней миллионов солдат.

Любые увлекательные сюжеты на ядерную тему уместны и возможны, если только создаются они не ради сенсации или очернительского прошлого, не ценой перечеркивания смысла жизни и многолетнего тяжелого труда наших людей – ученых, технологов, рабочих, которые, преодолев все трудности и лишения послевоенной поры, успешно завершили свое грандиозное дело, неожиданно быстро для Запада.

Известно, что промышленный и военно-технический шпионаж обладает богатой и многолетней историей. По некоторым предположениям история разведки насчитывает около 3000 лет. Именно столько лет назад появилось на свет первые шифрованное письмо. И с тех пор ни одно государство не обходится без помощи спецслужб, как и без служб безопасности.

Из всей темы, затронем только то, что важно для выражения общей позиции по вопросу об «авторстве» разработок советского ядерного оружия.

«Белое пятно», существовавшее долгие годы в области знания всего связанного с созданием отечественного ядерного оружия, объективно создало благоприятную почву для заполнения его недоброкачественной информацией. В условиях, когда любые сведения о ядерном оружии – история его рождения, центрах и людях, его создавших, этапах развития – носили сверхсекретный характер, у основной массы наших граждан сложилось представление о том, что кто-то что-то делает, в результате чего обороноспособность страны обеспечена. Но кто, где именно и какой ценой, об этом практически мало, да особенно никто и узнавать-то не стремился. Как говорится, себе «дороже».

Но вот пришло время, когда многие завесы тайн приоткрылись. Общественное сознание подогрето стремлением узнать новое, доселе известное лишь немногим, в том числе и о создателях ядерного оружия. К удивлению, ударила струя «холодного душа» – писать и узнавать оказывается не о ком и не о чем. Нам все «подарили»! И единственное, что действительно заслуживает исторического внимания, – работа разведывательных служб.

Тезис о том, что «никогда не существовало русской атомной бомбы, была лишь американская, умело раскрытая советской разведкой», пошел гулять по страницам печати. Публичные выступления некоторых участников разведывательной операции по американскому атомному проекту еще больше подлили масла в огонь. Начались подсчеты вклада с одной стороны разведчиков, с другой – отечественных ученых: 60 % на 40 %, «фифти-фифти» и тому подобное.

Обратило на себя внимание телевыступления бывшего руководителя внешней разведки НКГБ СССР Л.Р. Квасникова (6 июня 1992 года), транслировавшееся на весь бывший Советский Союз. Он затронул еще один аспект шпионской истории, связанной с деятельностью наших разведчиков в США в период второй мировой войны, – морально-нравственный. Квасников выразил сожаление относительно того, что ему пришлось участвовать в аморальной деятельности, под которой он имел в виду разведывательную работу против союзника своей страны.

В принципе, если исходить из обычных житейских представлений, такую деятельность трудно назвать нравственной. Но при анализе реальной государственной политики ни в коем случае нельзя забывать, что всякая истина и всякая оценка конкретны. А потому представляется удивительным, почему бывший разведчик не вспомнил в ходе своих новейших откровений позицию другой стороны. В частности, того же Гровса, возглавлявшего «Манхэттенский проект» и предпринимавшего действия отнюдь не отличавшиеся особой морально-нравственной чистотой (в плане верности союзническим отношениям) и исходившие из основной посылки – противником является Россия.

Уже с 1943 года в узком кругу руководителей США, особенно тесно связанных с военными, наша страна именовалось не иначе, как «новый агрессор». Самое позднее – с лета 1945 года в Пентагоне началась и разработка планов соответствующих действий. Первый проект атомного нападения на СССР назывался «Стратегическая уязвимость России для ограниченной воздушной атаки». Датируется он ноябрем 1945 годах. В 1948-1949 годах считалось возможным покончить с Советским Союзом, уничтожив атомными бомбами его 70 городов и индустриальных центров. С маниакальной точностью расписывались все детали: нападению будут подвергнуты 1947 объектов, в течение 30 дней 2,7 миллиона человек будут убиты и 4 миллиона ранены. Большинство американских военных было убеждено в силе и неотразимости первого удара. Почему США и не выиграть таким образом атомную войну?

Сегодня все этит факты пытаются замалчивать. Но исторические факты – упрямая вещь. Их, конечно, можно предавать забвению, можно намеренно искажать. Что, кстати, характерно и для нашего отношения к собственной истории. Но рано или поздно правда обретает право голоса и факты восстают из пепла забвения. Нельзя в очередной раз допустить конъюнктурного истолкования и селективного отбора тех факторов, которые относятся к истории внешнеполитических отношений после второй мировой войны. Вне зависимости от того, «вписываются» они в современные аспект мировых событий или нет. Таким фактором является то, что в период, о котором идет речь, руководство Пентагона полагало, что применение атомного оружия против СССР вполне возможно и способно принести победу…

Заканчивался 1944 год. Мировая война еще шла. СССР был еще союзником США. Краеугольный камень новых военных планов Соединенных Штатов был уже заложен. И никакого значения моральные соображения, диктуемые союзническим обстоятельствами, не имели.

И, может быть, зря бывший разведчик Квасников мучается угрызениями совести по поводу своих действий в том сложном прошлом. Акции разведки действительно стоит рассматривать, но не как шпионские мероприятия, а как благородную попытку скорректировать тогдашнюю американскую политику в интересах безопасности не только нашей страны, но и всего мира.

Однако, вернемся, еще раз к проблеме разведывательной деятельности против союзников и рассмотрим позицию, занятую в данном вопросе государственным руководством третьей страны – участницы событий. Речь идет об Англии. Здесь в 1950 году судили Клауса Фукса – одну из центральных фигур разведывательной истории по «Манхэттенскому проекту». В то время он был руководителем отдела теоретической физики в английском ядерном центре Харвелле. Фукс был арестован 2 февраля 1950 года и осуждена на 14 лет. Предъявленные ему обвинения гласили, что в период между 1943 и 1947 годами он, по крайней мере четыре раза, передавал неизвестному лицу информацию о секретных атомных исследованиях. Генеральный прокурор Англии, главный обвинитель на процессе (суд состоялся 1 марта в 1950 году и длился всего полтора часа) – Шоукросс раскрыл это «неизвестное лицо», заявив, что Фукс передавал атомные секреты агентам советского правительства. В судебном процессе над Фуксом обращает на себя внимание два момента: во-первых, мера наказания, и во-вторых, характер судебного разбирательства. Относительно первого нельзя не сказать, что судебные инстанции Англии проявили достаточно высокую моральную стойкость и верность букве закона. Дело в том, что они не поддались искушению покарать Фукса по статье измена родине. Она могла быть применена только к субъекту, связанному в период войны с враждебным государством. СССР, в пользу которого работал Фукс, был союзником Англии, и суд при вынесении приговора руководствовался сугубо юридическими, а не какими-то иными основаниями. Поэтому Фукус был не расстрелян, а получил 14 лет тюрьмы. Кто знает, какова была бы его участь, если бы его судили в США…

Что касается самого судебного процесса, то небезынтересного вспомнить, что английская сторона отвергла притязание американцев на передачу дела Фукса в суд США. Так же, как и предложение директора ФБР Гувера об оказании помощи в разбирательстве. Были на это у руководителей Англии и на это причины. И не последней среди них являлась память о позиции «старшего брата» в вопросе использования совместных англо-американских ядерных разработок. К этому времени уже была принята к осуществлению собственная английская ядерная программа, и Англия решила завершить дело Фукса самостоятельно, без вмешательства заокеанского союзника.

Клаус Фукс в США работал под руководством Оппенгеймера. Связь с ним поддерживал полковник советской разведки Семен Давыдович Кремер. Он провел с Фуксом четыре встречи и получил от него в общей сложности около двухсот страниц документов. Были и другие агенты, которые поставляли в СССР необходимую информацию, среди них Урсула Кучински («Соня»), Ян Черняк («Джен»), А. Мэй («Алек»), П. Ангелов («Бакстер»), А. Адамс («Ахилл») и др. В частности, «Ахиллом» поставлено было 2500 страниц закрытых материалов по атомному проекту. Супруги Коэн, англичане, передавали нашей разведке секретные данные через свой радиопередатчик, снабженный ускорителем, благодаря чему радиопередача длилась всего несколько секунд и не могла быть обнаружена радиопеленгаторами.

Бруно Понтекорво, итальянец, начал передавать разведывательную информацию в 1943 году. После войны ему удалось перебраться в Советский Союз.

Светлейшие умы человечества шли на риск подвергнуться репрессиям, чтобы оказать помощь Стране Советов в защите от атомной угрозы. Многие из них пострадали: супруги Розенберги были казнены, Роберта Оппенгеймера судила специальная Комиссия, суд продолжался 20 дней. Р. Оппенгеймеру запретили работу с секретными документами. Некоторые ученые были арестованы и заключены в тюрьмы.

Но эти благородные люди видели в Советском Союзе страну, которая преодолеет все трудности, все издержки послевоенного лихолетья. Они жертвовали своей безопасностью во имя светлых надежд, во имя веры в справедливость. Вот в чем суть!

Мир в ту пору был охвачен «холодной войной», пришедшей на смену «горячей». Немало историков на западе полагает, что исторический анализ причин и хода кризиса в первые послевоенные годы далеко не завершен. Достаточно широко распространена и точка зрения, согласно которой в «холодной войне» виноваты обе стороны. Причем аргументация последней нередко строятся на утверждении, что планы Пентагона в отношении СССР якобы носили в то время умозрительный характер, ибо не имели соответствующего обеспечения, в первую очередь из-за отсутствия необходимых объемов наработанной ядерной взрывчатки. С этим трудно согласиться, ибо известно, что суммарная производительность американских обогатительных установок и промышленных реакторов (100 кг урана-235 и 20 кг плутония в месяц) при постоянном наращивании мощностей обеспечивала достаточную реальность «гипотетических и абстрактных планов Пентагона».

Как бы там ни было, при всей разности позиции и подходов, мало кто сегодня возразит тому, что как «горячая война», так и «холодный» ее вариант стали самым печальными главами истории ХХ века. Время этих периодов диктовало свои правила, нормы и все государства действовали по принципу – «на войне, как на войне». Тут моральные запреты либо не существовали, либо носили чисто ритуальный характер. Это касается и союзнических отношений между США и СССР в годы войны. После ее завершения внутренняя сущность их взаимоотношений обнажилась очень быстро. Возобладала идея непримиримого противоборства, вступила в действие логика борьбы, а не сотрудничества. В этих условиях все акценты, включая и морально нравственные, были смещены. Сегодня же, когда многое в прошлом переосмысливается, игнорирование особенности того времени приводит к тем же последствиям. Каждая сторона вольна видеть по-своему и себя, и свои действия в те годы. Но вряд ли уместно, на наш взгляд, выдавать какое-то одно видение за истину в последней инстанции.

Американцы в этом плане значительно цивилизованнее относятся к своей истории. Уважая ее, они считают величайшим научным достижением именно своей страны те результаты, которые были получены в ходе реализации атомной программы США. И хотя широкой общественности этой страны хорошо известно, что решающий вклад в нее был внесен интернациональным коллективом ученых, собравшимся под давлением объективных обстоятельств «под крылом» американского государства, никто даже не пытается высказать сомнения относительно приоритета США.

Красноречивым свидетельством способности американцы уважать себя и свою историю является и совершенно однозначная реакция с их стороны на откровения бывшего генерала-лейтенанта советской разведки П. Судоплатова, содержащиеся в его книге, изданной в США под названием «Особое задание, воспоминания нежелательного свидетеля – магистра советского шпионажа». Судоплатов покусился на ряд святых для американцев имен – Роберта Оппенгеймера, Энрико Ферми и других, раскрыв их связи с советской разведкой в период осуществления «Манхэттенского проекта». Ученые, связанные с созданием ядерного оружейного комплекса США, единодушно назвали утверждение Судоплатова беспочвенными и оценили их как некое недоразумение. «Роберт Оппенгеймер – был настоящим патриотом». Это ответ американцев на происки 87-летнего разведчика. Знание меры в сенсационности – так можно охарактеризовать данную оценку подобных наскоков на прошлое.

В случае с нашим атомным проектом все обстояло иначе. Самообличительная страстность, с которой раскручиваются шпионские откровения вокруг создания отечественного ядерного оружия, не способствуют элементарной разумности. Подсчет размера вклада разведки и отечественной науки, производства в создание этого оружия проводился бы, возможно, более спокойно, более взвешенно, если бы люди, взявшиеся за него, сначала задались вопросом: а как по отношению к первому американскому образцу могла выглядеть атомная бомба при условии ее самостоятельной разработки в другой стране? На этот вопрос можно дать только один ответ – почти также. Нас ведь не удивляет, что, например, у американских индейцев оказались такие же луки и стрелы, как и у европейцев, как и у других народов, живших в отрыве от индейцев. Непредвзятые обращение к истории вопроса не позволяют обойти вниманием и тот факт, что разведданные, поступившая в нашу страну из американских ядерных центров, требовали очень тщательной и, главное, квалифицированной проверки. Необходимость ее диктовалась как внешними, так и внутренними обстоятельствами. С одной стороны – возможность намеренной дезинформации. С этим вынуждены были считаться и руководители, и исполнители отечественного атомного проекта. С другой стороны – недоверием даже к собственным агентам. Не раз чрезмерная подозрительность по отношению к «своим» же приводила к тяжелейшим последствиям для нашей страны. Наиболее трагический пример такого рода – ничем неоправданное игнорирование сообщений разведки о сроках возможного нападения нацистской Германии на СССР. Как можно забыть об этом вчерашнему разведчику?

Что же касается легковесных публицистических «построений» на данную тему, то они буквально трещат по всем швам, стоит только обратиться к документальным материалам. Так В. Чиков, один из адептов версии полной несамостоятельности отечественных ученых в деле создания атомного оружия, фактически признает недоверчивое восприятие разведывательной информации нашим руководством того времени, когда обращается к документам. В частности, он приводит резолюцию Л.П. Берии на одном из донесений Квасникова: «Не верю я вашему Антону. По-моему, не то он нам сообщает… Политические аспекты атомной бомбы, изложенные в шифротелеграмме прошу перепроверить через Вашингтон». Заметим, что Л.П. Берия написал это на политическом донесении (в нем речь шла о противодействии ученых-атомщиков, в основном эмигрантов, планом применения атомной бомбы). Какая же сверхбдительность проявлялась тогда, когда дело касалось сложнейших крайне дорогостоящих и важнейших для судьбы страны вопросов!..

Таким образом, даже для проверки достоверности информации, полученной по «Манхэттенскому проекту», требовался соответствующий уровень развития фундаментальной науки, активной самостоятельной работы в области конструирования. И даже очень детальный проект бомбы, добытой разведкой, не был бы достаточен для ее создания. Для этого необходимы сложнейшие технологии, специальные материалы с уникальными свойствами, нужны квалифицированные кадры разных направлений знаний. Поэтому, наряду с наукой, требовались определенная производственная и технико-технологическая база, ей соответствующая.

Истории известна ситуация, отдаленно напоминающая нашу. Связана она с английским атомным проектом. Когда в результате объединения усилий двух стран новое оружие было почти получено, политическое руководство США предпочло вызвать раздражение своих английских друзей, но они не поделились с ними технологией его создание. Режим секретности напрочь отрезал все заинтересованные ведомства Англии от этой информации. 1 августа 1946 года в США был принят так называемый «Акт Макмагона». Он запрещал американской администрации всякое сотрудничество с другими странами в ядерной области, включая информационный обмен и передачу технологий, и усиливал меры безопасности по охране атомных секретов.

Политическая сторона этой коллизии ясна. Американские руководители не имели ни малейшего желания жертвовать тем, что расценивалось ими как прочный фундамент и основной инструмент своего мирового могущества. Именно оно должно было, по убеждению, 33-го президента США Трумэна способствовать перестройки мира по американскому эталону. Но важная и другая сторона. Даже при таком научно-техническом сотрудничестве и обмене кадрами, которые существовали на определенном этапе между США и Англией, при мощном задели и значительно меньших по сравнению с нашими военными потерями, английская сторона далеко не сразу смогла наверстать упущенное, а Великобритания стать ядерной державой. Значит, для успеха ядерного дела мало лишь информации, необходим целый комплекс условий и работ.

В нашей стране задача создания этих условий решалась крайним напряжением сил истерзанного войной государства и народа. Атомная гонка, в которую включилась страна, требовала больших жертв, изматывала, но ее удалось выдержать. Результатом явилась разработка и производство не одного-двух «изделий» по какому-то образцу, а создание мощнейшей и суперсовременной отрасли атомной промышленности. Разведывательная информация, несомненно, была полезной во многих отношениях, но она не могла предопределить и не предопределяла этот окончательный результат. Его обусловили другие факторы. И совершенно справедливо разведчик А.А. Яцко назвал разведданные «учебным подсобным материалом» для советского атомного проекта.

Есть и еще один момент, существенно дополняющий наше понимание сути вопроса. СССР вынес решающий, поистине жертвенный, вклад в спасение мира от фашизма и уже потому имел полное моральное право на часть мировой интеллектуальной собственности, заметное место в которой занимали знания в области ядерной физики и военного прикладного применения ее достижений. Заметим, что в то время, о котором идет речь, многие ведущие ученые Запада придерживались именно такой позиции. Одним из них был Н. Бор. Перед поездкой в Лос-Аламос он встретился с английским премьером Черчиллем и посоветовал ему поделиться с русскими секретами изготовления атомной бомбы, достигнув соглашения о будущем контроле над новым грозным оружием. Не только Бор, но и некоторые другие ученые, специалисты в области атомной теории, осознавая, что в условиях, когда война подходит к концу, атомная бомба уже не сыграет решающей роли в военном раскладе сил, но она может стать оружием устрашения, средством глобальной гегемонии в том случае, если ею будет обладать только одна страна.

Черчилль разумного совета Н. Бора не принял, но ученый на этом не остановился. Прибыв в США, он направил личное послание президенту Рузвельту, в котором предостерег и этого государственного деятеля от перспективы соперничества между государствами за обладание атомным оружием. Н. Бор был убежден, что любое временное преимущество (многие ядерщики считали, что принцип атомной бомбы не будет долго оставаться секретом) не может не ставить под угрозу безопасность всего человечества до тех пор, пока только одна страна владеет подобным оружием. Слишком велик был соблазн его использовать, ведь от адекватного ответа эта страна была застрахована. С другой стороны, это преимущество заставляло и другие страны пытаться его получить. Н. Бора поддерживали именно те физики, которые совсем недавно стали гражданами США и активно содействовали вовлечению этого государства в практическую реализацию атомной программы. Весной 1945 года к президенту Результату обратились с запиской Сциллард и Эйнштейн. Пять лет назад эти люди убеждали Рузвельта создать атомную бомбу. Теперь они использовали свой авторитет, чтобы предотвратить ее применение. Согласно одному из свидетельств, примерно в это время, Эйнштейн сказал примечательную фразу: «Если бы я знал, что у Гитлера не будет атомной бомбы, то я не стал бы поддерживать американский атомный проект».

Отклика Рузвельта на послание ученых от 25 марта 1945 года не последовало. 12 апреля президент США умер, не оставив никакого распоряжения и завещания о новом оружии. Приведенный к присяге как глава государства Трумэн, ничего до этого не знавший о «Манхэттенском проекте», получил наконец информацию о том, что его страна располагает колоссальной силы бомбой. Гипноз этой силы для нового американского президента стал непреодолимым. Теперь никакие акции, советы, рекомендации самих творцов атомного оружия не имели никакого значения.

Тем не менее, они продолжали попытки переломить дальнейший трудно прогнозируемый в перспективе ход событий. В Металлургической лаборатории Чикагского университета, где атомная программа делала свои первые шаги, была создана комиссия под председательством нобелевского лауреата, немецкого физика, эмигрировавшего в США в 1935 году, Дж. Франка. Комиссия подготовила доклад для военного министра. Ученые-физики обращали внимание правительства на то, что даже при полной секретности производства атомного оружия Советскому Союзу не понадобится много лет, чтобы ликвидировать отставание.

Эти люди знали, о чем писали. Им были известны и потенциал советской науки, и возможные ресурсы на обеспечение ядерной программы в СССР. Здесь уместно привести слова из неопубликованного интервью Фукса, личный вклад которого в разведывательную операцию по ядерным программам Запада был наиболее значительным. «Мне трудно судить насколько ценная и нужная для советской атомной программы была моя информация. Советский Союз вел в конце 40-х годов разработку собственного ядерного оружия широким фронтом, задействовав весь свой промышленный и научный потенциал. Советского ученые-ядерщики, несмотря на тщательно оберегаемые Соединенными Штатами атомной монополию и в условиях тотальной научно-информационной блокады Запада, многого добились сами на основе собственных оригинальных разработок. Не вызывает сомнения, что коллектив советских ученых под руководством Курчатова работал то время с невероятным напряжением сил, и что они рано или поздно все равно добились бы успеха даже без переданной мной информации».

Эти слова принадлежат не профессиональному разведчику и не резиденту военной разведки НКГБ СССР и США. Они сказаны ученым, внесшим значительный личный вклад в развитие ядерной физики и, несмотря на весомость собственного участия в разведывательной работе, в пользу нашей страны, никогда не претендовавшим на признательность за это. Нет никаких свидетельств его недовольства по этому поводу или раскаяния в содеянном, высказанных, когда-либо позже. Нельзя не признать, что убежденность Фукса в правильности своих действий и последовательность его жизненной и мировоззренческой позиции не могут не вызывать самого глубокого уважения.

Деятельность Фукса нанесла очень болезненный удар по стратегии американской политики в первые послевоенные годы. В ней все строилось, исходя из расчета на достаточно длительное сохранение атомной монополии. Оттого горечь от утечки информации осталась надолго. Драконовский режим секретности себя не оправдал, оказавшись с «прорехой». Реакцией на это стала антисоветская маккартиская истерия, в который бились США в течение нескольких лет. Не разбирали, как говорится, ни правых, ни виноватых. Дело доходило до курьезов.

Р. Пайерлс, сыгравший одну из наиболее активных ролей в американском атомном проекте и проработавший всю войну в Лос-Аламосской лаборатории, в послевоенные годы вообще не был допущен в Соединённые Штаты.

Успех советской разведки задел за живое не только правительственные круги и спецслужбы. Общий настрой американской общественности во второй половине 1940-х годов был таким же, что не могло не отразиться на трактовке событий американскими авторами в этой области. Акценты, расставленные ими еще с той, послевоенной поры, можно понять. Труднее понять наших соотечественников, которые в нынешнее время пытаются следовать устаревшим трафаретам чужих исторических оценок, не останавливаясь и перед тем, чтобы напрочь дезавуировать вклад отечественной науки в создание нашего атомного оружия. Неважно, как это делается – с помощью попыток показать, что наши ученые слепо копировали то, что сделали физики всего мира в США, или путем поиска каких-то третьих сил, которые якобы действовали в мире «между» и «над» СССР и США.

Все эти пути представляются бесплодными.

На необходимости тщательной и доскональной проверки получаемых разведданных уже говорилось. Отметим также тот, важный в данном контексте, факт, что эта информация имела весьма ограниченное «поле» применения, то есть использовалась она только при разработке самых первых образцов отечественного атомного оружия. При этой констатации важно учесть еще и следующие три обстоятельства.

Во-первых, разведка давала возможность несколько сократить сроки создания в СССР атомной бомбы. Американцам при мобилизации всей мировой научной элиты потребовалось для осуществление атомного проекта 4 года, нам – три, а, по мнению некоторых, даже два года. Почему это стало возможным? Не из-за простого «копирования», как многие утверждают. Главным было то, что данные разведки помогали избегать тупиковых направлений в разработках, «отрезать» их. Более того, некоторые гипотезы и предположения, делавшиеся нашими учеными и специалистами в ходе работы над атомной программой, не сразу и не всегда встречали признание и поддержку. Обычно в подобных случаях следовал длительный период экспериментальных проверок и доказательств. Приходили сведения по линии разведки и сомнения отпадали. Оказывалось сбережённым время, а значит и средства, что было далеко немаловажным для послевоенной страны. Таким образом, некоторая экономия средств была вторым благоприятным следствием работы нашей разведки.

Третье обстоятельство было связано с психологическим аспектам работы по осуществлению атомного проекта. Наши специалисты были изначально уверены в том, что ЭТО можно сделать. Уверенность, многократно помноженная на осознании всей серьезности опасности для нашей страны и всего мира со стороны монопольного обладателя атомного оружия, удесятеряла силы, инициировала интеллект, заставляла не считаться ни с какими трудностями. Это был не «прямой» вклад разведки, но очень существенный для успеха дела. В целом же абсолютно прав бывший разведчик А.А. Яцков, который считает, что бомбу делает не разведка, а «ученые и специалисты, опирающиеся на научно-технический и экономический потенциал страны». И можно поддержать его призыв, отказаться от попыток противопоставления друг другу ученых и разведчиков, выполнявший каждый по-своему одно общее и большое дело.

Много лет минуло с той поры. И задача нас, ныне живущих, не предавать забвению, а тем более остракизму, труд и героизм тех, чьими усилиями закладывался фундамент нашего оборонного могущества. Односторонние подходы к истории никогда не давали постижения истины. А она в истории людей и государств всегда противоречива и неоднозначна, и разные ее грани без учета всего многообразия явлений могут привести к совершенно противоположным выводам.

Советские ученые-ядерщики во время Великой Отечественной войны

Деятельность советской науки с началом войны подчинялась законам военного времени. Решения принимались быстро, при жестком централизованном контроле. Его осуществлял Научно-технический совет при Государственном Комитете Обороны (ГКО). Совет был образован 10 июля 1941 года. Его возглавил С.В. Кафтанов. Работа Совета была организована по секциям, в соответствии с отраслями науки и направлениями деятельности.

Особое место среди событий военной эпохи занимает эвакуация научных центров и кадров. Объем работ, выполненных, в связи с этим, сегодня просто не поддается осмыслению. Только из блокированного Ленинграда было вывезено в безопасные районы страны в марте-июне 1942 года 80 научных учреждений, в том числе около 40 вузов. Перебазированные научные учреждения Москвы и Ленинграда, том числе физического профиля, в основном были размещены в Поволжье. Здесь возник сильный научный комплекс: 33 научных института, осуществлявших исследования в различных областях физики, химии и техники, ряд вузов. Коллектив научных сотрудников в общей сложности насчитывал 1884 человека, в том числе 39 академиков и 44 члена-корреспондента Академии наук СССР.

В августе 1941 года в Казани начал работать Президиум Академии наук СССР. В этом же городе оказались ведущие научные центры страны – Ленинградский физико-технический институт (ЛФТИ), Московский физический институт (ФИАН), Институт физических проблем (ИФП). Все они расположились в одном из зданий казанского университета, заняв разные этажи: ИФП – первый, ЛФТИ – второй, ФИАН – третий. Условий для установки экспериментального оборудования практически не было. Все оно было свалено «в кучу», помещений для размещения сотрудников катастрофически не хватало. Но отношения между физиками – сотрудниками всех трех научных центров были на редкость доброжелательными, сердечными и товарищескими. Ни со временем, ни с характером работы (нередко высококвалифицированному специалисту, обладавшему самыми высокими титулами и научными званиями, приходилось заниматься такелажными работами) никто не считался. Была общая беда и общая цель – всемерно содействовать защите Отечества.

Содержание работы всех исследовательских институтов физического профиля определялось прикладными задачами, вытекавшими из потребностей фронта. Проводились важные научные исследования в области механики, аэродинамики, автоматики. Немало было сделано для совершенствования артиллерийских систем, обеспечивая армию новейшими оптическими приборами. Создавались новые виды взрывчатки на базе дешевых и не дефицитных материалов. Армия снабжалась новой аппаратурой связи.

При всей загруженности научных учреждений решением прикладных задач администрация и сами ученые ухитрялись сохранить в деятельности научных коллективов нишу для теоретических и экспериментальных исследований по фундаментальным проблемам физики и математики, химии и биологии.

Целый ряд серьезных научных результатов в это время получили математики – И.М. Виноградов, А.Н. Колмогоров, А.Я. Хинчин, М.В. Келдыш, М.А. Лаврентьев, И.Г. Петровский, В.И. Смирнов, С.Л. Соболев, А.Н. Тихонов, Н.И. Мусхелишвили. Наперекор обстоятельствам шел процесс накопления знаний в области нелинейной механики (Н.М. Крылов, Н.Н. Боголюбов), теоретических основ работы циклических ускорителей (В.И. Векслер), механизма электромагнитного излучения (Д.Д. Иваненко, И.Я. Померанчук), явлений электронного парамагнитного резонанса (Е.К. Завойский), теории жидкого состояния (Я.И. Френкель), стадийности протекания некоторых химических реакций (В.Н. Кондратьев), химической кинетики (Н.Н. Семенов и его школа).

Но впереди уже замаячила сверхзадача – создание принципиально нового атомного оружия. Информация о том, что эта проблема серьезно обсуждается на Западе к данному времени поступала к политическому руководству страны. Как вспоминает разведчик А.А. Яцков, в сентябре 1941 года нашей резидентуре в Англии удалось добыть секретный доклад Уранового комитета. Уже состоялось первое посещение советского посольства в Лондоне Клаусом Фуксом. Поступила радиограмма от руководителя разведгруппы из Швейцарии Ш. Радо относительно немецких ядерных исследований. Но поступавшее сведения пока что оседали в самых верхних эшелонах государственного руководства. Это вовсе не значило, что у руководства страны эти сведения не вызывали беспокойства, просто надо было решать ответственнейшие проблемы, связаны непосредственно с положением на фронтах.

У ученых были свои сигналы о том, что в области ядерных исследований возникла новая ситуация. Наиболее настораживало то, что полностью исчезли открытые публикации по данной тематике. Объяснение это могло быть только одно – работы стали секретными, а значит, связанными с военными целями. Это подтолкнуло Г.Н. Флерова, находившегося на военной службе (он ушел добровольцем в Ленинградское ополчение, затем был переведен в авиационные части вглубь страны, в Чувашию) обратиться с письмами в самые высокие инстанции. Ученый-физики писал о необходимости немедленного развертывания работ по атомной проблеме, предостерегал от ее недооценки.

Реакция не была моментальной. Но после очередного обращения к верхам (Флеров написал письмо И.В. Сталину) дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки.

В ноябре 1942 года к Сталину были приглашены академики А.Ф. Иоффе и В.И. Вернадский. Вопросы, заданные им, касались возможности создания атомной бомбы в Германии, перспектив решения этой проблемы в нашей стране. Обсуждались также предварительные наметки ресурсного обеспечения атомной программы. Следующее совещание было более широким. Проводил его заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров М.Г. Первухин, которому было поручено заниматься вопросами уранового проекта. В совещании участвовали Вернадский, Иоффе, Капица и Хлопин. Было решено начать работы по проблеме создания в Москве научного центра, в которым можно было бы собрать всех специалистов-ядерщиков и приступить к исследованиям практической направленности.

Многое зависело от того, кто возглавит будущий центр. Обсуждались кандидатуры Алиханова, Курчатова и Лейпунского и других видных ученых. Всего было 6 кандидатов, потенциально способных обеспечить руководство отечественным атомным проектом. После предварительного обсуждения остались две фамилии – Алиханова и Курчатова. Оба они были известными величинами в мире отечественной физики. Победил И.В. Курчатов. Возможно, потому, что на этой кандидатуре настаивал Иоффе, но, скорее всего, благодаря личным качествам самого Игоря Васильевича, которого выгодно отличали энергичность, организованность, напористость в решении научных проблем и одновременно контактность, доброжелательность, чисто человеческая привлекательность. Немаловажную роль сыграло и то, что кандидатуру И.В. Курчатова поддерживал И.В. Сталин, с которым И.В. Сталин познакомился на одном из совещаний в его кабинете по урановой проблеме.

На предложение возглавить атомный проект Курчатова ответил: «Дайте сутки на размышление». На следующий день его слова были такими: «Если надо, я готов. Дело трудное, но я надеюсь, что правительство будет помогать». Вскоре И.В. Курчатов был официально назначен научным руководителем работ по атомному проекту.

В бурно и быстро ускорявшемся потоке событий был один важный эпизод. К уполномоченному ГКО по науке С.В. Кафтанову явился полковник И.Г. Стариков, известный специалист по минному делу. Он принес тетрадь на немецком языке, в которой содержалось множество формул и разноцветных графиков. Эта тетрадь попала к нему при следующих обстоятельствах. Шли бои в районе города Таганрога. Южный берег бухты был в руках нашей 56-й армии, а северный – у немцев. В ночь на 23 февраля 1942 года моряки-пехотинцы и партизаны совершили рейд в тыл противника. Переправились по льду залива и внезапно напали на спящий гарнизон немцев. Бой был коротким. Среди наших трофеев оказался добротный портфель, а в нем толстая тетрадь. В ходе допросов пленных удалось выяснить, что накануне в гарнизон прибыл некий высокий чин, направлявшийся из Таганрога в Мариуполь. Его машина «опель-адмирал» была мало приспособлена для передвижения по нашим дорогам. И офицер решил ради безопасности заночевать в гарнизоне. Когда наши моряки и партизаны ворвались в посёлок, их внимание привлекла большая легковая машина. В ней и был найден портфель с тетрадью. Его передали в штаб армии и тетрадь увидел Стариков. Она показалась ему важной. По совету командующего фронтом Р.Я. Малиновского он решил передать находку в Наркомат обороны, что при первой же возможности и сделал. Но военные отмахнулись – нам не до фантазий, передайте тетрадь Кафтанову. Так она оказалась в отделе науки ГКО. Кафтанов значительно серьезнее отнесся к делу, отдал тетрадь переводчиком, получил отзывы ученых. Стало ясно, что содержание записей действительно важно. В них были расчеты количества энергии, выделяемой при распаде урана-235. Вот такая полудетективная история.

И ее следствием явилась письмо в ГКО, которое подписали Иоффе и Кафтанов. Признавая, что реализация атомного проекта – проблема очень дорогая и в условиях войны трудно осуществимая, ученый и руководитель ведомства, тем не менее, высказали твердое убеждение в необходимости ее финансирования. Примерно в это же время информационный материал, обобщавший данные разведки о начале работ по атомному оружию на Западе, был подготовлен органами безопасности и направлен Л.П. Берией И.В. Сталину. Таким образом, сразу несколько обстоятельств заставили серьезно задуматься над проблемой создание атомного оружия.

Первым практическим шагом в данном направлении стало решение о создании научного центра и назначении назначение И.В. Курчатова его руководителем. В конце 1942 года он начал собирать физиков по всей стране, по всем городам и весям, куда их забросило военное лихолетье. И.К. Кикоин, например, вспоминал: «…Курчатова неожиданно появился в Свердловске, зашел ко мне в лабораторию и поинтересовался, чем я занимаюсь. Внешне это посещение тогда ни на чем не сказалось, но позже стало ясно, что он имел поручение прозондировать возможность привлечения меня к новой тематике. Действительно, в начале 1943 года я был вызван в Москву, где встретился с Курчатовым и Алихановым у Кафтанова. Мне сообщили, что имеется поручение правительства заняться вопросом практического использования деления урана». Для Кикоина, как для ученого-физика это не было неожиданностью, поскольку после открытия деления урана это был самый животрепещущий вопрос. Единственное, что вызывало сомнение – как быстро можно было решить эту проблему?

Ситуация для страны в военном плане продолжала оставаться критической и вопрос»: «Быть или не быть атомному проекту?» перед отечественными учеными не стоял. При чем потенциальная угроза применения нового оружия с использованием внутриядерной энергии исходила со стороны фашистской Германии. Это у нас понимали так же, как в Англии и в США.

11 февраля 1943 года было принято специальное решение ГКО о создании первого в стране научно-исследовательского учреждения, призванного заняться атомной проблемой. Официально она называлась «Лаборатория измерительных приборов № 2 АН СССР», чаще просто – «Лаборатория № 2» или «ЛИПАН» Острые на язык физики сразу же ввели в оборот шутливое название лаборатории – «ЛИПА».

Руководителем этой научной организации И.В. Курчатова стал марте 1943 года. Штат работников поначалу формировался преимущественно из кадров Ленинградского физико-технического института. В Москву были возвращены А.И. Алиханов, А.П. Александров, Л.А. Арцимович, И.К. Кикоин, И.В. Курчатов, Ю.Я. Померанчук, К.А. Петржак, Г.Н. Флеров. Постепенно в работу лаборатории включались и сотрудники Института химической физики (ИХФ). Он был реэвакуированным из Казани в Москву в 1944 году, и с лета этого года его ведущие ученые пополнили штат курчатовской лаборатории. В их числе были Н.Н. Семенов, Я.Б. Зельдович, Ю.Б. Харитон.

ЛИПАН первоначально размещался в разных зданиях. Занял часть помещений Сейсмологического института, что находился в Пыжевском переулке, здание Института экспериментальной медицины. Но уже весной 1944-го было начато строительство нового комплекса зданий, специально предназначенных для курчатовцев. Сегодня это – Институт атомной энергии имени Курчатова.

По плану 1944 года, утвержденному ГКО для Лаборатории № 2 намечалось построить опытный уран-графитовый реактор, на котором предполагалось получить цепную реакцию и изучить физические свойства урана-235, урана-238 и плутония. Для этого необходимо было иметь для начала около 50 тонн природного урана в виде металла или солей. В стране был только один урановый рудник в Средней Азии, где добывался уран для производства светящихся красок. К тому времени, когда возникла потребность в уране для новых целей, большинство шахт рудника было заброшено.

ГКО обязал Наркомат цветной металлургии срочно заняться восстановлением шахт и развертыванием добычи урана. Объем его первой партии был определен в количестве 100 тонн. Задача была трудной. Ее осуществление предстояло возглавить заместителю наркома цветной металлургии, будущему «долгожителю» в ранге министра атомной промышленности (это министерство в течение ряда десятилетий называлась Министерством среднего машиностроения) Ефиму Павловичу Славскому.

Получение графита высокой чистоты для строящегося реактора организовали на Московском электронном заводе. Технология производства разрабатывали ученые Лаборатории № 2 совместно со специалистами завода. Для изготовления графитовых блоков был построен специальный цех.

Урановый реактор строился ускоренными темпами, но еще до завершения всех работ, весной 1945 года, в целях выигрыша во времени И.В. Курчатов дал задание на разработку конструкции и возведение промышленного реактора.

Организация добычи и производство обогащенного урана являлось основным условием реализация атомной программы. До этого в СССР ни металлического урана, ни карбида урана не получали. Первый шаг в данном направлении был сделан в Государственном институте редких металлов. Полученное количество карбида урана было мизерным и пригодным для сугубо исследовательских целей. Все порции передавались лично И.В. Курчатову.

Постепенно налаживался и процесс получения металлического урана путем его восстановления из тетрафторида с очисткой от примесей высокочастотным нагревом в вакуумной печи. Чистый слиток урана массой в 1 кг был получен конце 1944 года. На его первую рафинировку приехал М.Г. Первухин с группой специалистов.

На этом, по существу, заканчивается подготовительный этап советского атомного проекта. Длился он примерно около 2 лет – с 1942 по 1944 – начало 1945 года. Вспоминая о данном периоде И.Н. Головин, один из ведущих сотрудников Лаборатории № 2, высказал мнение, что, хотя принципиальное решение о развертывании советского атомного проекта и было принято в ноябре 1942 года, настоящие работы по созданию атомной бомбы были начаты фактически лишь после окончания войны. Головин полагает также, что неудовлетворенность, высказанная Курчатовым в письме Л.П. Берии по поводу медленных темпов геологических изысканий урановых месторождений, имели своим непосредственным следствием назначение 1945 году Главным администратором атомного проекта страны руководителя спецслужб Лаврентий Павловича Берии. До этого общее руководство атомной проблемой осуществлял В.М. Молотов.

Однако это изменение было не единственным фактором в дальнейшем развитие событий.

Решительные меры на пути создания советской атомной бомбы

Причины недостаточно динамичного движения в данной области до 1945 года многообразны. До поры до времени грозная мощь нового оружия существовала как бы гипотетически. В августе 1945 года, после атомной бомбардировки Японии, наступила полная ясность – «демонстрация» его мощи была более чем убедительной. Политическое руководство СССР по-иному увидело проблему овладения ядерным оружием. Практически одновременно с этим появились и новые возможности ресурсного обеспечения решения проблемы в связи с окончанием войны. Вектор усилия страны, нацеленный ранее на военный разгром фашизма, переместился в направлении противодействия новой потенциальной угрозе, которая называлась американским империализмом.

Материальное обеспечение процесса создания супербомбы и после завершения войны было далеко не оптимальным: слишком много человеческой жизни и ресурсов страна потеряла за 5 лет кровопролитной войны с нацизмом. Выход был найден в экстраординарных мерах, в частности, в использовании возможностей ведомства, располагавшего колоссальным трудовым потенциалом, притом практически бесплатным (ГУЛАГ), и страшной силой мобилизующего воздействия на людей. Постоянным куратором этого ведомства был Л.П. Берия. Характер тогдашней системы объективно выводил этого человека на вершину руководящей иерархии атомного проекта.

П.Л. Капица, который часто любил демонстрировать независимость своих оценок, после назначения Берии написал письмо Сталину, в которым резко отрицательно отозвался о методах деятельности нового руководителя. Сталин не стал разбираться в затеваемых склоках и посоветовал Л.П. Берии освободиться от Капицы, выведя его из всех структур атомного проекта. Большинство ученых и специалистов, занятых осуществлением атомной программы, восприняли назначение Л.П. Берии как необходимость. Ничего удивительного в это не было. Л.П. Берия был первым заместителем Председателя Совета Министров СССР, известным государственным деятелем, познакомиться с чертами характера, методами деятельности которого многим еще предстояло. Произошло это, как известно, в последующие десятилетия. Но вот что интересно.

Некоторые участники начального этапа реализация этого проекта и ныне не склонны забывать тот факт, что с приходом Л.П. Берии работы по проекту приобрели необходимой размах и динамизм. Вот, например, мнение Ю.Б. Харитона об этом человеке, которого впоследствии представили как олицетворение зла в новейшей истории нашей страны: «Этот человек обладал одновременно огромной энергией и работоспособностью. Наши специалисты, входя в соприкосновение с ним, не могли не отметить его ум, волю и целеустремленность. Убедились, что он первоклассный организатор, умеющий доводить дело до конца. Может быть, покажется парадоксальным, но Берия, не стеснявшийся проявлять порой откровенное хамство, умел по обстоятельствам быть вежливым, тактичным, нормальным человеком. Проводившиеся им совещания были деловыми, всегда результативными и никогда не затягивались. Берия был быстр, не пренебрегал выездами на объекты и личным знакомством с результатами работ. По впечатлению многих ветеранов атомной отрасли, если бы атомный проект страны оставался под руководством Молотова, трудно было бы рассчитывать на быстрый успех в проведении столь грандиозных по масштабам работ».

20 августа 1945 года произошло важное событие в истории отечественного атомного проекта. Государственный Комитет Обороны принял решение о создании Специального комитета, которому предстояло возглавить государственное руководство решением ядерной проблемы.

Об этом вспоминает Б.Л. Ванников. За день-два до принятия решения ГКО он был вызван к И.В. Сталину. Состоялся разговор об организации работ по созданию атомной бомбы. Речь шла в основном об организационной стороне вопроса. И.В. Сталин изложил точку зрения Л.П. Берии на этот счет. Кстати говоря, многие ветераны атомной промышленности отмечают, что все, кроме И.В. Сталина, обращаясь к Л.П. Берии следующим образом – «Лаврентий Павлович, товарищ Берия», и никто не осмеливался нарушить эту форму обращения. Итак, Л.П. Берия считал, что руководство атомным проектом следует полностью замкнуть на его ведомство, создав в структуре последнего специальное управление. Аргументация была такой: в НКВД имеются крупные строительные и монтажные организации, огромная численность строительных рабочих и квалифицированных специалистов. Кроме того, всепроникающий характер ведомства мог обеспечить должный уровень централизации и жесткой исполнительской дисциплины в выполнении поставленной задачи.

Что касается последнего, с этим трудно не согласиться. Однако при этом полностью игнорировался особый, «зековский» статус людей, которым предстояло участвовать в довольно специфичном деле. Ведь атомная бомба и все, что с ней связано, – дело тонкое и творческое, это не лесоповал, не строительство канала или ГЭС.

Отвечая на просьбу И.В. Сталина высказать свое отношение к предложению Л.П. Берии, Б.Л. Ванников достаточно осторожно сформулировал опасения относительно столь прямолинейного подхода. Во-первых, несколько двусмысленным выглядело прямое и непосредственное руководство учеными и специалистами со стороны столь своеобразного учреждения. А, во-вторых, масштаб ядерной проблемы явно выходил за рамки одной, даже такой могущественной организации, какой был НКВД.

Рассуждения Б.Л. Ванникова поколебали уверенность И.В. Сталина в правильности предложения своего ближайшего соратника. В конце концов, он пришел к идее партийного контроля над деятельностью Спецкомитета. Сам термин «партийного контроля» относителен и условен по той причине, что отличительной чертой существовавшей тогда системы руководства всеми сферами жизни общества, включая экономику, науку, оборону, спецслужб и так далее было смешение и взаимопроникновение функций партийного и государственного управления.

Тем не менее, решение И.В. Сталина выводила Спецкомитет из-под прямого ведомственного подчинения НКВД и придавало ему характер общегосударственного. Но главным администратором всех работ по этому проекту И.В. Сталин все же счел необходимым назначить лично Л.П. Берию. Вторым лицом в Комитете стал Нарком боеприпасов Б.Л. Ванников, при этом он не был освобождён от руководства Народным комиссариатом боеприпасов.

Совмещение ключевых ответственных обязанностей одним человеком, очевидно, по сталинским соображениям, должно было обеспечить четкую согласованность и скоординированность действий различных ведомств по решению единой задачи. Эта линия в кадровой политике проводилась последовательно и позже.

По воспоминаниям Б.Л. Ванникова, И.В. Сталин предложил в состав Спецкомитета следующий кандидатуры: Г.М. Маленков (секретарь ЦК ВКП(б), пользовавшийся в тот момент особым расположением Сталина), Н.А. Вознесенский (Председатель Госплана СССР), А.П. Завенягин (заместитель Л.П. Берии), М.Г. Первухин (заместитель председателя СНК СССР, Нарком химической промышленности), академики А.Ф. Иоффе, П.Л. Капица, И.В. Курчатов (академиком Курчатов, как и Алиханов стал в 1943 году), а также В.А. Махнев (представитель ведомства Л.П. Берии) – в качестве секретаря комитета.

Однако окончательно утвержденный состав Спецкомитета выглядел иначе. Упор был сделан не на представителей руководства партии и МГБ, а на специалистов, знающих суть дела: два человека от науки (И.В. Курчатов и П.Л. Капица), два крупных руководителя промышленности, имевших большой опыт решения крупномасштабных хозяйственных задач (В.А. Малышев, Б.Л. Ванников), один человек из высшего эшелона государственного управления (М.Г. Первухин) и один, официально представлявший систему госбезопасности, но фактически занимавшийся в ней строительно-хозяйственными вопросами, – А.П. Завенягин. Таким образом, были задействованы все рычаги, функционировавшей в это время структуры управления.

Но с самого начала было ясно, что Спецкомитет, как чрезвычайный орган необходимо было вписать в общую структуру государственной системы. Только через конкретных людей это сделать было сложно. Для выхода работ по урановому проекту из научных лабораторий в проектные организации, а затем и в производство требовался орган оперативного и повседневного руководства типа министерства. Поэтому в развитие решения ГКО от 20 августа, ровно через 10 дней, СНК СССР принимает постановление об организации Первого Главного управления при Совете Народных Комиссаров СССР (ПГУ). Именно ему предстояло непосредственно возглавить решение сложнейшей задачи – создать новую промышленность, призванную дать стране атомное оружие.

С оформлением ПГУ Б.Л. Ванников получил еще одну должность. Он стал его начальником. В качестве его заместителей в составе руководства ПГУ вошли Авраамий Павлович Завенягин, заместитель наркома внутренних дел СССР; Игорь Васильевич Курчатов, директор лаборатории № 2 АН СССР, научный руководитель атомного проекта; Александр Николаевич Комаровский, начальник Главпромстрой МВД СССР; Василий Семенович Емельянов, специалист в области металлургии; Андраник Мелконович Петросьянц, заместитель наркома станкостроения; Ефим Павлович Славский, заместитель наркома цветной металлургии. Как видим, половина состава руководства ПГУ были совместителями. Очевидно, на первых порах это себя вполне оправдывало. Ну, а в дальнейшем, по ходу развертывания ядерной программы, должности его руководящих участников в параллельных структурах власти сами себя изживали и приобретали номинальный характер, ибо работа по программе становилась приоритетной. Однако свою роль «дублирующее» назначенство сыграло – оно позволило безболезненно «вживить» новые управленческие организации в государственный механизм.

Н.А. Борисов, например, оставаясь заместителем председателя Госплана СССР, был одновременно не только членом руководства ПГУ, но и начальником специального управления Госплана, ведавшего материально-техническим обеспечением объектов ПГУ. Все в Госплане, что касалось этого, проходило лично через Борисова. Единственным человеком в Госплане, кто, кроме него самого, знавшем о специфике спецуправления, был ВН.А. Вознесенский.

А.П. Завенягин, будучи заместителем наркома МВД, выполнял не только обязанности первого заместителя начальника ПГУ, но и отвечал за отдельное направление работ – строительство, а также за добычу и переработку урановых руд.

Особая фигура в коллективе ПГУ – П.Я. Мешик, выполнявший функции «глаза государева», то есть прямые обязанности работника госбезопасности. Официально считался заместителем Б.Л. Ванникова по режиму и кадром, но одновременно являлся сотрудником МГБ. По документам не удалось выяснить, насколько долго такое положение сохранялось, и перешел ли в конце концов Мешик на работу в ПГУ полностью. В 1953 году «по делу Берии» он был расстрелян.

При Первом Главном управлении действовал Технический совет, в который, наряду с Ванниковым и Завенягиным, входили ученые-атомщики Курчатов, Алиханов, Иоффе, Капица, Харитон. В последствии образовывались и другие советы по конкретным проблемам научно-исследовательской и организационно-производственной деятельности.

Работа по атомному проекту начала быстро набирать необходимые темпы. Возможно, не столько по причине оптимальности созданных управленческой структур, сколько благодаря тем людям, которые их наполняли. Они проявляли исключительную целеустремленность в решении поставленных задач. Не хотелось бы представлять их читателю, как неких «железных» наркомов, рыцарей нашего ядерного щита без страха и упрека. Но нельзя не отметить, что самоотдача людей, входивших в верхние эшелоны руководства отечественной атомной промышленности, в период ее становления, была ничуть не меньше, чем на местах, где решались конкретные задачей ее создания. И, разумеется, ничто человеческое, как говорится, этим руководителям не было чуждо. О Борисе Львовиче Ванникове, например, ходят легенды не только как о человеке волевом, достаточно жестком, но и как о знатоке и любителе анекдотов, нередко грубоватых в духе народного фольклора. Умел он их рассказывать мастерски и использовал в наиболее сложных моментах для разрядки ситуации.

В обоих руководителях ПГУ, Б.Л. Ванникове и А.П. Завенягине, большинство вспоминающих отмечает редкую доброжелательность к людям, способность ясно, просто и доходчиво, не обижая собеседника, изложить суть задачи. Это сочеталось у них с исключительный ответственностью и требовательностью, граничащими порой с жесткостью, при контроле за выполнением того, что было решено сделать. Ю.Б. Харитон вспоминает удивляющую его пунктуальность и собранность Б.Л. Ванникова, его, на первый взгляд, чрезмерно серьезное отношение ко всякого рода отчетности. Но потом оказывалось, что это действительно существенно помогало в организации дела.

Безусловно, некоторые особенности стиля работы были не просто проявлением личных качеств этих руководителей, но и своеобразным порождением того времени, когда любая ошибка руководителя могла стоить ему жизни.

В судьбе Б.Л. Ванникова, кроме «звездных» часов, осыпавших его новыми руководящими должностями, были и тяжелые моменты, которые не обошли многих наших, как выдающихся, таки и рядовых сограждан. Сам он об этом писал так: «В первых числах июня 1941 года, за два с половиной недели до начала Великой Отечественной войны, я был отстранен с поста наркома вооружений СССР и арестован. А спустя менее месяца после нападения гитлеровской Германии на нашу страну мне в тюремную одиночку было передано указание Сталина письменно изложить свои соображения относительно мер по развитию производства вооружений в условиях начавшихся военных действий». Ванников не счел нужным описывать свое эмоциональное состояние, когда в тюрьме писал свою записку, он только подчеркнул, что, возможно, он составил бы ее лучше, если бы обладал хотя бы частично информацией о положении на фронте. Но, находясь в полном неведении об этом, он так изложил суд задач, стоявших перед оборонной промышленностью страны, что И.В. Сталин сменил гнев на милость. В начале февраля 1942 года Ванников вновь нарком боеприпасов, а летом того же года ему было «компенсировано» пребывание в тюрьме званием Героя Социалистического Труда. Как он к этому отнесся? Как к «высокой оценке довоенной работы замечательного, самоотверженного и высококвалифицированного коллектива промышленности вооружений». По воспоминаниям Г.А. Соснина, старейшего сотрудника Ядерного центра, лично слышавшего рассказ Ванникова об этой истории, много лет спустя, тот говорил: «… ни зла, ни обиды за это на Сталина не имею. Я действительно тогда зарвался, и меня следовало одернуть».

Да, удивительных людей рождала та, теперь далекая, эпоха! Они во многом для нас, сегодняшних, – загадка. А.Д. Сахаров в своей книге воспоминаний высказывает интересные суждения об А.П. Завенягине: «Он был еще из «орджоникидзевской» команды, кажется, одно время был начальником Магнитострая. В 30-е годы попал под удар, но не был арестован, а послан в Норильск начальником строящегося комбината. Известно, что это была за стройка. После смерти Завенягина в 1956 году Норильскому комбинату присвоено его имя. Завенягин был жесткий, решительный, чрезвычайно инициативный начальник; он очень прислушивался к мнению ученых, понимая их роль в предприятии, старался и сам в чем-то разобраться, даже предлагал иногда технические решения, обычно вполне разумные. Несомненно, он был человеком большого ума и вполне сталинских убеждений. У него были большие, черные, грустные азиатские глаза (в его крови было что-то татарское). После Норильска он всегда мерз и даже в теплом помещении сидел, накинул на плечи шубу. В его отношении к некоторым людям (потом – ко мне) проявлялась неожиданная в человеке с такой биографией мягкость. Завенягин им имел чин генерал-лейтенанта ГБ, за глаза его звали «Генлен» или «Авраамий».

А вот слова об этом незаурядном человеке В.И. Жучихина, одного из старейшин атомной промышленности страны: «Частые встречи с Завенягиным в рабочей обстановке во время отработки и испытаний первой атомной бомбы и в последующие годы оставили самые теплые чувства благодарности к этому всегда спокойному, очень доброжелательному, интересующемуся всеми мелочами, связанными с нашей техникой, человеку за его деловые советы, справедливую требовательность, обязательность во всех вопросах. Интерес его не ограничивался состоянием дел по технике, его постоянно интересовало настроение, самочувствие, нужды каждого сотрудника, с которым он имел контакт. У меня не укладывалось тогда в сознании, как такой добрейший человек мог быть начальником лагеря?» Под последним Жучихин, очевидно, имеет в виду, что при строительстве комбината, которым в свое время руководил Завенягин, широко применялся труд заключенных ГУЛАГа.

Что ими двигало, такими как Завенягин? – задается вопросом Сахаров. И не находит ответа… Вряд ли найду ответ и я. Сложная эпоха нашей отечественной истории преломилась по-своему в судьбе каждого из нас, и уже ушедших, и ныне живущих. Жизнь многомерна, многогранен и человек, в какое бы время он не жил. Тем более если он – яркая индивидуальность. А в осуществлении нашего атомного проекта ставка была сделана именно на таких людей.

Завершение оформления верхнего, руководящего этажа организационной структуры новой, атомной отрасли отечественной промышленности заняло около года. Вслед за Первым было создано Второе Главное управление при Совете Министров СССР. Оба управление были в ранге министерств. Второе Управление возглавил Петр Яковлевич Антропов. Деятельность этого ведомства охватывала руководство организациями, занимавшимися геологоразведкой, поиском урановых руд, их добычей, обогащением и производством металлического урана. П.Я. Антропов был высококвалифицированным геологам, прекрасным специалистом в области технологии и организации поисковых работ, разработки рудных месторождений.

С возникновением двухэтажной управленческой структуры, связанной с решением единой задачи – реализации атомной программы, потребовалось некое координирующее образование. Им стало Представительство Совета Министров СССР, которым руководил лично И.В. Сталин. В состав входили генералы А.П. Завенягин, Н.И. Павлов, А.С. Александров, полковники В.Е. Рукавицын и В.И. Детнев. Задуманный как «шеф-координатор», этот орган выполнял главным образом контрольно-надзирательные функции, хотя не чурался огромной черновой организаторской работа. Нельзя не отметить, что именно через Представительство в общей системе руководства атомной программой СССР явно усилило свои позиции ведомство Л.П. Берии. Случайностью это не было. В наших атомных делах неизбежно отражалось как общемировая, так и внутренняя политическая реальность. «Холодная война» в условиях американской атомной монополии способствовала ужесточению управленческого режима.

Одна из первых страниц истории отечественного атомного проекта содержит интересный эпизод, связанный с командировкой наших ученых в поверженную Германию. Она явилась аналогом американской миссии «Алсос». Перед участниками поездки в Германию было поставлено две задачи: во-первых, выяснить состояние немецких разработок по использованию ядерной энергии и, во-вторых, выполнить более конкретное задание – «найти уран и торий, их соединения, потому что с этим делом у нас было трудно».

Данные, полученные в результате этой экспедиции, в целом совпадали с итогами обследования, проведенного американцами по линии «Алсос». Что же касается урана и тория, то их поиск был трудным, и вначале казался безнадежным. По воспоминаниям Ю.Б. Харитона, который был одним из главных действующих лиц в нашей миссии, в конце концов, было установлено, что немцы располагали значительным количеством руды, вывезенной из Бельгии. Но оставалось неизвестным, где она находилась. «Много ездили по Германии, – рассказывает Ю.Б. Харитон. – Говорили с людьми, многие из которых были антинацистски настроенные, охотно сообщили отдельные детали. Один из таких немцев сообщил, что он слышал об одном кожевенном заводе, где заложено какое-то количество окиси урана. Отправились туда. Сомневались относительно того, в нашей ли зоне оккупации находится завод. Он оказался как раз на границе, но на нашей стороне. Располагался завод в маленьком городке Нойштадте (4000 жителей). На заводе нашли бочки, в которых находилось около 100 тонн окиси урана».

Ю.Б. Харитон и И.К. Кикоин вывезли находку на советскую базу под Берлином. Этот уран помог нам на годраньше пустить реактор для получения плутония, так как в тот период отечественная добыча урановой руды еще значительно отставала от нараставших потребностей.

Небезынтересно сравнить работу нашей и американской инспекции в Германии. Деятельность «Алсос» обеспечила США 1100 тоннами урановой руды. Она была найдена тоже в небольшом городке – Страсфурте близ Магдебурга, на одном из заводов. Американцы, как и члены нашей миссии, в начале не были полностью уверены, что этот город находится в их зоне оккупации, ведь соединение советских и союзнических войск произошло именно на севере Германии. Опасения по поводу возможности более быстрого продвижения советских войск заставили американцев торопиться. Они преуспели, и к моменту встречи союзных армий часть руды уже была отправлена в Тулузу (Франция), а оттуда через океан в ОК-Ридж. И вскоре она пригодилась для «Малыша». Заметим, что руда, найденная американцами, была разных видов – частью концентраты, частью оксид урана.

Но это была лишь одна часть деятельности «Алсос» в Германии. В то время как наши специалисты уделяли основное внимание поиску и вывозу урановой руды, американцы, не пренебрегая аналогичными действиями, главные усилия сосредоточили на том, чтобы вывести ученых-ядерщиков. Им повезло больше, чем нам, с той точки зрения, что все наиболее видные немецкие физики стремились к началу оккупации Германии оказаться в западной ее части. Борис Паш, возглавлявший «Алсос», гонялся за ними по всей той части территории Германии, которая оказалась в сфере влияния западных стран. В окрестностях Хехингена он обнаружил всех немецких физиков-ядерщиков, кроме Отто Гана, которого разыскал два дня спустя в Тайльфингене, и Вернера Гейзенберга, найденного немного позже в Баварии вместе с семьей в загородном доме. Впоследствии именно эту акцию интернирования немецких физиков-атомщиков Б. Паш рассматривал как главную заслугу своей деятельности в «Алсос». Наверное, так оно и было, ибо живой ум человека всегда дороже любого, самого ценного, вещественного продукта. Не случайно американцы всегда большое значение придавали организации «притока мозгов» в США, чем простому получению информации.

В 1945-1946 годах работа по конкретизации различных направлений отечественного атомного проекта дала свои первые результаты. Была разработана программа создания атомной бомбы. Вышла она из недр Лаборатории № 2 и включала общую характеристику объемов и содержание научно-исследовательских работ и разработок в области ядерной физики, геологии, металлургия урана, технологии разделения изотопов, получения плутония. Предусматривала она также строительство предприятий, которые должны были составить производственную базу ядерного оружейного комплекса.

За предельно короткий срок, объяснявшийся в значительной мере введением после создания Спецкомитета и ПГУ не объявленного чрезвычайного положения в промышленности (все заказы и требования атомной промышленности удовлетворялись в первоочередном порядке), был запущен циклотрон для получения плутония. Его электромагнит обладал массой 50 тонн, сердечник был изготовлен из железа высочайшей частоты. На этом циклотроне был получен первый не только в нашей стране, но и в Европе плутоний. Произошло это событие 18 декабря 1947 года. Над промышленной технологией получение плутония работала научно-исследовательская группа в Радиевом институте под руководством академика В.Г. Хлопина.

Первый успех был достигнут и в разработке технологии выделения плутония из облученного урана. Его первые миллиграммы были получены в Лаборатории № 2 группой ученых, которую возглавлял брат И.В. Курчатова, Борис Васильевич Курчатов. За годдо этого, 25 декабря 1946 годах. В 18:00 была осуществлена управляемая цепная реакция деления урана. В 14:00 была закончена кладка последних слоев графита. В одном из помещений Лаборатории № 2 остались только И.В. Курчатов и его ближайшие помощники – И.С. Панасюк, Е.Н. Бабулевич, А.К. Кондратьев. Участвовали в этом событии и уполномоченный Совета министров СССР Н.И. Павлов и Л.П. Берия. И.В. Курчатов сел за пульт управления. Регулирующие стержни стали медленно подниматься. Послышался первый щелчок прибора, регистрирующего радиоактивность, потом второй, третий… десятый… Частота щелчков нарастала. Началась цепная управляемая реакция деления урана, первая в Европе.

Проблема получения ядерных материалов – одна из центральных в деле создания атомного оружия. Работа над опытным уран-графитовым реактором шла параллельно с подготовкой строительства промышленного производства делящихся материалов. Уже 26 сентября 1946 года Ю.Б. Харитон направил А.П. Завенягину техническое задание на проектирование цехов по производству плутония и урана-235, в которым были изложены требования к размерам суточной выработки, качеству, составу и чистоте металлов. Этот документ был подготовлен специалистами трех исследовательских центров – Ленинградского радиевого института, Лаборатории № 2, и в ту пору его филиала под названием КБ-11, о котором рассказ впереди.

2 октября 1946 года в Спецкомитет были направлены предложения по проектированию цехов для получения металлических плутония-239 и урана-235. С конца 1946 годна Урале началось возведение завода № 813 по производству урана-235 и завода № 817 по производству плутония-239. Отливки из металлических ядерных материалов было решено делать в цехах, удаленных на 30-50 км от основных зданий завода № 817.

Темпы выполнения намеченных планов были достаточно высокими, и понадобилось всего около двух лет, чтобы возвести все основные сооружения заводов к концу 1948 года. Промышленное производство делящихся материалов было налажено.

Вот как вспоминает об этих событиях один из главных кураторов атомного проекта М.Г. Первухин: «Наконец, наступил долгожданный день, когда монтаж реактора был закончен, началась загрузка урановых блочков. Игорь Васильевич лично руководил этим ответственным делом и следил по приборам за фоном потока нейтронов, чтобы не пропустить момент, когда начнется цепная реакция. Все шло нормально, наступил ожидаемый момент, реакторы ожил. Началась незатухающее цепная реакция. К нашему большому удовлетворению пуск и работа химического завода прошли вполне нормально. Здесь следует отметить большую заслугу академика В.Г. Хлопина и его ближайших сотрудников из Радиевого института, которые разработали вполне устойчивый и надежный химический процесс отделения плутоне от урана и радиоактивных осколков. Таким образом, весь комбинат с уран-графитовым реактором в 1948 году вступил в строй и началась наработка плутония. Руководя непосредственно всеми стадиями работы по уран-графитовому реактору, Игорь Васильевич не упускал из своего поля зрения другие направления работ по атомной проблеме. Он был постоянно в курсе хода работ по диффузионному и электромагнитному разделению изотопов урана. В том же 1948 году было завершено строительство завода по диффузионному методу разделения, технологический процесс которого был разработан под научным руководством И.К. Кикоина, приглашенного для этой цели Курчатовым. Разработка электромагнитного способа разделения изотопов урана велась под руководством А.И. Арцимовича, привлеченного для этой работы тоже Игорем Васильевичем. И.В. Курчатов также был в курсе работ А.И. Алиханова по проектированию реактора уран-«тяжелая вода».

Первые серьезные успехи реализации атомного проекта и темпы их достижения позволили в ноябре 1947 года сделать официальное правительственное заявление о том, что секрета атомной бомбы для СССР больше не существует. В отношение секрета такое заявление было абсолютно обоснованными. Но, для подтверждения заявленного, вполне реальным продуктом – атомной бомбой, предстояло сделать еще очень много. Позже, оценивая начальный этап истории отечественной атомной программы, И.В. Курчатов писал: «Советские ученые начали работы по практическому использованию атомной энергии в тяжелые дни Великой Отечественной войны, когда родная земля была залита кровью, когда еще разрушались и горели наши города и села, когда не было никого, кто не испытал бы чувства глубокой скорби из-за гибели близких и дорогих людей. Мы были одни. Наши союзники в борьбе с фашизмом – американцы и англичане, которые были впереди нас в научно-технических вопросах использования атомной энергии, вели свои работы в строго секретных условиях и ничем нам не помогали…» Да, изоляция СССР от мирового потока научно технической мысли, отстранение его от международного сотрудничества в области промышленности, осуществленные его союзниками по антигитлеровской коалиции, предопределили особенности методов и способов реализации отечественного атомного проекта. Его главной чертой стал мобилизационный характер. Все было поставлено на карту с целью максимально эффективного использования внутреннего интеллектуального и производственного потенциала, концентрации усилий на решающих направлениях, обеспечение надежной проверки разведывательных данных. К разработке и реализации проекта было привлечено огромное количество различных организаций, научно-исследовательских и опытно-конструкторских, а также предприятий бурно развивавшегося в военные годы оборонного комплекса.

Но… По мере продвижения вперед в деле создания отечественного ядерного оружия становилось все более очевидным, что для успешного завершения программы необходима особая научно-исследовательская организация, которую предстояло создать заново. Обрисовался и круг проблем, которые эта организация должна была решить в кратчайшие сроки. Вот только некоторые из них: разработка количественной теории газодинамических и ядерно-физических процессов, изготовление необходимых прецизионных деталей из взрывчатых веществ, создание методов определения свойств различных веществ при сверхвысоких давлениях и многое-многое другое. Постепенно подошли к мысли о насущной потребности иметь крупный комплексный институт с полигонами, лабораториями самого разнообразного типа, со специальной измерительной техникой, соответствующими опытными заводами, целиком и полностью ориентированными на создание атомной бомбы.

Наш путь в этом направлении был очень похож на путь американцев. В ходе создания своего ядерного оружия, приняв «Манхэттенский проект», американцы пришли к необходимости создания Лос-Аламосской лаборатории. Наметив основные вехи отечественной атомной программы, и мы приступили к строительству собственного ядерного центра. Такой же была и дорога англичан к своему атомному учреждению в Олдермастоне.

Тем не менее, любая тождественность процессов в истории относительна. Она связана с сутью процессов, стратегической линией их развертывания. Но общее, как правило, выражается в виде форм, имеющих очень большое своеобразие. Особенно это касается нашего атомного проекта.

Неповторимость отечественной истории не могла не наложить на отечественный атомный проект свой отпечаток. Как же начиналась судьба первого ядерного центра страны, ныне Российского федерального ядерного центра – Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики? Какими были первые страницы истории города-объекта, прошедшего через десятилетия секретного существования, известного теперь всему миру, как Арзамас-16 или Саров?

Глава 6. Под сенью глухих мордовских лесов

Начало истории первого отечественного ядерного центра принято датировать апрелем 1946 года. 9 апреля 1946 года было принято закрытое постановление Совета министров СССР о создании конструкторское бюро при Лаборатории № 2 Академии наук СССР. Названо оно было КБ-11. Задача этой организации в решении комплекса проблем строительство новой атомной промышленности становилась предельно ясно и четко – создать «изделие», то есть атомную бомбу.

Указанным постановлением определялось и руководство КБ-11. Его начальником назначен Павел Михайлович Зернов, главным конструктором – Юлий Борисович Харитон. Самой организации еще не было, и этим двум людям, каждому из которых было чуть больше 40 (Зернову – 41, а Харитону – 42), предстояло возглавить трудный процесс ее становления, а затем и практического осуществления атомного проекта.

Принципиальному решению о формировании научно-исследовательской и опытно-производственной базы для создания первых образцов нового оружия предшествовало обсуждение в Первом Главном управлении вопроса о ее месторасположении. Оно должно было отвечать ряду особых требований. Поскольку планируемая работа была сверхсекретной, это место не могло находиться в густонаселенных местностях и рядом с большими городами. Более того, его предстояло «закрыть» от любого любопытного взора. Европейская часть России, как известно, равнинна и естественной защитной преградой мог быть только лес. Конечно, можно было бы укрыться за горами или в глухих лесах Сибири, либо на любой другой малообжитой территории страны. Российские просторы позволяли это сделать. Не позволяло другое – послевоенная разруха, дефицит всего и вся, ограниченность тех ресурсов, которые страна могла выделить для своей ядерной программы. Ради секретности нельзя было поэтому позволить себе забраться с атомным проектом в слишком далекую глушь. В этом случае пришлось бы многократно увеличить расходы на обеспечение инфраструктурной связи с Москвой, научными учреждениями столицы, центрами снабжения. А связь должна была быть оперативной. Так что вариант «далеко от Москвы» с самого начала не подходил.

Малонаселенность и близость к Москве были не единственными требованиями. Необходима была достаточно обширная территория. Ведь предстояли большие объёмы работ со взрывчатыми веществами. Для этого нужны полигоны, специальные площадки, специальное складское хозяйство и т. п. Кроме того, принималось во внимание, что в абсолютной «пустыне» начинать подобное дело тоже было невозможно. Должны были быть хоть какая-то начальная материально техническая база и энергетические мощности.

Итак, был нужен некий «медвежий угол» в лесном массиве, расположенном не очень далеко от столицы с элементами индустриального производства.

При обдумывании территориальной привязки будущем ядерного центра первое, что подворачивалось под руку руководителю ПГУ Б.Л. Ванникову, были предприятия его Наркомата боеприпасов. Частично они уже отвечали тем необходимым требованиям в силу своего оборонного характера. Да и судьба многих из них в условиях предполагавшейся после войны демилитаризации была проблематичной. Поэтому имело смысл использовать одно из подобных предприятий, наиболее подходившее для реализации поставленных целей.

В конце 1945 года в ПГУ была сформирована инициативная группа, в которую вошли заместитель Б.Л. Ванникова по Наркомату боеприпасов П.Н. Горемыкин, а также руководители будущего объекта – Ю.Б. Харитон и П.М. Зернов. Перед ними была поставлена задача определиться с местом для строительства КБ-11. Первые три месяца следующего года группа, вместе и поодиночке, ездила по стране, присматривалась к разным предприятиям и территориям. Но выводы поначалу были неутешительными. Подходящего по всем параметрам «уголка» никак не могли найти.

В числе мест, подвергшихся досмотру, был и завод номер № 550. Здесь 2 января 1946 года побывал Горемыкин. Однако, как и в ряде других случаев, оценки возможных перспектив его использования в качестве базы для строительства КБ-11 не последовало.

Этот завод был расположен в поселке Сарова, славившемся некогда известным всей России монастырем. Монастырь к этому времени уже давно не действовал. Однако его былая слава – не единственная особенность этих центральнороссийских мест. В ту эпоху большинство бывших монастырей России стали опорными пунктами системы ГУЛАГ. Саровский не был исключением. Наряду со многими он был на учете в этой системе и неоднократно использовался для содержания заключенных. В данных обстоятельствах это понималось скорее как плюс, чем минус. С самого начала реализации планов грандиозного строительства по созданию ядерного центра предполагалось использовать рабочую силу ГУЛАГа.

Итак, монастырь – ГУЛАГ – ядерный центр. Это далеко не все вехи, удивительно богатой событиями истории этих мест, в который соединялось, казалось бы, совершенно несоединимое…

Перелистаем и мы некоторые страницы этой истории, убедимся, как много в ней интересного и неожиданного…

Дыхание веков

Восточный район Мещерской низменности среднерусской равнины. Реки с медленным, плавным течением. Сосновые и еловые, мрачновато-темные и светлые лиственные леса с чащобами, болотами, веселыми березовыми опушками. Место слияния двух речек – Сатиса и Саровки. Название рек происходит от исчезнувших древних мужских мордовских имен – Сатис и Саров. Последний, видимо, под русским влиянием принял женский род, благодаря чему сочетание обоих названий приобрело поэтическую окраску – брат Сатис и сестра Саровка.

Русь домонгольская… В эпоху Древней Руси место будущего ядерного центра относилась к так называемой Мордовской земле (междуречье рек Цны, Оки, Волги и Суры). Жили здесь преимущественно мордовские племена. На западе вдоль реки Вад располагался большой лесной массив, который, перекинувшись через реку Мокша, шел далее к Мурому, образуя знаменитые Муромские леса.

В северо-восточной части территории проживало более многочисленное мордовское племя эрзя, на юго-западе – племя мокша. Вели оседлый образ жизни, занимались преимущественно пахотным земледелием и разведением скота. В ХХ-XII веках начался процесс распада родового строя. С начала формирования феодальных княжеств все чаще происходили междоусобные столкновения. На западе по реке Оке мордва граничила с сильным Черниговским княжеством, крупный город, которого, Муром, образованный в 860 году, находился совсем рядом с мордовскими поселениями. В 1127 году Муромо-Рязанское княжество выделилось как самостоятельное из княжества Черниговского, а к середине XII века в результате дальнейшего процесса феодального дробления из него образовались два удельных княжества – Муромское и Рязанское.

Древняя Русь переживала не самый лучший период своей истории – период феодальных распрей и междоусобиц. И все это время местность, где образовался спустя века город с ядерным центром, находилась на границе, разделявший племена, земли, княжества, и, естественно, была свидетелем частых конфликтов, решавшихся с помощью силы.

В княжествах Древней Руси феодальное закрепощение крестьян шло более интенсивно, чем у мордвы, поэтому многие русские, не желая мириться с подневольной жизнью, переселялись на свободные, малонаселенные просторы Мордовской земли, главным образом в ее северо-восточную часть. Мордва не препятствовала новым соседям. С русскими у нее складывались дружеские взаимоотношения. От русских мордовские племена перенимали более совершенные способы земледелия и более высокую культуру. С течением времени численность русских переселенцев стала значительной, возникли целые селения и местности с преимущественно русским населением, проживавшем под властью мордовских князей. В отличие от простого люда князя плохо ладили между собой. Воевали и русские князья с мордовскими и мордовские друг с другом.

Для защиты от нападения соседей населённые пункты обносились рвами и земляными валами, на которых ставился высокий частокол. У русских такие укрепления назывались острогами, а у мордвы – твердями.

В середине XII века возросло значение Владимиро-Суздальского княжества, в состав которого вошло и Муромское. В 1220 году в результате похода великого князя Юрия Всеволодович граница Владимиро-Суздальского княжества была передвинута к устью реки Оки и здесь был заложен город крепость – Нижний Новгород. Завоевательные походы Юрия в Мордовские земли предпринимались неоднократно: в 1226, 1228, 1229 и 1239 годах. В итоге значительная территория племени мокша попала под влияние Владимиро-Суздальского княжества.

Еще до этих походов в оборонительных целях, в местах нынешнего ядерного центра мордва возвела твердь. По тем временам это был град «яки царственнейший прочих», как утверждает предание. В числе многих других он был захвачен и заселен русскими. О пребывании их здесь свидетельствуют археологические находки, в частности, кресты. Ни мордва, ни последние владельцы «царственнейшего града» – золотоордынцы не исповедовали христианство, а потому каменные кресты не могли быть завезены ими как военные трофеи. Очевидно, они сохранились со времен пребывания в городе русских, перед захватом его монголо-татарами.

В 1239 году, после разорения Рязанского, Московского и Владимирского княжеств, южнорусских земель и города Киева, монголо-татарские орды вторглись в Мордовские земли. Летопись гласит: «Того же лета на зиму, взяша татарове Мордовскую землю, и Муром пожгоша, и по Клязьме воеваша. И град святыя богородица Гороховець пожгоша, а сами идоша в станы свои, и сами не видяху и где кто бежит…»

В 1298 году земли по берегам рек Алатырь, Мокша, Сарма, Сатис были захвачены татарским князем Бахметом, выходцем из Золотой Орды. Места были богатые и привольные, и князь решил здесь укрепится. Свою роль сыграло и то, что вследствие распрей в Золотой Орде Бахмет не хотел туда возвращаться. Имевшиеся в этих местах мордовские тверди и русские грады были превращены в опорные пункты захватчиков. В их числе была и та крепость, которая существовала на месте ядерного центра. В те времена ей дали имя Сараклыч (по другим источникам – Сараклы). В переводе с татарского это означает «желтый кинжал» или «желтая сабля». Существует множество легенд о происхождении названия. Вот некоторые из них.

У князя в 1310 году родился сын-первенец. Произошло это событие на рассвете с первым лучом солнца, прорезавшим тьму, как кинжал. Поэтому и наречен был княжеский отпрыск именем Сараклыч. Так же был назван и город-крепость.

Другая версия связывает имя крепости с понятием «город желтых» (т. е. монголов) с саблями.

Есть и третье предположение, исходящие из того, что данное название очень точно соответствует описанию местности. От материкового высокого берега точно на запад отходит клинообразный холм. У самого его подножия протекает с севера река Сатис, а с юга – Саровка. В конце холма они сливаются. Осыпи крутых берегов холма имели выходы минерала доломита желтого цвета. Вот почему место и крепость были названы «желтым кинжалом».

Крепость Сараклыч была большой и хорошо укрепленной. Она делилась на четыре града, разделенных рвами и валами, что делало их как бы самостоятельными оборонительными рубежами. Три небольших града размещались на узкой части холма, а четвертый, значительно крупнее, был огражден с восточной стороны более чем двухкилометровым высоким валом, высотой примерно 6 м, и глубоким рвом, проходившими по дуге от одной реки к другой, и местами, вписывавшимися в природный овраг. Это укрепление называлась «татарским валом». 650 лет существовал этот вал. Время сделало его ниже и ровнее, но к моменту начала строительства ядерного центра он все еще впечатлял своими размерами. Срыли его только 1956 году.

А сам Сараклыч существа почти век. В XIV веке отношения Золотой Орды и русских княжеств были уже иными. Активно шел процесс объединения русских земель вокруг Москвы. Укреплялись Суздальско-Нижегородское княжество, расширявшее свои границы на восток, вдоль берегов Волги до устья реки Суры. Проводились акции «возмездия». Так, объединенные войска Суздальско-Нижегородского и Московского княжеств под руководством городецкого князя Бориса и московского воеводы Федора Скибло зимой 1377-1378 годов предприняли успешный поход против монголо-татар в Мордовских землях. Во время похода была захвачена и разорена золотоордынского крепость Сараклыч. Но она была восстановлена. Тем не менее в 1389 году крепость пала. По одному из преданий ее разрушили мордовские племена, жившие рядом. Долго они терпели грабежи татарского князя, взимавшего с них дань, но в конце концов не выдержали его расправ, напали на крепость и сожгли его дотла. Другая версия, не расходясь с первой по дате, утверждает, что русские войска под началом князя Бориса, городецкого воеводы, воодушевленные победой Дмитрия Донского на Куликовом поле, осадили город. Им помогало мордовское население. Девять дней длилась осада, татары не выдержали и бежали в глухие темниковские леса. Город-крепость был разорен.

Его старое названия постепенно забывалась, появились новые, например, «Старое городище». Были такие, которые отражали эмоциональные впечатления людей от увиденного безмолвного величия развалин в дремучем лесу – «Черный город», «Чертово городище».

После бурных событий, связанных с нашествием и изгнанием монголо-татар, история как бы забыла об этих местах. Нет никаких свидетельств, даже преданий о том, что здесь происходило. В течение последующих почти трех столетий рвы и валы крепости, как и весь холм, где раньше стоял город, поросли густыми непроходимыми лесами. Тишина и забвение пришли на эту землю…

А в XVI веке в ближайшей округе один за другим стали возникать православные монастыри. В 1555 году в Арзамасе был построен большой мужской Спасский монастырь. В 1580 году здесь же был открыт Никольский женский монастырь. К XVII веку в этом небольшом русском городке насчитывалось уже три мужских и два женских монастыря. В 1670 году на противоположном берегу Мокши был возведен вблизи Темникова, рядом с имением знаменитого русского адмирала Ф. Ушакова, Санаксарский монастырь. Кстати, в этом монастыре он нашел свой последний приют. А вскоре монастыри поменьше были основные в Краснослободске. В окрестностях появилось много монахов отшельников.

Во второй половине XVII века старое городище бывшей золотоордынской крепости Сараклыч привлекло внимание монахов-пустынножителей. Длительность их пребывания здесь была разной. Зачастую, прожив некоторое время, монахи не выдерживали лишений и покидали старое городище. Случалось и так, что их изгоняли «вольные стрелки» Муромских лесов, промышлявшие разбоем на дороге Ардатов-Темников. Но с 90 годов семнадцатого столетия в бывшей крепости появились постоянные жители. Одним из первых был монах арзамасского Введенского монастыря Исаакий. Он положил начало монашескому обживанию старого городища. Получив звание иеромонаха с именем Иоан и став настоятелем Введенского монастыря, Исаакий летом 1805 года отправился в Москву с челобитной для получения разрешения на строительство в старом городище церкви. Московским архиереем на челобитной была учинена такая резолюция: «Дать благословенную грамоту церковь строить». Всего за 50 дней силами крестьян близлежащих деревень в старом городище была возведена первая деревянная церковь. 16 июля 1806 года она была освящена.

Этой датой открывается новый период истории этих мест – монастырский. Начался он с Сатисо-Градо-Саровской пустыни, функционировавшей как мужской монастырь. Много загадочных страниц имеет его история. В XVIII веке это и политический процесс (так называемое саровское дело»), и «смутное время» середины века, и строительный бум 70-х годов, когда был возведен Успенский собор – краса и гордость не только монастыря, но и всей округи. Строили его всего 7 лет.

Общероссийскую славу и известность монастырь приобрел не сразу. Но постепенно число паломников росло, и Саровская пустынь приобретала статус русского православного Иерусалима. Росли пожертвования, монастырь благоустраивался, создавал свои подворья в Москве, Тамбове, Темникове, Арзамасе. Накопленные богатства и популярность среди населения помогали успешно пережить стихийные бедствия. А их в истории монастыря было немал: буря 1823 года, землетрясение 1828 года, многочисленные, регулярно повторявшиеся пожары, уничтожавшие как постройки самого монастыря, так и окружавшей его лес. Это наносило большой урон экономике монастыря, так как основные доходы он получал от продажи леса.

Взошла звезда Саровского монастыря на рубеже XIX и XX веков. Его слава связана с именем Серафима Саровского, жившего в монастыре, потом в отшельничестве недалеко от него, и вновь в монастыре в течение более полувека.

Серафим Саровский был причислен к лику святых решением Святейшего Синода Русской православной церкви 29 января 1903 года. Официальная церковная церемония канонизации состоялась в Саровском монастыре в годсемидесятилетия со дня его смерти. На торжествах присутствовала вся императорская семья.

Нынешние жители Сарова, энтузиасты история этих удивительных мест, восстановили по многочисленным источником ту картину, которую являл собой монастырь в начале ХХ века: «Внезапно из-за крутого поворота показался долгожданный Саровский монастырь… Многочисленные купола церквей отливают золотом. Огромная колокольня четырехъярусным столбом уходит в небо. Прежде чем ступить на территорию монастыря, необходимо перейти деревянный мост через быстрый и чистый Сатис. От моста вверх уходила улица, образованная зданиями многочисленные гостиниц. Заканчивалась улица колокольней, рядом с которой был базар. Забора вокруг монастыря не было, его заменяли двухэтажные монашеские кельи. По углам и над восточными воротами стояли высокие башни с длинными острыми шпилями, украшенными флюгерами в виде развивающихся флагов. Внутри монастырского двора паломника поражали красотой два пятиглавых собора – гордость монастыря…» Жемчужиной Сарова называли Успенский собор, его золоченые главы уходили ввысь на 60 метров.

К началу ХХ века саровский монастырь был одним из самых богатых и благополучных в Центральной России. Он владел 26 тысячами десятин земли, имел различные мастерские, лесопильню, маслобойню и другие мелкие специализированные производства. Доход получали в основном от лесоразработок, которые велись силами наемных работников. Строевой лес отправляли во все концы страны и даже за рубеж. Монастырь был не только крупным землевладельцем, но и вкладчикам капитала. Первая сумма в банк под проценты была положена в 1813 году, а через 100 лет капитал монастыря составлял около миллиона рублей в ценных бумагах.

Октябрьская революция 1917 года, начавшись в центре, постепенно вовлекла в свою орбиту российскую глубинку. Традиционно замкнутая жизнь Саровского монастыря дала первые трещины уже в 1918 году, когда выполнялся декрет СНК от 20 января 1918 года. Темниковский уком принял решение, запрещавшее использование наемных работников в монастырях, а также объявлявшее конфискационные мероприятие в отношении имущества монастырей. Но бурные годы гражданского противоборства реализацию этих решений отложили. Только к концу 1921 года имущество Саровского монастыря было объявлено народным достоянием. Минуло еще 6 лет. Но и они прошли как бы стороной, не особенно нарушив спокойствия, устоявшихся ценностей и образы жизни обитателей монастыря. Однако весна 1927 года стала для него роковой.

24 марта 1927 года было принято правительственное решение о ликвидации Саровского монастыря. Монастырь перестал существовать. Монахи и служители церкви освободили монастырь, имущество и здания конфискованы и переданы в ведение Нижегородского управления НКВД.

После кровопролитной гражданской войны Россию захлестнуло безпризорство. На базе бывшего монастыря решили организовать детскую трудовую коммуну. Так в этих местах в 1928 году обосновалась детская трудовая коммуна № 4 имени В.В. Шмидта. Главным методом воспитания был труд. Для обучения вчерашних беспризорников рабочим специальностям в коммуне была создана школа-фабрика по изготовлению поделок из дерева и металла.

Газета «Завод и пашня» 8 января 1929 года писала, что в коммуне «около 4000 свезенных со всех сторон СССР, занимавшихся бродяжничеством и воровством беспризорных. Вначале их везли сюда «гуртами», всех без разбора. Зато они и бежали отсюда тоже «гуртами». Теперь в коммуну принимают только тех, кто работает».

Эта же газета сообщала, что перед коммуной открываются новые перспективы в связи с тем, что задумано строительство ветки узкоколейной железной дороги, присоединяемой к действующей узкоколейке старого железоделательного завода.

Весной строительство действительно развернулось. Первый поезд по узкоколейке, построенной силами воспитанников коммуны, прибыл в поселок Сарова в конце 1930 года. Так вчерашние беспризорники оставили в истории этих мест свой след, обеспечив самое первое, хотя и очень несовершенное, железнодорожное сообщение с транспортной сетью страны, и в первую очередь с центром региона – Нижним Новгородом.

Новая власть с беспризорностью постепенно справилась. В ноябре 1931 года трудовая коммуна поселка Сарова была закрыта. Но, как говорится, «свято место пусто не бывает». А в те времена почти всеми святыми местами (в прямом значении этого слова) распоряжался НКВД. Руководство этого ведомства решило на базе трудовой коммуны Сарова организовать исправительно-трудовую колонию для подростков и взрослых заключенных.

Вскоре силами заключенных поселка был построен завод спортинвентаря. Собственно, завод слишком громкое слово. Фактически это был один одноэтажный производственный корпус. Правда, была возведена теплоцентраль.

В ноябре 1938 года СНК СССР принял решение о ликвидации Саровских исправительно-трудовых учреждений НКВД. Все здания, оборудование и имущество отныне переходили в ведение Народного комиссариата машиностроения СССР. Почему именно к нему? Дело в том, что конце 30-х годов был принят целый ряд партийно-правительственных решений, касавшихся создания широкой сети небольших машиностроительных заводов. Сделано это было с целью последующего наращивания производства военной продукции – мир стоял на пороге войны. В частности, в 1938 году ЦК ВКП(б) и Совнарком СССР приняли постановление о развитие кузнечнопрессового производства. Одновременно Главное управление, ведавшие этим производством, получило задание на выпуск артиллерийских снарядов.

Когда Наркомат машиностроения обрел право на все, что располагалось в Сарова, он обязал ГУ кузнечнопрессового оборудования организовать здесь машиностроительный завод. По новой, утвержденные сверху номенклатуре, саровский завод должен был производить как кривошипные прессы холодной штамповки, так и осколочно-фугасные снаряды калибра 152 миллиметра.

Это задание потребовало расширения мощностей старого Саровского производства спортивного инвентаря. Вскоре началось строительство цеха чугунного литья, термически-штамповочного и инструментально цехов, а также склада снарядов и компрессорной станции. В 1939 году реконструируемый завод начал давать продукцию.

В начале следующего года была изготовлена установочная партия корпусов тяжелых снарядов калибра 152 миллиметра. Она прошла военную приемку и пошел массовый выпуск.

С началом войны саровский машиностроительный завод перешел на двухсменную работу. Отражение на фронте фашистской агрессии сделало и тыл, и фронт – трудовым. Продолжительность рабочей смены была 10 часов и больше. В месяц рабочим предоставлялось всего 2 выходных дня. Очередные отпуска были отменены. Вместо них выплачивалась денежная компенсация. План выпуска снарядов заводу был резко увеличен. К этому времени мощности завода позволяли производить уже до 10 тысяч штук корпусов снарядов в месяц.

В 1941 году Указом Президиума Верховного Совета СССР был образован Народный комиссариат боеприпасов. Саровский машиностроительный завод был передан в его ведение. Теперь он стал предприятием оборонного значения и получил номерной знак – завод № 550.

Военная угроза нашему Отечеству решающим образом повлияла на кардинальные изменение профиля Сарова. Конечно, уже в 20-30-е годы исчезли монашеские кельи, но связь Сарова с обороной страны окончательно определилась в грозные предвоенные и военные годы.

С конца 1942 года на заводе № 550 началась подготовка к выпуску новой продукции. Ею стали комплекты деталей снаряда М-13 для реактивных минометов – знаменитых «катюш». Их окончательная сборка производилась на заводе «Красное Сормово» в городе Горьком. Начиная со второй половины 1943 года, Саровский машиностроительный обеспечивал бесперебойные поставки этой продукции. К этому времени на заводе были созданы все основные виды производства, хотя и небольших мощностей – кузнечнопрессовое, инструментальное, ремонтно-механическое, а также электростанция (суммарная мощность составляла 600 киловатт) и автохозяйство. Оборудование было устаревшее. Цехи маленькие, условия труда тяжелые. Но всю войну труженики этого небольшого, затерянного в дремучих лесах предприятия делали все, что было в их силах для помощи своей сражающейся родине. За годы войны саровские машиностроители отправили в горький около 40 тысяч корпусов для снарядов «катюш».

Еще в годы войны, наряду с постоянным наращиванием производства военной продукции, на заводе № 550 проводилась работа по модернизации цехов, выпускающих прессы. В начале 1944 года было закончено строительство нового корпуса для цеха прессостроения. Его ввод позволил организовать выпуск фрикционных прессов с усилием 60 тонн и увеличить выпуск кривошипных прессов. Объем производства мирной продукции завода предполагалось увеличить путем очередной реконструкции и перехода на производство запчастей для сельхозмашин. Но все обернулось иначе.

Когда закончилась война с Японией и основные производства военного назначения завода № 550 были законсервированы, предприятие оказалось в довольно сложном положении. Причиной было молчание верхов. Еще в середине 1945 года Наркомат боеприпасов всем предприятиям, входившим в его ведение, предложил подготовить рекомендации по перестройке производства на выпуск продукции мирного назначения. Ряд предприятий получили новую номенклатуру, но связанную также с производством военной техники.

Руководство же Саровского завода никаких определенных указаний не получило. Собственные предложения завода к рассмотрению в верхах приняты не были. Единственным распоряжением был полученный в сентябре 1945 года приказ о прекращении производства боеприпасов. В 1946 годзавод вступил без четкой перспективы развития. Не внес ясности и упоминавшийся визит на завод заместителя министра Горемыкина. Наоборот, он усилил сомнения и неуверенность заводчан в завтрашнем дне. Представьте, в последний день 1945 года, накануне Нового года, на завод, где никто и никогда не бывал, приходит правительственная телеграмма. И на второй день нового, 1946 года, прибывает салон-вагон с двумя генералами (С Горемыкиным был еще один генерал из Наркомата госбезопасности). Приехавшие осмотрели завод, рабочий поселок, окрестности, взяли справку о технико-экономическом состоянии завода и в тот же день уехали, не сказав, зачем приезжали.

Откуда было знать саровчанам, что их завод уже фигурирует как одно из возможных мест для сверхсекретного атомного центра страны? Тем временем завод № 550 «поменял», разумеется, не по собственной инициативе, высшее начальство. 7 января 1946 года был опубликован Указ о создании Наркомата сельскохозяйственного машиностроения, в состав которого вошел завод № 550.

Названный Наркомат был достаточно своеобразным. Наряду с предприятиями, действительно отвечавшими этому названию, под его руководством были сосредоточены и такие, профиль которых был очень далек от производства сельхозмашин.

Глава 7. Выбор сделан!

В государственных высших инстанциях явно склонялись к выбору Саровского завода в качестве базы для создания ядерного центра. Однако прошло какое-то время, пока приняли окончательное решение. Видимо, полученная Горемыкиным информация о состоянии завода, имевшего неустойчивую энергетику, плохую транспортную связь и бедный жилищный фонд, не вдохновляла. Ясно было, потребуются колоссальные средства для превращения этого глухого места в атомный объект. С другой стороны, для руководства ПГУ привлекательным выглядело местонахождение завода, вокруг которого сравнительно легко было создать закрытую зону. Трудно было решить, что «перетягивает». И Б.Л. Ванников занял выжидательную позицию, решив продолжить «разведку». Более месяца шли поиски более подходящего в Московской и соседних областях. Но они так к ничему и не привели. О результатах, вернее об их отсутствии доложили Б.Л. Ванникову. Подумав, он предложил: «Поезжайте, посмотрите завод № 550 еще раз».

В группу обследования на этот раз вошли Ю.Б. Харитон, П.М. Зернов, И.И. Никитин, (представитель Ленинградского проектного института ГСПИ-11), ставшего в последствии головной организации в проектировании атомного центра. При знакомстве с П.М. Зерновым Ю.Б. Харитон припомнил, что, будучи в мае 1945 году в Германии, колеся по ее дорогам в поисках урана, он часто встречал колышки с табличками, на которых четким ровным почерком было выведено «Хозяйства Зернова». В разговоре выяснилось, что это тот самый Зернов. Заочная встречи с 45-го получила свое неожиданное продолжение почти через годздесь, в центре России.

Стремясь обеспечить полную секретность с самого начала, группа обследования не сразу поехала в Сарова. Вначале, для отвода глаз, посетили Ташинский (Первомайский) тормозной завод и только потом прибыли в поселок Сарова. Чтобы попасть сюда, надо было ехать по узкоколейки на дрезине. Предстояло пересечь большой лесной массив. Было это в самом начале апреля 1946 года. Дорога шла по заснеженному лесу, стоявшему высокой стеной по обеим ее сторонам. Лиственный лес был черен, его оживляли лишь часто встречавшиеся березняки. Однако преобладал хвойный лес из ели и сосны, их зелень скрашивала пейзаж ранней весны. По пути встречались железнодорожные разъезды с двумя-тремя домишками. Потом была узловая станция с небольшим поселком, откуда отходила ветка узкоколейки к заводу № 550 и рабочему поселку вокруг него. Проехав 75 км, дрезина остановилась на конечной станции. Слева от нее находился завод, а справа – его поселок. Перед полпредами новой ядерной эпохи предстал монастырь, его величественные, но неухоженные строения, непролазные дороги и постройки, не отличавшиеся ни архитектурным разнообразием, ни величиной. Рабочий поселок и многие производственные цехи располагались в бывших монастырских помещениях, было до 150 домов частного владения. Картина выглядела довольно унылой, послевоенная российская провинция не блистала достатком.

Но люди были такие же, как почти везде в России. Обходясь малым, честно и самоотверженно делали свое дело, самозабвенно любили эти места, знали их историю, увлеченно рассказывали о ней. Этим особенно отличался главный инженер завода № 550 Николай Александрович Петров. Гостей не особенно интересовало краеведение. Осмотрев монастырскую застройку и рабочий поселок, население которого составляло около 10 тысяч человек, главное внимание уделили осмотру самого производства, состоянию его мощностей. Побывали они в не работавших снарядном и термическом цехах, походили по действовавшим – прессостроительному, инструментальному и деревообрабатывающему. Ну, а окружающий лес и оторванность от «большой земли» были видны и без пояснений.

Пробыв в Сарове 1 и 2 апреля, группа московских гостей поблагодарила за гостеприимство и уехала, не объяснив причину приезда. Только один из гостей, уже поставив ногу на ступеньку дрезины, обернулся и произнес, обращаясь Иван Ивановичу Свертилову, директору завода: «Ну вот, считайте, что вы отмучились». Никто из оставшихся «мучеников» ничего не понял, но разъяснений ждать оставалось совсем недолго.

Об этой без преувеличения исторической поездке Ю.Б. Харитон вспоминает: «Это место нам понравилось, мы поняли, что оно для нас подходит». И все! Никому и в голову не пришло поразмыслит, а подходят ли новые прихожане самому этому месту. Но решение фактически уже состоялась.

Сегодня некоторые задаются вопросом, почему именно здесь? Прошлое можно объяснить по-разному, в том числе домысливая, догадываясь, предполагая. Но есть определенная совокупность фактов, которые требуют обязательного отражения. К этим фактам относится и то, что для людей, выбиравших место под ядерный центр первостепенное значение имели сугубо прагматические соображения. Вопросам же отношения к религии, памятникам культуры, связанным с православием, серьезного значения не придавалось. Таков был дух эпохи. Поэтому измышления о чьей-то злой воле, предопределившей месторасположение ядерного объекта в одной из святынь русского православия, на наш взгляд, скорее затемняет, чем проясняют понимание тогдашних обстоятельств. В рамках каждой исторической эпохи существуют свои реальности. И таковой реальностью ныне является Саров-Арзамас-16. С одной стороны, всеми признанный исторический центр православной религии, сыгравший большую роль в сохранении самобытности русских и России, и с другой – первый атомный город России, где закладывались основы отечественного военно-оборонного могущества, позволившего сохранить независимость страны.

В жизни, как правило, все происходит буднично просто. Так было и в данном случае. 13 апреля 1946 года комиссия, образованная Спецкомитетом при ПГУ в составе Б.Л. Ванникова, И.В. Курчатова, А.П. Завенягина, П.М. Зернова и Ю.Б. Харитона приняла решение о строительстве КБ-11 на базе завода № 550 и определила первоочередные задачи по развертыванию работ.

На основании этого решения в недрах ПГУ был подготовлен проект постановления Совета Министров СССР, который предписывал возложить проведение всех строительных работ на Главпромстрой МВД СССР. Это была головная строительная организация ведомства Л.П. Берии. Основные сооружения предполагалось возвести в две очереди. Для реализации поставленной задачи была создана специальная организация в рамках Главпромстроя – Стройуправление № 880 МВД СССР.

Учитывая важность и срочность строительства КБ-11, Ванников, Завенягин и Первухин приняли решение о начале строительства до выхода постановления Совета Министров СССР. Руководство Стройуправления № 880 было укомплектовано из числа работников Главного управления Главпромстроя, а его начальником был назначен подполковник Александр Сергеевич Пономарев.

19 апреля Б.Л. Ванников, будучи ещё в ранге министра сельскохозяйственного машиностроения, подписал приказ № 090 о передаче завода № 550 с оборудованием, кадрами, зданиями по состоянию на 1 апреля 1946 года Стройуправлению № 880 МВД СССР с целью проведения реконструкции и осуществления нового строительства.

Принятые решения, тем более подобного характера, в то время выполнялись исключительно оперативно. 25 апреля в пасхальное воскресенье на станции Шатки в перевалочной конторе завода № 550 появилась большая группа работника МВД, направлявшихся на завод в Сарова. По узкоколейке они были доставлены в посёлок. Среди них был и начальник Стройуправления № 880 подполковник А.С. Пономарев, его заместитель по контингенту (читай заключенным) подполковник И.С. Голов, а также работники МВД, возглавлявшие различные функциональные службы управления – транспорт, связь, снабжения и тому подобное.

В этот же день руководство завода было поставлено в известность о приказе начальника ПГУ Б.Л. Ванникова относительно передачи не только всех основных средств производства и ценностей, но и всех работников завода № 550 в подчинение Стройуправлению № 880. Работающих было 850 человек, производственные площади цехов составляли примерно 10 тысяч квадратных метров. «На следующий день, – пишет в своих воспоминаниях Н.А. Петров, – после вручения приказа и образования соответствующих комиссий по приему-передаче Пономарев попросил меня сопроводить его в отделении Госбанка. В Госбанке не знакомый никому подполковник вручил документ на открытие банковского счета на небывалую для банка сумму в несколько десятков миллионов рублей, что вызвало большое изумление сотрудников банка…»

Некоторое время после передачи завода новому владельцу работа здесь продолжалась: надо было изготовить новое строительное оборудование и инструменты. Затем завод был остановлен на коренную реконструкцию.

Самым «узким местом» для будущей стройки была дорога. Чтобы обеспечить бесперебойную перевозку быстро нарастающего объемом стройматериалов и оборудования, было решено передать узкоколейную дорогу (она принадлежала Первомайскому тормозному заводу) Стройуправлению № 880. При той централизации управления, которой отличалась Система, это было сделать несложно. Тем более, что министр машиностроения В.А. Малышев входил в состав Спецкомитета ПГУ. Интересно отметить, что дорога была отторгнута не навечно. Подписанный Малышевым и Завенягиным приказ от 6 мая 1946 года передал её со всеми сооружениями и обслуживающим персоналом в распоряжении СУ № 880 на период до 1 августа 1947 года. Сами «экспроприаторы» обязались привести дорогу в рабочее состояние, оснастить новым подвижным составом, а также беспрепятственно обеспечивать грузовые и пассажирские перевозки первомайцев. И это поездная связь между саровчанами и первомайцами действует до сих пор. Все блага (новые вагоны, более удобное расписание и т. д.), которых добивается ядерный центр для своих пассажиров, распространяются и на тех, кто едет в Первомайск, да и поезд так и называется – «Первомайский». Кстати, автор этой книги, будучи вторым секретарем ГК КПСС г. Арзамас-16, был непосредственно причастен к организации и первому отправлению состава с таким названием, которое состоялось 7 ноября 1987 года, в день 70-летия Великой Октябрьской социалистической революции. В тот день, на небольшой площадке перед вокзалом, на которой собрались горожане и пассажиры отправляющегося в Москву состава, второй секретарь ГК КПСС И.И. Никитчук выступил с напутственным словом.

Несколько модернизированная узкоколейки была единственным средством железнодорожного сообщения объекта с «большой землей» вплоть до 1950 года, в начале которого Совмин СССР принял решение о проектировании и строительстве новой железнодорожной ветки. Она была построена за годс небольшим со всеми необходимыми сопутствующими сооружениями. Протяженность составила 70,6 километра. Таким образом, только через пять лет после начала строительства КБ-11 была налажена вполне современная железнодорожная доставка грузов на объект, в том числе и специальных.

Быстрое развертывание строительства КБ-11 при крайне ограниченных возможностях, которыми тогда располагали, требовало сосредоточения распоряжением всеми материальными ценностями в одних или немногих руках. Этими «руками» на первом этапе строительства было СУ-880. Оно получило в свое подчинение не только завод № 550, но и Первомайский леспромхоз с лесозаводами и промкомбинатом. Через месяц этих активных организационных перестроек СУ-880 Главпромстрой МВД СССР имело на своем балансе основные фонды стоимостью в 32 с небольшим миллиона рублей. Так был создан первоначальный капитал для возведения объекта.

Само Стройуправление являлась одновременно и заказчиком, и подрядчиком, поскольку будущая заинтересованная организация КБ-11 только создавалась и не могла сразу выполнять функции титулодержателя. Предполагалось, что в дальнейшем само КБ-11 будет осуществлять полный контроль за приемкой всего, что строилось. Но, как говорится, самое постоянное – это временное. Не так-то просто оказалось обретающей силы организации «отнять» те полномочия, которыми располагал Главпромстрой на начальном этапе строительства. И уже в 1948 году разгорелись «баталии» между КБ-11 и руководством Главпромстроя по поводу передачи титульного списка стройки отделу капитального строительства объекта. Причины для этого были. В частности, неудовлетворенность темпами и качеством строительных работ. Но об этом позже.

В конце весны 1946 года самым насущным был вопрос о перечне объектов строительства, которые должны были быть отнесены к первой очереди КБ-11. С целью подготовки предложений в начале мая в Сарова приехали Ю.Б. Харитон и И.И. Никитин. Ими были определены первые объекты строительства и общая последовательность решения конечной задачи. Материалы, подготовленные по итогам этой поездки, были направлены в правительство. Они послужили основой для того решения, которое обозначало вторую важную веху в создании ядерного центра страны. В соответствии с постановлением Спецкомитета от 18 мая 1946 года за № 21 ПГУ представило проект постановления Совета Министров СССР «О плане развертывания работ КБ-11 при Лаборатории № 2 Академии наук СССР». 25 мая проект был представлен Б.Л. Ванниковым в Совет Министров СССР, получил подпись И.В. Сталина, и 21 июня 1946 года Совет Министров СССР принял постановление № 1286-525 о строительстве научно-исследовательской базы для реализации атомного проекта – КБ-11.

Постановлением были определены очень жесткие сроки решения поставленной задачи: первая очередь объекта должна была войти в строй 1 октября 1946 года, вторая – 1 мая 1947 года. Реальный объем капитальных вложений предусматривался в сумме 30 миллионов рублей.

Через 5 дней, один за другим, вышли два приказа. Первый по ПГУ, подписанный Б.Л. Ванниковым (№ 0205/04), второй – по Главпромстрою (№ 2-2443) за подписью А.Н. Комаровского. Каждый из руководителей конкретизировал постановление Совмина в части объемов работ и сроков их выполнения по своему ведомству.

Контроль за осуществлением первого этапа (проектные работы) возлагался на начальника Главпромстроя директора ГСПИ-11. Из ресурсов ПГУ (это были спецресурсы, на их создание работала фактически вся страна) для строительства КБ-11 выделялась все необходимое. В случае нехватки чего-либо предусматривалось «подключение» мобилизационных резервов страны. Детализация приказов поражает. В них расписаны до мелочей буквально все нужды объекта: от автотранспорта, технологического, энергетического и иного оборудования до мебели, ковровых дорожек, клея, бумаги, канцелярских принадлежностей; от кабельной продукции, стальной арматуры, то тканей, будильников, ниток, обуви, спецодежды и продуктов, необходимых для трехразового питания работников объекта. Анализ документов переписки объекта с Центром в 1946-1947 годах убеждает, что, несмотря на некоторую имевшуюся в Сарова начальную базу для строительства и последующего функционирования КБ-11, она была крайне незначительной. Начинали практически с нуля.

Содержание приказов Б.Л. Ванникова свидетельствуют также о том, что правительственными органами создавались особые условия материально-технического и финансового обеспечения стройки с целью создания ядерного центра в кратчайшие сроки. Так, отменялись лимиты на расходование горючего (и это – при острейшем его дефицит по всей стране), разрешалось выполнять все строительно-монтажные работы без утверждения проектов и смет с освобождением КБ-11 от регистрации штатов в финансовых органах (и это – при строжайшем режиме полной подотчетности и всепроникающего аппаратного контроля того времени), давались санкции на оплату труда по фактическим затратам, что являлось явным отступлением от общепринятого в стране порядка, а также на финансирование строительства через Госбанк по фактической стоимости (тоже поразительное для того времени нововведение). Руководству КБ-11 давалось право расходовать на премирование работников до 1,5-2% от фактической стоимость работ при условии их своевременного и качественного выполнения. Оклады работникам, направленных на объект, устанавливались с надбавкой в 75-100 %. Было утверждено 50 персональных оклада в пределах до 3000 рублей. Обеспечивалась льготное, продовольственное и промтоварное снабжение, разумеется, по меркам того послевоенного времени. Те, кто уезжал в Сарова, имели право забронировать свою жилплощадь в любом городе страны. На 600 человек, занятых на особо тяжелых работах, были выделены специальные лимиты дополнительного питания, в том числе 250 особых пайков усиленного питания для детей.

Разрушенная и обездоленная войной страна создавала режим наибольшего благоприятствования для людей, призванных обеспечить ей ядерный щит. Но этот режим нельзя представить себе доподлинно, если пользоваться даже мерками сегодняшнего времени. Вот какой эпизод из жизни работников объекта, относящийся к началу 1947 года, вспоминает А.И. Кораблев, один из строителей ядерного центра: «Тяжело было начинать. И с жильем тяжело, и разруха послевоенная давала себя знать… в первое время в столовой на столах косточки от компота горками лежали. Сладкого люди не видели во время войны, а тут – компот. По нескольку стаканов брали и как дети наслаждались компотом, обсасывали каждую косточку. Вроде бы мелочь, на первый взгляд, а характеризует обстановку, в которой работали, жили».

Интересен и такой факт. В числе первоочередных мер по созданию благоприятных условий для работы сотрудников объекта были приняты специальные решения о создании первой библиотеки. Формировался не просто производственный, но и научно-исследовательский коллектив, для которого принцип «не хлебом единым» был одним из основных. ПГУ выделило 5000 долларов на приобретение иностранных книг и журналов для библиотеки № 11 (так она проходила по первым документам). Эта, еще не существовавшая библиотека, была оперативно введена во все списки на получение литературы от специальной до художественной.

Сразу же был создан для нее начальный задел. Из госфонда было выделено 5000 книг.

В связи с трудностями железнодорожного сообщения решили на первых порах ставку сделать на воздушное сообщение. В распоряжение КБ-11 было выделено 3 самолета (СИ-47 и два ПО-2), из которых два было закреплено за Горьким, один – за Москвой. Самолет давали, как вспоминает А.Ф. Ковылов (он стал начальником специального аэродромов в 1947 году и являлся им почти до самой своей смерти) по первому же требованию: «Хоть два проси – дадут!» Перед 7 ноября 1946 года аэродром приняли в эксплуатацию, и с тех пор началось регулярное сообщение по воздушному мосту с Москвой. Каждый день совершалась по 2-3 рейса. Привозили станки, оборудование, даже пианино в багажник самолета запихивали. Разумеется, постепенно поток грузов уменьшился и режим работы аэродрома свелся к ежедневному полету в Москву и обратно.

Наряду с решениями, касавшимися организационных, строительных, бытовых сторон строительства и жизнь объекта, соответствующими документами определялись и задачи в области научно-исследовательской и производственной деятельности. Первый вариант плана этих работ, как показало дальнейшее развитие событий, был нереальным. В соответствии с ним перед КБ-11 была поставлена задача создать атомную бомбу в двух вариантах – урановую, с использованием пушечного сближения активных материалов (уран-235) и плутониевую со сферическим обжатием деталей из плутония-239. По завершении разработки намечалось проведение Государственных испытаний их зарядов на специальном полигоне. Наземный взрыв заряда плутониевой бомбы предполагался провести до 1 января 1948 годах, урановой – до 1 июня 1948 года.

Должны были также быть проведенными государственные испытания с бомбометанием с самолета образцов атомного оружия в виде авиационной бомбы. Также с двумя вариантами заряда. Намечалось, что испытаниям атомных авиационных бомб будут предшествовать их летные испытания без ядерных зарядов путем бомбометания с самолета по 5 штук, относившихся к каждому варианту. Первые 5 штук для плутониевой бомбы предполагалось представить к 1 марта 1948 года, а 5 штук для урановой – к 1 января 1949 года.

Таким был предварительный план работы КБ-11. Намеченные в нем сроки свидетельств о том, что на начальном этапе работы над атомным проектом ни руководители, ни сами исполнители не осознавали всю сложность создания научно-экспериментальной и производственной базы для производства ядерного оружия. Однако, понимание этого пришло довольно быстро. А пока бригада проектировщиков из ГСПИ-11, руководимая главным инженером проекта В.И Речкиным и его заместителем И.И. Никитиным бились над подготовкой всей документации по единому проектному заданию двух очередей строительства ядерного центра. По предварительным прикидкам, Центру необходимо на все про все отпустить 60 миллионов рублей. Готовый проект показал, что эта цифра была явно заниженной и требуется в два с лишним раза больше средств (по ценам 1945 года). И как бы ни хотелось руководству в Москве обеспечить «улицу с односторонним движением» для реализации атомного проекта с наименьшими затратами (приходилось поневоле считаться с возможностями разоренной войной страны), с началом реального строительства встали перед дилеммой: или пересматривать объёмы финансирования, или сокращать объёмы строительных работ. Все понимали, что как первое, так и второе – плохо, но приходилось выбирать.

При первом рассмотрение проектного задания Б.Л. Ванников и руководители Госплана высказали соображения относительно уменьшение затрат за счет сокращения масштабов строительных работ. Базировались они на выводах, сделанных в результате работы специальной комиссии. В нее входили представители трёх заинтересованных сторон: Центра (Н.А. Борисов, А.Н. Комаровский, А.С. Пономарев), КБ-11 (П.М. Зернов, Ю.Б. Харитон), проектировщиков (В.И. Речкин, И.И. Никитин). 23-25 января 1947 года комиссия инспектировала ход строительства объекта. Нашли возможным сократить стоимость строительства до 88 млн. рублей. Но единодушия между сторонниками в этом вопросе не было. Центр урезал, проектировщики заняли пассивную оборону, руководство КБ-11 высказало свое категорическое несогласие с намечавшимися сокращениями расходов и, соответственно, объемов строительства. Предложили свой вариант, который предполагал сохранение в проектном задании двух лабораторных корпусов, расширение ТЭЦ, ввод жилья объемом 12 тысяч квадратных метров. Все это удорожало строительство на 3,5 миллиона рублей. И цифра эта вроде бы небольшая, а сыр-бор разгорелся.

Окончательное решение принималось в Москве на совещании у А.П. Завенягина. В нем участвовали Борисов, Первухин, Курчатов, Зернов, Харитон, Речкин и другие. Ни одна из сторон «чистой» победы в этом споре не одержала. 14 февраля 1947 года Завенягиным было утверждено проектное задание на строительство КБ-11, исходившим из суммы почти 88 миллионов. Но сама эта сумма была перераспределена согласно тем предложениям, которые высказывались Зерновым и Харитоном.

Вся эта эпопея с утверждением финансирования объекта на начальном этапе его становления выглядит, может быть, и не очень занимательно для современного читателя. Но она довольно познавательна с точки зрения понимания условий реализации отечественного атомного проекта. Страна отдавала очень многое для этой цели. Однако это многое было несравнимо малым в сопоставлении с возможностями, например, благополучных Соединенных Штатов.

По постановлению Совета Министров СССР в первую очередь строительства, объекты которого предполагалось сдать к 1 октября 1946 года, входил опытный завод, создаваемый на базе реконструированных зданий завода № 550. Этих зданий, низких с деревянными перекрытиями, было всего семь. Территория самого завода была неблагоустроенна, во время дождей, особенно осенью, она становилась практически непроходимой. Вокруг цехов не было ни одного дерева, разве что торчали кое-где пни и видны были кусты бузины. Таков был задел для будущего уникального производства со сложнейшими технологиями.

Номенклатура цехов, планируемого опытного завода, была определена по базовому, машиностроительному профилю с учетом индивидуального специфического характера будущего производства при количестве основного станочного оборудования в 100 единиц.

Первоначальное число лабораторий определялось, исходя из минимума потребностей. Их предполагалось разместить в правом крыле П-образного корпуса. Для первой лаборатории намечалось строительство литейно-прессового и сборочного цехов, испытательной башни и площадки, а также ряда специфически ориентированных вспомогательных зданий. Для второй лаборатории планировалось возвести казематы и другие небольшие необходимые сооружения.

В дальнейшем пришлось пойти на определенные группировки планируемых к строительству объектов. Всего было мало. Из этого и исходили, сокращая потребности до минимума возможного. Реконструкции подлежал также ряд монастырских построек, где поневоле пришлось размещать административные службы, гостиницы и даже некоторые конструкторские отделы.

Взрывоопасные работы предстояло проводить на специальных площадках. Их размещение проектировалось в лесном массиве Мордовского заповедника. Сегодня любопытно посмотреть, как решался вопрос с отведением этих земель. Упоминавшееся уже постановление Совета Министров СССР о строительстве КБ-11 было продублировано соответствующий конкретизацией приказами Ванникова и Комаровского. Все эти документы исходили из разрешения занять под намечавшееся строительства до 100 квадратных километров в зоне Мордовского заповедника и 10 квадратных километров в Горьковской области. Земля была государственная (выкупать ни у кого не надо было!), управление жестко централизованное и поэтому проблем с земельным вопросом в ту пору не возникло. Все было решено административным путем. Председатель Совета Министров РСФСР М.И. Родионов должен был просто по согласованию с Главпромстроем МВД СССР произвести установление границ отчуждения земель в пользу объекта в десятидневный срок. Раз должен был, значит, сделал. В подобных вопросах в то время невыполнение решений, мягко говоря, не поощрялось.

13 июля 1946 года М.И. Родионов подписал два распоряжения. Первое из них (№ 82) обязывала Главное управление по заповедникам РСФСР передать Стройуправлению № 880 МВД СССР соответствующие площади Мордовского заповедника (100 кв. км). Второе распоряжение (№ 83) обязывало Горьковский облисполком осуществить передачу СУ-880 земельного участка немного южнее деревни Балыково (4 кв. км).

Так было положено начало территориальному оформлению объекта. В дальнейшем периметр, отведенных объекту земель, несколько раз сдвигался и земли приращивались. Так летом 1952 года специально созданная для решения подобного вопроса комиссия осмотрела ту часть Мордовского заповедника, которая вновь подлежала отчуждению. К объекту было прирезано площадь 28 кв. км, что удлинило периметр зоны на 18 км.

По мере «обрисовки» объекта самым насущным вопросам становился вопрос об охране обозначенной территории. Характер и цели предстоящей научно-производственной деятельности подлежали полному засекречиванию. 17 февраля 1947 года постановлением Совета Министров СССР (№ 297-130), подписанным И.В. Сталиным, КБ-11 было отнесено к особо секретным режимным предприятием с превращением его территории в закрытую зону. Обеспечить это было не так просто.

К моменту выхода упомянутого постановления внутри периметра зоны располагались семь населенных пунктов, сам рабочий поселок Сарова, близлежащие хутора и кордоны, где жили около 9,5 тысяч «аборигенов» этих мест. К району зоны с разных направлений подходила 17 проселочных дорог, грунтовых и одна узкоколейка. Лесной массив, окружавший посёлок, не везде имел даже просеки.

Границы объекта существовали поначалу только на карте, разведка местности была проведена очень приблизительно. Не могло не учитываться и то обстоятельство, что, несмотря на разрушенность монастыря и потерю им своего прямого назначения, эти места традиционно считались в округе святыми. Паломничество жителей окрестных мест сюда, особенно по православным праздникам, продолжалось, люди шли к святым источникам, к местам отшельничества Серафима Саровского, ища забвения от тягот и лишений повседневной жизни.

А предстояло оградить огромную территорию в форме шестиугольника с общим периметром зоны 56,4 километра. Следовало принимать во внимание и то, что по мере развертывания строительства и сдачи в эксплуатацию новых производственных объектов, периметр зоны будет постепенно расширяться.

Режим охраны территории зоны должен был вступить в действие 1 мая 1947 года. Его обеспечение возлагалось на 365-й полк МВД СССР под командованием подполковника С.Е. Гончарова. Полк состоял из 3 батальонов и ничем особым не отличался от аналогичных воинских подразделений системы внутренних дел. Задачи же требовалось решить специфические – создание полностью закрытой от внешнего мира строго секретной зоны, включавшей как производство, так и жилую территорию. Ясно, что кордон, призванный отрезать объект от «большой земли», в одночасье создан быть не мог. Сооружения ограждения предполагаемой зоны отсутствовали, а ответственность за охрану нарождавшегося объекта была огромной. И командование 365-го полка, осознавая серьезность проблемы, попыталось уклониться от возложенной на него задачи.

В Совет Министров СССР от руководителя объекта генерал-майора П.М. Зернова пошла информация о невыполнении постановления, подписанного И.В. Сталина. Это был небывалый по тем временам прецедент. Но исчерпан, он был очень быстро. Командир полка Гончаров не только получил новое распоряжение командования войск МВД о немедленном взятии зоны объекта под охрану с лагерным несением службы, но и «заработал» на свою голову специальную комиссию. 6 июня 1947 года члены комиссии, куда входили начальник войск МВД СССР по охране особо важных объектов промышленности и железных дорог генерал-лейтенант Сироткин, заместитель начальника отдела «К» МГБ СССР полковник Свердлов, начальник КБ-11 генерал-майор Зернов, заместитель уполномоченного Совета Министров СССР по КБ-11 Рукавицын и, наконец, сам подполковник Гончаров, подписали акт о взятии периметра зоны ядерного объекта под охрану.

С лета 1947 года развернулись форсированные работы по рубке в лесном массиве просек шириной 25 м. В помощь для осуществления этой трудоемкой работы был привлечен саперный батальон под командованием полковника Спицына. Параллельно началось сооружение ограждения периметра, сторожевых вышек, контрольно-пропускных пунктов (КПП). Были возведены четыре КПП. Проход через них на объект был таким образом «легализован», а все остальные, ранее существовавшие и подходившие к территории зоны дороги, были наглухо перекрыты. Частокол запретительных уведомление типа «Проход закрыт», «Стой! Закрытая зона», «Тупик» возник везде, где можно было пройти на территорию поселка Сарова.

Полностью строительство ограждения зоны и комплекса зданий (заставы, здание штаба охранного полка, казармы и тому подобное), предназначенных для организации соответствующего режима объекта, было завершено в 1948 году. Стоило все это по ценам 1945 го более шести миллионов рублей.

В 1947 году поселок Сарова был изъят из административного подчинения Мордовской АССР и исключен из всех учетных материалов. 17 июля было принято специальное постановление Президиума Верховного Совета РСФСР и вышел указ по этому поводу. Ими было прекращено юридическое существование поселка Сарова, который отныне стал лишь ведомственным жилищным фондом КБ-11 и СУ-880. Можно сказать, что была подведена черта под более чем двухсотлетним историческим бытием этих старинных мест. Поселка уже не стало, а города ещё не было. Было анонимное поселение, ставшее на долгие десятилетия «невидимкой» не только для заграницы, но и для соотечественников. И в центре него закладывалось производство, призванное обеспечить гарантию безопасности страны в новых условиях мирового противостояния.

А какова была судьба тех, кто, помимо своей воли и желания, оказался на этом островке секретности? Большинство жителей, работавших на заводе № 550, так и остались в этих местах, «потеряв», правда, само название своего местожительства. На первых порах во всех документах официальный и деловой переписки, которая носила вне зависимости от своего содержания, абсолютно секретный характер, широко встречаются упоминания о КБ-11, но уже с 1946 года они полностью пропадают, также, как и название самого поселка. Уполномоченный КГБ П.Я. Мешик особым распоряжением строжайше запретил даже упоминать прежнее историческое название, и постепенно слово «Сарова» кануло в небытие. Разумеется, люди, жившие в округе будущего ядерного центра, прекрасно знали, что место – не слово, напрочь исчезнуть не может. Но за этим словом теперь стояло что-то неизвестное, запретно-опасное, поэтому о нем старались вообще не говорить.

Сами же обитатели объекта привыкли к тому, что они живут то ли на «базе», то ли в «конторе», то ли в «ящике». Первыми кодовыми обозначениями были «Объект-550» и «База-112». С весны 1949 года приказом по ГУ было введено новое условное наименование «Приволжская контора Главгорстроя СССР». Оно держалось довольно долго, имело несколько вариаций: «Склад Главгорстроя СССР», «База Главгорстроя СССР», но чаще всего использовала слово «контора». А параллельно с ним – разнообразные почтовые ящики, номера которых менялись как неустойчивая погода ранней весной.

Объяснялось это непостоянство не неразберихой организационного периода, а вполне сознательным стремлением обеспечить полную территориальную анонимность КБ-11. И надо признать, эта цель была достигнута.

В дальнейшем, по мере роста города-объекта, он приобретал новые и новые названия. Самое первое, не состоявшиеся по невыясненным причинам, – Ясногорск. Потом был Кремлев – первое официальное название города, установленное правительственным постановлением с обозначением его на закрытых географических картах. Это название города просуществовало 1994 года и было изменено на Саров обманным путем. В то время Председателем городской Думы стал И.И. Ситников, человек не очень далекий, бывший секретарь городского комсомола, но с сильным местечковым “патриотизмом”, замыкавшимся на религиозность. Пользуясь своим положением, он сочинил поддельный протокол заседания городской Думы, в котором содержалось лживое решение с просьбой к Законодательному собранию Горьковской области переименовать город Кремлев в Саров. Решение таких вопросов было прерогативой областного законодательного органа. Законодательное собрание, не вдаваясь глубоко в суть вопроса, приняло постановление о переименовании Кремлева в Саров, не вникая в то как и каким образом этот вопрос обсужден общественностью города. Дело было сделано. Ситников лишился своего поста, но вернуть обратно название города не удалось. Условным названием вскоре стало использование названия недалеко расположенного вполне «легального» Арзамаса, но к нему добавилось цифровое обозначение. Первым был Арзамас-75. Величина «добавки» имела объективные основания: объект находился в 75 километрах от «законного» Арзамаса. Затем «75» сменили на «16». Почему именно эта цифра привлекала внимание спецслужб, трудно сказать. Многие считают, что она была выбрана случайно. Главное было – создать видимость, что объекта вовсе нет, а есть одно из почтовых отделений в старинном русском городе Арзамасе. Поскольку городок этот небольшой, то и почтовых отделений там не должно быть много. Вот и выбрали цифру из второго десятка.

Как бы там ни было, но именно с этим именем Арзамас-16 ядерный центр страны стал известен стране и миру в эпоху «гласности». Однако, традиция анонимности до сих пор жива. Нередко и в наши дни можно слышать, что жители Сарова-Арзамаса-16 называют место, где живут, просто «Город». И всем посвященным ясно, что речь идет о городе, куда любому желающему просто так попасть невозможно. Это сегодня, а тогда…

Тогда жители, как могли, приспосабливались к новым условиям бытия. Однако, не всем пришлось это делать. Некоторые оказались неугодными. 30 июня 1947 года приказом начальника объекта номер № 550, опиравшимся на постановление Совета Министров СССР 19 июня 1947 года (№ 2144-566) было начато отселение части местного населения из расположения закрытой зоны. Было их, лишенных прав здесь жить, 502 человека – 121 семья и 24 одиноких. Основанием для этого принудительного акта служили следующие мотивы: не внушали политического доверия, были осуждены в прошлом за уголовные преступления, являются выходцами из враждебных классов или не занимаются общественно-полезным трудом.

Что касается бывших уголовников и нигде не работавших людей, то предпринятые в отношении их действия были понятны. Производство замышлялась опасное и подобные персонажи в нем были нежелательны. Хотя надо отметить и то обстоятельство, что на территории объекта уголовный элемент не только проживал, но и возводил его своими руками. Что же касается так называемых неблагонадежных, то это было не более, чем дань времени, определенной перестраховкой.

Но отверженные объектом не остались без помощи. Справедливости ради нельзя не вспомнить о компенсационных мерах переселенцам поневоле. Особым распоряжением Центр обязал Совет Министров Мордовский АССР возместить отселяемым лицам стоимость жилых домов и хозяйственных построек, оставленных ими в зоне объекта, оплатить расходы переезда (280 рублей на каждого человека), предоставить на бытовое устройство на новом месте ссуды сроком на 7 лет и в размере до 5000 на каждую семью. Переселенцев обеспечили транспортом, необходим количеством железнодорожных вагонов для перевозки имущества и скота (для которого централизованно и безвозмездно был выделен зернофураж), строительными материалами.

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что это решение, касающееся судьбы переселенцев, не было единственным. В ноябре 1947 года за подписью заместителя Председателя Совета Министров СССР В.М. Молотова вышло еще одно распоряжение, обязывавшее Министерство заготовок СССР отпустить в распоряжение Совмина Мордовии 17,5 тонн зерна продовольственных культур для последующей его выдачи колхозникам, отселенных из режимной зоны объекта № 550, в возмещение несобранного ими урожая с посевов, оставленных на территории объекта.

Разумеется, полностью компенсировать потерю обжитых в течении не одного десятка лет мест трудно, если не невозможно. Но сделано было, несмотря на тяжелое послевоенное время, для этих людей немало.

Особый сюжет в истории отечественного ядерного центра – использование труда заключенных ГУЛАГа на его строительстве. В документах той поры бытует термин «спецконтингент» – так называли заключенных.

Наверное, трудно было обычному человеку проникнуть в состояние тех людей, которые оказались как бы по другую сторону реальности. Но их жизнь была тоже реальностью и подчинялась она особым законам и правилам. Барак – строительная площадка – был тот круг, по которому вращалась жизнь этих людей. Но человек остается человеком, даже в самых диких условиях. Саровские заключенные в 1948 году имели коллектив художественной самодеятельности, который под охраной выступал на сцене, ставшей в 1949 году сценой театра. Было и многое другое в этой их жизни, на которую законные жители объекта взирали кто с ужасом или опасением, а кто с неприятием и сожалением, сочувствием и состраданием. Кто были эти люди, оказавшиеся в будущем ядерном центре по принуждению? И сколько их было?

Степень виновности их была разной. Некоторые оказались в заключении по печально известной в то время статье 58 Уголовного кодекса, другие осуждены за уголовные преступления разной тяжести. Первая партия заключенных была этапирована на объект в мае 1946 года, и уже в начале следующего года общее количество спецконтингента составила внушительную цифру – 9737 человек, в том числе 1818 женщин. Начиная с лета 1947 года, приток «новобранцев» лагеря, расположенного на территории объекта, начал нарастать: сверхжесткие сроки строительства КБ-11 требовали все новых и новых рабочих рук. Эта страница в истории первого отечественного ядерного центра – явление не уникальное. Многие мощные стройки периода индустриализации 30-х годов, да и позже, велись с помощью труда заключенных. «Ударность» этих строек подкреплялась заинтересованностью заключенных в их подневольном труде. Так было и на ядерном объекте. По воспоминаниям Л.В. Альтшулера, над колоннами, отправлявшихся на работу заключенных, нередко можно было видеть плакат: «Запомни, эту пару строк: работай так, чтоб снизить срок». Самое парадоксальное, что этот, вполне понятный для зэков девиз, очень скоро стал лозунгом, выражавшим устремление всех тех, кто приехал в эти места совершенно добровольно и был буквально одержим мыслью сделать атомную бомбу как можно скорее. Один и тот же лозунг еще раз соединил на саровской земле, казалось бы, несоединимое – подневольный и свободный творческий труд.

До поры до времени официальное руководство объекта вполне спокойно относилось и к факту присутствия на объекте лагерей ГУЛАГа, и к использованию труда заключенных на его строительстве. Но наступило время, когда заключенные, отбыв свои сроки наказания, оставались на объекте уже в качестве вольнонаёмных строителей. Вот здесь и возникли проблемы. В июне 1948 года П.М. Зернов направил первое письмо Л.П. Берии, в котором писал о том, что внутри зоны объекта находится до 200 человек, освобожденных из лагеря УС № 880 МВД СССР по истечении срока наказания. Размещены они в жилом поселке объекта… За последнее время имели место кражи и убийства. Сложилось совершенно ненормальное положение: нежелательных лиц из вольнонаёмного состава по составу по постановлению правительства из зоны отселили, а теперь в зоне оставляли самых ненадежных и опасных людей. Вопрос об удалении этих лиц из зоны ставится перед МГБ и МВД СССР, но ответного решения получено не было.

Август того же 1948 года. Вновь Зернов – Берии. Вопрос тот же. После «очистки» территории объекта от всех подозрительных лиц, начиная с февраля 1948 года число нежелательных элементов в зоне ядерного объекта резко возросло. В марте-апреле освободилось из лагеря по отбытии срока наказания 70 человек, из них 38 судившихся за кражи, грабежи, убийства. 2 и 31 мая 1948 года принятые Указы Президиума Верховного Совета СССР, согласно которым в мае-июне из лагеря строительства объекта освобождены по амнистии 1500 человек. Вместе с ними по отбытию срока наказания освободилось 722 человека. Всего на 30 августа 1948 года из заключения было освобождено 2292 человека, из них 1678 – оставленных в запретной зоне на правах вольнонаёмного состава.

Освободившиеся из лагеря не имели запаса одежды, к работе относились плохо, настроение у них было отнюдь не радужные. Многие открыто заявляли, что не желают, отбив срок наказания, снова быть в заключении.

Почему сложилось такое положение? Дело в том, что ведомство Л.П. Берии к этому времени приняло целый ряд обязательных для выполнения распоряжений, которые делали освобождение заключенных из лагерей, расположенных на территории ядерного объекта, фактически сугубо формальным. То есть освободить освободили, но выехать с объекта не разрешили.

Это привело к критическому развитию ситуации на территории объекта, где велись не только секретные, но и крайне опасные работы, присутствовало более полутора тысяч человек, агрессивно настроенных, озлобленных и обездоленных судьбой, которые не имели законного права покинуть то место, где они ещё вчера были зэками. Объект не мог предоставить им жилья (своим сотрудникам не хватало), за работу они получали гроши, а льгот на питание, которые имели законные жители объекта, они были лишены. Немудрено, что многие из них голодали, играли в карты, покушались на собственность полноправных работников объекта.

После августовского послания П.М. Зернова Л.П. Берии положение ничуть не изменилась. Правда, Л.П. Берия, после ознакомления с новой ситуацией на опекаемом им объекте, дал указание своему заместителю С.Н. Круглову рассмотреть возможность удаления с территории КБ-11 бывших заключенных. Но пока тот эту возможность рассматривал, кризис на объекте нарастал. П.М. Зернов вынужден был изменить адресата своих посланий. В ноябре 1948 года он написал письмо М.Г. Первухину с просьбой помочь решить вопрос с отселением бывших заключенных из зоны объекта.

Тяжелая аппаратная махина никак не могла провернуть свои шестеренки и выдать какое-то решение. А, может быть, дело было вовсе и не в бюрократической волоките (вряд ли она распространялась на столь важный объект), а в намеренном нежелании отпускать бывших заключенных из зоны, ибо в этом случае не было необходимости решать вопрос с дополнительной рабочей силой строителей. Нехватку кадров, строящийся ядерный центр испытывал постоянно. Поэтому и решили обойтись малой кровью.

Однако простых решений в такой проблеме быть не могло. Вот и появились сопутствующие «нюансы». Письма от руководителя объекта в Центр (министру ГБ СССР В.С. Абакумову, министру внутренних дел С.Н. Круглову, Л.П. Берии) нарастали, как лавина. В одном из них говорилось, что на 1 декабря 1948 годах в зоне на 4500 человек взрослого населения приходится 1750 бывших заключенных. Примерно половина этих людей на строительстве не работает, а вопрос их отселении не решается, потому что нет согласия между МГБ и МВД. П.М. Зернов заключал, что он исчерпал все имеющиеся у него возможности, но практически сделать что-либо не смог, хотя глубоко убежден, что создавшееся положение является ненормальным и принципиально неправильным.

Переписка по данному вопросу продолжалось в течение всего 1949 годах, перейдя и на следующий 1950 год. Теперь писали в адрес секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова. Ситуация к этому времени приобрела прямо такие угрожающий характер, ибо ежедневно в полку бывших зэков прибывало по 25-30 человек. К середине 1949 года в зоне объекта их насчитывалось в общей сложности 2700 человек. А к лету 1950 году – уже 3700. В большинстве своем они стали вольнонаемными строителями. Было немало и таких, которым не пошло на пользу заключение. Отбыв наказание за убийство, разбой и воровство, они не имели особого желания участвовать в строительстве. Таких было более 1000 человек. Криминогенная обстановка на объекте благодаря их активности резко усугубилась. Не редкостью стали не только разборки среди самих бывших зэков, заканчивавшиеся групповыми жестокими драками, но и ограбление сотрудника объекта. Дело дошло до того, что жители Сарова стали бояться выходить в темное время на улицу.

Из писем-документов ясно, что к этому времени руководство МВД нашло новую аргументацию для обоснования невозможности выселения с территории объекта бывших заключенных. Основной аргумент – не исключено разглашение ими государственной тайны. Данное объяснение выглядело не очень убедительно, так как некоторых заключенных после освобождения всё-таки выпускали в «свет». Правда, они были или инвалидами, или многодетными. Но инвалид тайну мог разглашать совсем не хуже, чем вполне здоровый. Так что причина фактически насильственного удержания в зоне объекта большинства бывших зэков все же не была мерой против широкого распространения информации об объекте.

И все же 14 июля 1949 года Совет Министров СССР принял постановление об удалении отбывших заключение в ИТЛ за пределы объекта. Но это удаление шло ни шатко, ни валко до тех пор, пока сами лагеря ГУЛАГа оставались в Сарове. И только через четыре года последний из этих лагерей был переведен в другие не столь «отдаленные места» – Магадан, Коми АССР. Так была, наконец, перевернута лагерная страница истории ядерного объекта страны.

Если бы не эта, специфическая отечественная эпопея, режимная служба объекта складывалась бы у нас примерно так же, как в любой другой стране, желающей защитить свои секреты. В феврале 1947 года в ПГУ было утверждено временное положение по режиму и охране объекта № 550. Согласно этому документу, начальнику объекта, в целях установления твердой дисциплины среди всего населения в части выполнения секретности, предоставлялись дисциплинарные права командира дивизии. Получалось, что все проживавшие в зоне объекта становились как бы рядовыми этой дивизии, что предполагало их неукоснительное подчинение своему командиру. Запрещался прием на работу КБ-11 и СУ-880 без соответствующей проверки будущего работника через систему органов госбезопасности. Проверка была тщательной до «третьего колена». Не все такую проверку выдерживали. Любое сомнение спецслужб в надежности человека закрывало ему дверь на ядерный объект. Хотя справедливости ради надо отметить, что интересы дела нередко заставляли смягчатся стражей из МГБ. Серьезные ограничения накладывал режим именно на сотрудников объекта. Если кто-то, не имевший соответствующей формы допуска, хотел выехать за пределы зоны, даже по служебным делам, он непременно должен был получить разрешение местного представителя МГБ СССР. Когда же вопрос касался личных проблем, то выезд разрешался в особо исключительных случаях. Отпуска были запрещены, вместо них полагались денежные компенсации. Был создан канал для личной переписки через почтовый ящик № 813 Главпочтамта Москвы. И ещё долго после нескольких лет самых жестких строгостей режима существовал такой адрес: Москва, центр 300. Это был адрес отечественного ядерного центра.

Сопровождением и доставкой всей входящей и исходящей корреспонденции осуществлялось только фельдсвязью МВД СССР.

В начале июля 1947 года для осуществления пропускного режима в запретную зону и выхода за ее пределы была организована военная комендатура, во главе которой был поставлен майор И.С. Жуков, и бюро пропусков, первым начальником которого стал лейтенант П.Р. Гузенко. Деятельность этих служб была жестко регламентирована утвержденной П.М. Зерновым и генерал-лейтенантом Сироткиным «Временной инструкцией о порядке пропуска в закрытую зону объекта».

Постепенно отлаживалась пропускная система. Было введено несколько видов пропусков. Постоянные и временные. Первые выдавались только руководящему составу объекта, СУ № 880 и оперативному составу МГБ и МВД. Подписывал их исключительно начальник объекта. Вторые, временные пропуска, выдавались всем работающим на территории зоны, но проживающим за ее пределами; или работавшим вне объекта, но проживающим на его территории. Их подписывало официальное лицо более низкого ранга – начальник бюро пропусков. Но разрешение требовалось тоже «высокое» – одного из руководителей объекта или строительного управления № 880.

Исключений в пропускном режиме не было ни для кого. Под его подпадали все, в том числе и военнослужащие, охранявшие объект.

Вообще после принятия постановления от 17 февраля 1947 года работы органам безопасности значительно прибавилось, как в Центре, так и на месте – в самом ядерном объекте. Перед высшим руководством страны была поставлена задача не допустить ни малейшей утечки информации с объекта, тщательно проверять всех и вся, что было в закрытой зоне или каким-то образом было с ней связано.

Охранительные функции стали своего рода фетишем, одной из существенных сторон жизнедеятельности Кб-11. В результате отслеживание любого просачивания сведений об объекте во внешний мир было довольно эффективным. Когда случалось нарушение установленных правил режима секретности, это рассматривалось как чрезвычайное происшествие. Виновные каждого ЧП наказывались со всей строгостью. Иногда это наказание объявлялось приказом начальника объекта, но далеко не всегда дело ограничивалось этим. Так в мае и декабре 1948 года органами МГБ были арестованы и осуждены каждый сроком на 8 лет два сотрудника объекта за разглашение родственникам и знакомым месторасположения КБ-11 и характера проводимых здесь работ. За период 1947-1950 годы несколько работников КБ-11 были преданы суду за такого рода поступки.

Режим секретности не может быть обеспечен без четкого функционирования соответствующих структур. Режимно-секретные службы объекта, являясь его функциональными подразделениями, проходили основной этап формирования в период 1947-1948 годов. В первый годсуществования объекта в КБ-11 в соответствии со временным штатным расписанием действовала лишь небольшая служба помощника начальная объекта по кадрам, секретным делам и охране. Ее возглавлял А.В. Колесниченко, которого осенью следующего годсменил А.М. Астахова, приехавший в Сарова с одного из заводов «оборонки».

Секретный отдел объекта, начавший свою историю с сентября 1946 года, насчитывал в то время всего 11 человек. Их специфическая деятельность требовала особенного внимания. Да и груз ответственности давил. Время было жестким, малейший промах в работе не сулил ничего хорошего. Поэтому нагрузка, включая и психологическую, на каждого была немалой. Постепенно формировалось секретное делопроизводство, вырабатывались требования к его введению, строго учитывались все лица, допущенные к сверхсекретным документам и материалам, шло оформление работников, направляемых в КБ-11. Параллельно в Москве действовала так называемым «московская группа», специальное отделение спецслужб, курировавшее и контролировавшее деятельность тех научных сотрудников, которые работали по линии КБ-11, но в Москве, поскольку материально-техническая база объекта еще не была создана. Эта группа существовала до полного самоопределения режимно-секретных служб ядерного объекта, то есть до 1950 года.

Летом 1948 года приказом по ПГУ была введена должность заместителя директора КБ-11 по режиму и охране. Круг его обязанностей включал руководство растущими штатами сотрудников госбезопасности на объекте, а также войсковой, противопожарной охраной и пропускным режимом. К концу этого года все спецподразделения были переданы в штаты соответствующих структурных единиц КБ-11 и стали в административном отношении подчиняться их руководителям.

До определенного времени вся режимная служба объекта руководствовалась временными инструкциями, поступавшими из ПГУ. Они до мелочей регламентировали все аспекты как научно-производственной деятельности, так и самого уклада жизни сотрудников КБ-11. Детализация того, что «можно» и чего «нельзя», была устрашающе подробной. Ненамного изменилось положение и после того, как в апреле 1948 годах была введена в действие постоянная «Инструкция по сохранению государственной тайны». Однако, нельзя не признать, что тотальность контроля и жесткость режима были продиктованы общей ситуацией и той сверхзадачей, которая была поставлена руководством страны перед работниками КБ-11, – наша отечественная атомная бомба должна была стать полной неожиданностью для Запада, особенно для США, которые пребывали в эйфории от собственной монополии на новое оружие.

В конце 40-х годов, уже после испытания первого атомного устройства, завеса секретности не только не спала, но стало ещё плотнее. Были обновлены все кодовые обозначения, включая и ГУ: Был «Фонтан» – стал «Берегом», был «Баян» – стал «Люстрой»… Для всех руководящих работников первого ГУ и КБ-11 были введены условные фамилии. Ванников именовался теперь Бабаевым, Первухин – Георгиевым, Завенягин – Павловым, Мешик – Яковлевым, Зернов – Михайловым, Музруков – Глебовым, Славский – Ефимовым.

Не трудно заметить, что в целях конспирации была применена довольно простая формула – в фамилию, как правило, вводилось отчество. Может быть для того, чтобы самим окончательно не запутаться. Для И.В. Курчатова было сделано исключение. На его кодовое имя наложила отпечаток импозантная внешность – именовался он «Бородой». Кстати сказать, это имя уже давно стало привычным для многих сотрудников. Все коллеги Игоря Васильевича «за глаза» называли его именно так. Общепринятое было введено в формальные русло. Ю.Б. Харитон получил фамилию Булычев. Возможно, его любимый литературный герой?! Сам Юлий Борисович не очень-то и в те времена, обращавший внимание на подобные частности, и в впоследствии не считал их важными для воспоминаний.

А как воспринимали режим сами люди, жившие на объекте, многие из которых согласившись работать в Кб-11, очень смутно представляли, где это и что это? Воспринимали по-разному, поскольку и сами они были разные. Если судить, по воспоминаниям старейших работников объекта, то можно прийти именно к такому заключению, да и переоценка ценностей того времени у каждого из старейшин идет по-своему. Так, А.Д. Сахаров, приехавший на объект уже в 1950 году, отмечал в своих воспоминаниях тягостное ощущение всевластия режима секретности. В.И. Жучихин, «объектовец» первого набора, рассказывает: «Я всю жизнь проработал при Берии и после него в условиях строгого режима секретности и никогда не ощущал тяготы бдения стражей режима, если сам строго следовал установленным нормам, а со стороны службы режима постоянно оказывалась большая помощь в складывающихся вдруг в непредвиденных обстоятельствах». А.Н. Ткаченко (это второй «эшелон» приехавших на объект) вспоминает: «Я не могу сказать, что режим секретности с его колючей оградой множеством КПП и другими малоприятными атрибутами как-то физически давил на психику. Нет, в буднях повседневности, в переписке, в других непроизводственных сферах он практически не ощущался». Интересен и его рассказ об одном из эпизодов личного столкновения со службами режима и о том, как это всё разрешилось: «В то время, сильно не поощрялся выезд в отпуск за зону. За это дополнительно к отпускным выплачивалось 75 % зарплаты. Но в мае 1953 года мне понадобилось выехать в город Котлас, где проживала девушка, с которой я раньше был знаком, переписывался с ней и на которой решил жениться. Подаю заявление в режим с просьбой разрешить выезд в город Котлас для встречи с невестой. Получаю отказ с предложением вызвать невесту к себе. Подаю заявление вновь, объясняю, что невеста не знает, где я нахожусь в действительности, поскольку адрес наш был московский, а узнав, что я живу где-то у черта на куличках, испугавшись всей этой таинственности, она вообще может отказать мне в согласии. И снова отказ с той же мотивацией. Тогда я пишу заявление на имя Детнева (был такой уполномоченный правительства). В этом заявлении, написанном в разгневанном тоне, отмечаю, что миссия моя интимная, деликатная, что только в личной встрече я мог бы убедить невесту в серьезности моих намерений, что отказ в личной встрече с невестой является нарушением элементарных конституционных прав человека и заканчиваю заявление грозным предупреждением, что если сейчас будет отказано, то объявляю бессрочную голодовку в знак протеста. Через три дня звоню в режим, и мне отвечают: «Выезд разрешен». Вот так мы и жили…».

Немало было и других особенностей устройства жизни на объекте. Справедливости ради надо отметить, что тех, кто решал задачу государственной важности – создание первого образца отечественного атомного оружия, – были настолько одержимы работой, что зачастую мало внимания обращали на бытовую сторону. Тем более что совсем неплохой по меркам послевоенного времени минимум благ и бытовых условий для участников реализации атомного проекта был создан. Причем этот минимум равномерно распределялся между всеми сотрудниками КБ-11, в большинстве случаев вне зависимости от ранга и служебного положения.

Вот что говорит об этом В.И. Жучихин: «После голодных военных и послевоенных лет в тылу с плохой домашней обустроенностью здесь были созданы условия самые благоприятные. Каждый получал, кроме трехразового бескарточного питания в столовой, еще и карточки категории рабочих (самые высокообеспеченные), дополнительные карточки «Р-4» и еще так называемый «Литер-Б» (а кое у кого был и «Литер-А»). Причем все это обилие, причитающееся по карточкам, отоваривалось весьма качественными продуктами, которых было сверх достаточно для семьи в 3-4 человека… Некоторые досужие историки в своих повествованиях, со слов неких свидетелей событий тех дней, уведомляют, что такое материальное обеспечение было создано только для ИТР, а рабочие жили в неимоверно плохих условиях и случалось, что падали обморок от голода на рабочем месте у станка. Все это – дикий вымысел. По карточкам и прочим дополнительным «литерам» продукты рабочие получали в одном с ИТР специальном магазине, того же ассортимента и по тем же ценам. Мебелью, домашней утварью и промтоварами рабочие снабжались так же, как и ИТР. Пытались рабочие тоже без карточек по специальным талонам и по тем же ценам. Многие высококвалифицированные рабочие имели оклад в 2-3 раза выше, чем ИТР. С отменой карточной системы 15 декабря 1947 года закончилась и дискриминация со столовой. Раньше ИТР пытались в административном здании, а рабочие – в монастырском храме, переоборудованном под столовую. Ее любовно называли «Веревочкой» из-за шедшего по фронту здания витиеватого архитектурного украшения. Спец привилегий для избранных и отпуск продуктов с «заднего крыльца» в то время и в помине не было».

Да, интересно было время. Недаром острые на язык современные журналисты нередко пишут, что на объекте был построен социализм в «отдельно взятом городе». Но не все было так «социалистично», как кажется из временной дали. Острейшей проблемой объекта с первых дней, с первых шагов его организация, стала жилищная.

Широкое развертывание деятельности по прямому профилю КБ-11 жёстко регламентировалось тем, как скоро будет построено жильё. Иначе невозможно было привлечь необходимых для дела специалистов. К началу осени 1946 года, согласно намеченным планам научно-производственной работы уже нужен был определённый задел жилья. Для ускорения строительства решили использовать сборные щитовые дома, полученные по репарациям из Финляндии. Было завезено около 100 домов этого типа. Распоряжением Б.Л. Ванникова от 15 октября 1946 года руководителем СУ-880 Комаровскому и КБ-11 Зернову предписывались основные направления решение проблемы жилья. Во-первых, подчеркивалась необходимость особенно тщательной сборки финских домов с тем, чтобы обеспечить в них нормальное проживание в зимнее время годом. При этом предлагалось использовать эти постройки как двухквартирные и индивидуальные коттеджи. В пункте втором этого распоряжения говорится: «В сроки, установленные для первой очереди, построить поселок из финских домов общей жилой площадью 2000 квадратных метров. Во вторую очередь довести общую жилую площадь поселка финских домов до 4000 квадратных метров». Предполагалось также во вторую очередь построить 15 двухквартирных брусчатых домов по 120 квадратных метров каждый, два индивидуальных брусчатых коттеджей для руководства объекта, а остальное жилье получить путем реконструкции существующих жилых зданий.

К концу ноября 1946 года стало ясно, что установленные сроки жилищного строительства находятся под угрозой срыва. В письме Ю.Б. Харитона и П.М. Зернова на имя главного администратора атомного проекта Л.П. Берии от 26 ноября говорилось, что постановлением правительства был установлен срок окончания строительства объектов первой очереди КБ-11 к 1 октября 1946 года. Этот срок сорван. Руководители КБ-11 ставили Центр в известность о том, что ввиду неудовлетворительного состояния дел на строительстве у них нет уверенности и в том, что в ближайшее время объекты первой очереди будут закончены и сданы для развертывания работ в намеченных направлениях. Кадры для этого уже были подобраны. Существовал резервный список проверенных по установленному порядку специалистов. Но из-за неготовности лабораторных и производственных объектов, а также жилплощади, не было возможности в полную силу использовать имеющиеся кадры и набирать новых людей. На этом письме резолюция Л.П. Берии:» т. Круглову С.Н. Прошу доложить о принимаемых вами мерах». Резолюция вполне в духе того времени.

Неизвестно, как Круглов разбирался со сложившейся ситуацией, но через месяц, 27 декабря 1946 года, П.М. Зернов вновь направляет письмо Л.П. Берии по поводу буквально катастрофического положения дел с живьем на объекте. Он, в частности пишет, что план строительства жилья провален. Из 7700 квадратных метров жилплощади, которую СУ № 880 должно было сдать объекту к 1 января 1947 года, едва ли будет сдана 3000 квадратных метров.

Возмущение П.М. Зернова по поводу того, что, находясь в богатейшем лесном массиве, строители из СУ-880 не сдали за весь 1946 годобъекту ни одного метра жилплощади, понять можно. Обращает на себя внимание тот факт, что в этом письме П.М. Зернов, отмечая крайне слабую организацию труда и работ на строительстве (наверное, это понять тоже можно, ведь труд-то был подневольным), и не так-то просто было руководству СУ-880 управлять «спецконтингентом». Постоянное завышение реальной готовности объекта строительства, низкая производительность труда и несоответствие по факту и оплате (в денежном выражении программа строительства была не только выполнена, но и перевыполнена), указывает на непродуманность организационного порядка, когда начальник объекта отвечает за правительственные сроки развертывания работ на объекте, но не имеет реальных рычагов воздействия на самих строителей, кроме права жаловаться в высшие инстанции или просить руководителей СУ-880 ускорить сроки выполнения работ. Так в отношениях СУ-880 и КБ-11 возникла проблема заказчика и подрядчика. П.М. Зернов имел все основания написать Б.Л. Ванникову, что более глупого положения, чем у начальника объектов, трудно себе представить, и заключить, что с таким порядком, а вернее с беспорядком, согласиться нельзя и его надо изменить.

Но сложившийся порядок было непросто изменить. За СУ-880 стоял «монолит» МВД СССР. Руководство этого ведомства сумело обосновать нереальные сроки строительства первой очередь КБ-11 и предложило пересмотреть установленный график работ. В итоге, 24 марта 1947 года было принято постановление СМ СССР (№ 652-227), в котором срок окончания строительства первой очереди КБ-11 был перенесен на 15 апреля 1947 года, а второй – на 1 сентября 1947 года.

План ввода жилья по второй очереди должен был составить более 15,5 тысяч квадратных метров. Но также, как и по первой очереди, трудности с вводом жилья оставались и позже. Потребность жилплощади при наличии на объекте 2100 проживавших была определена ГСПИ-11 в размере 18820 квадратных метров, то есть была принята минимальная норма на человека в 6 квадратных метров. И даже она оставалась длительное время недостижимой для очень многих жителей закрытой зоны. Решение этой проблемы затянулось на десятилетия. Объект, по существу, все годы своего бытия хронически испытывал трудности в обеспечении жильем сотрудников до нормы 9 квадратных метров на человека. Так в письме А.С. Александрова (который заменил П.М. Зернова) и В.А. Алферова Н.И. Павлову от 31 октября 1951 года говорилось об остром «жилищном голоде» на объекте: около 400 рабочих совершенно не имели жилплощади, жили за зоной или внутри зоны в землянках, так называемых «засыпушках».

Наряду с жилищным строительством, для полноценного формирования объекта необходима была современная инфраструктура и, разумеется, весь тот комплекс культурно-бытовых учреждений, без которых немыслимо было относительно цивилизованное существование. Уже к концу 1946 года СУ-880 создало в своей структуре три специализированных подразделения: первое замыкалась на промышленное строительство, второе – на строительство жилья, третье – осуществляло дорожное и иное строительство.

Со сроками ввода в строй производственных зданий и сооружений дело обстояло еще хуже, чем в жилищном строительстве. К декабрю 1946 года были достигнуты некоторые успехи в строительстве основного корпуса опытного завода № 1. Однако, была сорвана реконструкция электростанции. По опытному заводу № 2, кроме административного здания, выполнение запланированного объёма работ не превышала 50-60 %. Такое положение дел заставило с самого начала второго года существования объекта все строительные мощности направить на введение производственных зданий и сооружений.

Началось строительство системы водоснабжения, канализационных сетей с очистными сооружениями, станциями перекачки. Восстановили плотину на реке Сатис.

Январь 1947 года ознаменовался сдачей ряда объектов первой очереди строительства КБ-11. СУ-880 предъявило к приемке первый корпус опытного производства завода № 1 с двумя цехами, электромастерской и измерительной лабораторией. В апреле был принят в эксплуатацию и второй корпус завода с крупными механическим, котельно-сварочным цехами и заводской лабораторией. Вслед за этим был сдан третий корпус с литейным цехом и кузнечным отделением. Вошли в строй здания для тематических лабораторий и казематы для проведения опытных работ.

По ходу развертывания производственного строительство выяснилось недостаточность запланированного объёма работ для решения поставленной задачи. Так у ученых-экспериментаторов возникла острая потребность еще в одной двухкамерной железобетонной башне для проведения взрывных работ. Понадобилось здание для размещения мощного пресса, а также дополнительные казематы.

Знакомясь с архивными материалами, отражающими всю сложность и напряженность работы по строительству ядерного центра, создания той материально-технической базы, без которой атомный проект остался бы прекраснодушный мечтой, невольно обращает на себя внимание факт заинтересованности руководителей КБ-11 в ту трудную пору во всестороннем обеспечении нормальной жизни людей, оказавшихся в непривычной для них закрытой зоне. С начала 1947 года активно ведется переписка с Центром по вопросам формирования достойной социально-культурной инфраструктуры объекта. Одной библиотеки было явно недостаточно для удовлетворения культурных запросов людей. Да и не только библиотека, нужны были стадион, театр.

Одним из наиболее доступных культурных развлечений было кино, но и с ним возникали проблемы. В апреле 1948-го объект вдруг был лишен права на получение кинокартин. Проблема состояла в следующем. Кинофильмы поступали в КБ-11 через министерство кинематографии. До поры до времени все шло нормально. Но однажды чиновники от культуры заинтересовались каким-то необычным адресатом, куда нужно было систематически направлять фильмы. Потребовали сообщить название населенного пункта. Руководители КБ-11 ничего по этому поводу не могли сообщить тогдашнему министру культуры И.Г. Большакову. И министр наложил вето на поставку кинофильмов «неизвестно куда». Вопрос решить мог только Л.П. Берия. Ю.Б. Харитон и П.М. Зернов пишут ему письмо с разъяснением необходимости вмешательства, просят дать соответствующее указание министру кинематографу выдавать беспрепятственно объекту картины, установив порядок и размеры их оплаты согласно общепринятым для государственных учреждений. Реакция Л.П. Берии не замедлила очевидно сказаться, потому что подобного рода прошений в архивах больше не найдено.

Аппетит говорится, приходит во время еды. «Аппетит» у объекта был скромным, но отстаивали свои интересы в расширении и производственного, и культурно-бытового строительства настойчиво. Вопрос о необходимости дополнительного строительства был поставлен перед А.П. Завенягиным, который в конце концов принял аргументацию КБ-11 и дал разрешение на включение всего затребованного в титул строительства на 1948 год.

Строительным управлением № 880 командовал теперь В.И. Анисков. Предыдущий начальник строительства А.С. Пономарев был отправлен на прежнюю работу в Монтажное управление Главпромстроя СССР. На рубеже 1946-1947 годов усилился централизованный контроль за ходом строительства ядерного центра. В апреле 1947 года уполномоченным Совета Министров СССР при Лаборатории № 2 и КБ-11 стал генерал-майор Николай Иванович Павлов. Он был представителем ведомства Л.П. Берии. Закончив технологический факультет института общественного питания, Павлов был оставлен в аспирантуре, но после годичного пребывания в статусе аспиранта призван в органы МГБ.

В то время это было обычным делом. Свои кадры это ведомство комплектовало из самых различных источников, нередко очень далеких от специфики работы госбезопасности. В МГБ брали людей самых разных специальностей и уровня образования. А.Д. Сахаров назвал Н.И. Павлова “одной из самых значительных фигур во втором этаже власти Первого управления”. Вот что он писал о нем: “Павлов стал атомщиком… В этой области он вновь проявил свои незаурядные способности как организационные и бюрократические, так и понимание научной и инженерной стороны дела. Я его застал уже в Первом Главном управлении. Это был крепкий, сангвинического телосложения человек с иссиня-черными гладкими волосами и черными глазами на светлом красивом энергичном лице, невысокого роста, с быстрыми движениями, громким голосом и смехом. Он обладал неиссякаемой активностью и работоспособностью, всегда помнил детали бесчисленных дел, знал множество людей… Павлову было присвоено звание генерала в 34 года… После убийства Л.П. Берии карьера Павлова получила сильный удар, но он оправился…” По воспоминаниям академика РАН Е.А. Негина, Павлов любил сравнивать себя с Наполеоном, поскольку оба они получили высшие воинские звания в достаточно молодом возрасте. Но было, наверное, еще что-то, что привлекало молодого, деятельного генерала Госбезопасности во французском императоре. И скорее всего это “что-то” было – честолюбие, стремление быть первым и на виду…

Вот такому человеку предстояло курировать ход дальнейшего строительства КБ-11 из Центра. В чем не откажешь МГБ и лично Л.П. Берии, так это в умении подбирать людей под определенное дело. Для “вытягивания” сроков окончания строительства второй очереди объекта нужны были напористость и умение “добивать” начатое во что бы то ни стало. Поэтому куратором стройки Павлов стал не случайно.

Первоначально завершение строительства намечалось на 1 сентября 1947 года. Но сложностей оказалось значительно больше, чем предполагалось. В августе, накануне истечения намеченной даты окончания работ по КБ-11, директор Лаборатории № 2 и руководитель отечественного (советского) атомного проекта И.В. Курчатов проводил совещание по вопросу “Выполнили намеченное или нет?” В нем участвовали: заместитель начальника ПГУ А.С. Александров (будущий начальник КБ-11, после Зернова), руководители объекта П.М. Зернов и К.И. Щелкин, партийные руководители КБ-11 и СУ-880 Н.И. Разоренов и А.Г. Пронин, главный инженер проекта Речкин. Столь представительное совещание давно не созывалось и было, наверное, полезным, поскольку выявило истинную картину состояния строительства. А она была довольно пестрой: что-то сделали, к чему-то даже не приступали, а третья часть работ явно нуждалась в переносе сроков сдачи на значительно более поздние сроки, вплоть до 1949 года. По итогам совещания была подготовлена информационная справка, которую направили в Спецкомитет. Реакция последнего была остронедовольной. От Главгорстроя потребовали объяснений. Они пришли в виде информации о выполнении плана за первые два квартала 1947 года, в котором, как прикрытие, указывалось, что план выполнен на 106,7 %. Формально на этом разбирательство и закончилось, но оно не прошло бесследно.

Во второй половине 1947 года развернулась настоящая “битва” за пуск завода № 2 объекта. Одновременно было завершено решение организационно-кадровых вопросов: определен директорат заводов. 12 июня 1947 года приказом № 186/к по ПГУ, подписанным Завенягиным, директором опытного завода № 1 объекта № 550 назначался Алексей Константинович Бессарабенко, а 18 июня приказом № 199/к начальником завода № 2 стал инженер-полковник Анатолий Яковлевич Мальский.

В ноябре 1947 года Ю.Б. Харитон подписал акт о приемке завода № 2 от СУ-880 под дальнейший монтаж оборудования и подготовку к производственной эксплуатации. Межведомственная приемка завода № 2 и его базисных складов состоялась в июне 1948 года. Комиссию возглавлял А.С. Александров.

Огромный объем работы предстояло осуществить на площадке завода № 1. Его основой стал механосборочный цех завода № 550. Оборудование в основном было токарное. Из подъемных механизмов – только один мостовой кран грузоподъемностью 2 тонны. Те цехи, которые были приняты еще в конце 1946 года, не соответствовали поставленным задачам. Вот как было, например, во втором цехе этого завода – литейном: грязно, полутемно, практически все делалось вручную. Единственным средством механизации была тихоходная кран-балка. Накапливание чугуна для отливок весом 2-3 тонны производилось в ковшах, а заливка деталей велась с козел. В 1948 году установили печь для производства алюминиевых сплавов. Способ их производства был самый примитивный, а качество, как это ни удивительно, – наивысшее. Все решали смекалка и умение людей.

Многое в развитии завода в первые годы существования упиралось в энергетику. Электроэнергии хронически не хватало, постоянные аварии изматывали людей. Реконструкция ТЭС шла тяжело. Проблема была в оборудовании. Наконец, удалось “достать” съемное оборудование, предназначавшееся для энергопоездов. Его мобильность (все составляющие были на колесах) вполне устраивала – поставить можно было куда угодно. Одна турбина была на 1000 кВт, вторая – на 500 кВт (обе американские). И еще две – английского производства. После модернизации ТЭС ее общая мощность составила 2,5 тысяч кВт против прежних 600 кВт. В мае 1948 года завод принял от строителей ТЭС, которая обеспечивала нужды производства в течение последующих трех лет до пуска ТЭЦ в декабре 1952 года.

В январе 1947 года в цехе № 1 первого опытного завода был организован участок сборки. Здесь предстояло решать сложнейшие и уникальные в своем роде задачи, а оборудование на первых порах было ничуть не лучше, чем в других цехах. Один-единственный кран, давно подлежавший списанию, имел дурную “привычку” слетать с рельсов. Все держалось на профессионализме и самоотверженной отдаче тех, кто здесь трудился.

1948 год, так же, как и в строительстве, в производственной деятельности завода № 1 стал переломным. Более жесткий и централизованный контроль за ходом строительства дал свои результаты. Для сравнения можно привести данные о стоимости производственных объектов, введенных в 1946 году и в следующем, 1947 году. В первый годсуществования объекта эта цифра составила 18 млн. рублей, аналогичный итог 1947 года – 62 млн. рублей.

Планы работ на 1948 годбыли и более обширны, и более разносторонними. Во-первых, надо было ликвидировать “незавершенку” предшествующих двух лет. Кроме того, выполнить тот объем работ, который намечался согласно предварительному, поэтапному плану реализации общей конечной задачи создания ядерного центра. И, наконец, предстояло осуществить те дополнительные объемы строительных работ, которые включены были в титул КБ-11 по настоянию его руководства, предусматривалось и продолжение работ по укреплению и совершенствованию всей системы охранных сооружений зоны.

В течение 1948 года был выполнен, пожалуй, наибольший годовой объем работ по строительству ядерного объекта. В течение этого года многое было реконструировано и построено, но, главное, была создана добротная основа как для дальнейшего развертывания производственного строительства, так и для ввода зданий жилищного, социально-культурного, коммунально-бытового, торгового, медицинского назначений.

Преобразовывались территории заводов и центра в целом: теплосеть, водопровод, телефон и другие элементарные признаки цивилизованности входили в жизнь прежде маленького и неухоженного поселка. Расширялась и налаживалась вся инфраструктура сложного хозяйства, завершалось оборудование лабораторных корпусов, обустраивались испытательные полигоны.

Небезынтересным историческим фактом является то, что в 1947 году вполне серьезно был поставлен вопрос об организации полигона для летных испытаний на охраняемой территории КБ-11 в районе так называемого Филипповского поля. Соответствующее обоснование, подписанное В.А. Турбинером, было направлено в Первое ГУ. Основной аргумент заключался в том, что для ускорения процесса отработки конструкции бомбы в летных условиях близость подобного полигона к самим разработчикам была бы очень удобной – от начального цикла до завершающего все было бы “под рукой”. По мысли сторонников этой идеи, сократились бы сроки выполнения намеченных работ, с одной стороны, а с другой – обеспечивался максимум секретности… Оценку реальности столь, на первый взгляд, заманчивой перспективы проводили в КБ-11 летом 1947 года генерал-лейтенант М.В. Гуревич и генерал-майор Г.О. Комаров (впоследствии – начальник полигона № 71, созданного по приказу министра ВС СССР летом этого же года).

Здравый смысл высоких военных чинов возобладал, и инспекционная поездка закончилась отклонением идеи создания полигона для летных испытаний на территории объекта по соображениям безопасности населения и самого производства КБ-11.

Но рождение этой идеи не было случайным замыслом. У руководства объекта и самих исследователей существовала серьезная неудовлетворенность созданным в зоне полигонным хозяйством. С наращиванием темпов и объемов опытно-экспериментальных работ обнаруживались его существенные недостатки. Инициативу по совершенствованию всей организации работ этого плана на объекте взял на себя начальник полигонов КБ-11 Г.П. Ломинский. Он предложил хорошо продуманный план модернизации системы испытательных площадок с учетом возраставших потребностей экспериментаторов. После детального обсуждения этот план лег в основу широкого круга мероприятий по реорганизации и техническому переоснащению полигонной службы. И надо сказать, что все было сделано толково, со знанием дела и перспективным видением проблемы, ибо до сих пор полигоны объекта, перестроенные “по Ломинскому”, без каких-либо кардинальных изменений действуют, удовлетворяя современным требованиям. За производственными заботами не забывали о жилье. Эта проблема оставалась болевой точкой объекта. Но в 1949-1950 годах многие его жители справили новоселье. За эти два года было заселено в общей сложности 119 жилых домов. Были они разными: и двухквартирные коттеджи, и финские сборно-щитовые и многоквартирные, каменные и брусчатые. Жилищный “голод” оставался, но его острота была смягчена.

Люди обживали “зону” основательно, на годы. К 1950 году здесь были построены две школы, детский сад и ясли, родильный дом, столовая, очистные сооружения и т. д. На древней саровской земле возводился большинству людей неведомый, но вполне реальный, компактный и современный город.

Постепенно налаживалась и более удобная почтовая связь с “большой землей”. До всего доходили руки руководителей КБ-11…

В архиве ВНИИЭФ есть письмо начальника КБ-11 заместителю Б.Л. Ванникова А.П. Завенягину, в котором предлагается по-новому организовать доставку корреспонденции жителям объекта. В это время почтовый адрес для населения был таким: “Москва, п/я 49”. И все! Все получали письма, газеты на одинаковый адрес, и каждый ежедневно ходил на почту… Пока количество жителей было невелико, это не вызывало неудобств. Но население росло, почта оказалась недостаточно обустроенной для нарастающего потока посетителей, и получение корреспонденции становилось настоящей проблемой. Вот почему руководитель КБ-11 в своем письме просил разрешения на возможность дополнения адреса жителей обычным, общепринятым на “большой земле” указанием наименования улицы, номера дома и квартиры. В этом случае можно было организовать и доставку корреспонденции на дом.

Судя по архивным материалам, Центр дал “добро” на послабление режима в данном вопросе довольно быстро. И вскоре жители ядерного объекта приобрели обычную форму доставки корреспонденции с одним лишь отличием, диктуемым режимными соображениями: их город обозначался как “Москва” с почтовым номером, а все остальное в адресе принадлежало “зоне”. Причем улицы были обозначены номерами.

Аналогичная ситуация сложилась и с транспортом. Один железнодорожный вагон, выделенный для сообщения между объектом и Москвой, в конце концов оказался “мал” для увеличивающегося потока пассажиров. Это обнаружилось сразу, как только жителям объекта разрешили ездить в отпуска, в санатории, к родным на “большую землю”. Да и по производственным вопросам сотрудники КБ-11 стали выезжать за “зону” значительно чаще, чем раньше. Понятие “невыездной” стало скорее исключением, чем правилом. Если совсем недавно поток выезжающих и въезжающих в “зону” лимитировался возможностями режимных служб, то теперь, по мере отлаживания их деятельности, все вопросы движения людей через объект решались значительно оперативней. И, естественно, мобильность жителей объекта резко возросла.

Самолет не мог выручить. Нередко камнем преткновения становилась погода. Зимой и особенно осенью в ожидании ясного неба люди и грузы задерживались на 3-4 дня.

Руководство КБ-11 обрилось в ПГУ к А.П. Завенягину с просьбой о выделении для бесперебойного железнодорожного сообщения между Москвой и объектом трех пассажирских купированных жестких вагонов. Но дело было, в конечном счете, не только, разумеется, в вагонах. Речь шла о первых шагах в направлении создания условий естественного существования ядерного центра, его большей включенности в жизнь несекретную, обычную жизнь “большой земли”. Заявка была принята Центром. Теперь прицепные вагоны с объекта ежедневно через Арзамас, где эти вагоны включались в состав Йошкар-Ола-Москва, отправлялись в Москву и поездки перестали быть неразрешимой проблемой.

К началу 1949 года поселок Сарова обрел вид и характерные особенности небольшого городка. 1 февраля этого года П.М. Зернов посылает А.С. Александрову подготовленное на имя председателя Верховного Совета РСФСР М.И. Родионова письмо, в котором ставится вопрос о переименовании поселка в город республиканского подчинения и об образовании в нем местного органа власти – городского Совета. В письме говорилось, что при создании строгой режимной зоны на предприятии поселок был включен в эту зону и связи населения с советскими, общественными и финансовыми организациями смежных районов были прерваны. Органа местной власти в поселке не было, поэтому выполнением ряда законных требований населения некому было заниматься. В то же время налоги и сборы, предусмотренные законом, не взимались. Между тем за истекшие годы с момента организации ядерного предприятия поселок по количеству населения, жилищному фонду, бытовым и культурно-просветительским учреждениям значительно вырос. Проложены водопровод, канализация, шоссейные дороги. Поселок был полностью телефонизирован. Он стал, по существу, как заключает П.М. Зернов, городом.

Из последней констатации были сделаны следующие предложения: переименовать поселок Сарова в город республиканского подчинения, присвоив ему название Ясногорск; подчинить Ясногорск непосредственно Совету Министров РСФСР, образовать городской Совет, проведя в него выборы в течение февраля-марта 1949 года. И далее на девяти с небольшим страницах шел проект Положения “О гражданском управлении на территории объекта”. Он содержал три основных раздела: общие положения, права и обязанности гражданского управления. Предусматривалось создать пять отделов в структуре органа местного органа власти: общий, благоустройства и бытового обслуживания, социального обеспечения, финансовый отдел и отдел лесного хозяйства и землеустройства.

Права и обязанности гражданского управления как органа государственной власти на территории объекта предполагалось определить, исходя из “Положения для городских Советов депутатов трудящихся РСФСР”. Но само это управление должно было состоять из начальника, двух его заместителей, секретаря и начальников отделов. Причем начальник утверждался Президиумом Верховного Совета РСФСР, а его кандидатура предлагалась начальником КБ-11, заместителем которого глава гражданского управления должен был являться.

Это был военизированный вариант системы устройства местной власти, правда с сохранением некоторой формальной стороны советской власти – существованием городского Совета и участием всех жителей объекта в его выборах.

Что касается функционирования в городе таких систем, как народное образование и здравоохранение, то их курирование, по задумке руководства объекта, должно было осуществляться специальными уполномоченными от соответствующих министерств.

Сам факт постановки вопроса о введении на территории ядерного объекта гражданского управления, пусть и в урезанном виде был знаменателен. Он означал определенную веху в превращении объекта-предприятия в объект-город. Этот процесс при системе власти того исторического периода и реальных специфических особенностях ядерного центра шел непросто, занял несколько лет и окончательно завершился только в 1954 году. Но не откажешь в здравомыслии руководителям объекта-предприятия. Они сумели понять, что город, даже столь неординарный, должен когда-то жить по общепринятым в стране законам. Считались они, очевидно, и с тем обстоятельством, что 19 с небольшим тысяч жителей объекта только около пяти тысяч было занято непосредственно на предприятии, осуществлявшем ядерную программу. Остальные же, в том числе 6,5 тысяч детей, имели лишь косвенное отношение к ядерному предприятию. Жизнь порождала каждый день массу текущих, бытовых, но важных для людей проблем, которые требовали своего решения. И естественно желание его руководства переложить хотя бы часть этих проблем на гражданское управление. Пока же его не было, приходилось руководству ядерного центра заниматься всем и вся.

В ноябре 1946 года было организовано управление бытового обслуживания объекта во главе с В.Ф. Кудриным. На него были возложены задачи обеспечения объекта промышленными и продовольственными товарами, создания системы общественного питания, а также формирования системы совхозного хозяйства, призванного поставлять на объект овощи, мясомолочные продукты. За месяц до этого постановлением Совета Министров СССР (№ 2266-942), которое обязывало Министерство животноводства СССР передать СУ-880 МВД СССР совхоз “Сатис” Горьковской области со всеми земельными угодьями, посевными площадями, половиной поголовья скота, постройками, оборудованием и штатом работников. Передача была не безвозмездной – Главпромстрой должен был за это построить в Горьковской области ряд животноводческих помещений и осуществить другие строительные работы. А совхоз “Сатис” после завершения этих работ должен был перейти в полное ведение КБ-11.

Но выполнение постановления прошло не совсем гладко. Управляющий трестом совхозов Горьковской области К.П. Радийкин вместо того, чтобы организовать процесс передачи совхоза, снял с его счета 80 тысяч рублей, оставив совхоз без денег и кормов. Все то, что предназначалось совхозу по централизованному обеспечению из области (корма, запчасти) “ушло” в другие хозяйства. Совхоз “Сатис” оказался у “разбитого корыта”. В этой ситуации 8 июля 1947 года начальник объекта П.М. Зернов принимает в одностороннем порядке решение перевести совхоз со всеми работниками на баланс предприятия. Тем же приказом директором совхоза был назначен В.К. Каленский, до этого работавший на предприятии в управлении бытового обслуживания. К этому времени материальная база совхоза была таковой: земли – 1823 га, в том числе 716 га пахотной, 50 голов коров, 35 лошадей, 4 трактора, 1 комбайн и 1 автомашина. Из этого перечисленного видно, что “приобретение” для объекта было не бог весть какое. Тем более, если учесть эффективность хозяйственной деятельности в совхозе. Урожайность зерновых составляла 5,8 центнеров с гектара, картофеля собирали по 69 центров. Так что отдача на первых порах не могла быть высокой. Предстояло еще очень много вложить в это хозяйство, прежде чем оно начало бы оказывать существенную помощь объекту в продовольственном снабжении жителей. Несмотря на весомость поддержки из Центра, работники ядерного предприятия и жители объекта в целом вынуждены были в сложные 1947-1948 годы переходить на сельскохозяйственное “самообслуживание”. В одном из приказов П.М. Зернова, относящимся к июню 1947 года, определялись задачи по привлечению жителей к сбору грибов, ягод, активной засолке овощей и т. п. поневоле развивалось индивидуальное огородничество. Весной 1947 года работникам под огороды было выделено 70 га земли. Так еще с той трудной, послевоенной поры, традицией стал воскресный сельскохозяйственный труд жителей объекта. Эта традиция не умерла и сегодня. За прошедшее время огороды “цивилизовались”, вышли за периметр закрытой “зоны”, заняли ранее пустовавшие и малоухоженные земли ближайшей округи.

Усложнение системы организации продовольственного и промтоварного обеспечения объекта после двух лет его существования вызвало необходимость совершенствования управленческой структуры. ПГУ в соответствии с постановлением Совета Министров СССР (№ 340-150) в начале 1948 года упразднило управление бытового обслуживания КБ-11 и учредило управленческую хозрасчетную организацию – отдел рабочего снабжения (ОРС).

В конце 1949 года на объекте функционировало 3 продовольственных, 3 хлебных и 2 промтоварных магазина, 12 продовольственных ларьков, 2 столовые, ресторан, магазин в совхозе и на перевалочной базе объекта. Рост товарооборота в конце 40-х годов – начала 50-х составил 30-40 % по разным видам товаров. То далекое время продолжает жить и в наши дни. Так, например, директором одного из продовольственных магазинов был П.М. Сосков. Прошло более 70 лет с тех пор, а магазин, уже несколько раз поменявший свое номерное обозначение, для жителей по-прежнему остается “магазином Соскова”.

Весной 1947 года был создан жилищно-коммунальный отдел. На объект приезжали все новые и новые люди, что требовало особо оперативного решения вопросов их расселения. Дома, бараки, куда поселяли вновь прибывших были с печным отоплением. Дрова были дефицитным товаром, особенно в 1947-1948 годах. В связи с острой нехваткой мебели, бытового инвентаря, младшего обслуживающего персонала огромные трудности возникали в содержании и оборудовании общежитий рабочих, особенно в первые два года существования объекта.

В конце 1947 года таких общежитий было три. Что они собой представляли? Одиннадцать комнат барака с числом проживающих 40 человек, десять комнат в здании бывшей монастырской конюшни, битком набитый дом частного владения в деревне Балыково.

Условия были не самые цивилизованные. Дрова для обогрева и вода подвозились нерегулярно, мебель была сбита наспех, комнаты были грязные, было трудно дышать – не было форточек. В декабре 1947 года вышел приказ начальника объекта П.М. Зернова с требованием сделать максимум возможного для улучшения жилищных условий молодых рабочих.

Но это улучшение в конечном счете стало делом рук самой молодежи. Постепенно наводился порядок общежитиях и на улицах объекта. Воскресники и субботники стали традицией весны и осени каждого года. Массовый характер они приобрели с осени 1948 года.

Проблема здравоохранения с учетом специфики производства, которое закладывалось, была одна из значимых. 9 августа 1946 года заместитель начальника ПГУ Е.П. Славский предложил руководству объекта в десятидневный срок создать в поселке закрытую медицинскую сеть, которая должна была стать неким подобием органов Министерства здравоохранения. Связь с последними осуществлялась только через снабжение и согласование соответствующих санитарно-профилактических и противоэпидемиологических мероприятий. Медико-санитарные службы задумывались как составная часть подразделений объекта. Примерно та же схема, что и с системой государственного управления. КБ-11, таким образом, брало на себя все, что было связано со здравоохранением населения и его жизнеобеспечением в целом. Медицинская служба объекта включала центральную токсикологическую лабораторию, основой задачей которой было изучение степени вредности производства и охрана труда.

Уже 29 ноября 1946 года начальником медико-санитарного отдела ПГУ при Совете Министров СССР генерал-лейтенантом А.И. Бурназяном был утвержден состав медиков КБ-11 в количестве 159 человек.

А с весны следующего года развернулась работа по созданию материальной базы медицинской службы объекта. Но буквально с первых шагов обнаружилось несовершенство задуманной системы функционирования медицинской службы. Стали искать новые формы. Наконец, в августе 1947 года Совет Министров СССР принимает постановление, продублированное через четыре дня приказом по ПГУ, в соответствии с которыми медсанчасть объекта была переведена в ведение Министерства здравоохранения СССР. Так был образован медсанотдел, который с 1947 по 1952 годвозглавлял Н.А. Валенкевич.

Во второй половине 1948 года меняется к лучшему и положение дел в сфере культурного отдыха жителей и работников объекта. В сентябре создан культотдел, который начал свою деятельность с расширения материальной базы. Были закуплены в Москве рояли, пианино, духовые инструменты. Они чаще всего доставлялись на объект на грузовом американском самолете типа “Дуглас”. На территории, отведенной руководством объекта под парк культуры и отдыха, был построен маленький деревянный домик, в котором и располагался аппарат культурного “ведомства” объекта. Руководил им вначале М.Г. Новиков, в январе 1949 года его сменил Н.И. Николаев. В ведении культотдела были переданы строящийся стадион, создаваемый парк, библиотека, киноклуб, готовившийся к открытию театр, а несколько позднее – дом отдыха.

В 1948 году парк культуры и отдыха, к радости всех объектовцев, был торжественно открыт. В нем работали танцплощадка, читальный павильон, бильярдная. Летом же этого года отпраздновал свое новоселье стадион. На очереди был театр, расположившийся в одном из бывших монастырских зданий. В верхнем фойе театра был оборудован танцевальный зал, с первых дней пользовавшийся большой популярностью у молодёжи объекта. Торжественное открытие театра было приурочено к майским праздникам 1949 годах. В культурной жизни объекта это стало знаменательным событием. Церемонию открыл начальник объекта П.М. Зернов. Труппы еще не было, но первые актеры уже прибыли. Спектакли собственного театра общественность ядерного центра увидела очень скоро. Поставлены они были с участием не только профессиональных, но и самодеятельных исполнителей. Какие спектакли то время смотрели? Преимущественно явно отдавалось классическому репертуару: «Трактирщица», «Роковое наследство», «Бешеные деньги»…

Надо отметить, что театр в здании одного их монастырских храмов просуществовал до 1998 года. Будучи депутатом Государственной Думы по 118 одномандатному Арзамасскому избирательному округу, автор книги И.И. Никитчук приложил много усилий, чтобы в городе появилось полноценное здание театра, добиваясь бюджетного финансирования его строительства. В 1998 году новое здание театра на проспекте Б.Г. Музрукова было открыто, украсив собой эту улицу и в целом город.

Постепенно складывался особый объектовский микромир, в силу объективных обстоятельств довольно замкнутый, но, несомненно, стремившийся к творческой, интеллектуальной и эстетической активности. Взять, к примеру, то внимание, которое уделялось организация музыкального образования детей. Было разработано специальное положение о детских музыкальных кружках. Несмотря на название, эти кружки давали музыкальное образование в соответствии с типовыми программами музыкальных школ «большой земли» по классам фортепиано, скрипки, аккордеона и баяна.

Свое место под солнцем к этому времени завоевала библиотека № 11. Руководство объекта покровительствовало библиотеке и ее фонд очень быстро рос. Работали здесь истинные энтузиасты своего дела, и среди них первый директор библиотеки Руфина Николаевна Алексеева.

Процесс концентрации всего и вся, что располагалась на месте бывшего поселка Сарова «под крышей» объекта-предприятия не обошел и школьное образование. В декабре 1948 года Совет Министров СССР передал объекту три школы, полностью реконструированные – среднюю, неполную среднюю и начальную. К началу следующего учебного года была построена и сдана еще одна средняя школа. И все они были в ведении Кб-11, так же как больницы, детские дошкольные учреждения, вся система торговли и тому подобное.

Всего за период 1946 по 1950 годбыло введено в строй более 350 зданий и сооружений. Это были не только производственные цехи, лаборатории, но и жилые дома все то, что необходимо для нормальной жизни людей. Не обошли вниманием и дороге, как на территории жилой зоны объекта, так и на производственных площадках. Созидание перебороло разруху и неразбериху. В центре еще недавно глухих мест рождался новый город.

Надо отметить, что во всех делах по благоустройству и развитию города, в том числе и в выполнении атомной программы, немалую роль играли коммунисты и партийная организация в целом. Не было таких дел, и таких заданий, в которых не принимали самого активного участия коммунисты объекта. С 1946 по 1955 годв поселке было два политотдела, выполнявших роль партийных организаций и имевших разную подотчетность. Политотдел объекта, включая КБ-11, их комсомольские и партийные организации были подотчетны московским городским организациям ВКП(б) и ВЛКСМ, политотдел СУ № 880 – Политуправлению Главпромстроя МВД СССР. Политотдел объекта возглавил Никита Иванович Разоренов, а политотдел СУ № 880 – Александр Григорьевич Пронин.

Для многих история этого первоначального периода жизни ядерного центра связано с именем руководителя объекта Павла Михайловича Зернова. Он был яркой личностью. Одни его любили, и авторитет ПМЗ, как коротко, по начальным буквам фамилии, имени отчества звали Зернова на объекте, был для них непререкаем. Другие относились настороженно, опасливо. Но роль этого человека в создании КБ-11 не оспаривается никем. Его организаторская хватка, деловитость, жесткость и последовательность в отстаивании интересов объекта известны многим старожилам ядерного центра. В их воспоминаниях нередки признания такого рода: «Крутой был мужик, но справедливый». На долю П.М. Зернова выпал самый сложный этап становления объекта-города. Ему приходилось решать множество не только научно-производственных и организационных вопросов, но и бытовых, личных, повседневно мелких, которыми полна обычная жизнь людей. И на все его хватало. Он был не только буквально одержим стремлением создать КБ в кратчайшие сроки, но мыслил с перспективой, мечтал о возведении красивого, удобного для жителей города, с прямыми, широкими проспектами, по которым бегали бы не только автобусы, но и троллейбусы. До последних город так и не дожил. Но облик благоустроенного города, несомненно, приобрел. Правда ценой и потерь, которые, как сегодня, кажется, можно было бы избежать.

Завершением процесса создания той замкнутой системы, который стал объект к концу 40-х-началу 50-х годов, была организация здесь административных и правовых органов. Еще в марте 1947 года приказом министр внутренних дел СССР был учрежден отдел этого министерства на территории объекта. В ноябре этого же года была создана прокуратура для ведения гражданских и уголовных дел. Именовалось она в ту пору «Прокуратурой ИТЛ БГ-3 и строительства МВД СССР». Одновременно был сформирован лагерный суд ИТЛ и ПГ МВД Союза ССР. Характер ведомства Лаврентия Павловича Берии, естественно, наложил на эти органы свой отпечаток. Но 1950 году на базе лагерного суда был образован вполне нормальный, но специальный – Суд-33. Интересно что органы суда и прокуратуры с самого начала, кроме выполнения своих прямых функциональных обязанностей, призваны были контролировать финансовую дисциплину в строительстве и на объекте в целом.

Приобретая всю атрибутику, необходимую для функционирования, отделенного от мира рядами колючей проволоки и спецсигнализацией, градообразования, объект и основная часть его жителей, несмотря на своеобразие положения и существования, жили в общем обычной жизнью. Однако с одним «но»…

Все в их жизни было подчинено Единой Задаче и Главному Делу – реализации отечественной атомной программы, обеспечению ее практического результата в виде первых образцов атомного оружия.

Начальная база для этого за первые 2-3 года существования объекта была создана форсированными темпами. За период с 1947 по 1950 годосновные средства Кб-11 выросли в 4,3 раза, в том числе производственного назначения – в 3,9 раза. Основные средства жилищного и культурно-бытового назначения увеличились более чем в 5,7 раза. Опережающее шел процесс наращивания оборудования в составе основных средств производственного характера. В этой области рост составил 6,5 раза. Расходы на приобретение материалов увеличилась десятикратно.

Стартовые позиции были успешно созданы. Теперь все зависело от людей, которым предстояло осуществить задуманное.

Глава 8. Кадры, овладевшие знанием, решают все!

Предварительные теоретические, экспериментальные и расчетные исследования были проведены. Наступило время практической реализации создания атомного оружия.

В истории любой факт принято связывать с вполне определенной датой. Чтобы в череде многих и многих событий прошлого выделить то, которое положило началу создания отечественной атомной бомбы, надо, очевидно, подойти к этому изделию как к определенному техническому устройству. Необходимым условием создания такового принято считать наличие технического задания (ТЗ), которое содержит требования к главным параметром конструкции.

Если исходить из этого, то начало всеохватывающих работ по созданию первого отечественного атомного заряда можно отнести к 1 июля 1946 года. Именно в этот день документ под названием «Тактико-техническое задание на атомную бомбу», написанный Ю.Б. Харитоном, был готов для отправки в Первое Главное управление. Его сопровождала записка, в которой говорилось о том, что в связи с решением Совета Министров СССР № 1226-525 от 21 июня 1946 года подготовлено тактико-техническое задание на атомную бомбу и подчеркивалась необходимость обсуждения со специалистами Управления ВВС и Министерства авиации ряда вопросов с целью увязки конструктивных характеристик бомбы с конструкцией самолета и условиями его боевой эксплуатации.

По каким-то причинам в указанный день секретный пакет не был отправлен в Москву. 25 июля Б.Л. Ванникову было направлено два документа. Первым из них было ТЗ на атомную бомбу, второй, написанный также Ю.Б. Харитоном, назывался «Справка о состоянии работ, ведущихся в КБ-11.

В тактико-техническом задании указывалось, что атомная бомба разрабатывается в двух вариантах. В первом из них рабочим веществом должен быть плутоний, во втором – уран-235. Предполагалось, что у плутониевой бомбы переход через критическое состояние будет достигаться посредством взрыва специально сконструированного составленного из блоков обычного взрывчатого вещества заряда в виде сферы, окружающей шарообразное ядро из плутония. Во втором варианте бомбы переход через критическое состояние предполагалось обеспечить посредством соединения двух масс урана с помощью выстрела специальной пушки.

Это был не первый документ, в котором обозначались два главных направления в реализации атомного проекта. За три месяца до этого в адрес Л.П. Берии было направлено совершенно секретное послание Б.Л. Ванникова. Называлось оно «Задачи и порядок выполнения работ по КБ-11». Из него следует, что, по крайней мере, уже весной 1946 года было принято решение о развертывании работ в двух охарактеризованных направлениях.

Обратимся к задаче еще раз. Исполнение атомной бомбы предполагалось в виде фугасной авиационные бомбы, приспособленный для сбрасывания над поверхностью земли и обладающей автоматическим высотным взрывателем. В случае отказа аппаратуры, обеспечивающей высотный взрыв, должна была произойти самоликвидация конструкции при ударе о грунт. Кроме того, предусматривалось дублирование аппаратуры автоматики и самоликвидации и системы защиты срабатывания конструкции до начала ее свободного падения. Подрыв заряда должен был произойти не ранее, чем через 20 секунд после начала падения бомбы, и создать тем самым гарантию безопасности самолета-носителя.

Отметим, что хранящееся в отделе фондов научно-технической документации ВНИИЭФ (Арзамас-16) тактико-техническое задание на первую атомную бомбу, в отличие от многих других документов аналогичного характера, не имеет ни одной подписи, указывающие на то, кто был с ним ознакомлен. Похоже, что оно носило скорее формальный, чем рабочий характер. Одно можно утверждать наверняка – конкретные разработки в русле атомного проекта к этому времени уже были начаты. Справка о состоянии работ, ведущихся в КБ-11, высланная в Москву одновременно с ТЗ, подтверждает это. В ней, в частности, отмечается, что экспериментальная и проектная работа по заданиям КБ-11 ведется в ряде учреждений: НИИ-6, НИИ-504 и ГМКБ-47, МСХМ, на заводе № 88 Министерства вооружений, на заводе № 326 Министерства производства средств связи. Организовывалась соответствующая работа на Кировском заводе в городе Челябинске. Экспериментальная деятельность по этому проекту была развернута в Лаборатории № 2 Академия наук СССР, а теоретическая – в Институте химической физики.

О чем свидетельствует это констатация. Во-первых, ясно, что летом 1946 года КБ-11, находясь ещё в стадии организации, выполняло роль своего рода координатора практической деятельности и поставщика конкретных заданий в виде ТЗ непосредственным исполнителям запланированных работ, которыми были различные научно-исследовательские и производственные коллективы оборонного комплекса, вовлеченные в орбиту атомного проекта. Во-вторых, очевидно, что технические задания, выдаваемые КБ11 другим организациям, исходили из достаточно ясного представления о принципиальной схеме будущей бомбы. Это может свидетельствовать о том, что определенному кругу лиц, привлеченных к осуществлению проекта, были известны данные, полученные разведкой. Насколько широк был круг этих людей сейчас трудно установить. По крайней мере на документальной основе этого сделать не удалось. Но есть все основания полагать, что поток разведывательной информации позволил сделать вполне определенные выводы уже к 1945 году. Косвенные свидетельства этому имеются в мемуарных записках многих участников атомной программы, включая и ее руководителя И.В. Курчатова.

Что же касается тех, кто на самых первых порах вошел в касту посвященных, то их персональный состав вряд ли можно восстановить теперь поименно. Да и степень посвященности была, судя по всему, разной. В полном объеме разведданные доходили до очень небольшого числа лиц, главным образом из высшего эшелона научного и административного руководства атомной программы.

Прояснить этот вопрос могли бы только люди, стоявшие у истоков первых практических разработок различных элементов ядерного заряда. Их воспоминания, взятые в сопоставлении, могли бы дать возможность сделать достоверные выводы. Но материалов для сопоставления не так уж и много. Большинство свидетелей и участников начального этапа работ по атомной программе, к сожалению, не дожили до истечения срока давности для секретов создание первых образцов отечественной атомной бомбы. Другие, признавая факт заимствования американской схемы для первого атомного заряда, несклонны особенно вдаваться в подробности относительно того, кому конкретно был открыт в то время полный доступ ко всему объему информации, полученной через разведку.

Третьи пытаются по-своему представить события тех лет. Так, например, В.А. Турбинер (инженер-конструктор) утверждает, что он был привлечен Курчатовым к работе над атомной бомбой в середине 1945 года и является автором не только первого эскизного ее проекта, но и модели в масштабе 1:10. Упоминает Турбинер и о Н. Телецком и М. Яковлеве, которые, по его словам, первыми приступили к разработке конструкции ядерного заряда, хотя и не имели представления о его общей компоновочной схеме.

Давая такие сведения, Турбинер не уточняет одного немаловажного обстоятельства, которое касается его самого. А именно, было ли у него в 1945 году общее представление о конструкционной схеме атомной бомбы, то есть был ли он в числе тех, кого посвятили во все секреты, добытые разведкой?

В архивах ВНИИЭФ не удалось, однако, найти ни материалов о проектах, выполненных Турбинером или под его непосредственным руководством, ни даже упоминания о них, по крайней мере, до того, как Ю.Б. Харитоном было написано тактико-техническое задание на бомбу. Есть, правда, два документа более позднего периода, подготовленные Турбинером и адресованные главному конструктору Ю.Б. Харитону. Они носят уточняющий характер и касаются основных технических требований к конструкция ядерного заряда. Но утверждающей подписи Ю.Б. Харитона на них нет.

Как бы там ни было, но ясно одно, что весь массив разведданных проходил чрез Л.П. Берию, под началом которого была внешняя разведка, и именно Л.П. Берия определял кому и в каком объеме должна доводиться развединформация из участников атомного проекта. Не вызывает сомнения, что в полном объеме она доводилась в первую очередь руководителю проекта – И.В. Курчатову, который сам ее распределял среди ответственных исполнителей по направлениям их деятельности.

В упоминавшемся уже послании Б.Л. Ванников Л.П. Берии о задачах и порядке выполнения работ КБ-11 впервые был поставлен вопрос о привлечении к осуществлению атомного проекта большого числа научно-исследовательских и производственных организаций оборонных ведомств, с тем чтобы не терять времени в период становления КБ-11. Одновременно подчеркивалось, что с августа 1946 года все конструкторские и экспериментальные разработки должны производиться в ядерном центре или по его ТЗ организациями, уже привлеченными к атомной программе. Последние же должны были пока работать с моделью заряда в масштабе 1:5. Для проведения расчета теоретических исследований создавался специальный сектор в Институте химической физики Академии наук СССР.

Справка, подготовленная Ю.Б. Харитоном для Первого ГУ в июле 1946 года уже более детально фиксирует тематику, которой занимались КБ, НИИ, оборонные заводы по заданиям КБ-11. В НИИ завода № 88 Министерства вооружений (главный конструктор Костин) были начаты работы по второму урановому варианту атомной бомбы. При чем оговаривалось, что все наработанное в этом направлении впоследствии будет перенесено в КБ-11. В НИИ-6 развернулась работа по решению таких задач, как разработка элементов сферического заряда из обычных взрывчатых веществ и конструкции сборного заряда, разработка конструкций электродетонаторов, которые должны были обеспечить одновременность взрыва взрывчатых веществ с точностью до долей микросекунд, и методик разнообразных измерений, исследование процессов сжатия, скорости деформации металла взрывом, создание аппаратуры для измерения интервала времени до одной десятимиллионной секунды.

Одним из важнейших направлений работ по созданию атомной бомбы со сферическим обжатием была рентгенография быстропротекающих процессов. В бомбе такой конструкции сжатие делящегося вещества должно значительно увеличивать его плотность, поэтому необходимо было получить достоверные знания о процессах сжатия. Наработки в этой области были в Институте машиноведения Академии наук СССР. Группа его сотрудников во главе с В.А. Цукерманом и Л.В. Альтшулером была привлечена для развертывания рентгенографических исследований применительно к новым задачам КБ-11. Забегая несколько вперед, отметим, что в НИИ-6 была создана рентгеновская установка с высоким рабочим напряжением. Энергично действовал и исследовательский коллектив, ее создавший: В.В. Татарский, А.А. Авдеев, Г.В. Зубков, Б.Л. Стрижак. В мае 1947 года установка была перебазирована в КБ-11, а в июне она уже работала с полной отдачей в ядерном центре.

В НИИ-504 разрабатывалась компактная высоковольтная установка для осуществления синхронного подрыва электродетонаторов. Изучался вопрос о конструировании высотного взрывателя для атомной бомбы. В ГСКБ-47 занимались созданием баллистического корпуса урановой атомной бомбы и ее стабилизатора, а завод № 48, находившийся в ведении ПГУ, был ориентирован на изготовление по представленным КБ-47 рабочим чертежам образцов для баллистических испытаний. На заводе № 326 Министерства средств связи разрабатывался окончательный вариант высотного взрывателя. Теоретическая часть исследований и разработка нейтронного взрывателя на начальном этапе проводилась в Лаборатории № 2 и в Институте химической физики. Специальные сектора, оформившиеся в этих научно-исследовательских коллективах, осуществляли различные нейтронные измерения, разрабатывали методики определения критических масс урана и плутония. Группа Ландау вела подготовительные расчеты, необходимые для решения проблемы эффективности взрыва.

Таким образом, замысел исходил из того, что к моменту оформления КБ-11, как головной организации в атомном проекте, объединенными усилиями предприятий и исследовательских центров оборонного комплекса будет уже создан хороший задел.

При этом сам процесс становления КБ-11 ни на день не упускался из виду. Порядок развертывания научно-исследовательской и экспериментальной работы здесь был впервые определен в апреле 1946 года в письме начальника ПГУ Б.Л. Ванникова председателю Спецкомитета Л.П. Берии. В соответствии с этим документом он выглядел следующим образом.

К августу 1946 года в ядерном центре должны были быть созданы ведущие лаборатории, призванные обеспечить или непосредственно разработку, или техническое руководство производством основных элементов атомной бомбы. Предполагалось ввести в строй, прежде всего, лабораторию взрывчатых веществ, нацеленную на решение большого комплекса проблем: разработку заряда со сходящейся сферической детонационной волной, отработку отдельных его элементов и конструкции в целом, исследование сходящейся детонационной волны, отливку и прессование взрывчатых веществ, подбор их состава на основе технических требований к конструкции заряда. В качестве одной из первоочередных была поставлена задача создания лаборатории деформации взрыва. В ее функции входило изучение состояния вещества, деформируемого взрывом. Далее предполагалось ввести в строй лабораторию эффективности взрыва, контроля качества урана, а также лабораторию здравоохранения, испытательные полигоны, опытные заводы и службы, обеспечивающие необходимые условия для исследований и экспериментов.

Так выглядели наметки будущего ядерного центра до выхода официальных государственных решений о его создании. Следующим по хронологии документом был проект постановления Совета Министров СССР «О плане развертывания работ КБ-11 при Лаборатории № 2 Академия наук СССР». Подпись под ним та же, что и в первом случае – начальники ПГУ Б.Л. Ванникова. И адресат тот же – председатель Спецкомитета – Л.П. Берия. Кстати, анализ архивных материалов показывает, что проекты важнейших решений по атомной программе, подготавливавшиеся ведомством Б.Л. Ванникова, как правило, практически без изменений утверждались правительством, Л.П. Берией или лично И.В. Сталиным, как официальные документы общегосударственного характера.

Стиль вышеназванного проекта постановление очень деловой. Чувствуется серьезный уровень проработанности и обдуманности большинства аспектов той трудной проблемы, к решению которой приступали. Практическая нацеленность выражалось и в том, что к нему непосредственно примыкали подготовленные Ю.Б. Харитоном некоторые технические задания для различных предприятий и организаций – участников атомного проекта.

Но даже в самые продуманные планы жизнь всегда вносит свои коррективы. В данном случае они касались сроков решения поставленных задач. Об этом будет сказано впереди. А пока хотелось бы отметить некоторые особенности, начатых работ. Во-первых, стремились как можно полнее воплотить технические решения, информация о которых была получена разведывательным путем. Отступление от американской схемы практически не допускались. Почему? Не было уверенности в себе? Нет. Просто было очевидно, что реализовать отечественный атомный проект в кратчайшие сроки можно путем максимального приближения к американскому варианту, который уже был успешно опробован. Хотя с самых первых шагов стало ясно, что технические решения, использованные в нем, не являются наилучшими. Наши специалисты к этому времени располагали более оптимальными вариантами конструкции и заряда в целом, его отдельных частей. Но необходимость исключить вероятность неудачи заставляла на время пренебречь этим. Получить действующую бомбу уже к первому ее испытанию – таково было требование высшего руководства страны. И руководители КБ-11 были согласны с ним.

Во-вторых, не мудрствуя с первым атомным зарядом, руководство отечественного атомного проекта с самого начала работ стремилось к решению не только тактической задачи, но и к созданию основы для решения задачи стратегической – всестороннего усовершенствования первого образца атомной бомбы и создания новых ее модификаций, в которых можно было реализовать собственные находки и наработки.

Для осуществления задуманного необходимо было развивать фундаментальную науку в нарождавшемся ядерном центре – КБ-11, а также обеспечить своевременную передачу работ московских и иных организаций в КБ-11 с целью их концентрации и координации. Сделать сразу это было трудно в силу объективных причин, так как ядерный центр еще не стал на ноги и не мог взять на себя весь объем работы. С учетом этого Совет Министров СССР обязал все привлеченные к этому проекту организации, предприятия выполнять заказы КБ-11 в первоочередном порядке. Данные указания выполнялись безусловно, но трудности тем не менее были.

Так, теоретические исследования по физике были сосредоточены в Институте химической физики. Он размещался в Москве и связь с КБ-11 осуществлялась через переписку. К примеру, в июне 1946 года И.В. Курчатов и Ю.Б. Харитон направили Н.Н. Семенову перечень вопросов, требовавших скорейшего разрешения. В числе этих вопросов были такие: разработка теории сходящейся сферической детонационной волны в конденсированных взрывчатых веществах, исследование ее взаимодействия с твердыми телами, определение эффективности взрыва и влияние на него конструктивных параметров заряда, разработка методики расчета критического состояния системы.

Отрыв теоретиков от экспериментаторов стал весьма ощутимым с первых шагов деятельности КБ-11, а сама идеология формирования основного центра ядерных исследований, ориентированного на создание нового оружия, диктовала необходимость объединения всех, в том числе и теоретических кадров, в единой организации – КБ-11. По мере наращивания его сил и возможностей работы ряда московских организаций постепенно переходили сюда. Было ещё одно немаловажное обстоятельство, обуславливавшее процесс концентрации всех разработок в КБ-11. Работы со взрывчатыми веществами из-за мощности заряда не могли производиться в Москве и Подмосковье. В этом плане НИИ-6, например, быстро ощутил неудобства своего расположения. Саровские леса давали более широкие возможности для подобной деятельности.

Однако никак нельзя сбрасывать со счетов тот серьезный вклад, который внесли привлеченные организации в первоначальные разработки атомного заряда и бомбы. Досаровский период реализации атомной программы по-своему интересен. Вот как складывалась, например, история разработки баллистического корпуса атомной бомбой и конструкции необходимого для нее самолета.

В апреле 1946 года КБ-47 получило от своего министра Б.Л. Ванникова задание на разработку корпуса бомбы. Сроки, установленные министром для его выполнения, были очень жесткие. Выход на летные баллистические испытания намечался на август 1946 года. Изготовление корпусов по чертежам КБ-47 поручалось заводу № 48 МСХМ. В конце этого же года началась проработка вопроса о самолете-носителе. В декабре Министерство авиационной промышленности получило задание, подписанное Ю.Б. Харитоном. Оно предусматривало разработку системы подвески фугасной авиационной бомбы конструкции КБ-47 внутри люка самолета, исходя из диаметра «объекта» в полтора метра и длины 3,35 метра, а также внешней подвески, которая должна была быть рассчитанной на диаметр бомбы такого же размера, но длиной 4,5 метра. На основании этого задания МАП было предписано разработать конструкцию самолета с удлиненным люком на базе имевшегося самолета Б-4.

Вроде бы оставалось за немногим – выполнить предписанное. Но министр авиационной промышленности М.В. Хруничев сразу направил в ПГУ письмо, в котором наотрез отказался брать на себя ответственность за выполнение задания. Мотивировка была такой: удлинение люка самолета Б-4 невозможно, так как потребуется полная его перекомплектации, т. е. создание фактически новой конструкции самолета. А это нереально было сделать в предложенные сроки.

В не менее сложной ситуации оказался и коллектив КБ № 47. До 1946 года систематических работ по определению аэродинамических характеристик авиабомб у нас в стране не проводилось. В процессе проектирования традиционно пользовались эмпирическими зависимостями, которые не могли обеспечить для данного случая точность расчетов. Не было методик получения ряда важнейших аэродинамических коэффициентов при больших скоростях. Определенные теоретические заделы имелись, но их результаты довольно сложно было реализовывать в практике проектирования без специальных экспериментально-исследовательских работ.

Правда, следует отметить, что сразу после 1945 года начались исследования модели корпусов бомб в аэродинамических трубах. Но эти эксперименты находились лишь в начальной стадии. Отсутствовали приборы для изучения устойчивости движения авиабомб на траектории. До появления атомной бомбы всех вполне устраивали визуальные наблюдения, а они, естественно, не позволяли добиться той степени достоверности данных, которая теперь требовалось. Положение усугублялось и тем, что туманной оставалась перспектива создания самолета, с которого можно было бы провести бомбометание в соответствии с условиями, заданными спецификой нового оружия. Степень научно-технического обеспечения решения поставленной перед КБ-47 задачи в целом можно охарактеризовать так: до начала работ по атомному оружию в СССР не было ни опыта по сбрасыванию авиабомб с больших высот, ни аэродинамических испытаний корпусов авиабомб при больших скоростях воздушного потока, а отдельные отрывочные данные не могли служить материалом для проектирования.

В этих трудных условиях руководители КБ-47 нашли выход. Они использовали те отечественные наработки, которые имелись в области конструирования фугасных авиабомб соответствующего калибра и веса. Это помогло справиться с заданием оперативно. Уже летом 1946 года из КБ-47 поступили чертежи четырех вариантов бомбы, отличавшихся лишь соответствующим размером отдельных частей. Чертежи корпусов были переданы, как и предусматривалось планом работ, заводу № 48, перешедшему к этому времени в ведение ПГУ. Здесь предстояло к сентябрю этого же года изготовить в соответствии с полученными чертежами десять корпусов для каждой из вариантов авиабомбы. Незадолго до запланированного срока, в августе, начальник КБ-47, ответственный за выполнение задания в целом, забил тревогу в связи с наметившимся срывом графика заводских работ. Заводчане спохватились, поднажали, и пусть с трехмесячным опозданием, но корпуса изготовили. Последовавшие за этим летные испытания затянулись на целый год. Бомбометание осуществлялась с самолета ПЕ-8. К октябрю 1947 года стало ясно, что все испытываемые варианты корпуса бомбы не соответствует установленным требованиям. И трудно сказать, сколько времени могло бы потребоваться на эту работу, если бы КБ-11 не активизировали начатую ранее, параллельно с КБ-47, разработку корпуса будущей бомбы своими силами. В итоге к апрелю 1947 года КБ-11 имело собственный вариант конструкции. Было изготовлено два опытных корпуса и отправлено на испытания в ЦАГИ. В общей сложности было проведено около 100 серий аэродинамических испытаний. Не все шло гладко. Конструкторы искали оптимальный обводы корпуса бомбы, немало помучились со стабилизатором. В конце концов за основу в исследованиях по отработке баллистики корпуса бомбы был принят вариант КБ-11. Оставшиеся от испытаний 1947 года 22 корпуса крупнокалиберных авиабомб конструкции КБ-47 в конце следующего года были уничтожены.

Ситуация с разработкой корпуса бомбы стала первым обстоятельством, подтолкнувшем к выводам, что существует настоятельная потребность в концентрации в КБ-11 не только основного объёма теоретических и экспериментальных работ в области ядерной физики, но и большего объёма всех других видов работ, связанных с конструкторским, технико-технологическим и производственным обеспечением реализации всей атомной программы. Первым, но не единственным.

Можно привести целый ряд эпизодов такого же рода. Вот какая обстановка сложилась, к примеру, с разработкой приборов системы автоматики бомбы в ОКБ-700 Кировского завода в городе Челябинске. Коллектив этого КБ, работавшего на оборону, в выполнении поставленной перед ним задачи разработки приемников давления (или, каких их коротко называли профессионалы, ПД) опирался на стандартные решения, традиционные для самолетостроения, где не существовало особых ограничений на габариты подобных приборов. Взаимодействие разработчика (ОКБ-700) и заказчика (КБ-11) шло непросто. В конце мая в начале июня 1948 года сотрудники ядерного центра Турбинер, Маслов и Хаймович направляют доклад Ю.Б. Харитону и П.М. Зерновому, в котором говорилось, что ими выявлено фактическая неспособность ОКБ-700 решить указанную задачу с выполнением всех технических, достаточно разнообразных требований.

В КБ-11 было созвано оперативное совещание. Обсуждался вопрос «О состоянии работ по темам, разрабатываемым ОКБ-700». Сторону ядерного центра представляли Зернов, Харитон, Щелкин, Турбинер, Кочарянц и Маслов. Сторону челябинцев – руководитель ОКБ-700 Каплан и несколько его сотрудников. Состоялся жесткой разговор, в ходе которого выяснилось, что коллектив ОКБ-700 проявляет чрезмерное благодушие в оценке возможностей коллектива и сроков выполнения поставленной перед ним задачи.

К этому времени в распоряжении разработчиков атомной бомбы имелось два варианта конструкции ПД. Одна была предложена уральцами, другая создавалась параллельно – в КБ-11. Причем в основу конструкций были заложены разные принципы. Вопрос состоял так: какая из двух лучше, какую ставить на первый образец атомной бомбы? Ответ Каплана был такой – мы рекомендовать никакой приемник для серийного производства не можем.

Отсутствие четкой технической позиции стоило Каплану должности. Он был уволен с довольно своеобразным обоснованием – недостаточная квалификация и неприглядная деятельность. Закончилась эта эпопея тем, что вся основная работа по конструированию приемников давления была сосредоточена в КБ-11. Но время было упущено, решение об изготовлении ПД и постановке их на два первых образца корпусов бомбы для летных испытаний пришлось принимать параллельно с организацией экспериментальной проверки последних в ЦАГИ. В конечном итоге, несмотря на чисто технические и иные трудности, задача была успешно решена. Но еще один урок для головной в атомном проекте организации КБ-11 не прошел бесследно.

Не меньше проблем было с созданием высотного взрывателя, который должен был разрабатываться в НИИ-504 МСХМ. Его главный конструктор Рассушин, получив ТЗ, подписанное Ю.Б. Харитоном, сразу поставил пред ПГУ вопрос о невозможности выполнения задания из-за отсутствия необходимых специалистов. По договоренности с Министерством электротехнической промышленности эта разработка была перепоручена главному конструктору ЦКБ-326 при оборонном заводе № 326 А.П. Скибарю. Приборы были сделаны, но их доводка потребовала немало усилий и со стороны конструкторов КБ-11. Проблема состояла в том, что при небольших высотах приборы работали хорошо, но при резком увеличении высоты их надежность падала.

Опыт многому научил КБ-11, а неудачи и ошибки не только помогали оптимально использовать потенциал других организаций, но и приучали брать основной удар на себя. Постепенно складывавшаяся практика подстраховок разработчиков со стороны приводила к стягиванию всей работы по этому проекту в одно место – в ядерный центр, где атомная бомба и должна была родиться.

Здесь, несколько забегая вперед, уместно охарактеризовать конечный результат этого процесса стягивания работ в КБ-11. Готовая первая атомная бомба включала в себя две группы комплектующих узлов и приборов. Первая представляла собой баллистический корпус с установленными в нем на заводе-изготовителе узлами. Вторая – узлы, хранившиеся и транспортировавшиеся отдельно от корпуса. Их установку производили на полигоне. Судя по наименованиям узлов, блоков, систем первой группы предприятием-разработчиком всех их являлось КБ-11, а среди предприятий-изготовителей были заводы преимущественно номерные, например, № 48, № 794, а также «Большевик». Во второй группе узлов только два блока из шести разрабатывались вне ядерного центра. Три узла изготавливались во внешних организациях (завод № 25 Министерства авиационной промышленности, ОКБ-700, завод № 326). Остальные же создавались в КБ-11. Уже это перечисление дает представление о той роли, которую сыграло КБ-11 в осуществлении атомного проекта.

Трудности формирования социально-бытовой и производственной структуры города-объекта, о которых шла речь ранее, не идут ни в какое сравнение с теми, которые были преодолены в научно-исследовательской, опытно-конструкторской и экспериментально-производственной областях. Само строительство было лишь частью решения общей задачи. Частью нелегкой, потребовавшей много усилий и средств, огромного, нередко тяжелого труда. Но это часть все-таки не была главной. Строения сооружения, казематы, полигоны, самое совершенное оборудование научных лабораторий без людей, их живой и ищущей мысли, таланта, инициативы и мастерства – мертвы.

Можно считать, что настоящее рождение нового научно-производственного центра произошло тогда, когда сюда стали прибывать специалисты самого разного уровня и разных профессий. От ученного, уже имевшего имя в науке до молодого физика, еще только искавшего свою научную стезю. От опытного конструктора и инженера широкого профиля, которым надо было научиться решать нестандартные задачи, до специалиста в определенной узкой области, связанной с производством вооружений. От экспериментатора до теоретика. От рабочего-универсала и рабочего-виртуоза, умельцы на все руки, до вчерашнего выпускника профессионально-технической школы или демобилизованного воина, которым еще предстояло приобрести необходимый уровень мастерства.

Механизм кадрового обеспечения атомного проекта – это особая страница в истории атомного центра. Сегодня многое в ней выглядит непривычным и удивительным. Но что обращает на себя внимание прежде всего? Отношение людей достаточно разных по возрасту, жизненному опыту, профессии, степени причастности к ядерной физике, к тому Делу, которое всех их объединило под крышей ядерного центра. Люди вкладывали в общее дело всю свою душу, и почти у каждого она была изранена минувшей кровавой войной. Потенциальная угроза Отечеству, возникшая в условиях «холодной» войны, американского монополизма на атомное оружие придавала всей работе высший смысл.

Что же касается способов реализации отечественной атомной программы, то этим она мало отличалась от американской или английской. Фактически эти способы одинаковы: собрать со всей страны (для США – практически со всего мира) максимально богатый интеллектуальный и научный потенциал, проверить всех привлеченных на «благонадежность» с учетом государственной важности работ, создать приемлемые условия для соответствующей деятельности, обеспечить финансово-материальную сторону работ и обеспечивать решение возникающих проблем с помощью специально созданных звеньев государственного управления. В этом перечне важнейший для всех стран была задача подбора и использование кадров.

Работа по подбору кадров началась еще до принятия решений о создании ядерного центра. Но масштабность она приобрела летом 1946 года. 26 июня начальник ПГУ Б.Л. Ванников подписал приказ № 1286-525, в котором регламентировались и конкретизировались основные направления выполнения известного постановления Совета Министров СССР о создании ядерного центра. По этому приказу начальник отдела кадров ПГУ совместно с П.М. Зерновым обязывались в месячный срок подобрать для КБ-11 необходимые для его укомплектования кадры.

В декабре 1946 года руководством КБ-11 были подготовлены предложения по научным и инженерно-техническим работникам, которых, по мнению П.М. Зернова и Ю.Б. Харитона, необходимо было привлечь к работе в центре. В обширной пояснительной записке «О кадрах», необходимых для развертывания научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ в КБ-11, были перечислены тринадцать основных тем, под которые предстояло подобрать конкретных специалистов.

Представители госбезопасности начали проверку годности ведущих специалистов исследовательских учреждений, вузов, оборонных предприятий и организаций к возможной работе в ядерном центре. Уровень организации оперативности и дотошности этой деятельности был, несомненно, высок. Некоторые специалисты все-таки не прошли «сито» проверки и остались за бортом. В их биографиях нашлись, очевидно, «темные пятна», и никакая квалификация и возможная польза для дела не возымели значения. В архиве ВНИИЭФ есть немало документов, содержащих списки работников, затребованных или рекомендованных Ю.Б. Харитоном, но в дальнейшем они на объект так и не попали.

Некоторые специалисты, получив доступ на ядерный объект, остались, тем не менее, как бы не полностью надежными. В таких случаях, обычно, рано или поздно, они не по своей воле покидали объект. Примерно так сложилась судьба М.М. Агреста. Когда в КБ-11 в 1948 году в теоретическом отделе Я.Б. Зельдовича была создана группа вычислителей, в нее руководителем по рекомендации Франк-Каменецкого стал Агрест. Как вспоминает один из первых на объекте специалистов-математиков Е.В. Малиновская: «Агресту не доверяли. Его ни разу в течение двух лет не выпускали в отпуск. Его семью на объект привезли экспедиторы. И вот в январе 1951 года вдруг вызывает Агреста В.И. Алферов и предлагает в трехдневный срок покинуть объект. Через три дня Агрест с семьей вылетел в город Сухуми».

Однако требования органов безопасности в большинстве случаев имели свои границы. Если тот или иной специалист был крайне нужен для дела, то по отношению к нему проявлялся либерализм. И, несмотря на недоверие со стороны работников ведомства Л.П. Берии, он продолжал благополучно работать. Ю.Б. Харитон не раз в этой связи вспоминал ситуацию с Л.В. Альтшулером. Последний не скрывал своих симпатий к генетике и антипатии к академику Лысенко. Такая самостоятельность суждений в вопросах, не касающихся атомной бомбы, в то время, мягко говоря, не поощрялось. Служба безопасности решила удалить строптивого специалиста с объекта. Альтшулер рассказывает, что как-то вечером Ю.Б. Харитон позвонил ему домой и посоветовал утром не выходить на работу под предлогом болезни. Это была не самая спокойная ночь для предупрежденного. Два дня вынужденного отдыха. Но разговор Ю.Б. Харитона с Л.П. Берия спас Альтшулера. Разговор был коротким. Куратор атомного проекта, Л.П. Берия, ограничился одним вопросом: «Он вам очень нужен?» Получив утвердительный ответ Ю.Б. Харитона, Л.П. Берия сказал: «Ну ладно!» – и повесил трубку. Инцидент был исчерпан. Так что определенная дифференциация в подходах существовала. Все понимали это прекрасно и в то время. Во всяком случае, чрезмерно активному Альтшулеру бросали «спасательный круг», как он сам выражался, не единожды. В другой раз, когда госбезопасность заинтересовали какие-то рассуждения Альтшулера о демократии, дело завершилось воспитательной беседой у Б.Л. Ванникова. В течение получаса не в меру ретивый защитник демократии выслушивал наставления о вреде последней.

Разумеется, чрезмерно упрощать подобные ситуации было бы неверно. Жизнь диктовало свои законы. Большинство им подчинялось. Тем не менее, в то время как одни люди стремились защитить и отстоять друг друга, другие считали своим долгом вовремя доложить куда следует о своих подозрениях в отношении сослуживцев. Эпоха формировала противоречивые жизненные позиции и идеалы. Но историческая справедливость требует признать, что подозрительность ни на одном из этапов существование ядерного центра не была определяющей чертой социально-психологической атмосферы его коллектива. Дело поглощало людей целиком, единство целей их сплачивало и способствовало укреплению товарищеских взаимоотношений. И как в рамках службы, так и в нерабочее время, честность и порядочность были нормами поведения.

Профессиональный «разброс» специалистов, набиравшихся на объект, был очень широк. В определении перечня необходимых специальностей исходили из конструкции самой бомбы и составляющих ее частей, а также теоретических аспектов всех тех процессов, которые протекают при ядерном взрыве. Порядок оформления и набор кадров был следующим.

Из КБ-11 выдавался заказ. Под него подбирались специалисты, которые затем проходили всестороннюю проверку в органах госбезопасности. Окончательные списки с краткими биографическими данными готовились отделами Министерства безопасности, но отправлялись они из министерств, которые получали запросы ПГУ. После бесед с тем или иным руководителем КБ-11 или представителем Первого Главного управления отобранные кандидаты утверждались.

При успешном прохождении проверки окончательная формулировка часто была такой: «Направляется на службу по решению ЦК ВКП(б)».

Было ли такое решение? Да, спецнабор в ядерный центр проходил согласно постановлению Секретариата ЦК ВКП(б) (протокол № 268 от 16 июля 1946 года). Это постановление обязывало, наряду с мобилизацией действующих специалистов из различных ведомств, предприятий, научно-исследовательских и конструкторских институтов и Министерства высшего образования, направлять по определенному списку молодых специалистов на объект. Набору молодых сотрудников в ядерный центр уделялось особое внимание центральных кадровых служб, прежде всего Первого Главного управления.

В начале 1947 года начальник ПГУ Б.Л. Ванников издал специальный приказ «Об использовании и учете молодых специалистов, работающих в системе ПГУ при СМ СССР», согласно которому предполагалось осуществить целый комплекс мероприятий с целью усиления молодежного начала в работах по атомному проекту. Последовательное выполнение приказа обеспечило строгий карточный учет всех молодых специалистов, проведение для них ежегодно аттестации, налаживание системы повышения их квалификации и специализации.

И что интересно, отношение к молодежи в ядерном центре никак нельзя назвать формально бюрократическим. Казалось бы, парадокс – всесилие бюрократии, высочайшая степень централизации всех работ по этому проекту, а при этом – заинтересованное внимание практически к каждому конкретному специалисту. Если продолжить тему молодежной тематики, то можно привести огромное число архивных документов, показывающих, как решались вопросы не только производственного использования молодых кадров, но и проблемы улучшения материально-бытовых условий их жизни. Поэтому, наверное, молодежь, прибыв на объект в ту пору, в итоге успешно реализовывала свой потенциал. Многие молодые специалисты, работая здесь, обрели свое место в науке и в жизни. Помогал, конечно, характер самой работы, ее новизна и увлекательность. Немало молодых объектовцев призыва 1946 и 1947 годов стали видными учеными и производственниками атомной промышленности страны, создателями ее ядерного оружейного комплекса. Кадрами, выросшими здесь, в КБ-11, были укреплены многие научно-исследовательские центры оборонного назначения, возникшие позже.

Специфика работы над атомным проектом заставляла уделять неослабное внимание проблеме подготовки и переподготовки кадров. Это касалось как научных работников, так и производственников. Уже в 1947 году были разработаны дифференцированные для различных категорий рабочих и ИТР планы и программы повышения квалификации. Подготовка рабочих осуществлялась через постоянно действующие курсы техминимума, функционировавшие на заводах КБ-11. Для лаборантов и отдельно для ИТР различных категорий были организованы кустовые курсы. Научно-конструкторские кадры были охвачены системой ежемесячных научных и технических семинаров.

В соответствии с решением ПГУ на объекте был открыт вечерний техникум и осенью 1950 года в нем приступили к занятиям 267 человек.

В январе 1950 года вышло постановление Совета Министров СССР № 90-20 «О подготовке научных кадров и высшем образовании без отрыва от производства работников объектов ПГУ». Этим постановлением предусматривалось создание заочной аспирантуры на объекте и возможность организации здесь приемных экзаменов в вузы, готовившие специалистов по специальностям, необходимым ядерному центру. Надо сказать, что в период начального, наиболее интенсивного и напряженного этапа реализация атомного проекта и организационного оформления объекта, отвлечение людей на учебу не то, что не поощрялось, но в этом направлении фактически ничего не предпринималось со стороны научных и административных руководителей КБ-11. Поэтому до 1949 году не было защищено ни одной диссертации по разрабатываемой тематике, хотя новых научных и инженерных идей было высказано и разработано много. Но «подпирали» сроки и было не до оформления диссертаций и получение ученых званий и степеней.

К концу 40-х годов положение стабилизировалось, первые необходимые результаты коллективом КБ-11 были достигнуты и сотрудникам были предоставлены более широкие возможности для оформления результатов исследований. В декабре 1950 года в КБ-11 было уже 19 аспирантов. В их числе В.Б. Адамский, А.И. Веретенников, А.Д. Захаренков, С.Б. Кормер, К.К. Крупников, Б.Н. Леденев, И.Ш. Модель, Н.З. Тремасов, Г.А. Цирков… Имена многих из них сегодня широко известны и не нуждаются в комментариях.

Но вернемся к процессу формирования кадрового корпуса КБ-11. Одним из его источников были военные ведомства. Так, начальнику Управления кадров Сухопутных войск генералу Свиридову особым распоряжением Спецкомитета вменялось отобрать, согласно установленному перечню, инженеров-конструкторов разного профиля, инженеров-механиков, металлургов, энергетиков, технологов, техников и даже канцелярских работников, шифровальщиков и переводчиков с немецкого и английского языков. Всего 44 человека. Отобранные офицеры увольнялись из армии в запас и откомандировывались в распоряжении ПГУ.

Аналогичные указания были адресованы начальнику Мобилизационного управления Главного штаба Сухопутных войск и начальнику штаба Московского военного округа. В декабре 1946 года отсюда затребовали 108 человек, в том числе специалистов по кузнечным и гальваническим работам, стеклодувов, токарей не ниже 5 разряда, кузнецов, модельщиков, гальваников, расточников, формовщиков, столяров, слесарей. В военных билетах демобилизуемых делалась отметка следующего содержания: «Уволен из армии на основании постановления Секретариата ЦК ВКП(б) № 262 от 10.07.46 года и направлен для работы в системе ПГУ при Совете Министров СССР».

Одновременно с ведомственными списками готовились кадровые реестры, проходившие по той же схеме, но через партийные органы на местах. Территориально это был преимущественно центр России и Горьковская, Пензенская, Саратовская области. В круг районов набора специалистов входили также Ленинградская область и Урал, где было особенно много оборонных предприятий, обосновавшихся здесь в годы войны. Встречались и более отдаленные места вербовки – Новосибирская область, Алтайский и Красноярский край.

Пути, которыми специалисты приходили в КБ-11, были разными. Кроме широкомасштабных мобилизаций действовала система персонального прикомандирования на объект ведущих научных сотрудников из исследовательских центров. Так, 26 октября 1946 года И.В. Курчатов, Н.Н. Семенов и Ю.Б. Харитон подготовили письмо М.Г. Первухину. Оно было посвящено обоснованию необходимости максимального привлечения коллектива научных работников Института химической физики для решения специальных физических задач в рамках атомного проекта. Предлагалось, что одна часть сотрудников ИХФ будет непосредственно направлено в КБ-11 через так называемое прикомандирование, а другая – продолжит работать в ИХФ, но тематика их исследовательской деятельности будет соответствующим образом скорректирована.

По этому письму были приняты необходимые решения. В итоге в ядерный центр на длительные сроки командировок из ИХФ прибыло 7 человек, в том числе А.Я. Апин, В.К. Боболев, А.Ф. Беляев. В самом же Институте химической физики по спецтематике работало 43 специалиста.

24 декабря 1946 года директор КБ-11 П.М. Зернов направил директору НИИ-6 МСХМ Закощикову письмо, в котором просил откомандировать на ядерный объект его сотрудников «на срок до особого указания». Подобные командировки были мало похожи на таковые в общепринятом смысле из-за своей длительности. Прикомандированные к КБ-11 таким образом специалисты становились фактически его сотрудниками, получая здесь полное материальные и денежные обеспечение. Подобным путем на объект попали Е.М. Адаскин, М.Я. Васильев, Н.А. Терлецкий, А.Д. Захаренков и многие другие.

Нередко, бывало, так, что, прибыв в командировку, сотрудник в конце концов вообще забывал о временности своего пребывания в КБ-11. По этому поводу А.А. Бриш, Главный конструктор ВНИИ автоматики, вспоминает: «Я был прикомандирован на объект из Института машиностроения Академии наук СССР всего на год, и длится этот годуже почти 45 лет, в течение которых я стал профессионалом в области разработки ядерного оружия».

Ведущих специалистов помогали найти и личные контакты. Первый этап работы над атомным проектом выявил многих новаторов в нужных для КБ-11 перспективных отраслях естествознания. Руководители КБ-11, будучи лично знакомыми с ними (физики-атомщики хорошо знали друг друга), часто не ждали, когда те или другие из них попадут в ведомственные списки кандидатур на «вербовку» в ядерный центр. Ю.Б. Харитон и П.М. Зернов активно участвовали в формирование ядра кадрового потенциала КБ-11. По их инициативе в начале 1947 года Б.Л. Ванников и И.В. Курчатов пришли к необходимости направления в КБ-11 из Института химической физики Кирилла Ивановича Щелкина. В марте Щелкин был назначен первым заместителем главного конструктора ядерного объекта. Непосредственное научное руководство атомной программой по линии КБ-11 с этого времени приняли на себя два человека – Ю.Б. Харитон и К.И. Щелкин. Вот какую характеристику дает Юлий Борисович своему ближайшему соратнику: «Он был человеком исключительным в ряде отношений, превосходным ученым, чрезвычайно много сделавшим в области горения и детонации, превосходным организатором, изумительно разбирался в людях».

А вот мнение, с другой стороны, от подчиненного К.И. Щелкина В.И. Жучихина: «Кирилл Иванович был не только прекрасным знатоком и умельцем газодинамических экспериментов. Он не только сам совершенствовал свои знания в области теории газовой динамики и ядерной физики, но как-то непринужденно заставлял всех нас заниматься тем же. Он постоянно повторял, что жизнь коротка, а дел так много, что тратить время на пустяки (а пустяками называл все, что не связано с нашей работой) просто непозволительно. Он постоянно говорил, что теория – ничто, если она не подтверждена экспериментом. Поэтому эксперимент – гвоздь науки. А раз так, то – совершенствуй методы эксперимента, совершенствуй аппаратуру. Кирилл Иванович был противником командного метода решения любых вопросов, особенно научно-технических. Он был привержен коллегиальному обсуждению, не терпел волокиты и утверждал, что бюрократизм порождается трусостью, неграмотностью и бессовестностью людей, которых перевоспитать невозможно, от них надо освобождаться. Будучи скуп на похвалу, он очень внимательно относился к каждому сотруднику, хотя это и не афишировал. На лице у него всегда была видна радость, когда та или иная проблема, будь то производственная или домашняя, у его подчиненного решилась благополучно, получен хороший экспериментальный результат, когда сотрудник проявил смекалку, настойчивость и добился успеха».

В.И. Жучихин замечает, еще одно существенное качество Щелкина как руководителя – его ориентированность на молодых. Всякое новое дело, каким являлась разработка атомной бомбы, считал К.И. Щелкин, может быть успешно выполнено молодыми, «не испорченными» положением и заслугами инженерами, учеными, техниками, ибо им больше всего присущи молодой задор, стремление к новому, стремление к неординарным решениям и готовность к риску.

Поиск молодых перспективных кадров руководители КБ-11 вели буквально во всех организациях, учреждениях, включая военные ведомства. Не всегда это сделать было легко. Так с большим трудом удалось «извлечь» из Военно-воздушной академии капитана Е.И. Забабахина. Он уже имел имя среди специалистов, занимавшихся физикой взрыва. Первая попытка «увести» молодого ученого в военной форме из Москвы на ядерный объект не увенчалась успехом. Руководство Академии начало долгие переговоры, предлагая вместо Евгения Ивановича других специалистов с более высокими воинскими званиями и учеными степенями. Но Ю.Б. Харитон твердо стоял на своем. Чины и звания не имели для него существенного значения. Главным было: новизна взгляда претендента на известные аспекты стоящей задачи, инициативность, настойчивость в отстаивании собственной точки зрения и научной позиции.

Когда в КБ-11 все-таки появился Е.И. Забабахин, очень быстро пришедшийся к здешнему «двору» благодаря своей смелости в подходах ко многим техническим вопросам, у него начали выведывать, нет ли в Академии еще таких же, как он, подходящих людей. Е.И. Забабахин назвал Е.А. Негина, которого тоже с некоторыми усилиями объект в конце концов заполучил. Так в ядерный центр прибыл один из его будущих руководителей, академик РАН, генерал-лейтенант Евгений Аркадьевич Негин. Два молодых ученых, оба в звании капитана, работали в одной комнате, о которой до сих пор во ВНИИЭФ вспоминают, как о комнате «двух Жень-капитанов» – Забабахина и Негина.

Целая эпопея разыгралась с привлечением С.Б. Кормера. Он был военпредом, активно участвовал в работе научного семинара Института химической физики, на котором обсуждались вопросы горения и детонации взрывчатых веществ. Молодой лейтенант запомнился многим специалистам в этой области своим докладом, посвященным кумулятивным боеприпасам. Ю.Б. Харитон уже тогда включил его в список сотрудников будущего ядерного объекта. Но военное ведомство намертво вцепилась в Кормера. 2 декабря 1946 года начальник его Управления кадров в специальном письме разъяснял И.В. Курчатову, что Кормер работает в вооруженных силах по своей специальности и, согласно действующим законам, не подлежит увольнению в запас. Только под нажимом самых высоких должностных лиц атомного проекта вопрос о С.Б. Кормере был решен в пользу объекта.

Трудности с «извлечением» молодых специалистов из военных ведомств с целью их привлечения к работам по атомам проекту заставили руководителей КБ-11 признать, что «в Министерстве обороны очень здорово знали свои кадры и хорошие кадры, в каком бы звании они не находились, крайне неохотно отпускали».

Один из старейшин ядерного центра С.Г. Кочарянц прибыл на объект в 1947 году. Он подпал под соответствующее решение ЦК ВКП(б). До этого успешно работал в Московском энергетическом институте, где молодого ученого привлекала возможность сочетания преподавательской и научно-исследовательской деятельности. Но привычный ритм работы и уклад жизни рухнул в одночасье. С сентября 1947 года Самвел Григорьевич отдает все силы новой задаче – разработке системы автоматики первой атомной бомбы.

Изучение многих документальных и мемуарных материалов по истории начального периода реализации отечественного атомного проекта убеждает в том, что в складывавшемся коллективе КБ-11, вобравшем в себя людей очень разных не только с точки зрения профессии, но и жизненного мировосприятия, довольно быстро утвердилась атмосфера неустанного творческого поиска, связанная с ясным пониманием государственной важности той задачи, которую предстояло решить. В этой атмосфере сформировались собственные традиции коллектива ядерного центра. Их отличительные черты – единство слова и дела, причем на всех уровнях деятельности, как руководящем, так и низовом, исполнительском, обязательность и ответственность, умение понимать и ценить мнение коллег, искренняя забота руководителей о своих подчиненных, предоставление полной самостоятельности молодым. Эти неписанные правила и нормы работы свято соблюдались в КБ-11 с первых шагов его деятельности. Они стали важнейшей составляющей стиля всей деятельности коллектива, определившего в значительной мере как первый успех, так и все последующие.

Режим строгой секретности, естественно, наложил свой отпечаток. Большинство старожилов объекта сегодня вспоминают об этой стороне своей жизни без всякого надрыва, скорее с юмором. Особенно это касается «кухни» оформления на работу в КБ-11 и курьезов, связанных с приездом на объект. Как правило, все проходившие собеседования в ПГУ на предмет будущей работы не получали никаких сведений ни о характере этой работы, ни о том месте, куда предстояло ехать. Разговор складывался примерно так: «Место работы – средняя полоса России, недалеко от Москвы. Срок работы – около 2 лет. Жильем обеспечиваем, оклад – выше, чем везде». Вот при такой информированности о будущей работе отправлялись в путь. В дороге никто даже не пытался обсуждать с попутчиками маршрут или конечный пункт поездки.

Каждый хранил свое нетерпение при себе. По приезде в Сарова изумлено озирались, никак не могли поверить, что прибыли по назначению. Неприглядные поселок – бараки, домики, приютившиеся на косогорье, непролазная дорожная грязь, никаких внешних намеков на наличие хоть какого-нибудь производства… Базар, где торговали окрестные жители, говорившие на русском и мордовском языках, бедно одетые, многие в лаптях… Стройка, а вокруг – проволока, часовые, собаки…

Некоторых вновь прибывших на объект отхватывал оторопь от всего увиденного. Очень сильным недоумением было у тех, кто уже знал, чем предстоит заниматься в этой «тьмутаракани»… Но эти настроения быстро улетучивались, когда происходило знакомство с теми, кто встречал «новобранцев» ядерного центра. Встречи были не только удивительно радушными, неформальными, но и проходили почти в домашней атмосфере. Чувствовалось убежденность встречающих в том, что задуманное имеет реальные шансы на успех. Простота общения дополнялось серьезным, деловым разъяснением тех задач, которые предстояло решить.

Развертывание деятельности первых научно-исследовательских лабораторий КБ-11 началось весной 1947 года. К этому времени были готовы двадцать лабораторных комнат первого корпуса завода № 1 и казематы на испытательной площадке № 2.

Первые исследователи, конструкторы, технологи с разных предприятий, НИИ, КБ и вузов страны стали прибывать в апреле-мае 1947 года. Среди них был М.Я. Васильев, прибывший из НИИ-6 и назначенный начальником первой лаборатории, коллектив которой исследовал и отрабатывал фокусирующие системы подрыва натурных размеров, а также совместно с сотрудниками Института химических физики работал над созданием скоростных фоторегистраторов. Эта лаборатория КБ-11 была первой не только по нумерации, но и по включению в работу. В апреле 1947 года она оказалась и наиболее оснащенной оборудованием и укомплектованной сотрудниками. В их числе были А.Д. Захаренков, С.П. Егоров, Н.И Нецветов, В.И. Кирсанов, А.С. Баранов. Чуть позже к ним прибавились Л.Ф. Докучаев, Н.С. Повышев, Ю.Н. Горелов. В штате лаборатории, в отличие от других, было три лаборанта: В.Г. Пронин, М.А. Горяева, Г.М. Люберцева.

Доктор наук, профессор А.Ф. Беляев из Института химической физики (связи со своим институтом он рвал очень тяжело, поэтому на объекте чувствовал себя скорее гостем, чем постоянным сотрудником) возглавил лабораторию № 2 по исследованию детонации взрывчатых веществ. В составе первого набора сотрудников были В.М. Некруткин, Е.А. Феоктистова, В.К. Боболев, П.И. Рой, Н.Ф. Шумейко, А.И. Чеканов, Б.А. Терлецкий.

В четырех комнатах первого лабораторного корпуса разместилась лаборатория № 3. Начальником, который был назначен В.А. Цукерман. Ему принадлежали первые в отечественной и мировой науке работы по рентгенографическим исследованиям взрыва. Еще в 1946 году они были отмечены Сталинской премией. В ядерном центре лаборатория Цукермана занималась разработкой методов сверхскоростной рентгенографии быстропротекающих процессов взрыва и обжатия металлического сердечника в шаровом заряде, способов измерения скорости движения продуктов взрыва, а также решением задач прикладного характера по совершенствованию методик измерений и созданию принципиально новой измерительной аппаратуры. Костяк этой лаборатории на первых порах составили А.А. Бриш, С.Б. Кормер, К.К. Крупников, И.Ш. Модель, М.А. Манакова, В.В. Софьина, М.С. Тарасов, М.А. Канунов.

Л.В. Альтшулер, который, как и В.А. Цукерман, пришел в КБ-11 из Института машиноведения Академии наук СССР, возглавил лабораторию № 4. В задачи ее коллектива входили составление уравнения состояния веществ при сверхвысоких давлениях (под воздействием ударной волны сферичного заряда), исследование моделей центральной части заряда. В первом составе лаборатории работали А.А. Баканова, М.И. Бражник, Б.Н. Леденев, А.Т. Завгородний, П.М. Сперанская, Д.М. Тарасов.

Обращаясь к персональному составу лабораторий и тематике деятельности, следует оговориться, что разделение сотрудников по лабораториям было в достаточной степени условным, особенно на первых порах. Дело в том, что исследовательские коллективы создавались не по формальному принципу, а под определенную тематику, а они нередко пересекались. Кроме того, первоначально намеченные глобальные темы по ходу работы дробились, разбиваясь на более мелкие, но не менее важные. Так сотрудники одной лаборатории оказывались вовлеченными в разработки, которые по первоначальному замыслу должны были проводиться другими подразделениями. «Стенки» между некоторыми отделами и лабораториями становились «прозрачными». И подобный подход себя полностью оправдал. Внутри же самих подразделений КБ-11 в большинстве случаев режим секретности не предъявлял чрезмерно повышенных требований и не мешал взаимодействию разработчиков. Возникало единое исследовательское пространство, что помогало ускорить поиск оптимальных решений. Однако в этом пространстве действовали преимущественно ведущие специалисты, теоретики и конструкторы. Чем ниже был ранг работника, тем меньше свободы он имел в получении обобщающей информации. И немалая часть сотрудников КБ-11, занимаясь своей узкой задачей, обладала довольно слабыми представлениями о проблеме в целом.

Вновь обратимся к истории формирования научно-исследовательских лабораторий КБ-11. В апреле 1947 года. первый заместитель главного конструктора К.И. Щелкин организовал и возглавил лабораторию натурных испытаний. Она стала пятой по счету. Ее целью было исследование ядерного заряда в целом в натурных испытаниях. Первыми сотрудниками этой лаборатории были В.И. Жучихин, С.Н. Матвеев, В.В. Степанов, Н.М. Григорьев, К.Н. Апполонова. Как видим, коллектив сотрудников был невелик, а круг задач был просто огромен. Требовалось изготовить детали модельного заряда, отработать методики определения степени сферичности детонационных ударных волн на моделях, а потом в натуре. Отработать методики регистрации скоростей сходящихся волн, также сначала на моделях, а потом в натуре и многое другое. Нужна была специальная аппаратура. Начали с разработки технических требований к ней. Затем часть приборов изготовили сами, другую часть отдали на разработку и производство в те организации и на предприятия, которые были подключены правительственными решениями к атомной программе.

Летом 1947 года блок научно-исследовательских лабораторий ядерного центра продолжал расширяться. Если описать этот процесс не в хронологическом порядке, а по нумерации подразделений, то картина получится следующая. В августе прибывший из Казанского университета профессор Е.К Завойский начал организацию коллектива, которому предстояло заняться измерением сжатия модели центрального металлического узла ядерного заряда. Это была лаборатория № 6.

В июне А.Я. Апин, командированный из Института химической физики Академии наук СССР, приступил к исполнению обязанностей начальника лаборатории № 7, которой была поручена весьма ответственная задача – разработка нейтронного запала. Ведущими специалистами лаборатории стали В.А. Александрович, М.В. Дмитриев, В.А. Давиденко. В 1949 году после успешного испытания первого атомного заряда Апин вернулся в Москву. Коллектив лаборатории возглавил В.А. Александрович. Прежний руководитель дал новому такую характеристику: «Разносторонний опыт во многих областях (физическая химия, химия, механическая обработка металлов, металлургия), превосходный экспериментаторский дар, чувство новизны и способность, взявшись за дело, обязательно довести его до конца». Много позже на одном из юбилеев, посвященных рано ушедшему из жизни В.А. Александровичу (он прожил всего 55 лет), Ю.Б. Харитон назвал его искусником, рукам и светлой голове которого обязана вся страна.

Через 2 месяца после образования седьмой была образована лаборатория № 8. Ее руководителем был назначен Н.В. Агеев, член-корреспондент Академии наук СССР. Для того, чтобы он оказался на объекте, Ю.Б. Харитон направил персональный запрос директору Института общей и неорганической химии, академику И.И. Черняеву с просьбой о прикомандировании в КБ-11 начальника отдела института М.В. Агеева.

Восьмой лаборатории предстояло заняться проблемами металлургии урана и плутония, технологическими аспектами изучения свойств и характеристик ядерных материалов в целях их применения в конструкциях.

В начале 1947 года были сделаны первые шаги по развертыванию конструкторских подразделений КБ-11. Поначалу это был совсем небольшой коллектив, возглавляемый В.А. Турбинером. Конструкторы расположились в одном из крыльев административного корпуса. Это здание, доставшееся ядерному центру в наследство от монастыря, сложено из красного кирпича. Постройка мощная, возведенная на века. За зданием прочно утвердилось название «Красный дом». Сотрудники современного ядерного центра ВНИИЭФ и сегодня так называют это здание.

В 70 годы по всем канонам архитектуры того времени было построено светлое, облицованное мелкой керамической плиткой, панельное здание, в котором разместились современные конструкторские подразделения. По аналогии с «Красным домом» его стали называть «Белым домом». Такова истина происхождения этих привычных для сотрудников ядерного центра, да и города Арзамаса-16, названий.

Стремление к сенсационности нередко подталкивает современных авторов, пишущих о закрытых городах России, на довольно конъюнктурные пассажи. К примеру, один из первопроходцев данной темы, чьи книги выходят в серии «Русские сенсации», В.С. Губарев по поводу вышеупомянутого «Белого дома» пишет: «Главный корпус ВНИИЭФ – Федерального ядерного центра России был выкрашен в белый цвет задолго до событий августа 1991 года, но название «Белый дом» получил сразу же, как только в Арзамас-16 пришли сообщения о событиях в Москве, хотя, естественно, его никто не штурмовал…» Прочитав подобную чушь, вызывает недоверие и все остальное, о чем пишет этот автор о ядерном центре в Сарове. Автор данной книги счел необходимо внести уточнение по этому поводу, поскольку полагает, что вымысел даже в не очень существенных вопросах не должен мешать понимать прошлое таким, каким оно было на самом деле.

Итак, первые специалисты по конструированию заряда, автоматики подрыва и баллистики атомной бомбы обосновались в 1947 году в «Красном доме». Назовем некоторых из пионеров этого коллектива. В 1946 году на объект приехали С.Н. Матвеев, Н.Г. Маслов, П.А Есин, Д.М. Урлин, М.И. Пузырев, И.П. Колесов. На следующий годконструкторская семья объекта получила новое мощное подкрепление в лице В.Ф. Гречишникова, Н.А. Телецкого, А.И. Абрамова, С.Г. Кочарянца, И.В. Алексеева, В.А. Профе, С.И. Карпова, И.А. Хаймовича, В.А. Зуевского и других.

Спектр проводимых научно-исследовательских и конструкторских работ стремительно расширялся. Важно было своевременно анализировать этот процесс, выделять главные направления дальнейшей деятельности. В октябре 1947 года на объект приехали Н.Н. Семенов, А.П. Александров и Я.Б. Зельдович. Они выполняли поручение И.В. Курчатова рассмотреть состояние дел в КБ-11, подвести некоторые промежуточные итоги работы. Это не была очередная инспекция сверху. Речь шла о том, чтобы квалифицированные специалисты, прекрасно осведомленные о задачах атомной программы в целом, посоветовали, порекомендовали, как наиболее эффективно действовать дальше. Со стороны, как говорится, виднее.

Совместно с учеными ядерного центра гости обсудили вопрос ускорения темпов осуществления атомного проекта. Этот вопрос был, пожалуй, самым острым для участников программы создания отечественного атомного оружия. Он как дамоклов меч висел над всеми и в Москве, и на объекте. По результатам обсуждения было подготовлено заключение. В нем отмечалось, в частности, что разработка атомной бомбы в КБ-11 идет по четырем направлениям: отработка ядерного заряда и системы его инициирования; разработка металлического ядра и исследование процесса его обжатия; определение критической массы активного вещества; отработка нейтронного запала, то есть взрывателя. Общая оценка результатов и выбора основных направлений работ была достаточно положительной. Была подчеркнута решенность вопроса с детонаторами и успешное продвижение в изучении проблемы сферичности волн.

Наряду с этим был сделан очень важный для дальнейшей судьбы КБ-11 вывод о недостаточности теоретических исследований и слабой связи экспериментальных работ с теоретическими. Данная констатация решающим образом повлияла на направленность технической политики. С этого времени и на долгие годы ее характерной чертой стала ориентация на приоритет теоретических исследований. Надо сказать, что осенью 1947 года в данном вопросе не было никаких разногласий между «проверяющими» и «проверяемыми». К этому моменту руководители КБ-11 были уже твердо убеждены в необходимости усиленного и первоочередного развертывания теоретической части работ. Взгляд со стороны еще раз подтвердил правильность этой линии. С этих пор вся история КБ-11, а в дальнейшем ВНИИЭФ характеризовалась постоянным и целенаправленным наращиванием фундаментальных теоретических исследований.

В январе 1948 годбыла организована лаборатория № 9 по измерению критических масс. Ее руководителем стал Г.Н. Флеров. В первом составе сотрудников были Ю.С. Замятин, Д.П. Ширшов, А.А. Березин, И.А. Курилов, И.Н. Сафина, Н.А. Волкова. Основной задачей коллектива было изучение процессов взаимодействия быстрых нейтронов с ядрами тяжелых элементов и деления ядер. Для проведения расчетов было необходимо знание числа вторичных нейтронов, образующихся при делении, их энергетического спектра, а также параметров процесса отражения нейтронов слоями различных материалов и прохождений нейтронов через них. Остро стояла задача выбора оптимального отражателя нейтронов, позволяющего уменьшить величину критической массы. На завершающем этапе работы предстояло экспериментально определить критическую массу металлического плутония. Как и в остальных лабораториях исследование приходилось начинать с решения проблемы экспериментального оборудования. Часть аппаратуры была привезена из Москвы, другую сделали своими силами на месте. Огромный вклад в изготовление аппаратуры внесли все сотрудники лаборатории, начиная с мастера механика Е.Ф Вырского, научившегося буквально из ничего собирать приборы, материализуя идеи физиков-теоретиков, и кончая радиохимиком М.В. Дмитриевым, который решил трудную задачу выделения полония при минимуме необходимых для этого условий и возможностей. Интересен вот такой эпизод деятельности этой лаборатории.

Для определения интенсивности нейтронных источников была разработана методика, использующая активацию золота. Для опытов, проводившихся под руководством Д.П. Ширшова, потребовались диски золота и платины диаметром 25 см и толщиной 2 сантиметра каждый. В общей сложности необходимо было «добыть» около 60 кг того и другого металла. К решению вопроса подключились И.В. Курчатов и Ю.Б. Харитон. Они обратились с просьбой о содействии лично к Л.П. Берии и обязались после завершения опыта вернуть металлы в целости и сохранности. Но потребовалось еще одно уточняющее письмо Ю.Б. Харитонов, в которым он обязался использовать драгоценные металлы не более полутора месяцев и гарантировать их возвращение после этого срока. В конце концов диски поступили к исследователям группы Г.Н. Флерова. В ходе опытов полученное с таким трудом «богатство» берегли как зеницу ока. В помещении лаборатории была даже выставлена дополнительная охрана.

Февраль 1948 года начал отсчет истории лаборатории № 10 по нейтронно-физическим измерениям во главе с А.П. Протопоповым и теоретической лаборатории № 11, начальником которой стал один из участников инспекционного визита в КБ-11 в октябре 1947 года, член-корреспондент Академии наук СССР Я.Б. Зельдович.

Относительно первого в КБ-11 теоретического отдела (лаборатория № 11 вскоре после создания стала называться отделом № 50) следует заметить, что предложение о его организации было направлено Ю.Б. Харитоном Л.П. Берии еще в ноябре 1947 года. В течение двух последующих месяцев предложение было одобрено и утверждено. Затем развернулась работа по набору кадров. Причем руководство КБ-11 и научный руководитель атомного проекта И.В. Курчатов последовательно добивались направления в этот отдел именно тех ученых, которые были необходимы для дела. Проявленная руководством настойчивость дала хороший результат. Деятельность теоретического отдела получила высокую оценку в отчете КБ-11 уже по итогам 1948 года. Этот успех объяснялся не только значительным вкладом Я.Б. Зельдовича, но и тем, что были предприняты оперативные меры по усилению ядра теоретиков КБ-11. Так, специальным решением, подписанным 24 февраля 1948 года М.Г. Первухиным, И.В. Курчатовым и Н.Н. Семеновым, в отдел Я.Б. Зельдовича были направлены А.С. Компанеец, Е.И. Забабахин, Г.М. Гандельман. В числе первых штатных физиков-теоретиков КБ-11 были также сотрудники группы Я.Б. Зельдовича из Института химической физики – Д.А. Франк-Каменецкий, Н.А. Дмитриев, а также В.Ю. Гаврилов. Немного позже пришел Е.А. Негин.

К концу 40-х годов теоретический отдел Я.Б. Зельдовича включал две самостоятельные лаборатории под началом Франк-Каменецкого и Забабахина. КБ-11 постепенно стал превращаться в центр фундаментальных научных исследований, создающих теоретическую основу разработки и совершенствования ядерного оружия.

В 1950 году здесь был организован еще один теоретический отдел под руководством И.Е. Тамма. Костяк этого коллектива сформировался раньше в структуре ФИАНа, где постановлением Совета Министров СССР (№ 1989-773 от 10 июня 1948 года) была создана специальная исследовательская группа, начальником которой был назначен И.Е. Тамм. В ее состав входили А.Д. Сахаров, В.Л. Гинзбург, Е.С. Фрадкин, С.Э. Беленький, Ю.А. Романов. Теоретики группы занимались проблемой термоядерного взрыва. Надо заметить, что работы в данной области были начаты значительно раньше. Еще в 1946 году И.И. Гуревич, Я.Б. Зельдович, И.Я. Померанчук и Ю.Б. Харитон, основываясь на полученных ими результатах научных исследований, предложили использовать для взрывных целей ядерную реакцию превращения дейтерия в изотопы гелия и трития, осуществляемую детонационном путем. С 1946 года теоретическим обоснованием термоядерного устройства, наряду с проблемами разработки атомной бомбы, занимались и группа Я.Б. Зельдовича в Институте химической физики.

После переезда на объект сотрудники Я.Б. Зельдовича сконцентрировали внимание на завершающей стадии работы над первым образцом атомной бомбы. Но одновременно в деятельности ядерного центра самостоятельное и важное направление приобрела и проблема термоядерного устройства. Особенно активно она начала разрабатываться после переезда из Москвы в КБ-11 И.Е. Тамма и его сотрудников, которые работали в тесном взаимодействии с теоретиками группы Я.Б. Зельдовича.

К этому времени в правительство уже было доложено о принципиальной возможности разработки супербомбы в габаритах первого образца атомной бомбы. Речь шла о создании водородной бомбы. Постановление Совета Министров СССР № 827-303 от 26 февраля 1951 года ознаменовало официальное начало работ в этой области. Отставание от США по принятию данного решения составило примерно один год. Президент Г. Трумэн объявил о полномасштабной программе термоядерной разработки 31 января 1950 года. Но, так же, как и мы, американцы начали исследование в области создания водородного оружия значительно раньше и тоже параллельно с разработкой атомной бомбы.

1 марта 1951 года программа разработки термоядерного оружия обсуждалась на совещании под председательством И.В. Курчатова. Совещание знаменательно тем, что на нем было принято решение основным центром этой деятельности сделать КБ-11. Для этого, в набравшем силу ядерном центре уже был необходимый для реализации новой задачи теоретический потенциал.

Постепенно расширялись возможности и математического обеспечения физических исследований. Как уже упоминалось, поначалу в КБ-11 существовала лишь небольшая группа математиков во главе с А.А Агрестом. Основные математические расчеты проводились в Математическом институте имени Стеклова Академии наук СССР. Его директор И.М. Виноградов выделил под эти цели специальную группу под началом М.В. Келдыша. Работа известных математиков А.Н. Тихонова и К.А. Семендяева были полностью ориентированы на нужды КБ-11.

Для решения особо сложных математических проблем привлекались как целые научные коллективы (в Ленинградском оптико-механическом институте под руководством Л.В. Канторовича, в Институте физических проблем – Н.С. Меймана), так и отдельные ученые. Ю.Б. Харитон вспоминает, что в этой работе участвовал, к примеру, Л.Д. Ландау, который, по его словам, хотя и был очень далек от проблемы в целом, но «ряд полезных вещей в то время сделал».

По мере расширение объема теоретических исследований все более остро стала ощущаться необходимость укрепления математической группы непосредственно в КБ-11. С лета 1949 года математики стали подбираться специально для ядерного центра. Здесь создается математический отдел. Его руководителем назначается Н.Н. Боголюбов – общепризнанная научная величина не только в области математики, но и физики, механики. На первых порах техническая база для математических расчетов была крайне бедной. В основном это были ручные вычислительные машинки – арифмометры, да и их насчитывалось всего 20 штук. Результаты многих сложнейших расчетов приходилось снимать «с кончика карандаша», используя логарифмические линейки. Природа не обделила талантом теоретиков КБ-11, а увлеченность своей работой и стремление к заданной цели были без преувеличения уникальны.

Первая ЭВМ «Стрела» появилась на объекте только в 1954 году. Первый инженер-математик КБ-11 Е.В. Малиновская вспоминает, что в течение всех предшествующих лет ситуация с расчетами почти всегда была авральной. Работали по 8 часов с двумя перерывами по полчаса. В одной комнате сидели по 5-7 человек, арифмометры стрекотали немилосердно, создавая такой шумовой фон, что не всякий мог выдержать. Но выдержали… Когда же успешно завершали какие-то большие расчеты, для коллектива математиков был настоящий праздник, который отмечался вместе с «работодателями» – физиками-теоретиками.

Весной 1950 года отдел Н.Н. Боголюбова пополнился новой группой математиков. Приехали В.Н. Климов, Д.В. Ширков, Д.Н. Зубарев. Каждый из них в Москве уже имел опыт работы по тематике КБ-11.

Математическое подразделение КБ-11 росло не только численно. В середине 50-х годов произошло качественное изменение его технической базе. Постепенно формировались условия для организации вычислительного центра в рамках КБ-11. Сегодня он является одним из крупнейших и лучших по технической оснащенности в стране, функционируя как одно из базовых подразделений Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики (ВНИИЭФ).

Однако вернемся в 40-е годы. К началу 1948 года на объекте работал дружный и сплочённый коллектив самых разных профессионально грамотных, одержимых своим делом специалистов. Научные сотрудники, не особенно вдаваясь, соответствует ли та или другая работа их специальности и квалификации, является ли она действительно творческой или рутинной, черновой, трудились сообща, не считаясь со временем, не деля между собой заслуги.

А заслуги работников КБ-11 с самого начала его деятельности отмечались аккуратно. Так, традиционные поздравления коллективов в связи с очередной годовщиной Октябрьской революции обязательно дополнялись премированием работников. Так было и в 1948 году.

К этому, теперь архивному документу, интересно обратиться с точки зрения знакомства с содержанием работы некоторых сотрудников КБ-11, особо отличившихся по результатам достигнутого.

За разработку и создание импульсной установки и получение серьезных научных результатов по сверхскоростной рентгенографии премиями были отмечены В.А. Цукерман и его сотрудники. За разработку новых электроприборов для фотохронографии – А.А. Бриш. За интенсивную и результативную экспериментальную деятельность – К.К. Крупников, Е.А. Этингоф, М.С. Тарасов, Г.В. Зубков. За разработку модели заряда – М.Я. Васильев и его сотрудники. За исследование ударных волн – Л.В. Альтшулер и Д.М. Тарасов. За разработку методов измерения малых потоком нейтронов – А.Н. Протопопов, А.Я. Апин и их сотрудники. Премированы были и специалисты конструкторских отделов: В.А. Турбинер, Н.Г. Маслов, Н.В. Колесников, И.А. Хаймович, Н.А. Терлецкий, П.А. Есин, В.Ф. Гречишников, М.И. Пузырев, И.П. Колесов, Н.Г. Швилкин.

Побывав осенью 1947 году в ядерном центре, академика Н.Н. Семёнова сделал заключение, что развитие лабораторий и заводов КБ-11 идет хорошими темпами. Здесь за короткий срок сложился прекрасный и дружный коллектив, сотрудники сроднились со своим новым местом работы, работа идет интенсивно. Общий его вывод был такой: та экспериментальная и конструкторская база, которая сформирована, дает основание надеяться на то, что при взятом темпе работы задача создания атомной бомбы будет своевременно решена.

Надо сказать, что Н.Н. Семенов не отличался склонностью к преувеличению. Это был человек «старой закалки», а их, как правило, отличала сдержанность в эпитетах и оценках. Так что мнению академика можно верить. Хотя, что касается сроков решения проблемы в целом, жизнь внесла них свои неизбежные коррективы. Но одно несомненно – к концу 1947 годах был сделан серьезный рывок в становлении КБ-11 как исследовательской и производственной базы для создания нового оружия.

Содержание деятельности ядерного центра, ее углубление и расширение, выделение новых направлений исследовательской, экспериментальной и конструкторской работы заставляло постоянно решать задачу оптимизации структуры КБ-11. Особой частью КБ-11 было собственно производство, опытные заводы. И организационная структура объекта в значительной мере предопределяла успех их деятельности. Это свидетельствует о способности организаторов науки и нового производства своевременно определять перспективу, правильно концентрировать усилия на наиболее важной в данный момент тематике, координировать отдельные разработки с целью достижения необходимого результата в минимальные сроки.

Совершим краткий экскурс в историю организационной структуры КБ-11 на этапе его становления.

Административное управление КБ-11 осуществлялась поначалу директором и двумя его заместителями – по материально-техническому снабжению и финансам, а также по быту. Первыми заместителями директора были Б.Ф. Кудрин и Х.А. Костаньян. Существовала также должность помощника директора по режиму и кадром, которую вначале занимал А.В. Колесниченко, а чуть позже А.М. Астахов. На протяжении последующих лет верхнее управленческое звено объекта неоднократно изменялось, усложнялось и дополнялось.

Так, по мере развертывания опытного производства, расширение комплекса решаемых задач на первом и втором заводах КБ-11 возникла необходимость координации управления всеми производственными вопросами. Была учреждена должность главного инженера, который одновременно являлся заместителем директора. Но производство продолжало не только расти, но и дифференцироваться. Поэтому уже через годстало ясно, что необходимо дальнейшее усложнение управленческой пирамиды. А.К Бессарабенко стал первым заместителем директора КБ-11 по опытному производству, В.И. Алферов – первым заместителем по серийному производству.

В связи с налаживанием и расширением деятельности режимных служб, колоссальным увеличением кадровых проблем пришлось со временем разделить соответствующую управленческую структуру на две самостоятельные. Управление материально-технического снабжения и финансов было единым плоть до 1963 года, а службы, занимавшиеся широким кругом проблем жизнеобеспечения объекта, были реорганизованы через первые два года.

Ядерный центр как бы поглотил весь поселок, и поэтому функционирование всех общих, гражданских служб (здравоохранение, теплоснабжение, транспорт, школьное образование и т. п.) пришлось взять под управление КБ-11. Такая концентрация управления всем, что располагалась на территории объекта, в то время была оправданным и объективно необходимым шагом.

Отдельный аспект истории отечественного ядерного центра связан с техникой безопасности и становлением служб дозиметрии. Возникновение и развертывание подразделений данной направленности проходили в непростых условиях, особенно в период начального, интенсивного развертывания производства и экспериментальной базы КБ-11. Решения по многим вопросам обеспечения безопасности приходилось принимать с определенной степенью риска по двум основным причинам.

Во-первых, из-за отсутствия нормальных производственных возможностей, соответствующий уровень которых только создавался. А во-вторых, из-за недостаточной изученности свойств тех веществ и продуктов, которые широко применялись в экспериментах и производстве. Об их опасности, токсичности, разумеется, знали, но эти знания были далеко не полными. Однако было бы очевидным прегрешением против истины утверждать, что безопасность, включая и радиационную, была 1947-1952 годах в КБ-11 вообще вне внимания.

С первых дней существования объекта к вопросам безопасности относились более чем внимательно. Взять хотя бы ввод в действие казематов для проведения экспериментов со взрывчатыми веществами. Комиссию по их приему в эксплуатацию возглавлял Ю.Б. Харитон. Ясно, что дел у него и без этого хватало, однако главный конструктор КБ-11 считал, очевидно, невозможным передоверить контроль кому бы то ни было. Проверка спецпомещений проводилась не по документации, а методом прямого воздействия. Иначе говоря, подрывали заряды взрывчатых веществ весом до 160 кг на расстоянии от 10 до 20 метров от любой стенки казематов. Только в одном случае в ходе проверки каземат не выдержал во время проведения научного эксперимента. Обошлось не очень серьезным ранением одного из лаборантов.

При высоких требованиях обеспечения безопасности сотрудников в ходе опытов, учитывая непредсказуемость поведения различных веществ, с которыми работали ученые и производственники КБ-11, руководство ядерного центра делало в основном ставку на строжайший самоконтроль и личную ответственность сотрудников. Небезынтересен в этом плане такой эпизод.

На одном из совещаний у П.М. Зернова возник вопрос о необходимости дозиметрической инспекции. Ответ директора объекта был примерно такой: «Мы собрали со всей страны лучших специалистов, и какие инспектора сравнятся с ними в определении того, что опасно, а что нет?!» Разумеется, очень скоро под влиянием накопленного опыта позиция руководства изменилось, но по архивным документам прослеживается достаточно жесткий подход руководства КБ-11 к вопросам контроля безопасности и охраны еще и до этого изменения позиции.

Центральную комиссию по допуску сотрудников к взрывным работам и работе со взрывчатыми материалами возглавлял первый заместитель главного конструктора КБ-11 К.И. Щелкин. Он же, и только лично, давал разрешение на проведение экспериментальных работ на спецплощадках. Инструкции по технике безопасности утверждались Ю.Б. Харитоном и К.И. Щелкиным. Каждый сотрудник, допущенный к опасным работам, проходил ежемесячно инструктаж. Л.И. Сельченков, например, вспоминает: «Требования комиссии по проверке знаний правил техники безопасности были настолько высоки, что большинство научных работников не осиливала сдачу экзаменов с первого захода. Но плохо, что часть инструкций имели высокий гриф секретности, и в силу этого не доводились до сведения всех исполнителей работ. Я не помню, чтобы из таких инструкций делались выписки, доступные всем. В результате рабочие и мастера знали о свойствах веществ, с которыми работали, лишь понаслышке».

Первыми получили разрешение на самостоятельное проведение эксперимента со взрывчатыми веществами такие специалисты-асы своего дела как К.И. Щелкин, Л.В. Альтшулер и Д.М. Тарасов. И хотя их профессионализм не вызывал никаких сомнений, но и перед ними были поставлены жесткие условия проведения экспериментов, касавшихся присутствия людей на площадке. Вся военизированная охрана и все заключенные, работавшие на строительстве казематов, должны были быть заблаговременно удалены.

В мае 1948 годах специальным приказом П.М. Зернова была регламентирована ответственность всех должностных лиц за обеспечение безопасности на вверенных им участках. Но и при таком высоком уровне контроля отсутствие на объекте специальной службы охраны труда и техники безопасности нередко приводило к нарушениям. Все сведения об этом сосредотачивались в местных службах госбезопасности. Отсюда информация о нарушениях в обобщенном виде поступала руководителям объекта. Полученные сведения заставляли директора КБ-11, начальников лабораторий издавать приказы, уточнявшие порядок учета, хранения и выдачи взрывчатых и специальных материалов. Документов этого характера достаточно много в архиве ВНИИЭФ.

Быстрый рост объёма задач, решавшихся коллективом КБ-11 в 1948 году, заставил принять кардинальные меры и в области охраны труда. В апреле этого года руководством ПГУ было принято решение о назначении специальных инспекторов для контроля объектов, где сам характер труда требовал соблюдения особых строгостей.

Заместитель начальника ПГУ П.Я. Мешик во исполнение этого решения известил П.М. Зернова о том, что в КБ-11 направляется уполномоченный ВЦСПС – технический инспектор труда ЦК профсоюза. Но ехал этот уполномоченный на объект как-то очень медленно. 20 июня П.М. Зернов обращается к А.С. Александрову с письмом, в котором просит ускорить дело в связи с тем, что вопросы техники безопасности, охраны труда на объекте приобрели особую остроту.

И все-таки прошел ещё почти год, прежде чем окончательно сформировались службы техники безопасности. В мае 1949 году по рекомендации Н.Л. Духова на должность начальника отдела техники безопасности ядерного объекта назначается В.Ф. Шатилов, до этого работавший на аналогичной должности на оборонном заводе № 80 в Дзержинске. И только в 1952 году определился человек, курировавший эту проблему по линии Центра, стал А.П. Исаев, проработавший на объекте инспектором труда ЦК профсоюза более 40 лет.

Первый отдел техники безопасности КБ-11, созданный 4 мая 1949 году, включал всего трех сотрудников – С.П. Егоров, В.А. Пискунов, К.А. Волков, и двух инженеров по технике безопасности на заводах – Н.Н. Буров (завод № 1), Б.М. Глазков (завод № 2).

Для становление вновь созданной службы требовалось определенное время. А между тем количество несчастных случаев на производстве постепенно нарастало. В 1949 году их было 53, в том числе 8 профессиональных заболеваний, характерных для ядерщиков. В этом же году произошел несчастный случай со смертельным исходом.

Опасность профзаболеваний, вызванных радиационным воздействием, стало предметом обсуждения на особом совещании у П.М. Зернова в феврале 1949 годах. В нем участвовали люди, хорошо знавшие специфику деятельности исследователей, экспериментаторов, а также производственников – Харитон, Александров, Апин, Бессарабов и Боболев. Было принято решение о налаживании системы специального медицинского обслуживания сотрудников КБ-11, включая проведение соответствующих анализов на содержание радиоактивных веществ в организме человека.

Масштабность экспериментальной деятельности, связанной со взрывчатыми и специальными материалами, объективно создавала возможность различного рода происшествий с нежелательными последствиями. К примеру, большую опасность при взрывных работах представляли содержащие инициирующие взрывчатые вещества искровые электродетонаторы, которыми снаряжались заряды. Об этой стороне деятельности вспоминал В.А. Цукерман в своей книге «Людей взрывы»: «…Эксперименты со взрывчатыми веществами всегда требуют особого внимания и осторожности. Я до сих пор удивляюсь, что у нас в отделе практически не было несчастных случаев. Разумеется, выполнение инструкций было обязательным. А на площадках, наряду с инструкциями, висели объявления типа «Взрывник, помни, ты не имеешь права на ошибку».

В.А. Цукерман замечает, что официальные инструкции не исчерпывали всего свода правил, которыми руководствовались экспериментаторы. Существовали многочисленные неписаные нормы, вырабатывавшиеся в ходе практической деятельности. Ну и, конечно, выручали высокий уровень квалификация и знание дела. За полигоны на объекте отвечали не просто кадровые офицеры, но и классные специалисты в своей опасной профессии. Все они имели инженерное образование. Полигон на объекте возглавлял Г.П. Ломинский, выпускник Артиллерийской академии. До приезда в КБ-11 он руководил НИИ Главного артиллерийского управления. Начальниками испытательных площадок были офицеры инженерных войск Ю.А. Ворошилов, Н.С Повышев, И.П. Михеев и другие.

Отдавая должное всей совокупности факторов, обеспечивших достаточно высокий уровень техники безопасности в КБ-11, Цукерман считал, что и его Величество случай бывал благосклонен к экспериментаторам, выручал их. Но на случай, судя по всему, не очень полагались. Ни одна, более или менее серьезная производственная травма, ни одно происшествие не оставалась без внимания и соответствующей реакции. И, как правило, выход находили не в дальнейшем ужесточении требований техники безопасности, а в другом. Так, от электродетонаторов, доставлявших немало хлопот при обращении с ними, сумели отказаться вовсе, разработав новые средства инициирования. С 1948 года степень безопасности экспериментов выросла и одновременно определились пути создания надежных схем подрыва изделия. В итоге выиграли и люди, и дело, которым они занимались.

Свидетель событий того времени Д.А. Балашов вспоминает: «Сквозь череду беспредельно дорогих мне тех дней, дней 1948-1952 годов, в памяти четко возникает масса эксцессов, вызванных не тем, что мы что-то нарушили, а новизной решаемых задач и условиями работы, которые от настоящих отличаются как небо от земли».

Множества полукурьёзных ситуаций храниться в памяти первых сотрудников объекта. Было это летом 1950 года. Д.А. Балашов долго возился со сборкой аппаратуры для одного из опытов. Ближе к полуночи, наконец, закончив работу с измерительным узлом, подошел к усердно чем-то занятому Борис Николаевич Леденеву. Спросил: «Что это вы вьете?» Тот встал со стула и несколько задумался, а потом, выставив перед собой свое «рукоделие», с доброй и несколько ироничной интонацией ответил: «Это?.. Я разрабатываю новый вариант подпруги для лошадей».

Как оказалось, на следующий день, когда проводился опыт с большой моделью, этими «лошадьми» стали сами Леденев и Покровский. С помощью собственноручно сплетенной подпруги оба исследователя доставили заряд весил в 150 кг к месту проведения опыта. Любопытный Балашов выполнял роль подручного, время от времени через каждые 10-20 м подставляя под носилки табуретку, чтобы «лошади» не упали от тяжести.

Завершая этот небольшой экскурс в историю служб общепромышленной и радиационной безопасности труда в КБ-11 рассматриваемого периода, следует отметить, что широкое развертывание этих служб относятся к более позднему времени. Перелом наметился в 1954-1955 годах. И тогда многое из упущенного пришлось наверстывать. В первую очередь это касалось ущерба, нанесенного окружающей среде. Из-за отсутствия специального могильника загрязненные радиоактивными веществами промышленные отходы вывалились и сжигались на одной из отгороженных площадок в зоне объекта. Ввиду того, что не было специальной промышленной канализации, сброс активных и токсичных веществ производился в реку Сатис без очистки. Загрязненность реки превышала в некоторых местах допустимые нормы в две тысячи раз. И только с середины 50-х годов за решение проблемы очистки взялись более или менее основательно. Самостоятельная дозиметрическая служба на объекте была организована тоже в это время, в 1954 году.

Рассматривая организационные структуры ядерного центра на начальном этапе его истории, нельзя обойти вопрос о разделении функций и соотношения полномочий двух руководителей – директора и главного конструктора. По первоначальному замыслу директор должен был быть не просто администратором, но и координатором всех направлений деятельности. Поэтому с формальной точки зрения главный конструктор КБ-11, Юлий Борисович Харитон, подчинялся директору объекта П.М. Зернову. Название самой этой должности за всю историю ядерного центра менялось трижды. Второе ее наименование «научный руководитель – главный конструктор». Она была введена в 1952 году, а с конца 60-х годов утвердилось название «научный руководитель ВНИИЭФ», существующее и по сегодняшний день.

Таким образом, с 1952 года главный конструктор, обретя дополнение «научный руководитель» к своему титулу, был, по сути, выведен из прямого подчинения директору. Ю.Б. Харитон с этого времени перестал именоваться первым его заместителем. Но дело все-таки, наверное, было не субординационных отношениях формального плана. Тот «дуумвират» Зернов-Харитон, который сложился с самого начала работы КБ-11, субъективно исключал необходимость какого-либо подчинения одного из руководителей другому. Вопросы решались согласованно, а сама жизнь заставляла правильно и оптимально разделять полномочия и ответственность. Все, кто лично знал, как работали на этапе становления объекта его директор и главный конструктор, отмечают, что состоялся удивительный сплав научной мысли и крупномасштабной инженерной практики, в немалой степени обеспечивший успех научного поиска решения поставленной перед КБ-11 задачи. Ю.Б, Харитон всегда исключительно тепло вспоминал о Павле Михайловича Зернове, который, по его словам, поражал его своим умением видеть и крупное, и мелочи одновременно. Он мог пойти на кухню и поучить, как можно заваривать чай, заботился о том, чтобы на объекте был хороший пекарь и хлеб был вкусным. Но одновременно П.М. Зернов проявлял смелость и решительность при принятии принципиальных технологических и производственных решений, за которые по тем временам и головы можно было не сносить. Как, например, в одном из случаев, связанном с отправкой изделия на полигонные испытания. Имелись некоторые довольно серьезные сомнения технического характера. И вопрос стоял так: проводить испытания или нет. П.М. Зернов, ознакомившись с сутью дела, настоятельно поддержал на совещании в ПГУ у Б.Л. Ванникова сторонников проведения испытания. Как показали дальнейшие события, они оказались правы в своей уверенности относительно изделия. Решительное вмешательство Зернова помогло им тогда, когда такая уверенность была далеко не у всех. Многие ученые ядерного центра отмечают, что Зернов был полностью в курсе всех исследований и разработок, нередко участвовал в обсуждениях и научных дискуссиях.

Говоря о двух первых руководителях КБ-11, П.М. Зернове и Ю.Б. Харитоне, важно подчеркнуть еще одну сторону их деятельности. Они сообща сумели заложить традиции по-настоящему человечного руководства, взаимопонимания и разумного разделения функций в высшем эшелоне руководства ядерным центром. Последующая жизнь, конечно, внесла свои коррективы, но эти традиции основателей КБ-11 живы до сих пор.

1948 год – одна из едва ли не самых важных вех как в процессе практического осуществления атомной программы, так и в дальнейшем поиске наиболее эффективно работающей организационной структуры ядерного объекта.

Несколько слов об организационной структуре. На базе созданных лабораторий теоретического отдела и полигонов был образован научно-исследовательский сектор (НИС, начальником которого был назначен первый заместитель главного конструктора К.И. Щелкин, а его заместителем – В.К. Боболев). В начале следующего года он стал называться сектором № 20. В его структуре еще не раз многое перестраивалось, переименовывалось, менялись цифровые обозначения. Одни лаборатории разрастались, из них выделялись самостоятельные подразделения со своей тематикой работ. Так, из лаборатории А.Я. Апина выделились лаборатории В.А. Александровича и В.А. Давиденко. Другие, наоборот, сливались. По ходу решения практических задач менялись и варианты организации деятельности. Все было ориентировано на оптимальное соответствие организационной структуры интересам дела.

Одновременно с НИСом был сформирован научно-конструкторской сектор – НКС. Он вобрал в себя все конструкторские группы и подразделения. До июня 1948 года руководителем НКС был В.А. Турбинер. Первыми начальниками отделов – Н.Г. Маслов, Н.А. Терлецкий, С.Г. Кочарянц, С.И. Карпов. В августе это же 1948 года прошла новая организация конструкторской части КБ-11. На базе НКС было создано два сектора.

НКС-1 возглавил генерал-майор, герой Социалистического Труда, главный конструктор танков Челябинского Кировского завода Н.Л. Духов. Ю.Б. Харитон в этой связи вспоминает, что Турбинера, руководившего до этого времени конструкторами как-то постепенно оттеснили, что закончилось его уходом из КБ-11. Правда, ему предложили быть заместителем Н.Л. Духова, но он отказался. В нынешнем ВНИИЭФ бытует мнение, что в оттеснении Турбинера сыграл роль И.В. Сталин, считавший необходимым привлечение к реализации атомного проекта наиболее известных, авторитетных специалистов из «оборонки», ученых с именем. Но эта версия выглядит не очень убедительно. Скорее все сводится к деловым качествам самого Турбинера. Во всяком случае, Ю.Б. Харитон считал, что с приходом новых руководителей в НКС конструкторская работа стала вестись на совершенно ином, более высоком уровне.

Руководителем НКС-2 стал капитан 1 ранга В.И. Алферов, до этого бывший директором торпедного завода на Каспии. Сотрудники второго конструкторского сектора занимались проблемами электрического инициирования заряда и электрического оборудования бомбы в целом.

С самого начала факт разделения НКС на 2 сектора не особенно отразился на существе деятельности. Исследовательские и конструкторские работы по созданию приборов системы автоматики атомной бомбы велись в едином ключе. Связь между сотрудниками секторов была тесной и взаимопроникающей.

По мере увеличения объемов опытно-конструкторских разработок отделы обоих НКС разрастались. Но одновременно вычленялось то общее, на что были нацелены конструкторы и исследователи. Через 2 год было принято решение вновь слить два основных конструкторско-исследовательских подразделения и создать единый сектор. Он получил № 5. Во голове коллектива стал Н.Л. Духов, а В.И. Алферов перешел на курирование становившегося «на ноги» серийного производства.

В секторе № 5 насчитывалось 11 отделов. Отдел Маслова (М.К. Трусов, И.В. Богословский, И.В. Колесников, М.В. Владимиров, И.А. Хаймович) занимался разработкой баллистического корпуса бомбы. Специалисты отдела Н.А Терлецкого (В.Ф. Гречишников, Д.А. Фишман, А.И. Абрамов, П.А. Есин, Г.И. Матвеев) отвечали за разработку самого заряда. Система автоматики бомбы стала основной заботой сотрудников, работающих под началом С.Г. Кочарянца (И.В. Алексеев, В.А. Профе, А.И. Янов, В.Н. Шахаев, В.А. Родионов, М.А. Сафонов, А.И. Иванов, О.П. Романов). Отдел В.С. Комелькова (ведущие специалисты – Д.А. Голованов, С.И. Борисов, А.С. Козырев, С.А. Хромов, В.К. Травкин, Е.В. Вагин, В.И. Дорошенко, Е.В. Борисенко, А.Ф. Дымов, Г.Г. Утенков) работал над системой электрического инициирования заряда. Электродетонаторам посвятили все свое время и умение сотрудники отдела И.П. Сухова: М.И. Пузырев, И.П. Колесов, В.И. Кирсанов, А.П. Зотиков, С.П. Егоров.

Отделы А.П. Павлова, С.И. Карпова, Д.М. Урлина, С.С. Чугунова, Н.С. Баркова, В.Г. Алексеева занимались разработкой контрольно-стендовой аппаратуры для системы автоматики, нормоконтролем, принципиальной схемой автоматики бомбы, радиоконтрольной аппаратуры.

Настойчивый поиск организационных форм научно-исследовательской, теоретической, опытно-конструкторской деятельности, которые в наилучшей степени отвечали бы достижению поставленных целей, можно сказать, дал неплохой результат. Подтверждение тому стойкость структуры КБ-11, сложившейся в конце 40-х – начале 50-х годов на протяжении многих последующих лет. Несмотря на расширение деятельности ядерного центра, особенно в 60-е годы – период бурного наращивание темпов формирования отечественного оружейного ядерного потенциала, эти формы сохранились до нашего времени с небольшими, скорее частичными, чем кардинальными, изменениями и дополнениями.

Значительная роль в создании первой атомной бомбы и, естественно, последующих модификаций ядерного оружия, принадлежала коллективам опытных заводов КБ-11. Если коротко характеризовать вклад заводов № 1 и № 2 в осуществление атома проекта, то следует сказать, что они обеспечили базу научных исследований и конструкторских разработок. Здесь были изготовлены первые опытные образцы отечественной атомной бомбы, осуществлялась подготовка к испытаниям.

Надо заметить, что при проектировании завода № 1 за основу был взят типовой машиностроительный завод с индивидуальным характером производства. Когда началась конкретная работа сразу выявилась недостаточность производственных и технологических возможностей завода. Крайне остро проявилось отсутствие приборостроительного направления. Проблем возникло огромное множество, и если бы не смелость и находчивость производственников, их смекалка и искусная изворотливость, то решение большинства из них потребовало бы значительно большего времени.

Новые цехи, участки, отделения, необходимость которых диктовалась развертыванием работ, создавались за счет перепланировок. В ход пошли бытовки, пристройки, все подсобные помещения. Коллективы заводов работали напряженно, творчески, создавая необходимое подчас из ничего. Огромные сложности были преодолены в процессе освоения новых технологий.

Н.А. Петров, главный инженер завода, приводит такой пример из истории завода № 1. Для отработки газодинамических характеристик оболочки ядерного ядра нужно было иметь несколько десятков заготовок полусфер диаметром около полутора метра. Делались они с покрытием из магниевого сплава. Первый завод на выполнение подобного рода работ не был рассчитан. Он располагал маленьким литейным цехом с одной вагранкой и горном, предназначавшимися для ремонтных работ. Магниевое литье планировалось получить с завода № 219 Министерства авиационной промышленности. Там был хорошо отлажен процесс производства отливок из магниевых и алюминиевых сплавов для нужд своей отрасли. Но одно дело – авиационная, а другое – новая, атомная промышленность. Для нее требовались такие крупные отливки, которые никогда не делались из этих сплавов. Руководству завода № 219 габариты заказанной КБ-1 детали показались нереальными для производственного изготовления, и оно наотрез отказалась выполнять заказ. Министерство авиационной промышленности эту позицию заводчан поддержало.

А время шло… Переписка сторон продолжалась, а отработка газодинамики задерживалась. В КБ-11 решили выходить из создавшегося положения своими силами. П.М. Зернов утвердил решение о производстве отливок в литейном цехе завода № 1. Быстро нашли и привезли на объект электропечь. Она была установлена за стеной цеха, так как для столь значительного по размерам оборудования площади внутри здания не хватало. Металл выдавали через проем в стене.

Налаживанием собственного литейного производства проблема была решена лишь частично. Возможности цеха были слишком малы для того, чтобы поставить производство полусфер на поток. Но добились главного – показали на деле, что поставленная задача осуществима. Переговоры с МАП продолжались, но выглядели они все более безнадежными. В КБ-11 решили: убедить другую сторону можно только наглядно. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем 100 раз услышать.

Заводчане ядерного объекта отправили свою отливку в Москву на завод № 219. Довод в виде реальной детали оказался красноречивей многих писем. Через некоторое время начались поставки отливок из сплава магния и алюминия в ядерный центр.

Трудно, но успешно отрабатывалась на заводе № 1 технология обработки сферических оболочек и шаровых поверхностей. А для атомной бомбы требовались детали именно такого профиля. Те токарные станки, которыми располагали, годились для обработки только цилиндрических и плоских поверхностей. В конце концов нашли выход из положения. Своими силами модернизировали несколько токарных станков, приспособили для новых целей и карусельный станок. Норма времени на обработку полусферы составляла 40 часов и более. Качество изготовления полностью зависело от квалификации исполнителей.

В итоге сферические поверхности были получены. Сделано это было руками заводчан В.В. Касютыча, Ф.К. Якубова, П.Д. Панасюка. Но и на этом не успокоились. Решили перевести обработку сфер на более совершенную основу. В КБ-11 разработали технические условия на новый сферотокарный станок. Представитель объекта по согласованию с ПГУ выехал на завод «Красный пролетарий» в Москву. Впоследствии на этом заводе было налажено производство нового оборудования.

Решение более или менее традиционных для машиностроительного и металлообрабатывающего производства задач дополнялось решением задач специфических. Одной из наиболее сложных среди них была обработка стержней из урана. Поразмышляли каким образом это делать, и пришли к заключению – методом резания. В один из дней октября 1948 года после окончания первой смены в инструментальном цехе завода № 1 не осталось никого, кроме руководителей завода (директора А.К. Бессарабенко, главного инженера Н.А. Петрова, главного технолога В.В. Касютыча, начальника цеха А.И. Новицкого) и мастера М.В. Белкина с токарем Н.А. Козловым. Урановая заготовка была закреплена в токарном станке… Твердосплавные резцы вонзились в урановый стержень. Оказалось, что уран обрабатывается выбранным способом вполне удовлетворительно. Вопрос о получении урановых деталей был решен.

Для работ с ураном в цехе № 1 было выделено изолированное помещение, где был установлен модернизированный токарный станок. Священнодействовали на нем токари высочайшей квалификации Т.Г. Малышев, В.А. Кузьмин, И.Е. Романов. Руководила этим сверхсекретным участком работ технолог Валентина Николаевна Можайченко. Здесь и были изготовлены урановые детали для первой атомной бомбы.

По мере приближения к созданию атомной бомбы сплывали то одна, то другая задача, требовавшие немедленного и профессионально грамотного решения. К примеру, срочно потребовалась помощь опытному заводу № 2 в производстве форм (кокилей) для отливки элементов оснований и линз заряда из взрывчатых веществ. Итоги работы, проведенной в связи с этим, были таковы: технология производства была отлажена на заводе № 1 КБ-11, рекомендована оборонному заводу № 92 в городе Горьком, и завод № 2 ядерного центра был обеспечен необходимыми формами.

Аналогичная ситуация складывалась с изготовлением борного фильтра. Первоначальные образцы этого элемента атомной бомбы по технологическому заданию КБ-11 были изготовлены в НИИ пластмасс. Но они оказались непригодными. Переговоры на этот счет с руководством НИИ не внушали оптимизма. Решили изготавливать борный фильтр опять-таки своими силами на опытном заводе № 1. Причем конструкторское решение фильтра было упрощено в ходе его производственного освоения. Еще раз положительную роль сыграла та тесная связь, которая существовала между производственниками и разработчиками КБ-11.

История опытного завода № 1 ядерного центра помнит имена многих и многих своих работников, внесших значительный вклад во все этапы становления и самого производства и других работ, которые здесь проводились. Вот только некоторые из этих имен: А.К. Бессарабенко, Н.А. Петров, В.В. Касютыч, А.И. Некипелов, Ф.К. Якубов, П.Д. Панасюк, В.Д. Щеглов, А.И. Новицкий, И.М. Иванов, А.М. Морозов, Г.А. Савосин, Т.Н. Аполлонов.

Опытный завод № 2 Кб-11 был основан 1947 году. Он был возведен на абсолютно пустом месте. Кроме производственных и вспомогательных зданий, в заводской комплекс входили базисные склады взрывчатых веществ, расположенные на значительном удалении от территории завода. Главной задачей завода № 2 было изготовление элементов заряда из взрывчатых веществ методом литья и прессования. Помимо этого, здесь производилась полная сборка заряда в корпусе. Фактически, это был один из боеприпасных заводов, несколько отличавшийся от традиционных производств. Если в обычной технологии снаряжения типичной была заливка взрывчатых веществ в замкнутые объемы боеприпасов (снаряд, бомба и т. п.), то для технологии завода № 2 характерной являлась отливка или прессование элементов из взрывчатых веществ в виде деталей, выполненных с допусками, принятыми для металлических деталей в машиностроении.

Надо учесть и то, что к отливкам из взрывчатых веществ предъявлялись очень высокие требования, касавшиеся жестко нормированной плотности и разноплановости деталей. Нормоконтроль проводился методом дефектоскопии и гидростатическим взвешиванием.

Много труда, смекалки, бессонных ночей было отдано новой технологии. История завода № 2 ядерного центра навсегда связана с именами таких людей, как директор завода А.Я. Мальский, главный инженер Г.П. Крюков, главный технолог Н.А. Смирнов, начальник цеха М.А. Квасов, непосредственные исполнители работ А.И. Головкин, А.М. Комаров, Б.М. Глазков, И.П. Колесов, А.Я. Титов, Б.М. Кеда, Н.А. Лавров, В.Н. Пурусов, В.А. Порхунов, В.П. Соколовский и другие.

Вернемся в 1948 год, как серьезной вехе в процессе реализации атомной программы в целом. Примерно в конце 1947 года стало ясно, что сроки создания атомной бомбы, обозначенные в постановлении Совета Министров СССР от 21 июня 1946 года, не будут выдержаны. Вряд ли есть основания обвинять авторов постановления в недальновидности. Мировая ситуация была такой, что стремление сделать бомбу как можно быстрее, понятно и объяснимо. Нельзя не учитывать и того, что руководство проекта располагало данными разведки и верно расценивало их как весомую прибавку к собственным всесторонним усилиям. Эта «прибавка» давала понимание того, ЧТО надо сделать. Однако на вопрос, КАК это сделать, ответа пришлось искать самостоятельно. Это КАК было связано с решением принципиально новых задач.

Нельзя не принимать в расчет и еще два серьезных обстоятельства. Одно из них – объективные финансово-экономические и материально-технические трудности, естественные для послевоенной страны. Именно из-за них в значительной мере первый годстроительства ядерного центра не был успешным с точки зрения выполнения намеченного плана работ. В течение следующего года многое удалось наверстать, однако общий характер реализации атомной программы уже претерпел сбой. Второе обстоятельство было связано с тем, что для всех, без исключения, участников программы на уровне как руководства, так и исполнительского звена, еще не стал очевидным тот объем работ, который необходимо было выполнить. Сознание этого объёма работ, надо отдать должное, было воспринято в высших эшелонах власти спокойно.

В январе 1948 года руководители ПГУ и КБ-11 (Курчатов, Первухин, Завенягин, Харитон, Александров, Зернов) обратились в Совет Министров с предложением уточнить сроки завершения различных этапов разработки атомного заряда. Объяснение о необходимости их пересмотра было простым и убедительным. Масштабы деятельности оказались намного значительнее тех, которые представлялись в момент принятия постановления в июне 1946 года. За этим последовала подготовка проекта постановления Совета Министров СССР, которое вышло в окончательном варианте 8 февраля 1948 года № 234-98.

В соответствии с этим постановлением КБ-11 (Харитон, Зернов) предписывалось изготовить и представить на государственные испытания к 1 марта 1949 года один комплект атомной бомбы (плутониевой) с полным снаряжением, а также изготовить и предъявить на госиспытания к 1 декабрю 1949 года один комплект урановой бомбы с полным снаряжением. ПГУ при Совете Министров СССР (Ванников) и комбинат № 817 (научный руководитель Курчатов) отвечали за изготовление по техническим условиям КБ-11 деталей из плутония к 1 января 1949 года, а также детали из урана-235 и поставку их в КБ-11 к 1 апреля 1949 года.

Ядерный центр должен был провести необходимые научно-исследовательские работы с непосредственным участием теоретиков из Института химической физики Академии наук СССР, изготовить плутонию бомбу, а затем и урановую. В дальнейшем данное постановление было уточнено, а работы четко регламентированы, в частности письмом Зернова, Харитона, Щелкина и Духова Л.П. Берии в апреле 1949 года.

Несмотря на все сложности хода осуществления проекта, уже в конце 1947 года началось обсуждение вопроса о выборе места для строительства серийного завода по производству атомного оружия. Вначале П.М. Зернов сообщает Л.П. Берии о таком варианте – создать атомно-оружейное производство на базе завода № 253. Этот завод подчинялся ПГУ и находился в городе Муроме, то есть территориально не очень далеко от ядерного центра.

Но возобладала иная точка зрения. 26 октября 1948 года Б.Л. Ванников направляет П.М. Зернову письмо под грифом чрезвычайной секретности, в которым обосновывает целесообразность развертывания серийного производства ядерного оружия на территории КБ-11. Аргументация такова: наличие освоенной площадки, мощной строительной организации, опытной производственной базы, а также возможность подготовки кадров для серийного завода и обеспечения квалифицированной помощи со стороны разработчиков в период запуска изделий в серию. Ориентировочно стоимость строительства серийного завода оценивалась в 150-170 миллионов рублей. Численность работающих приблизительно в 3000 человек, а количество изделий должно было составлять 20 единиц ежегодно при односменной работе.

29 ноября из КБ-11 в адрес заместителя начальника ПГУ А.С. Александрова были отправлены конкретные предложения руководителей ядерного центра о том, как лучше и быстрее осуществить строительство, каков должен быть состав кадров. Была представлена также схема расположения будущего завода. Таким образом, руководство объекта без излишних слов и споров приняло к исполнению предложение ПГУ.

Вопрос о строительстве серийного завода был обсужден руководителями атомного проекта в Москве в декабре 1948 года. Были одобрены соответствующими мероприятия и направлены на утверждение в Спецкомитет и правительство. 3 марта 1949 года вышло постановление Совета Министров СССР, наметившее конкретный план работ по строительству завода. Интересно, что условно он именовался «ремонтным цехом» объекта № 550. Открытое названия завода было завод № 3 и “Авангард”. Завод начал свою производственную деятельность в интересах обороноспособности страны с 1951 года. Главным конструктором завода и одновременно исполняющим его директором был назначен К.А. Володин, главным инженером – Г.Г. Пастухов. В 1952 году директором завода был назначен А.Я. Мальский. Продукцией завода были шаровые атомные заряды, нейтронных запалов и др. В годы “разрядки” он участвовал в уничтожении (разборке) ядерных зарядов в соответствии с договоренностями с США, выпускал мирную продукцию. Под диктовку США, при участии посла США в России А. Вершбоу, за компенсацию в 30 млн. долларов, завод был ликвидирован в лихие 90-е, в 1998 году, вместе прекрасно оснащенными цехами и трехтысячным коллективом. Очень символично, что фамилия последнего директора завода № 3 была Завалишин.

Примерно тогда же само Первое Главное управление обрело свое первое открытое название – Главгорстрой СССР. КБ-11 соответственно было названо Приволжской конторой Главгорстроя СССР. Ну, а первый серийный завод стал просто «ремонтным цехом» в этой «конторе».

Таким образом, факты свидетельствуют, что решение текущих сложных задач не заслоняло перспективу в деле создания ядерного оружейного комплекса страны. В течение двух последних лет из 40-х годов в этом направлении были сделаны существенные шаги. Но главное достижение этого периода – практическая реализация первоочередной цели атомного проекта – создание первой советской атомной бомбы.

Объем теоретических проблем по ходу продвижения к этой цели продолжали нарастать. Многие из них теперь решались непосредственно в КБ-11, обретшим, в результате выполнения принятых в 1948 году решений, мощный научно-теоретический потенциал. И все-таки необходимость вынесения части данных проблем во внешние организации существовала. По тематике ядерного центра продолжали активно работать ученые в Институте химической физики и в Лаборатории № 2 Академии наук СССР. Здесь проводились нейтронные измерения, определялись сечения захвата нейтронов ядрами радиоактивных материалов, определялись угловые распределения нейтронных потоков, решались многие другие, недостаточно изученные вопросы ядерной физики. Шла также работа по определению коэффициента полезного действия заряда (КПД). В применении к атомной бомбе КПД – это доля плутониевого заряда, реально подвергшаяся реакции деления в процессе взрыва. В Москве серия расчетов в данной области проводилась И.И. Гуревичем и К.А. Семендяевым. К выработке экспертных оценок привлекался академик С.Л. Соболев. В Ленинграде в Физико-техническом институте на КБ-11 работал Л.И. Русинов.

Но львиная доля исследований приходилась, однако, на теоретиков ядерного центра. У И.В. Курчатова и Ю.Б. Харитона были все основания в апреле 1949 года докладывать Л.П. Берии следующее: в процессе создания атомной бомбы в КБ-11 и частично в других организациях по заданиям КБ-11 решены все принципиальные и конструктивные вопросы, возникшие во время разработки. Даже простое перечисление этих вопросов достаточно внушительно. Построена общая теория «изделия» (руководитель – член-корреспондент Академии наук СССР Я.Б. Зельдович), включающая частные теории сходящейся детонационной волны во взрывчатых веществах, сходящихся ударных волн в металлах, сжимаемости металла при давлении в несколько миллионов атмосфер; разработана методика расчета величины критической массы на основе использования экспериментальных данных.

В каждом из этих разделов, вобравших в себя массу решений сложнейших научных проблем, – огромная работа мысли, интенсивный интеллектуальный труд. В приложении к краткому отчету КБ-11 по «изделию» за 1948 годперечисленные темы и отмечены авторы научных исследований, по которым были получены наиболее важные результаты. Назовем некоторых из них: Я.Б. Зельдович, Д.А. Франк-Каменецкий – «Применение метода сложения сопротивлений к расчетам размножения нейтронов»; Я.Б. Зельдович, Д.А. Франк-Каменецкий, Н.А. Дмитриев – «Влияние неизотропного рассеяния в оболочке на критическую массу», «Вероятность преждевременного взрыва», «Приближение теории КПД заряда с оболочками»; Я.Б. Зельдович, А.С. Компанеец – «Теория сходящейся детонационной волны» и другие.

Достаточно быстрое и успешное продвижение в области физической теории достигалось с помощью интенсивной экспериментальной деятельности. Общая для физиков ХХ века тенденция неразрывной связи теории и экспериментов в полной мере проявилась в работе КБ-11. В 1948 году было сделано немало. В упоминавшемся выше отчете И.В. Курчатова и Ю.Б. Харитона приводится тематика разработок: Г.Н. Флеров, Д.П. Ширшов – «Отчет о работе по исследованию отражательных свойств различных элементов»; Г.Н. Флеров, А.А. Березин – «Сравнение спектров различных источников нейтронов»; В.А. Цукерман, В.В. Софьинов – «Определение массовых скоростей продуктов взрыва методами импульсной рентгенографии»; Л.В. Альтшулер, Д.М. Тарасов, М.И. Бражник – «Динамическая сжимаемость металлов»; те же и К.К. Крупник – «Динамика детонационной волны»; Л.В. Альтшулер, К.К. Крупников, Б.Н. Леденев. «Экспериментальные исследования сходящейся детонационной волны».

Результативно изучалась исследователями-экспериментаторами КБ-11 проблема выхода нейтронов. Руководил этими исследованиями А.Н. Протопопов. На основе данных, полученных его сотрудниками, а также общей теории «изделия», были составлены технические условия на чистоту плутония. В соответствии с ними в НИИ-9 и на комбинате № 817 была разработана технология очистки плутония, что имело огромное значение для решения задачи создания первой атомной бомбы.

Под руководством Г.Н. Флерова был проведен значительный объем экспериментальных измерений критической массы. Они обеспечили выбор материала для центральной части ядерного заряда, помогли определиться с критической массой плутония, а также послужили уточнению расчетных значений коэффициента полезного действия и вероятности неполного взрыва.

Важнейшим направлением исследований была газодинамическая отработка заряда взрывчатого вещества. В этой области были разработаны методы изучение процессов, протекающих в заряде при его взрыве, включая возбуждение детонационной волны, проведены измерения волновых и массовых скоростей в различных материалах, изучены свойства радиоактивных материалов при высоких давлениях и температурах. Все эти вопросы имели огромное значение при проектировании и газодинамической отработке первого ядерного заряда. Их экспериментальное изучение проводилось оптическими, электрическими и рентгеновскими методами. В его ходе были созданы целые блоки новых приборов, уникальное, «штучное» оборудование, осуществлены сложные программы экспериментальных исследований.

В 1946 году и в самом начале 1947 года основная часть аппаратуры – фотохронографы, осциллографы, импульсные рентгеновские установки – создавалась в Москве. Первые фотохронограф с вращающимся зеркалом и скоростью развертки до 1000 м в секунду был разработан в конце 1946 года в Институте химической физики по техническому заданию, подготовленному КБ-11 А.Д. Захаренковым и А.С. Дубовиком. Опытный экземпляр был сделан исключительно оперативно и с отличным качеством.

Фотохронографический метод разрабатывался несколькими отделами КБ-11 под руководством К.И. Щелкина. Многопрофильность отделов позволяла привлекать к работам по данной тематике сотрудников разных подразделений ядерного центра. Кроме А.Д. Захаренкова в области отработки фотохронографических методов газодинамических исследований активное участие принимали В.К. Боболев, Н.А. Казаченко, С.Н. Матвеев, Г.А. Цырков.

Во второй половине 1947 года и особенно в течение 1948 года в КБ-11 интенсивно шли работы по изготовлению оборудования для оптического исследования взрывных процессов. В итоге было представлено пять двухобъективных фотохронографов. Авторами и разработчиками усовершенствованных вариантов этой аппаратуры были И.Ш. Модель, С.Б. Кормер и В.А. Цукерман. Материальное воплощение в значительной мере было обеспечено золотыми руками М.А. Канунова, механика и изобретателя, первоклассного мастера своего дела. Нередко задумки ученых воплощались в конструкцию прямо с листа. Все делалось на удивление качественно, а главное с учетом тех конкретных задач, которые стояли перед коллективом КБ-11.

Первые осциллографы были построены с использованием трофейных деталей. Первенец родился в Москве и имел имя ЭТАР-1, отражавшее авторство его творцов – Е.А. Этингофа и М.С. Тарасова. Летом 1947 года оба исследователя работали уже в КБ-11, и на следующий годпроизвели на свет ещё одно детище – более совершенный осциллограф ЭТАР-2.

В газодинамических исследованиях наиболее широко применялись электромагнитные и электроконтактные методы. Решающее вклад в их разработку внесли Е.К Завойский, Л.В. Альтшулер, С.Б. Кормер, К.К. Крупников, Б.Н. Леденев, а также С.Н. Матвеев и другие исследователи.

Серьезное продвижение вперед в научном изучении газодинамических процессов было обеспечено с помощью использования рентгенографических методов. В данной области приоритет принадлежит В.А. Цукерману и Д.М. Тарасову. Импульсный рентгеновский аппарат на напряжение в 500 киловольт был построен в Москве в начале 1947 года. Все, что было под рукой, шло в дело. Применили даже те два конденсатора, которые были частью ускорителя Кокрофта, который перед самым началом войны начал строить И.В. Курчатов в Ленинграде. В конце весны созданная установка прибыла на новое место жительства – В КБ-11, который теперь обозначался как объект № 550. После переезда ее быстро привели в порядок, и в мае 1947 года М.А. Манакова и Д.М. Тарасов получили первый в КБ-11 рентгеновский снимок взрыва. В то время это был самый мощный импульсный рентгеновский аппарат в стране.

Благодаря качеству рентгеновской импульсной установки получали хорошую четкость изображения на пленке. Экспериментальные данные сравнивали с расчетными, что позволяло правильно оценивать процесс сжатия и порядок величины средней плотности ядра, достигаемые за счет этого.

Конечно, в исследовательской работе не обходилось и без ошибок. Некоторые из них возникали из желания побыстрее и попроще решить ту или иную задачу. В.И. Жучихин, например, вспоминает эпизод, когда было дано положительное заключение по одной из конструкций фокусирующего элемента, призванного обеспечить формирование сходящейся детонационной волны. Директору КБ-11 было доложено: элемент отработан, заряд пригоден для атомной бомбы.

К.И. Щелкин первым высказал скептицизм относительно этого вывода: «Этого не может быть. Такая сложная проблема, впервые решаемая у нас в стране – и вдруг без труда сразу решилась, причем безукоризненно… Так в науке не бывает. Нужно тщательно разбираться». Был собран технический совет специалистов-экспериментаторов. Предложенные Цукерманом методики проверялись А.Д. Захаренковым и М.Я. Васильевым. Были применены и иные методики измерений. В конечном счете пришли к заключению, что вывод о работоспособности фокусирующего элемента преждевременен.

Понадобилось еще почти полгода, прежде чем элемент был доведен «до ума». Эти полгода дали не только искомую надежность данного элемента, но и целый ряд достижений в области новейших технологий.

Подытоживая небольшой сюжет, связанный только с одной из большого множества исследовательских тем, осуществляемых учеными КБ-11 в этот период, следует подчеркнут, что в разработке теоретических и экспериментальных основ газодинамической отработки первого атомного заряда, решающее значение принадлежит большому коллективу сотрудников объекта. Это Ю.Б. Харитон, К.И. Щелкин, Е.И. Забабахин, В.А. Цукерман, А.Д. Захаренков, В.К. Боболев, Е.К. Завойский, С.Б. Кормер, Н.А. Казаченко, К.К. Крупников, Б.Н. Леденев, Л.В. Альтшулер, В.М. Некруткин, Д.М. Тарасов, Г.А. Цырков, М.Я. Васильев, В.И. Жучихин, Е.А. Феоктистова и многие другие.

Каждая из лабораторий научно-исследовательского сектора КБ-11 имеет несомненные заслуги в разработке теоретических основ ядерного взрыва и их экспериментальном обосновании, а значит, и успешном завершении работы над первым и последующими образцами атомных зарядов.

Работали слаженно. Каждому было предоставлена максимальная степень самостоятельности, но за результаты работ спрашивали строго. Служебная субординация не давила на сотрудников. Большинство руководителей придерживалось не начальствующего, а скорее воспитательного влияние на подчиненных. Если человеку поручалась выполнение определенной задачи, то над ним никто не стоял.

Отличительной чертой этой атмосферы, царившей в КБ-11, являлось своеобразное переплетение рабочих, профессиональных взаимоотношения с неформальным общением. Д.А. Балашов в этой связи вспоминает: «Науку в отделе делали три кита – Б.Н. Леденев, С.Б. Кормер и К.К. Крупников. Каждый из них был по-своему хорош и индивидуален, на работе ничем не выделяли себя. Были как бы домашними, но ни важности, ни величия. Во время подготовки и проведение опытов «опускались» до уровня лаборантов или препараторов. Все мы были «пронизаны» друг другом…». Какое верное и емкое слово найдено ветераном. А вот как об этом времени говорил один из трех упомянутых «китов» К.К. Крупников: «Очень важно было то, что мы все время общались друг с другом и обсуждали результаты. Перепонок в смысле режима внутри отдела, как правило, не было. Мы были заинтересованы не только в своих результатах, но и в результатах своего соседа».

Очень многое в этом коллективном творчестве определялось людьми, возглавлявшими различные тематические направления работ. Вот зарисовка одного из них – В.А. Александровича, данная его коллегой И.Г. Быковченко: «Он создал удивительно доброжелательную деловую творческую обстановку без лишней суеты, покрикиваний и одергиваний. Виталий Александрович всегда поощрял научный поиск, даже научный риск. Над ним никогда не довлели научные авторитеты. Он всегда считал главным только эксперимент. Это было особенно важным в работе с новыми неисследованными веществами при создании новых технологий и новых конструкций спецузлов”.

Этот же тон задавали и самые высокие руководители атомного проекта. Многие участники тех событий вспоминают, что часто приезжавший на объект И.В. Курчатов, как правило, проводил тематические совещания. Они проходили по-настоящему неформально. Спорили горячего и на равных ведущие специалисты и их молодые коллеги. Каждый имел возможность высказать свое собственное мнение и позицию, свой взгляд на спорную проблему. Ю.Б. Харитон организовывал работу методом «мозгового штурма». Широко применял метод параллельной разработки наиболее сложных вопросов одновременно в двух-трех научных коллективах. К примеру, когда считали массовую скорость при детонации взрывчатых веществ, что было важно для ответа на вопрос, достаточным ли будет давление для достижения необходимой степени сжатия уже разработанной конструкции ядерного заряда. Этим занимались две группы исследователей. Одна – под руководством В.А. Цукермана, другая – Е.К. Завойского. Результаты получили разные. Назначили тщательную дополнительную экспертизу, по итогам которой пришли к окончательному выводу о том, что наши исследования подтверждают данные, полученные через разведку. Истинное значение скорости было все-таки установлено, причем предварительные результаты, полученные группой исследователей Цукермана, оказались к нему ближе. Многие ведущие экспериментаторы КБ-11 отмечает большое значение того активного взаимодействия, которое сложилось у них с теоретиками, выделяя особо Я.Б. Зельдовича и Ю.Б. Харитона. О главном конструкторе мнение у большинства такое: Юлий Борисович очень большое влияние оказал на молодых тогда специалистов своей исключительной дотошностью. Надо изучать задачу – так ставил вопрос Ю.Б. Харитон и не уставал подчеркивать, что нужно в десять раз больше знать о явлении, чем это непосредственно необходимо для использования знаний в практических целях.

Подобный подход, который не только Ю.Б. Харитон, но и К.И. Щелкин, но и руководители отделов, лабораторий стремились превратить в неотъемлемую черту стиля работы сотрудников КБ-11. Нельзя не видеть в этом ярко выраженное стремление на перспективу развития ядерно-оружейной составляющей оборонного комплекса страны, на усиление фундаментальной базы всей исследовательской и конструкторской деятельности в этой области.

В данном контексте несколько по-иному выглядит факт использования разведывательной информации в первом образце ядерного советского оружия. То, что данные разведки досконально проверяли и перепроверяли, уже об этом говорилось. Отметим только, что при этом большинство разработчиков нашего первого атомного заряда, участвуя в проверке разведданных, совершенно искренне и справедливо полагали: они ищут не нечто известное, а идут собственным, непроторенным путем. Другое вопрос, что никого не покидала твердая уверенность в успешном завершении начатого дела. Ведь «весьма общее свойство передовых научных и технических поисков: знать, что оно была где-то успешно завершено, а значит, что оно осуществимо, – это уже половина работы».

Следует еще раз заметить, что работа над реализацией отечественного атомного проекта нельзя сводить к простой тщательной проверке разведывательных данных. Необходимо учесть, что достаточно полную информацию об американской схеме без знания технологических подробностей имел только очень узкий круг лиц из самого верхнего эшелона руководства атомной программы. Проверка разведывательных данных, начиная с 1948 года, вышла далеко за рамки необходимости, т. е. того, что было важно для решения ближайшей задачи – создание первого «изделия». Теоретики, к примеру, вели расчеты в двух вариантах, которые имели условные шифры «К» и «Д». Как вспоминает Л.В. Альтшулер, их происхождение теоретикам объяснили очень просто: вариант “К” взят с потолка, а вариант “Д” найден в «бороде». Напомним, что «бородой» называли И.В. Курчатова.

Руководители атомного проекта достаточно быстро пришли к заключению, что один разбор «по косточкам» информации и вычислений в данной области «не может дать счастья». Поэтому перед теоретиками, как, впрочем, и всеми разработчиками первой атомной бомбы ставились значительно более сложные задачи, нежели простой обсчет готовой американской схемы. Этим были открыты «шлюзы» для активного, самостоятельного творчества и научной инициативы.

В свою очередь выход теоретических разработок и экспериментов заставлял самостоятельно решать возникающие новые задачи, например, при изучении процесса в области сверхвысоких давлений и температур. Научились измерять сжимаемость урана и других веществ при давлении в несколько миллионов атмосфер.

Творческая обстановка способствовала тому, что уже в процессе работы над первой бомбой начался реальный конкурс идей. В качестве примера можно привести историю разработки нейтронного запала – важнейшего элемента атомного заряда. Создание курировал отдел А.Я. Апина. В составе отдела было три лаборатории. Одна из них под началом самого руководителя отдела, две другие возглавляли В.А. Александрович и В.А. Давиденко. Но круг участников этой работы был значительно шире. В итоги столь масштабного штурма ученые КБ-11 предложили 20 различных вариантов конструкции. В конкурсе приняли участие Ю.Б. Харитон, К.И. Щелкин, В.А. Цукерман, А.Я. Апин, Л.В. Альтшулер, В.А. Александрович, В.А. Давиденко. Причем каждый из них самостоятельно или в соавторстве с коллегами предлагал по несколько возможных разновидностей конструкции нейтронного запала.

После экспериментальных проверок был выбран вариант, предложенный Ю.Б. Харитоном и К.И. Щелкиным. Он основывался на кумулятивном принципе. В дальнейшем это устройство без изменения основного принципа было несколько усовершенствовано. Технология изготовления корпуса нейтронного запала была отработана в лаборатории В.А. Александровича. Способы снаряжения предложила лаборатории В.А. Давиденко. Все химические проблемы, возникавшие по ходу отработки конструкций, решались в лаборатории А.Я. Апина.

Подобная расстановка сил в данном случае не было исключением. Практически над каждым из элементов атомной бомбы работали коллективно. Работа одного сотрудника дополняло работу другого. Разумеется, приоритет определенных авторов идей и предложений осознавался и закреплялся. Но конечный успех зависел, наверное, все-таки от слаженности действий всего коллектива ядерного центра, его исследовательских, теоретических, конструкторских и производственных подразделений.

Возвращаясь к истории создания нейтронного запала, интересно отметить, что доработка этого элемента для первой бомбы не помешала его научным идеологам продолжить поиск новых, еще более надежных и простых вариантов конструкций. Такая не зацикленность на уже предложенных решениях способствовала нахождению принципиально новых технически более совершенных и красивых решений. К моменту представления результатов работы по нейтронному запалу-5 (харитоно-щелкинский вариант), которым было решено снарядить первую атомную бомбу, полным ходом шло завершение разработки нейтронного запала-15. Но в портфеле КБ-11 имелось нечто принципиально новое в данной области. В ноябре 1948 году Я.Б. Зельдович и В.А. Цукерман предложили использовать новый принцип нейтронного инициирования. Для непосвященного читателя поясним, что взрыв атомной бомбы производится с помощью специального автоматического устройства. Инициирование ядерного взрыва осуществляется особым нейтронным источником. Его назначение – в нужный момент, а именно в момент достижения плутонием определенного уровня надкритичности, дать необходимое количество нейтронов. С этого начинается цепная ядерная реакция ядерных взрывов.

По схеме первой бомбы нейтронный источник помещался внутри атомного заряда. Я.Б. Зельдович и В.А. Цукерман выдвинули идею внешнего источника нейтронов, входящего в состав системы автоматики бомбы. Поначалу многим это показалось технологически не осуществимым. Однако И.В. Курчатов, Ю.Б. Харитон, Е.И. Забабахин и П.М. Зернов поддержали ученых. Была создана группа разработчиков под началом А.А Бриша. Итогом ее деятельность и стала новая автоматика. Она получила признание позже, в середине 50-х годов, когда результаты испытаний ядерных зарядов, оснащенных внешним источником нейтронов, показали, что мощность взрыва в этом случае значительно увеличивается. Так, умение поверить в новую идею, характерное для руководителей отечественного атомного проекта в целом и КБ-11 в частности, оправдывало все издержки и приводило, в конечном счете, к успеху.

В ходе создания первой атомной бомбы большое значение имели работы конструкторских секторов. О начальном этапе разработки корпуса бомбы уже говорилось. Продолжим исторический экскурс в эту область деятельности КБ-11.

В 1948 году в результате испытаний, проведенных в ЦАГИ, были сделаны обобщающие выводы относительно конструкции корпуса бомбы. Пришли к заключению, что требования к разрабатываемому «изделию» по его устойчивости должны быть более жесткими, чем к любым фугасным авиационным бомбам. Из ЦАГИ шла одна порция информации за другой. Поиск оптимальной конструкции корпуса первой бомбы продолжался. Потерпев неудачу с первым вариантом, подготовленным 1947 году, с весны 1948 года провели серию новых испытаний. Устойчивость полета этих новых образцов оказалось опять далека от оптимальной. Но испытания не прошли впустую. Они подготовили правильность намеченного в разработках пути. Основное внимание стали уделять совершенствование конструкции стабилизатора.

На заводе № 1 КБ-11 создавали корпус бомбы с учетом всех тех замечаний, которые были получены в ходе испытаний и в результате аналитической работы по их итогам. К лету 1948 года вышли на уровень полной «боевой готовности» к новой серии летных испытаний новых образцов корпусов. Они проходили на полигоне ВВС под Ногинском. И если в июне еще преследовали неудачи (с набором высоты устойчивость испытываемых образцов падала), то уже в июле успех был достигнут – почти десятикилометровая высота не повлияла на поведение бомбы. Однако для надежности решили летные испытания продолжать.

В августе 1947 года было принято специальное постановление о начале строительства полигона для испытаний КБ-11. Он размещался под Керчью, имел № 71 и название «Багерово» – по имени близлежащего поселка. Теперь аэродинамики ядерного объекта зачистили в южные края. Но работы было столько, что времени на созерцание красот юга не оставалось. Объемы исследований определялись необходимостью дальнейшего набора и систематизации огромного материала с целью оптимизации баллистических характеристик первой атомной бомбы.

Выбором обвода корпуса вначале занимался В.А. Турбинер, а чертежи на корпус разрабатывали Н.Г. Маслов и Н.В. Колесников. После прихода в НКС аэродинамика И.А. Хаймовича обязанности по исследованию проблемы постепенно перешли к нему. В конце 1949 года в помощь к нему из ЦАГИ приехал В.П. Николаев.

1949 годстал решающим в отработке баллистики бомбы. В эту пору в отделе Хаймовича появились молодые специалисты – Ю.С. Бердяев, Г.А. Орлов, Э.В. Климова. Расширились возможности проведения необходимых баллистических расчетов, включая численное интегрирование дифференциальных уравнений внешней баллистики. К этой работе активно подключились и вычислители математического института имени Стеклова Академия наук СССР. О размахе конструкторских поисков, работе по выбору обводов корпуса бомбы говорит тот факт, что наряду с испытаниями в ЦАГИ пробовали и другие пути. Например, разрабатывали макеты бомб примерно в два раза меньших по сравнению с натуральным размером атомной бомбы. Это было дешевле и давало возможность ускорить проведение многочисленных летных испытаний различных вариантов конструкций. Конечный выбор корпуса оказался не только удачным, но и принципиально новым решением в авиабомбостроении. У отечественных и американских авиабомб обычного снаряжения обводы корпусов были иных типов. Задел в этой области работ был создан достаточно внушительный, что показала практика дальнейшей деятельности КБ-11 по разработке последующих типов атомных бомб.

Баллистический корпус, хотя и влияет на многие другие системы бомбы, тем не менее, представляет собой только ее оболочку. В него надо еще вмонтировать ядерный заряд, сложнейшую систему автоматики, источники тока, другие элементы конструкции. Габаритные размеры баллистического корпуса бомбы, а, следовательно, и размеры заряда были жестко ограничены вместимостью бомболюка самолета-носителя ТУ-4, который являлся аналогом американского самолета В-29. Исходя из размеров люка, были приняты и габариты первой атомной бомбы. Наружный диаметр ее не должен был превышать 1,5 метра, длина – 3,325 метра.

Первый этап разработки конструкции бомбы был связан с поисками решения по компоновочным вариантам системы автоматики в баллистическом корпусе. За основу был принят принцип агрегатной (узловой) сборки. Во-первых, так было проще изготавливать отдельные элементы конструкций, привлекая к этому многие оборонные заводы, НИИ и КБ. А, во-вторых, упрощался процесс сборки самого изделия.

Аэродинамическая отработка бомбы включала и такое важное направление работ как создание конструкции приемников давления. Тех самых ПД, по поводу которых разгорелся сыр-бор между КБ-11 и ОКБ-700. Так что же это такое эти самые ПД и для чего они нужны?

Итак, бомба сброшена с горизонтально летящего самолета, приближается к земле… Атмосферное давление непрерывно и монотонно растет. Достигается определенная так называемая критическая высота, на которой бомба должна взорваться, не нанося ущерба самолету-носителю. Приемник давления призван обеспечить прием давления воздуха и на заданной отметки дать команду на подрыв. С сентября 1947 года КБ-11 уже полностью отвечало за разработку этого элемента бомбы. Разумеется, то, что было сделано к этому времени уральскими конструкторами, было учтено.

Первые летные испытания баросхемы вместе с бародатчиком и преемником давления были проведены в сентябре-октябре 1948 года на полигоне № 71. На первых порах методика испытаний была далека от совершенства. Опыт приобретался постепенно. В фокусе внимания разработчиков был вопрос об оптимальном расположении ПД на корпусе бомбы. Искали эмпирически, методом проб и ошибок.

Эта работа проводилась в основном под руководством И.А. Хаймовича. Трудности заставили одно время даже рассматривать вариант снабжения бомбы парашютом. Предположили, что если бомба будет падать медленно, то проблема снабжения ее специальными приемником давление снимается сама собой. За подписью В.А. Турбинера в Министерства легкой промышленности было отправлено техническое задание на специальные парашюты.

Но вскоре это направление было закрыто, так как возобладали опасения относительно возможной уязвимости медленно спускавшейся атомной бомбы для артиллерии или реактивных управляемых и неуправляемых снарядов противника.

Принципиальное решение ПД, необходимое для бомбы, стало ясным к апрелю 1948 года. Испытывался не один, а несколько вариантов этого элемента конструкции атомной бомбы. Отчеты по итогам проведенных испытаний свидетельствуют, что и результаты, и методики их обработки довольно быстро улучшались. В актах, анализировавших ход испытаний третьего этапа (декабрь 1948 – март 1949 годов), о таком требовании как точность работы баросистем речь уже не идет. В выводах констатируется безотказное функционирование ПД.

При разработке систем автоматики первой отечественной атомной бомбы были заложены основные принципы построения этой системы, ориентированные на достижение, с одной стороны, высокой надежности, а с другой – безопасности. Они стали базой для проектирования систем автоматики атомных боеприпасов последующих поколений.

Использование метода параллельных разработок при поиске оптимальной конструкции элементов и узлов автоматики первой атомной бомбы было характерно для НКС, также, как и для НИСа. И здесь это ускорило продвижение вперед, стимулировало творчество конструкторов, давало возможность на конечных этапах деятельности выбирать лучшие варианты. Но все варианты в ходе разработок доводились до завершения, с проведением всех необходимых расчетов.

Для всех подсистем атомной бомбы требовалось осмыслить и обосновать технические требования, создать мощную контрольную стендовую аппаратуру и эксплуатационно-технологическую оснастку. Вся измерительная техника была существенно усовершенствована, обрела в итоге многие необходимые для отработки атомной бомбы специфические особенности. Значительная часть оборудования была создана заново.

Завершающий этап испытаний 1948-1949 годов продиктовал необходимость дальнейшей активной конструкторской деятельности по созданию специализированной контрольно-стендовой аппаратуры. Причем подход к оценке результатов этой деятельности был такой: создать не приборы «однодневки», а универсальное оборудование, рассчитанное на проверку и модернизированных вариантов первой атомной бомбы.

Взяв на вооружение опыт электротехнической, радиотехнической и авиационной промышленности, конструкторы КБ-11 сумели разработать принципиально новые узлы и устройства, обеспечившие требуемые технические характеристики, выполнявшие конкретные, специальные задачи.

В конце 40-х годов была, по существу, определена идеология контроля за работоспособностью системам автоматики с помощью стендовой аппаратуры, основные черты которой сохранились до настоящего времени. Все первые стенды и блоки аппаратуры были изготовлены опытным заводом № 2 КБ-11.

Можно привести немало примеров оригинальных конструкторских разработок, свидетельствующих о постоянном стремлении сотрудников НКС ядерного центра искать новое, оригинальное. Об их самобытном профессиональном почерке, предприимчивости, изобретательности, исключительной ответственности говорят и сегодня. Работали, как и в других подразделениях, не считая со временем – по 12-14 в сутки. К примеру, в отделе С.Г. Кочарянца, занимавшегося конструированием как отдельных узлов и блоков системы автоматики, так и электрооборудования атомной бомбой в целом, все конструкторские группы (под руководством В.А. Профе, В.Н. Шахаева, М.А. Сафонова, В.А. Родионова) действовали как единый организм.

Хорошие результаты достигались во многом благодаря удачному сочетанию качеств двух людей, стоявших во главе отдела: С.Г. Кочарянца и его заместителя Н.В. Алексеева. Энергичный, оперативный и решительный Кочарянц, дополнялся опытным, рассудительным и педантичным Алексеевым.

После двухразовой проверки системы автоматики атомной бомбы в лабораторных условиях в сентябре 1948 года начался период летных испытаний. По их итогам в КБ-11 был сверстан план мероприятий, направленных на то, чтобы к третьему этапу испытаний подойти с более высоким качеством изделий и приборов. Заключительная стадия полигонных испытаний «изделия» на проверку надежности автоматики делилась на два подэтапа. В конечном счете было установлено, что система электрического инициирования и в полете, и на траектории бомбометания функционирует достаточно надежно. Не было серьезных претензий и к системе предохранения.

Единственным камнем преткновения оставался радиодатчик. Углубленный анализ его разработки позволил внести соответствующие рекомендации, в соответствии с которыми в работу по совершенствованию радиодатчика от предложенного ЦКБ-326 под руководством Скибарко, некоторые усовершенствования предложили внести и специалисты КБ-11.

Позднее были отдельно проведены дополнительные полигонные испытания по проверке работы радиодатчика. Однако в ходе их испытаний отрабатывались и некоторые изменения, внесенные в систему автоматики атомной бомбы в целом. Последовательно решалась задача повысить ее надежность и безопасность. Целенаправленно отрабатывалась двухканальная система управления. Она была заложена еще в первом техническом задании на атомную бомбу и явилась стратегическим направлением деятельности конструкторов и схемщиков КБ-11.

В докладной записке в Спецкомитет от 1 апреля 1949 года «О ходе выполнения постановления Совета Министров СССР от 08.02.48 года» руководство КБ-11 доложило в Центр о завершении первого, второго и третьего этапов испытаний и поставило вопрос о необходимости осуществления государственных испытаний системы автоматики атомной бомбы с зарядом обычного взрывчатого вещества.

В соответствии с намеченной программой испытаний предполагалось на высоты 10 км сбросить в общей сложности 5 образцов бомб с подрывом в воздухе. Из них четыре должны были сработать от датчиков критической высоты (два образца – от бародатчиков и два – от радиодатчика) на высоте 300-500 м. А на одном из образцов предстояло проверить подрыв от контактного взрывного устройства при ударе о землю.

Эта насыщенная программа была полностью выполнена и на основании результатов государственных летных испытаний системы автоматики атомной бомбы в Спецкомитет было представлено заключение о надежности работы конструкции. Однако успех не умиротворил разработчиков. Поиск новых идей продолжался. Да и после августа 1949 года, когда первый атомный заряд показал свою боеспособность, система автоматики атомной бомбой продолжала активно совершенствоваться. В 1950 году было принято решение о том, чтобы предусмотреть срабатывание системы автоматики не только при подходе бомбы к критической высоте, но и при встрече бомбы с преградой.

Главным узлом атомной бомбы являлся ядерный заряд, включающий ряд составляющих элементов. Разработкой его конструкции в КБ-11 занимались Н.А. Терлецкий, В.Ф. Гречишников, П.А. Есин, И.А. Братухин, Д.А. Фишман. Их работа осуществлялась в тесном взаимодействии с деятельностью лабораторий научно-исследовательского сектора ядерного центра, руководителями которых были К.И. Щелкин, Я.Б. Зельдович, Е.И. Забабахина, М.Я. Васильев, А.Ф. Беляев, В.А. Цукерман. Центральная металлическая часть заряда была разработана Д.А. Фишманом, Г.И. Матвеевым, Б.А. Юрьевым. В этой работе важны были не только конструкция самого элемента, но и решение ряда сложнейших схемных, технологических и регламентных вопросов. Необходимость заставила создать уникальную технологию сборки заряда и специальную оснастку, обеспечившую прецизионную, то есть высокоточную сборку и контроль концентричности установки основного заряда. Все эти работы имели пионерский характер и каждым из их участников был внесен большой индивидуальный вклад в общее дело. Отметим здесь только двоих из них Давида Абрамовича Фишмана и Владимира Федоровича Гречишникова.

Д.А. Фишман являлся автором ряда важнейших для лабораторной отработки заряда методик, предложенные им конструкции центральных частей атомных зарядов стали прототипами для последующих поколений зарядов. Давид Абрамович принял решающее участие в обосновании методов высокоточной сборки центральной части зарядов в полигонных условиях, принципов температурной компенсации и обеспечения жесткости и прочности конструкции в целом. Один из участников реализации атомного проекта на его начальной стадии, конструктор Д.А. Фишман, начал свою деятельность в КБ-11 в 1948 году, уже сложившемся, зрелым специалистам с большим опытом разработки ряда принципиально новых, смелых по замыслу конструкций. Но в полную меру его конструкторский талант раскрылся именно здесь, в ядерном центре. Работал он под руководством таких незаурядных личностей, как Н.Л. Духов, Я.Б. Зельдович, К.И. Щелкин, Е.И. Забабахина, Е.А. Негин. Но и на этом ярком фоне Д.А. Фишман не терялся. Его точка зрения не зависел от авторитета. Он последовательно твердо отстаивал при необходимости свое видение конструкций атомного заряда. В научно-исследовательских и конструкторских кругах атомной промышленности мнение Д.А. Фишмана было всегда весомым. Сам он пользовался несомненным уважением коллег и товарищей по работе. Естественность в общении с людьми, широкий кругозор, глубина профессиональных знаний и умение выделить в многообразии целей стержневую задачу, стремление довести конструкторскую идею до ее материального воплощения – все это привлекало к Д.А. Фишману тех, кто с ним вместе работал и жил. Его имя, имя одно из участников реализации атомом проекта, практически неизвестно широкой общественности. Автору данной книги хотелось бы восстановить справедливость и отметить не только, несомненно, незаурядную роль Д.А. Фишмана в разработке первые атомной бомбы, но и то, что в последующем он стал одним из авторов конструкции принципиально новых атомных и термоядерных зарядов. Особая благодарность от автора Давиду Абрамовичу за то, что он согласился быть его научным руководителем.

Не более известно широкой общественности и другое имя, незаслуженно редко упоминаемое и в специальной литературе – В.Ф. Гречишников. Он обладал редким даром изобретателя и неординарностью конструкторского мышления, способностью системного мышления и видения проблем. К этому человеку с полным основанием можно применить понятие «сгорел на работе». Владимир Федорович ушел из жизни, когда ему было всего 41 год, но в воспоминаниях многих, с кем он работал в начале КБ-11, а затем на новом ядерном объекте в Челябинске-70, он живет как незаурядная личность, человека редкого обаяния и прекрасного специалиста.

В числе узлов, входящих в комплект шарового заряда атомной бомбы есть те, которые носят имя своих конструкторов. Имеется, например, так называемый «шар Духова». Он был предложен Николаем Леонидовичем на завершающей стадии отработки заряда с целью защиты нейтронного запала. Перечислить все имена довольно трудно, если не невозможно. Автор и не ставил перед собой задачу последовательно проследить историю разработки всех элементов атомной бомбы, указав имена их непосредственных создателей.

В книге отражены только некоторые фрагменты огромной работы, которая была проделана сотрудниками КБ-11, а также других научно-исследовательских, конструкторских организаций, оборонных предприятий в рамках реализации атомной программы страны на начальном её этапе. Автор заранее просит снисхождения тех старожилов ядерного объекта, имена которых не отражены на страницах этой книги. Более детальная картина жизни ядерного центра той, теперь далёкой эпохи, потребуют и новых авторов, и дальнейших публикаций. Хотелось бы верить, что в них «картотека» участников создания первой бомбы и последующих её модификаций будет существенно пополнена и неназванные здесь займут заслуженное место. Пожалуй, заслуживает упоминания одно из них – Хорошкина Владимира Михайловича, который стоял у истоков одного из важнейших направлений отработки ядерных зарядов – их климатических испытаний. Именно результаты климатических испытаний позволяли определить гарантийный срок эксплуатации конкретного заряда. Кроме этого, Владимир Михайлович был удивительно человечным, чутким и внимательным, особенно к молодым специалистам. Каждый молодой специалист, который приходил в отдел, руководимый В.М. Хорошкиным, находил свою интересную тему, разработка которой завершалась защитой диссертации. Неудивительно, что именно из этого отдела вышло наибольшее число кандидатов наук из всех, кто защитился в НИКе (научно-испытательный комплекс ВНИИЭФ). Кроме того, Владимир Михайлович сделал много и в целом для КБ-11 в лице ВНИИЭФ как один из его ведущих специалистов, и для города, работая секретарем парткома ВНИИЭФ и вторым секретарем Кремлевского (Арзамас-16) ГК КПСС.

Заслуга руководителей атомной программы, включая прежде всего КБ-11 в том, что они оказались на высоте задачи как в плане научно-техническом, так и просто человеческом. Деятельность всех, включая и руководителей, основывалась на принципе не считаться с уровнем решения задач, не стремится к дележке лавров. Поэтому и получалось, что, когда варили трубы большого диаметра для производственных целей, человеком, стоявшим в медленно вращающейся трубе и наблюдавшим за качеством сварки, был Ю.Б. Харитон. Поэтому, когда обрывались из-за упавшего дерева электропровода и казематы обесточивались, специалисты, проводившие в это время эксперименты, звонили никому не кому-нибудь, а начальнику объекта П.М. Зернову. И он, не высказывая ни малейшего недовольство относительно того, что это «не его уровень», принимал соответствующие меры. Поэтому сотрудники КБ-11, работавшие в рамках определенных тематических направлений, физики-теоретики, экспериментаторы, конструкторы и механики, специалисты по автоматике, электронике делились между собой идеями, задумками, соображениями. Придумал – один, осуществил – другой, улучшил – третий. А общее дело только выигрывало. Но ни первый, ни второй, ни третий в то время даже не задумывался над тем, кто же настоящий творец созданного или открытого. Удивительное время и удивительные люди!

Чтобы сделать первый атомный заряд нужны были, по крайней мере три условия. Во-первых, общий научно-технический уровень, соответствующий поставленной задаче. Он определялся состоянием фундаментальной и прикладной науки, а также науки, конструирования. Во-вторых, определенное качество технологической обеспеченности решения проблемы, которое должно было дать новые, нередко уникальные материалы и методы обработки. И, наконец, в-третьих, – это финансовые возможности государства, подкрепленные должной организационной структурой, содействующей оптимальному взаимодействую трех составляющих единого комплекса «наука – техника – производство» в русле атомной программы и в общегосударственном масштабе.

Реализация этих трех условий носила комплексный и крайне сложный характер, и была бы невозможна без людей – ученых, организаторов науки и производства, конкретных исполнителей работ. Доля каждого из них была разной с точки зрения ответственности за дело, уровня и объема решаемых вопросов. И это естественно. Но главное – в другом. В ощущении ответственности, которое было у всех одинаковым вне зависимости от занимаемой должности и участка работы. Именно это стало залогом успешного продвижения к намеченной цели, быстрого выхода атомного проекта на финишную прямую.

Глава 9. Есть первая советская РДС-1!

Итак, минули последние два года напряженной работы, которой была подчинена вся жизнь обитателей закрытой «зоны». Поглощенность делом, была сродни тому состоянию, какое испытывают солдаты на передовой. Приближался час решающей атаки. Им должен был стать полигональный опыт, в ходе которого предстояло взорвать боевой атомный заряд первой отечественный атомный бомбы. Только полигонные испытания могли дать окончательный ответ на вопрос, удалось ли осуществить задуманное и создать оружие, основанное на использовании цепной реакции деления нейтронами ядер плутония.

Возможность подвести первые серьезные итоги, начать непосредственную подготовку к главному эксперименту открылась осенью 1948 года. Начиная с октября этого года происходит ряд событий, который можно охарактеризовать как завершающую стадию начального этапа реализация советского атомного проекта.

6 октября 1948 года Ю.Б. Харитон, К.И. Щелкин, Я.Б. Зельдович при участии Е.И. Забабахина и Франк-Каменецкого пишут и направляют в Спецкомитет итоговый отчет о состоянии дел по разработке плутониевой атомной бомбы. Это был далеко не последний документ подобного характера, но первый по значимости и уровню обобщения. В нем содержалось развернутое расчетно-теоретическое и проектно-конструкторское обоснование первой советской атомной бомбы, которой присвоили обозначение РДС-1. Расшифровывается эта аббревиатура по-разному, одни ее расшифровывают как «Россия делает сама», другие – как реактивный двигатель Сталина. Официальная расшифровка не известна. В завершающей части отчета его авторы приводили заключение, что установленные для конструкции размеры обеспечивает получение удовлетворительного коэффициента полезного действия бомбы, порядка 15 %. Указывалось также, что имеется возможность дальнейшего повышения КПД, например, путем изменения системы инициирования, улучшения конструкции линз и увеличения внешних размеров заряда, однако эти вопросы являются предметом дальнейшей разработки. Описанная выше конструкция, заключали руководители КБ-11, предлагается в качестве первой, достаточно эффективной и в то же время наиболее надежной.

Данный документальный источник свидетельствует, что создатели первого атомного заряда явно не испытывали особой эйфории по поводу конструкции РДС-1. Им было совершенно ясно, что «изделие», копирующее американский образец, объективно необходимая программа-минимум, диктуемая политическими соображениями. Его надежность при соответствующем уровне исполнения в значительной мере гарантировалось тем, что американцы добились успеха именно с его прототипом. В то же время наши ядерщики, наступая на «горло собственной песни», вынуждено отложили свои задумки по улучшению конструкции РДС-1 на некоторое время, хотя уже осенью 1948 годах, то есть почин за годдо испытания, четко представляли, как атомный заряд может быть усовершенствован, чтобы стать более простым и при этом не менее надежным. Но политика брала верх. Первоочередной задачей было выведение атомного заряда на испытания в самом, если можно так сказать, первозданном варианте. «Необходим был самый быстрый и самый надёжный способ показать, что у нас тоже есть ядерное оружие. Более эффективные конструкции, которые нам виделись, могли подождать», – так об этом пишет Ю.Б. Харитон.

Для выхода атомного проекта на стадию испытания бомбы важное значение имело совещание его руководителей в ноябре 1948 года. В Москве у начальника Первого Главного управления Б.Л. Ванникова собрались М.Г. Первухин, А.С. Александров, П.М. Зернов, Ю.Б. Харитон, К.И. Щелкин, Н.Л. Духов, В.И. Алферов. Научный руководитель КБ-11 доложил о состояние дел по РДС-1. В докладе Ю.Б. Харитона содержался анализ результатов опытов на натурном заряде по определению давления в волне сжатия. Вывод доклада был следующим: эксперименты подтвердили расчетно-теоретические данные об интенсивности ударной волны, законах изменение силы давления и о степени сжатия плутония.

Была высказана неудовлетворенность техническими характеристиками борного фильтра. Его функцией является поглощение отраженных замедленных нейтронов, претерпевших замедление во взрывчатых веществах. Зачем нужно поглощение замедленных нейтронов? Если отвечать на него совсем коротко, то для того, чтобы уменьшить вероятность неполного взрыва атомной бомбы – с пониженным КПД. Иначе говоря, уж если нужно произвести атомный взрыв, то следует предусмотреть все обстоятельства, предотвращающие неполный взрыв. Ведь атомная бомба – не новогодняя хлопушка. И если она срабатывает наподобие последней, то цепная реакция деления может иметь непредсказуемые характеристики, чем в случае полноценного атомного взрыва с участием нейтронов с заданным энергетическим уровнем.

На совещании в ПГУ было принято решение передать реализацию технической проблемы, связанной с борным фильтром, одному из заводов. Причем работать он должен был по указаниям и чертежам КБ-11.

Одним из вопросов, не решенных к концу 1948 года полностью, был вопрос об определении ядерных констант для расчета критической массы плутония. Эта проблема на последнем этапе разработки первого ядерного заряда стала одной из центральных. Экспериментаторы КБ-11 занимались данной проблемы очень интенсивно. Руководил этим направлением работ в КБ-11 Г.Н. Флеров. Окрепший ядерный центр в это время уже мог создать вполне приемлемые условия для исследований на приоритетных направлениях.

Для сотрудников отдела Г.Н. Флерова было построено специальное здание, оборудованное всем необходимым. Активное взаимодействие теоретиков и экспериментаторов позволяло значительно быстрее, чем раньше, продвигаться к нужному результату. Научно-исследовательский и организационный механизм исполнения атомного проекта действовал в данный момент слаженно, четко и согласованно. Это способствовало координации усилий не только в рамках КБ-11, но и в системе научно-исследовательских, академических, конструкторских учреждений страны, включая и предприятия оборонного комплекса, вовлеченных в осуществление этой программы.

Следует заметить, что производственная реализация идей в области атомного проекта имела существенные особенности, главная из которых состояла в том, что все делалось на совесть, «штучно», было уникально для промышленности в целом. На затраты не скупились, несмотря на скудость материальных и иных возможностей страны. Все должно было сделано качественно. Стоимость в конечном счете не имела решающего значения. Из имеющегося бралось лучшее или создавалось, разрабатывалось принципиально новое, столь своеобразное по технологии изготовления и качеству материала, что в большинстве случаев годилось исключительно для одной цели – создания ядерных зарядов.

На основе данных, полученных сотрудниками отдела Г.Н. Флерова, теоретиков КБ-11 рассчитали верхнее значение критической массы плутония при средних величинах констант. Результаты были проанализированы группой ученых ядерного центра в составе Ю.Б. Харитона, К.И. Щелкина и Я.Б. Зельдовича. Постепенно все ближе подходили к определению истинной массы плутониевого заряда. Но в течение примерно еще полугода значение этой величины «плавало». Вот что говорилось об этом в письме Ю.Б. Харитона, Я.Б. Зельдовича, Г.Н. Флёрова, К.И. Щелкина, направленному Л.П. Берии весной 1949 года: «… Считать установленным, что проведенные в КБ-11 Г.Н. Флёровым опыты по измерению ядерных констант в основном подтвердили ожидаемые значение этих констант и боевой массы активного заряда. Точный вес боевого заряда из аметила должен быть окончательно определен к 1 августа 1949 года”.

Заряд из аметила? Да, даже в самых сверхсекретные документах, посылаемых из КБ-11 в Спецкомитет, несмотря на невозможность утечки информации в силу жесткости режимных ограничений, избегали, тем не менее, вещи называть своими истинными именами. Ни в одном из официальных материалов вы не встретите словосочетание «атомная бомба», а только «изделие» или «конструкция». Так было, по крайней мере, в те годы, о которых говорится в этой книге. Полоний, шел под кодовым обозначением «нилон», а вот плутоний был «аметилом».

Обращает на себя внимание, еще одна историческая деталь. Многие докладные информационные записки, адресуемые председателю Спецкомитета и заместителю председателя Совета Министров СССР Л.П. Берии и касавшиеся сложных технических вопросов, были написаны руководителями и специалистами КБ-11 удивительно ясно и просто. Вот хотя бы один из примеров.

Л.П. Берии направляется документ, в котором излагаются основные технические требования к конструкции ядерного заряда. Читая его, невольно ловишь себя на мысли, что и не будучи специалистом в данной области, можно разобраться в их сути. Текст настолько доходчив, что не понять, над чем работают специалисты КБ-11 просто нельзя. И невольно задумываешься, была ли особая установка сверху, требующая подобного стиля изложение сугубо специфических вопросов или ядерщике сами его избрали, зная, что ими руководит человек не особенно сведущий в ядерной физике.

Ю.Б. Харитон вспоминает, что примерно за полгода до испытания РДС-1 ведущие профессионалы атомного проекта были вызваны к И.В. Сталину. Каждый из руководителей отчитывался перед высшим лицом государства за определенное направление работ. Ю.Б. Харитон делал доклад о работе над зарядной частью проекта. Этот эпизод не раз описывался в литературе “новой волны”, причем со многими, самыми авторами домысленными подробностями.

Сам же Юлий Борисович рассказывает об этом так. “И.В. Сталин предложил сделать не один мощный взрыв, а два менее мощных, так как это сэкономило бы плутоний, который в то время очень медленно нарабатывался. Но я сказал, что этого делать нельзя, хотя, конечно, понимал, что при дальнейшей работе можно будет обходиться и меньшими количествами”.

Разъяснение Ю.Б. Харитона о невозможности ядерного взрыва заряда с массой меньше критической “сняли” предложение Сталина без обсуждения. К мнению специалистов и И.В. Сталин, и Л.П. Берия, да и представители спецслужб разного уровня в целом относились с подобающим вниманием и уважением.

Поскольку весной 1949 года, когда была предпринята попытка экспертной оценки критической массы металлического плутония, количество последнего было крайне мало и далеко от критического значения, то и результаты экспериментов с этим количеством плутония позволяли получить лишь очень грубую оценку значение этой величины. Но был пройден важный этап исследовательской работы, созданы методики измерений, подготовлена вся необходимая для них аппаратура.

В очередном докладе “наверх” (адресован он был, как и большинство подобного рода документов на завершающей стадии отработки РДС-1 – Л.П. Берии) за подписью И.В. Курчатова и Ю.Б. Харитона, отправленном 15 апреля 1949 года, отмечалось, что из задач, решение которых необходимо для проведения полигонных испытаний первого атомного заряда, главными являются две.

Первая связана с явно недостаточным наличием требуемого количества плутония и материала для нейтронного запала, вторая – с технологической доработкой борного фильтра. На финишной прямой атомного проекта эти две трудности были наиболее существенными.

Руководители атомной программы, с одной стороны, информировали высший эшелон руководство в лице Л.П. Берии об этих трудностях, а с другой – осуществили комплекс конкретных действий, направленных на поиск вариантов решения обеих проблем. О борных фильтрах речь уже шла. Что же касается первой проблемы, то был оперативно разработан и утвержден у Л.П. Берии план работ, составленный Ю.Б. Харитоном, К.И. Щелкиным, Я.Б. Зельдовичем и Г.Н. Флёровым. Приведем этот план дословно по архивному документу с тем, чтобы зримо была представлена вся картина в лицах и деталях.

Итак, план включал следующие пункты:

– Произвести расчет умножения фона в полусфере плутония для экспериментального определения фона в натурном заряде (Я.Б. Зельдович, Д.А. Франк-Каменецкий до 30 июня 1949 года).

– Подготовить опыт на умножение нейтронов на базе № 10 силами КБ-11 и базы № 10. (базой № 10 назывался завод № 817 по производству плутония, ныне известный как “Маяк”).

– Изготовить плутониевые сферы и провести определение нейтронного фона (база № 10, Б.Г. Музруков).

– Определить влияние на умножение нейтронов массы имитатора при вкладывании ядерного заряда. При отклонении от установленной нормы произвести доводку массы заряда (опыт проводят Г.Н. Флеров с базой № 10).

– Осуществить проверку умножения нейтронов в окончательно собранном заряде бомбы (опыт проводится в КБ-11. Ответственный за подготовку конструкции бомбы Н.Л. Духов. Ответственный за измерение нейтронов Г.Н. Флеров).

Какой вывод можно сделать, ознакомившись с вышеприведенным планом? Прежде всего тот, что если в РДС-1 и реализовывалась американская схема атомной бомбы, то на такой глубокой проработке каждой детали, что не остается сомнения в самостоятельности движения по лишь намеченному этой схемой пути. И чем дальше двигались, тем больше самостоятельности проявляли, яснее видели “плюсы” и “минусы” осуществляемого варианта и по ходу дела намечали собственные, более совершенные решения.

Таким образом, согласно принятому плану работы, измерения критической массы на завершающем этапе должны были быть перенесены на Урал, на базу № 10. В июне 1949 года от КБ-11 туда приехали Флеров, группы Березина и Ширшова, а также теоретики – Зельдович, Франк-Каменецкий, Дмитриев, Гаврилов и другие. Появились не с пустыми руками, а вместе со всем необходимым для исследований оборудованием. Ученым из КБ-11 было предоставлено отдельное, удаленная от всех строений и тщательно охраняемое здание. Установку для измерений монтировали собственными силами. Главными исполнителями были Д.П. Ширшов и Е.Ф. Вырский. Результаты экспериментов тут же, без проволочек, обсчитывали с теоретиками Я.Б. Зельдовича. Это был предпоследний этап исследовательской работы по определению величины критической массы плутония, В конце июля для принятия окончательного решения на Урал прибыли И.В. Курчатов, Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин и Ю.Б. Харитон. Вместе со специалистами, прибывшими ранее из КБ-11, они подготовили предложения по изготовлению плутониевого заряда на заводе № 817. Всего предложений было шесть. Они уточняли некоторые данные измерений и касались механической обработки отдельных деталей заряда и его технологических характеристик. Предлагалось также провести контрольные опыты на модели заряда РДС-1. Это еще одно подтверждение того, что тщательность отработки всех вопросов была отличительной чертой деятельности наших атомщиков.

Предложения по изготовлению заряда из плутония подписали И.В. Курчатов, Ю.Б. Харитон, Я.Б. Зельдович, Г.Н. Флеров. 27 июля в ПГУ прошло ещё одно совещание по этому вопросу. Приведем выдержку из протокола совещания.

Присутствовали: Ванников, Завенягин, Курчатов, Музруков, Харитон, Зельдович, Флеров, Франк-Каменецкий.

Слушали: предложение КБ-11 (Харитон, Зельдович) о выборе окончательных размеров изделия и порядке работ по доводке его размеров (предложения согласованы с Курчатовым). Решение: принять предложение КБ-11.

Председатель совещания – И.В. Курчатов.

Вот это и был теперь уже последний этап на данном направлении работ. В соответствии с рекомендациями КБ-11 на заводе № 817 был изготовлен заряд плутония. Он был установлен в штатные оболочки центрального металлического узла. Важнейшая и сложнейшая часть проблемы создание первой атомной бомбы была закрыта. На это ушло фактически всего полтора года.

2 августа 1949 года был составлен акт готовности заряда плутония к испытаниям. Сам факт удивительно не многословен: считать данное изделие пригодным для проведения опыта на полигоне № 2. И подписи… Курчатов, Харитон, Зельдович, Флёров, Бочвар, Кузнецов.

Три дня спустя были оформлены технические паспорта на детали плутониевого заряда. Он, можно сказать, обрел права “гражданства”. 5 августа паспорта были подписаны Е.П. Славским, В.М. Зуевым, затем утверждены Б.Г. Музруковым, директором завода № 817.

Детали плутониевого заряда были упакованы в специальную тару и отправлены литерным поездом в Кб-11 для контрольной сборки. 8 августа 1949 года они прибыли туда, откуда всё начиналось, – в ядерный центр, КБ-11.

Однако вернемся вновь в начало этого года и посмотрим, как развёртывались события по другим направлениям работы. Активная подготовка к проведению государственных испытаний РДС-1 началась в КБ-11 с января. В этой подготовке есть свои вехи, решающее этапы и главные события. Одним из них было создание Семипалатинского полигона, бывшего в течение длительного времени главным ядерным полигоном СССР.

За эти годы полигон “повидал” немало людей из КБ-11, привозивший сюда свои детища, раз от раза, становившееся все мощнее и технические совершеннее. Были и неудачи… Все было!

Симпатический полигон – это особая страница в истории отечественного ядерного оружейного комплекса. Для главного испытательного комплекса, предназначенного для проверки боеспособности нового оружия, предстояло найти столь же потаенное, как для ядерного центра в свое время, но значительно более обширное и безлюдное место. По первоначальным прикидкам диаметр необходимой территории должен был составить не менее 200 км. Желательно было бы также, чтобы при всей своей необитаемости этот район имел поблизости хотя бы минимум транспортных артерий. Ведь привезти сюда предстояло большое число грузов.

Наиболее подходящее по всем параметрам место нашлось в прииртышской степи, в 170 километрах от города Семипалатинска (в то время Казахская ССР). Сама площадка, которой предстояло стать испытательным полигонным комплексом (назывался он учебный полигон № 2 Министерства обороны СССР), представляла собой равнину диаметром примерно 20 км, окруженную с трех сторон – южной, западной и северной – небольшими горами. На восточной оконечности этого пространства находились небольшие холмы.

По особенностям выбранных для строительства полигона местности можно судить о том, что работа по поиску его подходящей привязки была серьезной и обстоятельной. Учтены были очень многие требования, и найденное место, по мнению специалистов, практически идеально подходило для столь неудобного во всех отношениях мероприятия, как испытание атомной бомбы.

Когда-то, в глубине веков, это равнина была дном моря. К моменту прихода сюда ядерщиков от моря осталось усыхающие озеро с очень соленой водой. Пустовавшая степь традиционно использовалась местными жителями, преимущественно казахами-кочевниками для выпаса скота.

Отчуждение земель в ту пору происходило до примитивного просто. С подобной чисто формальной процедурой мы уже познакомился на примере строительства КБ-11. Но также, как и в случае с созданием ядерного центра, при сооружении Семипалатинского полигона государство все-таки стремилось хотя бы отчасти компенсировать результаты вторжения в жизни местных людей. Подобные компенсации являются историческим фактам. Разумеется, они не могли целиком восполнить то, что люди теряли. Предложенный казахам-кочевникам специально построенный для них небольшой поселок из сборно-щитовых домиков поначалу заселялся без особого энтузиазма. Сложившийся уклад жизни оказывался сильнее. Но куда, как говорится, денешься…

Официальным хозяином полигона номер № 2 являлось Министерства обороны СССР. Возводился он инженерными войсками Вооруженных Сил. Но процесс строительства и дальнейшего развития полигонного хозяйства проходил при активном вмешательства Первого Главного управления и КБ-11. Председателем государственной комиссии по приемке полигона был М.Г. Первухин, один из главных кураторов атомного проекта. Стоимость строительства полигона составила 185 млн. рублей в ценах 1945 года.

На полигоне дислоцировалась воинская часть, штаб которой располагался вниз по течению Иртыша, в 60 км от самого полигона и в 120 км от Семипалатинска. Военные обосновались в небольшом городке, построенном собственными силами, имели все необходимое для автономного существования. Связь полигона с Семипалатинском осуществлялась по реке и по грунтовой грейдерной дороге. Позже к воинской части была подведена железнодорожная ветка.

В пригороде Семипалатинска Жана-Семей полигон располагал аэродромом. Кроме того, в экстренных случаях для приема срочных грузов и других важных случаев мог быть использован аэродром непосредственно на полигоне.

Все полигонное хозяйство разделялось на площадки, каждая из которых имела свое буквенное обозначение. Так военный городок назывался площадкой “М”. В двух километрах от него находилась площадка “О” – научно-производственный центр полигона с лабораториями оптических и физических измерений, автоматики, медицинских исследований и службой материально-технического обеспечения. Центр опытного поля имел обозначение – площадка “П”. Здесь была установлена металлическая башня высотой 37,5 м, оборудованная двумя лифтами – пассажирским и грузовым. На последнем и была поднята атомная бомба РДС-1 для натурного ее испытания.

Рядом с башней находилось деревянное здание, в котором размещалось подъемное оборудование. В 20 метрах об башни возвышалось еще одно, производственное здание с мостовым краном. Причем этот кран имел только ручное управление. В данном здании предстояло провести окончательную сборку и снаряжение РДС-1.

На различных расстояниях от центра опытного поля было возведено несколько специальных башен с установленными на них средствами регистрации и измерения параметров взрыва. В трех километрах от периметра поля находилась площадка “Ш”. Здесь располагались дозиметрические службы и находился штабной городок, обеспечивавший электроэнергией испытания и крышей над головой тем, кто в них участвовал. Это были военные, постоянно обслуживавшие полигон, и специалисты-ядерщики, наведывавшиеся сюда время от времени – на период подготовки и проведения испытаний.

Полигон был начинен измерительной и контрольной аппаратурой, размещенной как в казематах, так и на специальных башнях. Она должна была дать объективную, полную картину взрыва атомной бомбы. Создание измерительного “царства” испытательного поля потребовало немало сил и средств, умения и смекалки.

“Мозговой” центр полигона располагался на восточной окраине поля. Здесь находилась площадка “Н” с командным пунктом – зданием “12П”. Хозяевами площадки были сотрудники КБ-11, осуществлявшие сборку атомного заряда и его подготовку к решающему испытанию. В здание “12П” сходились все нити связи, как внутренней, полигонной, так и внешней, включая правительственную. Командный пункт представлял собой бетонный каземат, состоявший из двух комнат, с застекленной амбразурой. Двери командного каземата были бронированы металлом большой толщины. На крыше установлен перископ для наблюдения за взрывом. В одной из комнат каземата находился автомат управления подрывом бомбы, посредством которого в нужный момент подавался электросигнал на исполнительное реле системы инициирования взрыва. Здесь же располагался автомат управления измерительным комплексом испытательного поля и аппаратуры контроля.

Ряд зданий получили свое наименование по инициативе тех ведущих специалистов, которые непосредственно отвечали за конкретные участки работ. Все эти специалисты были работниками КБ-11. Таким образом, ядерный центр как бы проявлял себя на полигоне через имена своих ученых и специалистов. Существовало, например, здание “ДАФ”. Многие сотрудники, участники испытаний и не только, связывали эту аббревиатуру с Давидом Абрамовичем Фишманом, другие считали, что это связано с фамилиями ученых-ядерщиков – Давиденко, Апина, Флерова. Но так или иначе, благодаря этим, проявившим себя в ходе всего комплекса ученым, конструкторам, экспериментаторам, история КБ-11 оказалась связанной с историей полигона и первым испытанием атомной бомбы.

“ДАФ” хранил не только конструкторскую и эксплуатационную документацию, но и нейтронный запал. Здесь же проводилась наладка аппаратуры для нейтронных измерений.

Лабораторный корпус для хранения и проверки управления подрывом заряда и для отстрела в бронебашне партий капсюлей-детонаторов, используемых для снаряжения деталей из взрывчатых веществ, называли “ВИА” (Владимир Иванович Алферов). Еще два здания носили имена – “МАЯ-1” и “МАЯ-2” (Мальский Анатолий Яковлевич). Это были помещения для хранения деталей из взрывчатых веществ. Помещение для сборки и временного хранения заряда оказалось почему-то без названия. Оно носило обычное зашифрованное обозначение – “32П”. Можно только предположить, никакой индивидуальной окраски оно и не могло иметь. В нем сфера деятельность принадлежала спецслужбам, а у них, в отличие от острых на язык и выдумок ученых, никаких отклонений от инструкций не поощрялось.

Размещался на полигоне и ремонтно-механический цех со всем необходимым оборудованием.

Так в безлюдной степи возник достаточно сложный полигонный организм, все части которого были органически связаны и нацелены на решение одной главной задачи – проверку работоспособности продукта труда коллектива КБ-11 и всех предприятий, принимавших участие в создании РДС-1.

Оформление опытного поля полигона было завершено к началу августа 1949 года. Но за два месяца до этого, в мае, для ознакомления с местом испытания РДС-1 на полигон прибыла небольшая группа специалистов КБ-11. В нее входили В.К. Боболев, С.С. Чугунов и Н.И. Нецветов. Вернувшись домой, в КБ-11, они посоветовали коллегам, что к выезду на полигон надо готовиться основательно по принципу “все свое ношу с собой”, и запасаться буквально всем необходимым как для работы, так и для собственного существования – от гвоздя и мыла до дистиллированной воды и сложнейшего, необходимого для опытов оборудования.

К январю 1949 года весь комплекс конструкторских вопросов по РДС-1 был отработан. В архиве ВНИИЭФ имеется большой объем документов, подтверждающих такой вывод. Большая часть из них за подписью Ю.Б. Харитона, К.И. Щелкина, Я.Б. Зельдовича, Терлецкого, Гречишникова, Духова и Алферова.

Полная ясность, судя по этим документам, существовала в отношении всех элементов РДС-1 и нейтронного запала. Все вопросы, в которых сомневались, были максимально изучены. Однако, не смотря на большую уверенность в том, что все должно сработать так, как замысливалось, снова и снова проверяли и вновь перепроверяли расчеты, узы, отдельные элементы бомбы, стремясь убедиться, что все они по своим характеристикам целиком и полностью удовлетворяют установленным требованиям.

На заводе № 2 продолжали с особой тщательностью отрабатывать технологию изготовления деталей из взрывчатых веществ, добиваясь стабильности их параметров. До ювелирной точности отлаживали и отшлифовывали технологию сборки бомбы на заводе № 1. Многократно проверяли конструкцию заряда на ударные воздействия, и в конечном итоге добились его хорошей устойчивости. Специалисты-электрики довели до соответствия необходимым требованиям (а они были очень жесткими) систему подрыва капсюлей-детонаторов, обеспечивающую синхронность их срабатывания. Максимальный разброс срабатывания по времени не превышал 0,2 микросекунды.

Подготовка к полигонному опыту – это не только окончательная доработка собственно атомного заряда, но и огромный объем других работ, призванных методически и технически оснастить испытание. В техническое обеспечение входит создание соответствующей аппаратуры измерений и контроля, в методические – разработка четкой программы испытаний, инструкций, регламентирующих порядок действий каждого из участников (основного и дублирующего состава).

В январе 1949 года в КБ-11 была составлена программа тренировочных опытов, предварявших основной, полигонный. Она включала в себя полный цикл подготовки и проведения “боевого” опыта. Всю эту работу возглавил К.И. Щелкин.

Заместитель главного конструктора поставил перед сотрудниками довольно сложную задачу – разработать и довести до совершенства эклектическую схему и конструкцию узлов системы автоматики управления подрыва заряда. Решение этой задачи потребовало соединения творческих усилий щелкинского коллектива с работой конструкторского отдела научно-исследовательского сектора во главе с А.П. Герасимовым, а также сотрудников сектора автоматики, в частности С.С. Чугунова.

К.И. Щелкин, по своему обыкновению, четко и ясно сформулировал цели: система управления должна быть максимально надежной, двухканальной с перекрещиванием электрических цепей в каждом узле. Она должна иметь устройство обратного контроля, работать синхронно с автоматикой управления измерительным комплексом испытательного поля. Принцип надежности К.И. Щелкин видел как основной.

К примеру, разработчикам было поставлено условие предложить такую конструкцию кабельных соединений, которая обеспечивала только правильное соединение, т. е. исключала всякую возможность неправильного соединения, даже если бы такое желание у кого-то появилось.

В ходе выполнения этой задачи была предложена не одна оригинальная идея. Возникло и несколько схем системы управления подрывом бомбы. Она была построена таким образом, что любая неисправность в каком-то узле не приводила к потере работоспособности системы в целом. В блоке инициирования работали два канала независимо друг от друга, и выход из строя одного из них не блокировал инициирования подрыва: действовал другой канал.

И вот изготовлены узлы системы. При знакомстве с документами-отчетами по этой работе складывается впечатление, что стремление к высокому качеству и надежности напоминало перестраховку. К.И. Щелкин потребовал, например, обеспечить полноценную проверку созданной системы управления подрыва бомбы путем ни много ни мало, как миллионом включений.

Началась двухнедельная, организованная в круглосуточном режиме, работа. Все элементы системы находилось под постоянным контролем… Имитировались отказы… Создавались разные условия… Изменялось напряжения…

Наконец пришли к выводу, что никакие случайности для созданной системы не страшны. Блок инициирования работал безукоризненно. Операция проверки была, без преувеличения, изнурительной для всех, но зато появилось твердое убеждение – система управления подрывом заряда обладает необходимым запасом надежности.

После этого изготовили комплект узлов системы для использования в подрыве РДС-1 на полигоне. Затем с помощью созданной системы произвели три подрыва натурных зарядов из взрывчатых веществ. Это были так называемые зачетные испытания. На них, как контролеры и эксперты, присутствовали П.М. Зернов, Ю.Б. Харитон, К.И. Щелкин, Н.Л. Духов, В.И. Алферов. Заключение комиссии было единодушным: это направление работ можно считать завершенным. Так же настойчиво, последовательно, а подчас и одержимо добивались искомого результата и во всех других вопросах в ходе к подготовке к полигонному испытанию.

В уже упоминавшемся докладе И.В. Курчатова и Ю.Б. Харитона Л.П. Берии от 15 апреля 1949 года предлагалось назначить комиссию для рассмотрения и утверждения программы работы КБ-11 на завершающем этапе создания РДС-1 и для решения организационных вопросов, связанных с взаимодействием ядерного центра, полигона № 2 и базы № 10. К этому времени в самом КБ-11 подобная группа была сформирована. 11 апреля 1949 года вышел приказ начальника объекта П.М. Зернова № 055 об обеспечении подготовительных работ к предстоящему испытанию.

В специальную группу входили: К.И. Щелкин (председатель), Н.Л. Духов и В.И. Алферов (заместители председателя), а также В.К. Боболев, А.К. Бессарабенко, А.Я. Мальский, И.А. Назаревский. Ей предстояло разработать общую программу действий на полигоне и программу проведения тренировочных опытов, осуществлять оперативный контроль за ходом подготовки к испытанию во всех подразделениях и службах КБ-11.

В середине апреля из КБ-11 в ПГУ и Спецкомитет поступили предложения, касавшиеся способа проведения основного полигонного опыта с РДС-1 (путем подрыва на башне) и лиц, ответственных за подготовку заключительных операций. Так, ответственность за сборку заряда из взрывчатых веществ предлагалось возложить на директора завода № 2 А.Я. Мальского, за оснащение бомбы электрооборудованием – на заместителя главного конструктора КБ-11 В.И. Алферова, за снаряжение РДС-1 зарядом из плутония – на заместителя главного конструктора ядерного центра – Н.Л. Духова. Помощником Духова по физико-теоретическим вопросам выдвигался Г.Н. Флеров, ответственным за подрыв атомного заряда – С.Н. Матвеев.

Спектр служебных обязанностей по подготовке к полигонным испытаниям включал приемку узлов и деталей атомного заряда после их изготовления в КБ-11, контроль за проведением заключительных операций, ответственность за доставку узлов на полигон, их хранение там и сборку – вплоть до сдачи атомного заряда правительственной комиссии.

Важным событием завершающего периода создания РДС-1 стало прибытие на объект 4 июня 1949 года Б.Л. Ванникова, И.В. Курчатова, М.Г. Мещерякова, А.С. Александрова, Н.И. Павлова. Фактически это была государственная комиссия. В КБ-11 состоялось совещание, призванное дать окончательную оценку готовности РДС-1 к генеральному полигонному опыту. Кроме того, на совещании предстояло обсудить и решить целый ряд вопросов относительно дальнейшей работы по атомному проекту.

Представители высшего оперативного и научного руководства ознакомились с деятельностью лабораторий и опытных производств КБ-11, детально проанализировали все аспекты расчетно-теоретической, проектно-конструкторской, экспериментальной и технологической отработки первого атомного заряда, наметили порядок его транспортировки на полигон. Но этим не ограничились.

Были заслушаны доклады Г.Н. Флерова, Е.К. Завойского, В.А. Цукермана. В их обсуждении приняли участие Б.Л. Ванников, П.М. Зернов, Ю.Б. Харитон, А.С. Александров, М.Г. Мещеряков, А.Д. Сахаров, И.В. Курчатов, К.И. Щелкин, Я.Б. Зельдович, В.И. Алферов, Н.Л. Духов, Н.В. Агеев, А.Я. Апин, В.А. Давиденко, Л.В. Альтшулер, А.Я. Мальский и другие. Как видим, на этой встрече был собран цвет советской науки, специалистов в разных областях, работавших в рамках атомного проекта. И не случайно. Речь зашла о перспективах работы над усовершенствованными модификациями РДС-1, вплоть до РДС-6.

Прицел был на будущее, но центральной темой разговора все же был первый атомный заряд. Насколько придирчиво, обстоятельно и дотошно комиссия рассматривала готовность РДС-1 к испытанию по всем узлам, элементам и частям, можно показать с помощью протокольной серии технических совещаний, которые прошли в КБ-11 с 4 по 9 июня 1949 года.

Состояние работ по нейтронному запалу (НЗ) обсуждалось с участием ведущих специалистов по данной проблеме А.Я. Апина и В.А. Давиденко.

Из протоков совещания: “… Первый опытный боевой образец НЗ считать отработанным. Поручить КБ-11 изготовить и снарядить в течение июня 1949 года еще не менее трех штук НЗ, которые направить для испытаний на полигон № 2” И подписи: Ванников, Курчатов, Мещеряков, Харитон, Щелкин, Зернов, Александров”.

Результаты деятельности по созданию составного заряда (СЗ) из взрывчатых веществ рассматривались комиссией с участием А.Я. Мальского и С.Н. Матвеева. Вывод был сделан: отработана и освоена технология изготовлена СЗ с выходом фронта дотационной волны на поверхность обжимаемого металлического шара в соответствии с техническими требованиями.

Решением по данному вопросу, подписанным Ванниковым, Александровым, Курчатовым, Зерновым, Харитоном, Духовым, Мещеряковым, Щелкиным, Агеевым, Терлецким, КБ-11 обязывалось изготовить и отправить семь зарядов из взрывчатых веществ. Два из них предназначались для тренировочных подрывов, а один из оставшихся пяти – для сборки атомной бомбы. Спрашивается, зачем было пять СЗ для одного плутониевого? Ответ прост: добивались максимума гарантии подрыва. Из пяти всегда можно выбрать лучший, полностью отвечающий предъявляемым требованиям и не потерявшим свои качества после транспортировки на полигон.

Ознакомление с итогами разработки капсюли-детонаторов (КД) привело к заключению о том, что КД полностью отработаны, лабораторные и полигонные испытания прошли успешно. Особо отмечалось, что произведено около трех тысяч одиночных и групповых подрывов, т. е. проверка была, как и по другим направлениям работ, доскональной. Заключение комиссии по данному вопросу было следующим: КД, разработанные в КБ-11, показали полную безотказность действия в точном соответствии с техническими требованиями и могут быть использованы при опыте на полигоне № 2.

Отдельное решение было принято по системе элктроинициирования заряда. Вывод: отработанная в КБ-11 система обладает необходимой надежностью и может быть применена на полигонном испытании.

Высокая комиссия также одобрила основные технические характеристики РДС-1, предложенные КБ-11, и порядок монтажа первого атомного заряда на полигоне. По данному вопросу сообщение делал Н.Л. Духов с участием В.И. Алферова и А.К. Бессарабенко.

Интересно, что для отработки порядка монтажа РДС-1 на полигоне в КБ-11 было оборудовано специальное помещение, полностью копирующее то, где атомный заряд должен собираться на полигоне. В натуральную величину здесь были воспроизведены не только испытательные полигоны, сборочные стенды, но и подъемная клеть башни, на которой и должен будет установлен атомный заряд, все подъездные пути к ней, транспортные и подъемные сооружения. Создание такого полигонного аналога в КБ-11 помогло до мелочей отшлифовать все операции по сборке и установке РДС-1. Их демонстрация выглядела очень убедительно, поэтому комиссия единодушно приняла предложенный КБ-11 порядок всех работ на полигоне.

Несмотря на обоснованную удовлетворенность сделанным, было решено предусмотреть тем не менее резервный вариант сборки РДС-1 на случай, если окажется опасным производить заправку аметилом (плутонием) заряда из взрывчатого вещества по разработанному методу.

Это еще раз свидетельствует о той тщательности, с которой велась подготовка первого полигонного опыта. Впрочем, то же можно сказать о всех других испытаниях “изделий”, созданных в КБ-11.

Известно и известное русское “авось”, которое счастливо помогает в самых неожиданных обстоятельствах. Но для отечественных ядерщиков на это понятие и связанные с ним надежды всегда существовало своеобразное табу. На “авось” ничего не делалось. Решение каждой проблемы, даже мелкой, было многовариантным, из нескольких вариантов выбирался лучший. А нередко к этому, уже принятому варианту, добавлялось еще одно, подстраховочное. Так выкристаллизовывался стиль работы советских ядерных оружейников, которым они по праву гордятся и сегодня.

Во время июньского совещания государственной комиссии на опытном заводе № 1 Н.Л. Духовым и А.К. Бессарабенко был представлен макет РДС-1, изготовленный в металле в одну пятую натуральной величины. Макет был одобрен и дано разрешение на его отправку в Москву в Спецкомитет.

В решении комиссии, принятом по вопросу о порядке и сроках отправки РДС-1 из КБ-11 на полигон № 2, указывалось, что изделие из аметила и две штуки НЗ будут отправлены в специальном вагоне по железной дороге до конечной станции и от конечной станции до полигона – легковыми машинами. Два собранных заряда из взрывчатых веществ отправлялись по железной дороге воинским транспортом до конечной станции и дальше до полигона – грузовыми машинами. Детали пяти составных зарядов из взрывчатых веществ, корпуса для сборки этих зарядов, один НЗ, электрическая аппаратура, КД, контрольные приборы направлялись непосредственно из КБ-11 на полигон.

Руководство всеми работами по сборке и подготовке РДС-1 возлагалась на научного руководителя КБ-11 Ю.Б. Харитона и его заместителя К.И. Щелкина. Начальник испытательного полигона № 2 обязывался беспрекословно выполнять все их распоряжения. Ю.Б. Харитону предоставлялось право лично решать вопрос о снятии с опыта любого прибора и приспособления полигона, могущих в какой-либо мере повредить или помешать подрыву РДС-1.

Высокие научно-технические полномочия, данные Ю.Б. Харитону, ставили его как бы над военными, ведавшими полигоном. Кстати сказать, представительство Министерства обороны на испытаниях определялась Спецкомитетом по согласованию с КБ-11. Предварительная заявка военных на присутствие на испытаниях первого атомного заряда в 1147 человек и огромного количества военной техники не была полностью удовлетворена. Можно понять желание будущих владельцев нового оружия, как говорится, воочию убедиться в его колоссальной силе и возможностях. Но решением июньского совещания в КБ-11, которое затем нашло подтверждение в Спецкомитете, претензии на настолько широкое присутствие на полигоне военных были признаны чрезмерными. Представительство военных было согласовано с учеными и установлено в рамках разумного минимума.

В обеспечении транспортировки оборудования, людей и самого заряда на полигон особая роль отводилась органам госбезопасности. Они курировали не только перевозки, но и жесткий порядок допуска на испытания, охрану, регламентировали степень и формы участие специалистов в тех или иных операциях на всех стадиях подготовки и проведения полигонного опыта. Все инструкции, касавшееся этого, а их было множество, составлялись и утверждались в основном тремя лицами ведомствами госбезопасности. Ими были Мешик, Павлов и Детнев.

В этих документах были предусмотрены мельчайшие подробности и детали. Надо признать, что организационная сторона всех этапов проведения испытаний РДС-1 оказались на самом высоком уровне и ни разу не возникало ни одного недоразумения.

Интересно взглянуть на один из эпизодов, относящихся к работе ведомства Л.П. Берии глазами представителя первого эшелона сотрудников КБ-11, отправившегося на полигон, Е.В. Вагина. Он вспоминает: «Наконец подготовка первого эшелона была закончена, и первая группа людей отправилась в путь. Им предстояло обеспечить установку оборудования в лабораторных зданиях полигона. От Сарова до Шатков шла еще узкоколейная железная дорога. Переход на широкие рельсы совершался в Шатках на так называемой «базе». Это была строго охраняемая часть железнодорожного полотна и окружавшей его территории, где происходила пересадка и перегрузка в вагоны с широкой колеей. К нашему грузовому составу было прицеплено два купированных вагона. Один – для сотрудников КБ-11, другой – для охраны. Начальником эшелона был В.И. Детнев, полковник КГБ, представитель Спецкомитета в КБ-11. Охрана стояла на каждой тормозной площадке и сменялась на редких остановках. Редких, потому что состав шел по «зеленому» пути, останавливаясь только для дозаправки паровоза, да для осмотра букс и колес. Интересное зрелище представляли эти остановки. На перронах не было ни души, кроме милиции, сотрудников госбезопасности и дежурных железнодорожников, бригада которых в сопровождении работников спецслужб производила осмотр вагонов. Абсолютным безлюдьем отличались и наши обеды… Дело обстояло так. Завтракали и ужинали мы всухомятку, чем придется, а вот обед был, что называется, полный. Обычного в вагон сотрудников приходил В.И. Детнев и спрашивал: «Ну, где будем обедать завтра?» У всех имелись перечни возможных для остановки станции по походу следование поезда. Выбирали любую. На следующий день поезд останавливается на этой станции, какую мы выбрали, и мы гурьбой направлялись в вокзальный ресторан. И здесь – ни души, а столы уже накрыты. Мы обедали, расплачивались и опять – в путь…» Эта зарисовка дает некоторые представление о четкости работы спецслужб.

Но вернемся к КБ-11. По итогам июньского совещания Б.Л. Ванников и И.В. Курчатов отправили Л.П. Берии доклад, дотированные 15 июня 1949 года. В нем содержался полный отчет о решениях, принятых по РДС-1, а также анализ сделанного в области создания конструкций РДС-2, РДС-3, РДС-4, РДС-5 и РДС-6. Авторы отчета не констатировали завершенность разработки первого атомного заряда и обоснованность его технических характеристик. Подчеркивалась необходимость продолжения опытов по измерению констант ядерных реакций. Результаты этой исследовательской работы должны были дать возможность окончательного определить размеры и массы плутониевого заряда.

Л.П. Берия информировали о том, что принято предложение КБ-11, согласно которому изделие, предназначенное для первого испытания, должно иметь КПД нормального взрыва не ниже 7 %, вероятность неполного взрыва – не более 10 %.

Значительная часть отчета Б.Л. Ванникова и И.В. Курчатова была посвящена перспективным разработкам атомных зарядов. Атомный проект страны набирал силу, возникали новые приоритеты и ориентиры. «Шагать» намеревались последовательно и далеко от РДС-3 до РДС-6. Что же касается РДС-2, то здесь уместно дать некоторые пояснения.

Напомним, что постановлением Совета Министров СССР от 21 июня 1946 года о развертывании работ в КБ-11 предусматривалось создание первых образцов двух типов атомной бомбы – плутониевой и урановой. Общее их обоснование содержалась в тактико-техническом задании на первую атомную бомбу.

В урановой атомной бомбе РДС-2 перевод делящихся материалов в надкритическое состояние осуществляется путем быстрого сближения двух начально подкритических масс активного вещества – урана-235. Чтобы создать атомную бомбу данного типа, надо выбрать активное вещество, определить массу основного заряда и массу разъединённых его частей, выбрать способ их сближение, а также конструкцию ядерного заряда в целом и конструкцию корпуса авиабомбы. Задач, как видим, много.

Теоретические обоснования РДС-2 было сделано в КБ-11 Ю.Б. Харитоном, Я.Б. Зельдовичем, Д.А. Франк-Каменецким, Н.А. Дмитриевым и В.Ю. Гавриловым. Математические расчеты КПД осуществлялись под общим руководством Л.Д. Ландау в ФИАНе, а также группой специалистов во главе с К.А. Семендяевым в Математическом институте имени Стеклова Академия наук СССР.

Урановой бомбой занимались также сотрудники НИИ-88 Министерства вооружений, которое в то время возглавлял Д.Ф. Устинов. С июля 1946 года по май 1947 года здесь было проведено 93 опыта по отработке деталей конструкции РДС-2.

Разработка РДС-2 или изделия «601» шла почти одновременно с РДС-1, отставая по некоторым позициям на 2-4 месяца. В КБ-11 занимались не только теоретическими проблемами уранового заряда, но и разрабатывали баллистический корпус и автоматику подрыва бомбы.

Уже известно читателю корректировка сроков реализации атомного проекта, закрепленная февральским 1948 года постановлением Совета Министров СССР, коснулась и урановой бомбы. По новым срокам НИИ-88 и Министерства вооружений совместно с КБ-11 должны были отработать основные решения по этому варианту к 1 мая 1948 года. 15 мая предстояло изготовить и представить ВВС пять корпусов бомбы для баллистических испытаний, а к 1 августа – еще 5, но уже с вмонтированной электро– и бароаппаратурой. Наконец к 1 сентября 1948 года ВВС должны были получить от разработчиков три полностью снаряженных РДС-2, в которых отсутствовал только уран-235, его заменяла сталь.

В апреле 1948 года в ПГУ было созвано совещание, на котором обстоятельно обсуждались и обосновывались главные технические характеристики РДС-2. После этого работы были продолжены течение всего года с учетом замечаний и предложений, высказанных на этом совещании. В феврале Ю.Б. Харитон и Я.Б. Зельдович представили в Спецкомитет отчет о состоянии дел РДС-2.

Он содержал выкладки относительно процентного обогащения урана-235, характеристику материала для оболочки, окружавшей делящееся вещество. Конструкция представлялось простой и надежной, а расчеты позволяли заключить, что КПД урановой бомбы должен составлять приблизительно 6 % при вероятности неполного взрыва около 5,5 %. Но дальнейшие уточнения показали, что предложенный вариант конструкции не является оптимальным.

Проектно-конструкторская разработка урановой бомбы так и не была завершена. Возможно, основной причиной этого явилось то, что успешно завершился проект создания плутониевого заряда. Главным было – не распыляя сил, создать первый образец атомной бомбы и удачно его испытать. Кроме того, плутониевая бомба была более экономичной, для нее требовалось меньше делящегося материала.

Следует отметить и то, что вопрос о целесообразности приостановки работ по варианту РДС-2 был поставлен задолго до успешного испытания РДС-1. Впервые этот вопрос обсуждался с Б.Л. Ванниковым по инициативе И.В. Курчатова и Ю.Б. Харитона в декабре 1948 года. Согласованная позиция этих руководителей проекта привела к обращению в правительство с предложением об отнесении работ по РДС-2 на более поздний срок.

Текста данного обращения, так же как текста решения об отсрочке или тем более прекращении работ по урановому варианту найти не удалось. Хотя все говорят о том, что подобное решение было принято, поскольку разработка урановой бомбы в КБ-11 была приостановлена и в дальнейшем так и не возобновилась.

Но наименование РДС-2 не суждено было кануть в небытие. Оно было дано позже одной из модификаций плутониевой бомбы. Эта «подмена» помогла сохранить преемственность нумерации РДСов.

После совещания в июне 1949 года, определившего все основные задачи на финишной прямой к испытанию РДС-1, распоряжением Ю.Б. Харитона в КБ-11 были созданы рабочие группы по подготовке к полигонному опыту. Каждая из них курировала свое направление работы. Так подготовку системы автоматики управления подрывом заряда возглавляли К.И. Щелкин, С.Н. Матвеев, В.И. Жучихин, А.А. Измайлов. Сборку зарядов – А.Я. Мальский, М.А. Квасов, А.И. Головкин, А.Я. Титов. Монтаж кабелей разводки системы инициирования заряда осуществляли работники отдела В.С. Комелькова под руководством В.И. Алферова. Технической стороной вопросов транспортировки и подъема заряда на башню занимались Г.П. Ломинский, Ю.А. Ворошилов, Ф.Ф. Мочалин. Нейтронными измерениями – Г.Н. Флеров, Д.П. Ширшов. Все оперативно-диспетчерские проблемы были замкнуты на Г.А. Циркового и П.С. Егорова.

На заводе № 2 под непосредственным руководством А.Я. Мальского в июне-июле развернулось изготовление пяти комплектов зарядов из взрывчатки. В это же время коллектив В.А. Александровича выполнял решение правительственной комиссии по изготовлению трех нейтронных запалов. В остальных рабочих группах шла доводка всех технологических операций. Отбиралось все, что должно было отправиться вместе с сотрудниками КБ-11 на полигон.

Четко организовано сработали снабженческие службы ядерного центра. В результате уже к 20 июля все необходимое для испытания оборудование было отправлено на Семипалатинский полигон. Кроме железной дороги, для транспортировки особо важных и «нежных» узлов аппаратуры, автоматики подрыва заряда, контрольно-стендовой аппаратуры использовалась авиация. Казалось бы, этот более совершенный способ передвижения должен был обеспечить им больший «комфорт», но в действительности все было не так. Вот как пишет об этом В.И. Жучихин: «В 20 числах июля 1949 года на наш аэродром были поданы два грузовых военных самолета ЛИ-2, в которые загрузили весь комплект аппаратуры. Сопровождала груз группа, которой предстояло работать с аппаратурой на полигоне. В состав сопровождения входила также вооруженная охрана. Старшим группой был назначен С.В. Борискин. Условия полета на самолетах с посадками в Казани, Свердловске и Омске для перевозимой аппаратуры были далеки от идеальных с точки зрения её создателей. Встряски при посадке и взлетах, вибрация от работающих двигателей и тряска самолета от воздушных потоков – все это заставило нас основательно поволноваться за целостность аппаратуры, ведь проверки ее на воздействие подобных нагрузок перед транспортировкой не было проведено. Особенно большие неприятности были при перелете из Свердловска в Омск, когда наш самолет попал в грозовое облако. Было такое впечатление, что не только приборы разобьются от мощных встрясок, но и сам самолет вот-вот разлетится на части. Но, как говорится, повезло, прорвали грозовой фронт и самолет целый невредим, и солнышко сияет за бортом, и полет дальше идет спокойно. Но волнение за состояние аппаратуры не утихало до самого конца путешествия…» Но согласно В.И. Жучихину переживание участников перелета на этом далеко не закончились. Ночевка на стоянке в Омске не была организована, и «сверхсекретные» сотрудники КБ-11 держались кучкой и, не сомкнул глаз, прокоротали ночь. Когда утром добрались до своего самолета на летном поле, то услышали далеко не лестные слова от экипажа самолета, который охрана не пускала в самолет до прихода пассажиров. Прибытие в Семипалатинск тоже не принесло большого облегчения. В аэропорту ядерщиков накрыла песчаная буря. Задержка длилась около шести часов в связи с метеоусловиями, а также оформлением через спецслужебы разрешения на полет прямо на испытательную площадку полигона. Наконец пришла команда: «По самолетам!» Начался почти часовой полет над безлюдной и безжизненной степью. Полигон встретил прибывших более радушно и неожиданно приличным для такой глухомани жилищными условиями и вкусным обедом, и оперативностью при разгрузке привезенного оборудования. Работала уже иная, система атомного проекта, где все было выверено, продумано сделано без излишеств, но на совесть с заботой о людях, да и погода была такой, как будто приветствовала атомщиков – умеренная температура, безоблачное небо с ярким солнцем.

Прибывшие на полигон специалисты сразу же включились в работу по установке привезенного оборудования и проверке аппаратуры. Аккуратно и тщательно ревизовали состояние всех узлов и деталей приборов электрических цепей. Убеждались в том, что транспортировка не повлияла на технику, ее запас надежности оказался достаточным. Никаких нарушений целостности конструкций, элементов автоматики, электрических цепей обнаружено не было.

Проверочный этап завершился, но объем работ не уменьшился. Начали монтаж всей системы автоматического управления подрывом заряда и электрического инициирования. Налаживали единую кабельная сеть, контролирующую аппаратуру, синхронизировали все блоки управления и регистрации будущего ядерного взрыва. К августу измерительный комплекс опытного поля полигона был в состоянии полной боевой готовности.

Одновременно осуществляли доводку сооружений полигона. Здесь следует пояснить, что полигонное хозяйства включало не только сложный измерительно-управленческий комплекс, но и заведомо обреченных на уничтожение сооружений. Ведь программа испытания одним из основных своих положений, сформулированных в постановлении Совета Министров СССР, № 2142-564 от 19 июня 1947 года, была ориентирована на две основные цели. Во-первых, на оценку конструкции бомбы по коэффициенту полезного использования активного вещества, т. е. КПД бомбы, а, во-вторых, на получение данных, необходимых для изучения поражающего и разрушающего действия созданного оружия. Для этого на полигоне были построены 2 кирпичных трехэтажных дома и несколько рубленных и сборных домов, участки линии электропередач, отрезки железной дороге с мостом, водопровода, канализации, одно промышленное здание, три подземных шахты на глубине 10, 20 и 30 м, имитирующие метро, а также разного рода фортификационные сооружения.

В четырнадцати секторах опытного поля на различных расстояниях от его центра были установлено 53 самолета разных типов, 32 единицы бронетехники и размещено другое имущество разных войск: ВМФ, связи, химических, инженерных, тыловых и тому подобное. Состояние его после взрыва должно было ответить на вопросы по мощности ударной волны и величине поражающего действия светового, проникающего и радиоактивного излучения. Большую программу работ такого же плана предстояло осуществить и в области исследования поражающего действия нового оружия на живые организмы. Для биологических наблюдений было подготовлено 1538 животных, в том числе 417 кроликов, более 170 овец и коз, 64 поросенка, 129 собак, 375 морских свинок, 380 белых мышей и крыс.

10 августа практически все объекты полигона были готовы к проведению испытаний первого атомного заряда.

В КБ-11 в ночь с 10 на 11 августа была произведена контрольная заправка «изделия» плутонием. С целью усиления нейтронного излучения и получения более точных результатов измерения в плутониевый заряд вместо штатного нейтронного запала был помещен более мощный (в 25 раз) нейтронный источник. Ученые получили данные, подтверждающие соответствие РДС-1 техническим требованиям и ее пригодность для полигонного опыта.

Детали основного заряда после демонтажа были тщательно осмотрены, упакованы в контейнер и бронированные ящики и отправлены литерным поездом на полигон. 21 августа основной заряд и три нейтронных запала прибыли на полигон. Сопровождали этот груз на самом высоком уровне – Ю.Б. Харитон, Г.Н. Флеров, Я.Б. Зельдович и другие ведущие сотрудники КБ-11. Вслед за этим поездом на полигон прибыл самолет, доставивший еще четыре запасных нейтронных запалов. Все шло в четком соответствии с намеченным программой испытаний.

В нее входило проведение тренировочных опытов по отработке порядка осуществление испытания и определению нормативов времени, необходимого для выполнения каждой из операций.

13-14 августа проводилась первая репетиция. Во время нее были проиграны все детали процедуры подъемом модели заряда на башню. Затем была проверена еще раз электросхема опыта. Три серии включения взрывной линии и автоматики подрыва с визуальным наблюдениям срабатывания подтвердили четкость и безотказность действия всех элементов системы.

Контрольные опыты отработки взаимодействия сотрудников КБ-11, полигона и других участников испытания были проведены 17-18 августа.

20 и 22 августа была осуществлена генеральная репетиция, в ней приняли участие все, кому предстояло осуществить взрыв первого атомного заряда. Все прошло удачно: исполнители действовали слаженно, автоматика подрыва сработала без единого сбоя. Была осуществлена сборка заряда взрывчатых веществ в зданиях МАЯ-1 и МАЯ-2 под руководством директора завода № 2 А.Я. Мальского. В состоянии неполной сборки заряд был перевезен в здание «ДАФ», где осуществлялась дальнейшие сборочные работы. Затем заряд был поднят на башню и после репетиции спущен с нее.

Контрольные опыты проводились по полной технологической схеме, за исключением операции по установке плутониевого заряда. Весь объем работ по этой центральной операции был до тонкостей отшлифован еще раньше в КБ-11. После выполнения всего регламента работ по подготовке тренировочных зарядов к подрыву они спускались с башни, перевозились на запасную площадку и подрывались. Исследование сохранившихся после взрыва алюминиевых шаров подтвердила хорошее качество сборки заряда и монтажа спецоборудования, выполнявшихся в условиях полигона.

В ходе генеральной репетиции 22 августа был исследован и плутониевый заряд. В этой работе участвовали А.П. Завенягин, П.М. Зернов, Ю.Б. Харитон, Н.И. Павлов, сотрудники КБ-11. Был сделан вывод о том, что заряд находятся в удовлетворительном состоянии. К этому дню на полигоне собрались не только участники-исполнители испытаний, но все руководство Спецкомитета и научный руководитель атомного проекта И.В. Курчатов. Приехал и главный куратор атомного проекта Л.П. Берия.

23 августа на полигоне было проведено совещание. Рассматривался порядок работы КБ-11 по подготовке и проведению испытания заряда РДС-1. Совещание проводили И.В. Курчатов, П.М. Зернов, Ю.Б. Харитон и К.И. Щелкин. С информацией о контрольных измерениях выступил Г.Н. Флеров. В заключение своего сообщение он сказал, что ему для полной готовности к испытаниям необходимы еще три дня и линия связи с башней. Высшее руководство пошло навстречу этому пожеланию и решило, что нейтронные измерения следует закончить к 26 августа. В.И. Алферов ещё раз изложил порядок проведения полигонного опыта и доложил о том, как идет подготовка к испытанию системы инициирования. Окончательный порядок работ совещанием был утвержден, а высшим «оценщиком» работ по системе инициирования был назначен К.И. Щелкин.

Особое внимание было уделено обсуждению правил поведения тех участников испытания, которым предстояло наблюдать атомный взрыв. Научный руководитель полигона Садовский изложил содержание специальных инструкций по данному поводу. Всем, кто готовился наблюдать взрыв, выдали защитные очки, значительно ослабляющие силу света. Бурназян и Зельдович проверили стекла и подтвердили, что очки дают уменьшение его воздействие достаточное, чтобы безопасно смотреть на световое излучение взрыва.

26 августа был горячим днем на полигоне, решающее событие приближалось. Участники испытания стремились обеспечить максимально четкую его организацию. Начали работать комиссии по окончательной приемке всего, что предназначалось для испытания.

Комиссия составе Харитона (председатель), Зернова, Щелкина, Духова, Александрова, Мальского приняла предназначенный для сборки заряд, изготовленный опытными заводами № 1 и № 2 КБ-11. Затем комиссия, куда входили Харитон, Зернов, Щелкин, Алферов, Камельков, Александров признала годными к монтажу на заряде РДС-1 источники высоковольтного питания, высоковольтное реле и блок синхронного зажигания, а также приняла для снаряжения заряда партию капсюлей-детонаторов. Харитон, Духов, Давиденко и Александров сделали заключение по четырем нейтронным запалам, расположив их по очередности применения. Отбор был произведен на основании документов и актов проверки их на полигоне, проведенной Давиденко, Пужляковым и Михайленко.

Поздним вечером 26 августа руководители КБ-11 (П.М. Зернова, Ю.Б. Харитон, Н.Л. Духов) представили И.В. Курчатову и А.П. Завенягину акты о готовности всех узлов заряда бомбы к опыту. Рассмотрев акты, И.В. Курчатов в соответствии с распоряжением Л.П. Берии установил время проведения испытания – 29 августа 1949 года в 8.00 по местному времени. Была объявлена 48-часовая готовность к первому атомному взрыву.

В течение этих двух суток предстояло собрать плутониевый заряд, окончательно его снарядить, подготовить кино– и фотоаппаратуру, разместить животных на опытном поле и эвакуировать людей с него.

Приведем документ, фиксирующий хронологию последних перед испытанием ряд событий. В открытой печати этот документ практически не публиковался. Это официальный отчет, адресованный Л.П. Берии, написанной по поручению Спецкомитета Курчатовым, Завенягиным, Мещеряковым, Щелкин, Садовским и Александровым.

«…Операция была начата 27 августа в 8.00 по местному времени. Подготовительные работы первого этапа были завершены в специальных зданиях в районе командного пункта 25 августа. 27 августа собранный заряд с центральной металлической частью был вывезен в здание сборочной мастерской в центре полигона и в тот же день был вмонтирован блок зажигания. С 16 часов 28 августа была начата сборка боевого заряда атомной бомбы, по окончании которой плутониевый заряд был уложен в бомбу. В 4 часа 29 августа атомная бомба была поднята на испытательную башню. Здесь атомная бомба была тщательно закреплена, смонтированы капсюли-детонаторы и произведено подключение электрической схемы (автоматики подрыва). В 6 часов утра 29 августа все операции по окончательному снаряжению атомной бомбы на башне были закончены. В 6 часов 25 минут с опытного поля были эвакуированы последние люди…»

Люди… За сухими и строгими фразами документа стоят прежде всего люди с огромным энтузиазмом, знанием и опытом, завершавшие решение задачи, понимавшейся ими как общенародная, государственная.

Теперь слово самим участникам.

Из отчета К.И. Щелкина: «…Работа проходила в спокойной обстановке в строгом соответствии с требованиями технологических инструкций и графика. К концу дня (27 августа) В.И. Алферов и В.С. Комельков с группой своих инженеров и техников закончили монтаж и проверку системы зажигания. Им оставалось подключить последнюю розетку для капсюля-детонатора после установки плутониевого заряда и окончательной сборки ядерного заряда. 28 августа подрывники провели последний осмотр башни, подготовили к подрыву автоматику и проверили подрывную кабельную линию. Г.Н. Флеров и Д.П. Ширшов с двумя помощниками смонтировали на башне аппаратуру для дистанционного контроля нейтронного фона «изделия». В 16 часов к сборочной мастерской у башни был доставлен боевой заряд из плутония и нейтронные запалы. В ночь на 29 августа Харитон и Духов с помощниками в присутствии Курчатова, Завенягина, Александрова, Зернова собрали боевой заряд из плутония и нейтронный запал в поршне из урана-238. Окончательный монтаж заряда был закончен Мальским и Алферовым с помощниками к 3 часам ночи 29 августа. К 4 часам утра на центр поля, к башне, после окончательного опечатывания системы автоматики и разъемов на подрывной линии прибыли Щелкин и Матвеев с боекомплектом электродетонаторов. получив разрешение у находившихся у башни Л.П. Берии и И.В. Курчатова на подъем изделия на башню, Щелкин отдал распоряжение на вывоз изделия из сборочной мастерской. Д.А. Фишман с четырьмя мастерами выкатили «изделие» по рельсовому пути и установили его в клеть грузового подъемника башни. Начальник полигонов КБ-11 Г.П. Ломинский, которому было поручено управление подъемником, тщательно проверил крепления изделия. Щелкин и Матвеев с боекомплектом капсюлей-детонаторов поднялись на башню на пассажирском лифте. Вслед за ними туда же поднялись А.П. Завенягин и А.С. Александров. Получив распоряжение, Ломинский и техник А.А. Измайлов подняли грузовую кабину на отметку 30 м, где она была закреплена. Вместе с «изделием» на лифте поднялся Зернов. В 5 часов утра все, за исключением Щелкина, Матвеева, Ломинского, Завенягина, Александрова и Зернова покинули башню. С поля был эвакуирован весь личный состав, кроме офицеров охраны МГБ. Осмотр изделия, снаряжение его капсюлями-детонаторами, подключение к подрывной схеме и повторный осмотр заняли около часа и были закончены к 6 часам. О ходе этих операций Зернов по проводу докладывал И.В. Курчатову, находившемуся на командном пункте…»

Ко времени завершения операций по подготовке подрыва РДС-1 резко ухудшилась погода. Низко над полем приносились рваные облака, затянувшие все небо, начал накрапывать дождь. Ветер дул порывами, все время усиливавшимися. Во избежание неприятностей с пассажирским лифтом, работавшим при скорости ветра до 6 м в секунду, все находившиеся в башне спустились вниз по лестнице. Замыкающем были А.П. Завенягин и К.И. Щелкин, который вышел последним и опломбировал вход в башню.

А вот как увидел происходившие накануне атомного взрыва В.И. Жучихин, бывший на башне среди тех, кто занимался последними операциями по подготовке к испытанию: «Капсюли устанавливал Ломинский, ему помогал Матвеев, Щелкин читал инструкцию, Завенягин стоял уголке как контроллер-наблюдатель ни во что не вмешиваясь. Первая полюсная розетка вставлялась Щелкиным. Он всегда вставлял первым, потом – Ломинский…

Последняя операция – моя. Дальше пешком вниз по лестнице. Первым – Ломинский, Матвеев, за ними – я, затем спустился Завенягин. Спустился и смотрит вверх, а последним был Щелкин. Для безопасности лестница была огорожена. Щелкин зацепился за ограждение и у него из кармана выпал фонарь. И вот фонарь летит сверху, а Завенягин смотрит и говорит: «Да что же там падает?» Вдруг фонарь этот с гротом падает около него…» Вот такой нештатный эпизод из всегда для него живого прошлого вспомнил один из участников событий 29 августа 1949 года.

После завершения всех работ на башне была снята охрана. И все покинули опытное поле. С последней машиной выехали А.П. Завенягин, К.И. Щелкин и С.Н. Матвеев.

Документ, составленный участником события по его следам, полнее точнее отражает картину былого, чем мемуары. Поэтому вновь обратимся к отчету К.И. Щелкина. «На промежуточном пункте в трех километрах от центра поля, С.Н. Матвеев в присутствии А.П. Завенягина и К.И. Щелкина включил разъем, соединив тем самым аппаратуру на башне с аппаратурой, установленной на командном пункте. Этой операции все работы на поле были завершены. В 6 часов 18 минут подрывники прибыли на командный пункт и доложили Л.П. Берии и И.В. Курчатову о полной готовности изделия к подрыву. Начальник полигона генерал Колесников доложил о готовности полигона. Л.П. Берия, М.Г. Первухин и И.В. Курчатов вышли из командного пункта на открытое место в надежде увидеть прояснение. Но погода не предвещала ничего хорошего».

Да, природа возроптала. Погода ухудшалась на глазах. Видимость упала, дождь стала частым, ветер усилился до 12-15 м в секунду. Все знали, что что для этих мест не было редкостью грозы и бури. Решение о переносе времени взрыва (часы «Ч») с 8.00 на 7.00 было принято И.В. Курчатовым с согласия главного лица в Спецкомитете – Л.П. Берии.

Коррективы, которые несла погода, в ход испытания в целом никак не отразились на всей предыдущей работе, но не обошлось и без небольшого курьеза.

Оказалось, что не всем участникам опыта стал своевременно известен новый час «Ч». И вот перед самым взрывом пропал С.С. Чугунов. Все собрались, а его нет… За 15 минут до взрыва его стали разыскивать в домиках. Верно предположили, что человек после трудной и напряженной работы перед главным событием решил немного отдохнуть. Все бы ничего, но домиков было шесть! Наконец, в одном из них Чугунов был обнаружен. Жучихин ему: «Вставай, пошли, через 15 минут взрыв», а он в ответ: «Да нет, еще часа и 15 минут.

Дальнейшие события разворачивались в четком соответствии с регламентом. В 6 часов 38 минут, то есть за 22 минуты до подрыва И.В. Курчатов распорядился включить и запустить регистрирующие приборы опытного поля полигона. По своей конструкции система подрыва предусматривала автоматическую подачу в нужный момент (ровно в 7 часов) импульс для подрыва атомного заряда. За 10 минут до этого момента – импульс для включения регистрирующей аппаратуры, за 6 секунд – импульс для подключения блока синхронного зажигания, за 1 секунду – импульс для открывания затворов оптической аппаратуры, предназначенной для фотографирования процесса взрыва.

С включением автомата подрыва начался отсчет времени. Считал А.Я. Мальский. Голос у него был довольно заунывный, но эта тональность отнюдь не передавала настоящего настроения ни самого Мальского, ни тех, кто был вокруг. Все испытывали колоссальное, внутреннее напряжение, душевный подъем. Ведь до этого момента программа испытаний не дала ни одного сбоя.

Официальный документ свидетельствует. Здание командного пункта (12П) построено на возвышенности в 10 км от центра опытного поля и для защиты от ударной волны со стороны поля обваловано. Ввиду этого начальный момент взрыва можно было наблюдать только в сторону противоположную центру поля по отблеску на окружающих высотах, почве, облаках. С этой целью двери командного пункта были оставлены открытыми и было дано распоряжение закрыть их спустя 15 секунд после вспышки взрыва. Ударная волна должна была по расчетам пройти командный пункт через 30 секунд после взрыва. За 3 минуты до взрыва, присутствовавшие на командном пункте заместитель Председателя Совета Министров СССР Л.П. Берия, члены Спецкомитета, работники ПГУ и КБ-11 подошли к открытой двери, надели темные защитные очки и приготовились к наблюдению. Ровно в 7 часов, одновременно с третьим коротким сигналом автомата окрестности были озарены необычайно яркой вспышкой, и для всех стало очевидно, что атомный взрыв успешно осуществлен.

Один из участников испытания свидетельствует: «…Сначала раздался треск, где – непонятно, потом такой по ногам чувствительный резкий толчок. И опять все стихло. И вот, вы знаете в такие секунды время кажется вечным. И потом вдруг слышится страшный грохот… Народ стоит как окаменелый. Но стояли посреди зала, от стенок отошли. Нам, Кирилл Иванович Щелкин порекомендовал. Через некоторое время пришли в себя, открыли казематную сейфовую дверь, смотрим… О ужас! Все двери выбиты, крыши провалены, столько наворочено… Все вышли из укрытия, стали обниматься, целоваться…»

Итак, объятия, поцелуи, взаимные поздравления, возгласы: «Есть! Получилось! Вышло!» Однако ликование не мешало участникам испытания четко фиксировать картину развития взрыва. Громадный черный столб, дыма и пыли из центральной части поля поднимался к небу и вскоре ушел за облака. Сильный ветер гнал его в северо-восточном направлении. Впоследствии было установлено, что облако пыли и дыма ушло в направлении восток-северо-восток, оставив на почве постепенно расширяющийся след из радиоактивных осадков. След был прослежен до расстояния 750 км, и его ширина достигла 80 км. Наблюдение за взрывом велось также группой ученых с южного наблюдательного пункта, расположенного в 15,5 км от центра опытного поля. Участники наблюдения были снабжены специальными очками, ослаблявшими силу света в миллион раз.

В момент взрыва на месте шарового заряда появилось светящееся полушарие, размеры которого в 4-5 раз превышали размеры солнечного диска и яркость была в несколько раз больше солнечной. После первой вспышки наблюдавшие сняли очки и увидели большую огненную полусферу золотистого цвета, которая затем превратилась в большое бушующее пламя и в следующий момент сменилась быстро поднимавшимся столбом дыма и пыли.

В отчете об испытаниях первой отечественной атомной бомбы сделан вывод, что коэффициент полезного действия РДС-1 был близок к 15 %. Эффективность действия оказалась примерно на 50 % выше ожидавшегося расчетного значения, разрушительные действия в полтора раза больше, чем у американских атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Следует правда отметить, что РДС-1 была взорвана на высоте 30 м, а американские бомбы на высоте 500 м.

Зарево и гул после взрыва РДС-1 отмечались не только в различных пунктах полигона, отстоявшего от центра опытного поля на 30-70 км, но и на дороге в Семипалатинск на расстоянии 80 км от центра поля. Когда облако пыли и дыма было отнесено ветром, стали видны многочисленные пожары на опытном поле полигона.

В состоянии радостной удовлетворенности от достигнутого успеха творцы первого атомного заряда находились недолго. Визуальные наблюдения за картиной и последствиями взрыва издалека явно не исчерпывало их намерений. Через 20 минут после взрыва к центру опытного поля в самый эпицентр прогремевшего взрыва отправились два танка, оборудованные дозиметрическими приборами. Защита от радиации людей, находившихся в них, была обеспечена специальными свинцовыми листами. Помимо команды в танках находились работники служб безопасности.

Танковая разведка дополнила общую картину взрыва, важными подробностями. В частности, было установлено, что центральная часть поля, начиная с 50 м от эпицентра, приобрела сильную радиоактивность. В центре она составила 1800 рентген час. Для более ясного понимания силы подобного уровня радиации поясним, что при получении людьми дозы излучения 600 рентген смертность среди них достигает 50 %. Так что двадцатиминутное пребывание в эпицентре, только что состоявшемся атомного взрыва, могло привести к смерти участников этой экспедиции, но меры защиты сделали свое дело, да и длительность нахождения танков была небольшой.

«Разведчики» установили, что почва в центре поля оплавилось и образовала спекшуюся корку шлака. Все сооружения были снесены, а на месте центральной башни образовалась воронка диаметром 3 метра и глубиной полтора метра. Промышленные здания расположены на расстоянии 50 м от центра поля, были также полностью разрушены, железнодорожный мост сорван с опор и отброшен в сторону. Не менее значительные повреждения были нанесены и всем постройкам, расположенным на больших расстояниях от башни.

Определение состояния радиоактивности опытного поля позволило приступить к поэтапной эвакуации животных, послуживших ради расширения знаний о действии радиации на живой организм. Из 1538 подопытных животных в результате взрыва погибло 368 животных, остальные были тот же день, 29 августа, перевезены в виварий и клинику для дальнейшего наблюдения.

Сведения, полученные в итоге танкового «похода», данные аппаратно-измерительного комплекса полигона, состояние животных, перенесших атомный взрыв, стали предметом последующей аналитической работы по изучению специфики и возможностей созданного нового оружия. Но, основываясь не только на документах, но и на личных воспоминаниях людей, занятых реализацией отечественного атомного проекта, об их ощущениях в то время, приходишь к выводу, что собственное творение не вызвало у его создателей чувство страха не 29 августа, ни позже… Почему?

Напрашивается только один ответ, наша страна и ее ученые, производственники рассматривали создание отечественного атомного оружия как ответную меру. Оно не мыслилось орудием агрессии и должно было лишь обеспечить безопасность страны. Присутствовала и ответственность за все человечество. Поэтому чем более разрушительными были результаты атомного взрыва, тем более удовлетворены были его создатели. Более того, для всех было характерно единое устремление добиться еще более совершенного результата. Оттого и старались максимально досконально изучить то, что дал взрыв РДС-1. Жесткое время диктует людям свои идеалы.

Первого сентября в центр опытного поля отправился второй десант. На этот раз он был безтанковым. В его состав входили два руководителя КБ-11 – П.М. Зернов и К.И. Щелкин. Кроме них новую вылазку осуществляли два фотографа воинской части, расположенной на полигоне, – Поляков и Привалов, а также дозиметрист Дорохов. К этому времени радиоактивность уже значительно упала и составила 180 рентген в час. На месте взрыва пробыли недолго, всего 15 минут. Прямой угрозы для жизни это не составляло. Кстати, сегодняшние ядерщики по этому поводу пожимают плечами: «А что здесь такого? Главное, после – принял душ, кое-что покрепче, и порядок…»

Обратим внимание на тот факт, что поражающее воздействие радиации только-только начали изучать, и границы опасности были еще далеко не ясны. Неизвестный враг, как говорится, много страшнее известного. И нам сегодня трудно представить, о чем думали два руководителя КБ-11, фотографы и дозиметрист, когда вступили на паленую земляную корку.

Не может быть, чтобы ни один из них не задумался об опасности пребывания на этой выжженной, спекшейся земле. Но фактом остается то, что ни одного из них это не остановило. Ни тех, кто был в числе лиц, принадлежащих к высшему руководству атомного проекта, ни тех, кто был исполнителем конкретных действий и заданий. Делом жизни, чем стал для многих наших отечественных первооткрывателей атомной эпохи отечественной ядерной проект, был превыше самой жизни. За этим делом стояли собственная великая страна и ее народ. И каждый вполне осознанно брал на себя максимум ответственности, не считаясь с опасностью. Это не может не вызывать и сегодня у нас глубочайшего уважения к этим самоотверженным людям.

Побывав в центре испытательного поля П.М. Зернов и К.И. Щелкин убедились в грандиозности разрушений. Сборочное здания «ДАФ» было полностью уничтожено. На его месте оказался лишь мелкий щебень да виднелись кое-какие следы от железобетонных опор мостового крана. Там, где раньше стояла подъемная лебедка, образовалась огромная глубокая яма. От железнодорожного пути, соединявшего «ДАФ» с башней, остались лишь разбросанные в радиусе 25 м куски рельсов. Некоторые из них были оплавлены. Центр площадки радиусом в те же 25 м как бы потерял саму землю – грунт здесь был превращен в мелкую пыль, а дальше шла оплавленная корка, легко ломавшаяся от удара каблука. В радиусе примерно 50 м от эпицентра взрыва корка была покрыта слоем пыли, но по мере удаления от центра поверхность становилось все более чистой, имея темно бурый цвет с каким-то металлическим отблеском.

Отдельной запиской, подписанной И.В. Курчатовым и А.П. Завенягиным, обобщенные результаты, оценки последствий атомного взрыва, были направлены в Спецкомитет.

А итоговый отчет по результатам испытания РДС-1, адресованный Л.П. Берии, содержал не только описательную часть, но и приоткрывал ориентиры дальнейшей работы КБ-11. В нем, в частности, говорилось, что, учитывая вполне удовлетворительные результаты испытания РДС-1, целесообразно подготовить серию таких «изделий». Высказывалось также мнение, что испытания с РДС-1 происходило в стационарных условиях, поэтому нужно произвести следующие испытание атомной бомбы с воздуха, причем совместить его с испытаниями РДС-3, имеющей ту же конструкцию, что и РДС-1, но заряд составной – из плутония и урана-235.

В заключительной части документа были изложены задачи по восстановлению полигона № 2 и его подготовки к новому, теперь летному испытанию. Объем работ здесь предстоял немалый. Надо было восстановить разрушенные сооружения, возвести новые гражданские, промышленные и приборные здания. Причем сделать это так, как будто им не предстояло быть разрушенными вновь.

Советское правительство по достоинству оценило вклад участников первого испытания атомного оружия в выполнение атомного проекта. Эта оценка была дана в закрытым постановлении Совета Министров СССР, которое вышло вскоре после взрыва РДС-1. Датируются оно 29 сентября 1949 года и подписано И.В. Сталиным.

Постановлением ведущие специалисты-атомщики КБ-11 были представлены к присвоению звания Героя Социалистического Труда, награждению орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. Соответствующим указом Президиума Верховного Совета СССР звание героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот» были удостоены Владимир Иванович Алферов, Николай Леонидович Духов, Яков Борисович Зельдович, Юлий Борисович Харитон, Кирилл Иванович Щелкин, Георгий Николаевич Флёров.

Следующей по значимости традиционной высшей наградой был в то время орден Ленина. Им были награждены Александрович Виталий Александрович, Алексеев Иван Васильевич, Альтшулер Лев Владимирович, Барков Николай Сергеевич, Бессарабенко Алексей Константинович, Васильев Михаил Яковлевич, Гречишников Владимир Федорович, Дмитриев Михаил Васильевич, Жучихин Виктор Иванович, Забабахин Евгений Иванович, Завойский Евгений Константинович, Козырев Александр Сергеевич, Комельков Владимир Степанович, Кормер Самуил Борисович, Кочарянц Самвел Григорьевич, Крупников Константин Константинович, Крюков Григорий Павлович, Мальский Анатолий Яковлевич, Матвеев Сергей Николаевич, Петров Николай Александрович, Пузырев Михаил Иванович, Спасский Леонид Павлович, Тарасов Диодор Михайлович, Терлецкий Николай Александрович, Франк-Каменецкий Давид Альбертович, Цукерман Вениамин Аронович, Чугунов Сергей Сергеевич.

Орденами Трудового Красного Знамени были отмечены следующие сотрудники ядерного центра: Агеев Николай Владимирович, Апин Альфред Янович, Боболев Василий Константинович, Барток Николай Евгеньевич, Герасимов Аркадий Петрович, Даниленко Виктор Александрович, Дмитриев Николай Александрович, Захаренков Александр Дмитриевич, Комаров Александр Михайлович, Крылов Леонид Афанасьевич, Маслов Николай Григорьевич, Некруткин Виктор Михайлович, Протопопов Алексей Николаевич, Смирнов Николай Александрович, Ширшов Дмитрий Петрович. Некоторые испытатели получили еще и персональные благодарственные письма И.В. Сталина.

Но награды не исчерпывались орденами. Постановлением Совета Министров СССР ряд работ по этому проекту был отмечен высшими государственными премиями, именно Сталинскими премиями. Звание лауреатов Сталинской премии были присвоены В.И. Алферову, Л.В. Альтшулеру, А.Я. Апину, В.А. Давиденко, Н.Л. Духову, В.И. Жучихину, Е.И. Забабахину, Е.К. Завойскому, Я.Б. Зельдовичу, В.С. Комелькову, С.Б. Кормеру, С.Г. Кочарянцу, К.К. Крупникову, Г.П. Крюкову, Б.Н. Леденеву, А.Я. Мальскому, С.Н. Матвееву, В.М. Некруткину, А.Н. Протопопову, Л.П. Спасскому, Д.М. Тарасову, Н.А. Телецкому, Д.А. Франк-Каменецкому, Ю.Б. Харитону, В.А. Цукерману, С.С. Чугунову, Д.П. Шершову, К.И. Щелкину.

Многие сотрудники КБ-11 получили денежные премии. Награжденным было предоставлено пожизненное право бесплатного проезда в пределах СССР на железнодорожном, воздушном и водном транспорте. Таким же правом были наделены жены награжденных и их дети до достижения совершеннолетия.

Для создателей первой отечественной атомной бомбы была введена еще одна льгота. Их дети могли без конкурса поступить в вузы и имели право получить образование в любом учебном заведении страны за счет государства.

Ведущие участники работ получили в подарок от государства машины «Зис-110» или «Победа», а также дачи. Относительно этого последнего вида награждений, по свидетельству Ю.Б. Харитона, заместитель начальника ПГУ А.С. Александров вспоминал: «Однажды Л.П. Берия поручил мне подготовить проект постановления Совета Министров СССР о мерах поощрения за разработку вопросов атомной энергии… При подготовке проекта мне пришла в голову мысль: а что же эти товарищи будут делать с деньгами – ведь на них ничего не купишь в наших условиях! Пошел я с этим вопросом к Л.П. Берии. Он выслушал и говорит: «Запиши – дачи им построить за счет государства с полной обстановкой, построить коттеджи или предоставить квартиры по желанию награжденных, выделить им машины». В общем, то, что предполагалось разрешить им купить, – все это теперь предоставлялось за счет государства. Этот проект был утвержден».

Итак, Рубикон был перейден 29 августа 1949 года. Есть первая советская атомная бомба! Монополия США на ядерное оружие была ликвидирована. КБ-11 первый ядерный центр страны прошел экзамен на профессиональную зрелость, и сдан он был на «отлично».

Удовлетворенность сделанным пришла. Но успокоенности не было. Ситуация для разработчиков отечественного ядерного оружия теперь стала несколько иной. И отнюдь не по причине, что дело сделано и можно передохнуть. Этого-то как раз и не предвиделось. Напряженность работы не снижалась, а возросла. Руководители КБ-11 Ю.Б. Харитон, Я.Б. Зельдович, К.И. Щелкин, Е.И. Забабахин направляют в правительство несколько документов, в которых предлагают целую программу дальнейшего совершенствования атомного оружия, включая начало работы над термоядерным зарядом. Впереди предстояла очень сложная, важная и успешная работа по созданию ядерного щита страны…

Сегодня можно часто услышать вопрос: так кто же «отец» первой советской атомной бомбы? Традиционно считается, что с американской атомной бомбой все ясно. Ее «породил» Р. Оппенгеймер. Можно и по этому поводу высказать разные точки зрения, но это, как говорится, их проблемы. Во всяком случае вопрос личностных приоритетов в деле создания американского ядерного оружия освещен богато.

Что касается отечественной атомной бомбы, то в течение долгого времени, когда атомная тематика была строго засекреченной, вопрос об авторстве атомной бомбы практически не поднимался. Прорыв умолчания обострил внимание к этому вопросу. Так все-таки, кто является «отцом» первой отечественной атомной бомбы? И.В. Курчатов? Ю.Б. Харитон? Во главе реализации атомного проекта стояли именно они. Но рядом с ними работала целая плеяда выдающихся ученых – К.И. Щелкин, Я.Б. Зельдович, Н.Л. Духов, Е.И. Забабахин и многие другие, включая организаторов науки и производства. Получается некий вариант коллективной «ответственности» за «содеянное». И именно такой вариант вполне объективно отвечает на вопрос о том, кто является «родителем» советской атомной. Другое дело, что талант и организационные способности И.В. Курчатова и Ю.Б. Харитона обеспечили не только теоретическое обоснование нового оружия, но и создание коллектива единомышленников, нацеленных на решение важнейшей государственной задачи, которым оказалось по плечу эта задача. Именно в этом коллективе зародились и укрепились традиции, стиль работы, обеспечившие не только конечный успех начального этапа атомной программы, но и дальнейшее форсированное развитие передовых отраслей науки, техники, производства. В конечном счете это позволило создать тот ядерный щит, который обеспечивает и сегодня безопасность нашего Отечества и всего мира…

Послесловие

29 августа 1949 года американский самолет-лаборатория «Б-52», совершавший регулярные разведывательные полеты вдоль южных границ СССР, зафиксировал повышенный уровень радиации в атмосфере в районе Семипалатинска. На основании проб воздуха и содержания в них радиоактивных веществ американские ученые сделали однозначный вывод: в Советском Союзе произведен взрыв атомной бомбы. И не ошиблись!

Эта громоподобная новость была немедленно доложена президенту США Гарри Трумэну. Срочно созванный Совет национальной безопасности США рекомендовал президенту не торопиться обнародовать новость об испытании ядерного оружия в СССР, а сначала подготовить к ней общественное мнение. Американская администрация инспирировала вопрос журналистов о возможности создания в Советском Союзе атомного оружия, и только спустя неделю после утвердительного ответа на него объявила о произведенном в СССР испытании атомной бомбы.

Во всем мире эта новость произвела ошеломляющий эффект. Многие вздохнули с облегчением, понимая, что появление ядерного оружия в СССР станет сильнейшим сдерживающим фактором его использования американскими ястребами.

В США была создана представительная комиссия с участием Роберта Оппенгеймера. Эта комиссия подтвердила факт ядерного взрыва в СССР, но не сделала вывода о том, каким по счету был обнаруженный взрыв.

23 сентября после длительных раздумий президент Трумэн сделал официальное заявление: «У нас есть доказательство, что недавно в СССР произведен атомный взрыв». В Комиссии Конгресса по атомной энергии президент Трумэн высказал свою историческую мысль: «ЧТО ЖЕ НАМ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?» Для того, чтобы принять решение о ядерном нападении надо было знать самое главное: обладает ли СССР арсеналом атомного оружия, а если обладает, то каким. Но этого они не знали. Они не знали, каким по счету был обнаруженный ими взрыв. Он мог быть и первым, и пятым, никто на этот вопрос ничего определенного сказать не мог. Не знали о том, когда началось производство атомных бомб в СССР. Не знали производственных возможностей советской атомной индустрии.

После победы над фашисткой Германией непреходящим по своему политическому и научно-техническому значению в истории СССР явилось создание и успешное испытание первой советской атомной бомбы РДС-1. Это было сделано в невероятно сжатые сроки, в условиях тяжелейшего послевоенного времени. Это был результат огромных усилий по созданию новой отрасли науки, техники и промышленности, итог самоотверженного труда многих тысяч участников советского атомного проекта, подлинный триумф СССР и его народов, руководимых Коммунистической партией Советского Союза и ее вождем И.В. Сталиным.

Американской атомной монополии пришел конец. Создание ядерного оружия в СССР спасло страну и мир от ядерной катастрофы.

Когда взорвали первую советскую атомную бомбу и об этом стало известно американцам, наш народ был удивлен не менее американцев. Уже было известно, каких трудов и средств стоила Америке их атомная бомба. Было известно и то, что на восстановление разрушенного войною народного хозяйства государство, весь народ истратили почти все, что могли. Откуда же взялись силы на производство атомного оружия? Вот это удивляло и окрыляло людей – мы все можем, нам все по плечу!

Обеспечив свою страну самыми совершенными средствами обороны, мы уверенно смотрели вперед, зная, что наш целенаправленный, созидательный, напряженный труд сделает Родину еще более могущественной, еще более прекрасной и процветающей. Вот эта вера в будущее была особенно важна – она базировалась на исключительно прочном фундаменте социальной справедливости и, благодаря этому, раскрывала все возможности, все таланты каждого советского человека от школьника до академика.

В послевоенные годы многие задавались вопросом, как нам все удается? Как могли мы через два с половиной года после войны накормить такую огромную изголодавшуюся страну? Как удалось за пять лет восстановить и поднять половину страны из руин и пепла без посторонней помощи, когда на такую работу требовалось по меньшей мере лет 10–20? Как могли за четыре года создать атомное оружие, когда многие американские специалисты считали, что их монополия продлится не менее 15-20 лет?

Но ведь и это еще не все. 7 сентября 1947 года в Москве заложено семь высотных зданий, включая университет на Ленинских горах. И этими проектами руководил тоже Л.П. Берия! Университет начали строить в 1949, а в 1953 году он был открыт к началу учебного года. Торжественное открытие университета вылилось во всенародное ликование.

Уже в марте 1947 года состоялся пуск восстановленного Днепрогэса. В 1950 году производство электроэнергии возросло с довоенных 43 до 91 миллиардов кВт-час. Производство чугуна и стали, добыча угля возросли более чем в 1,5 раза. Построили 200 миллионов квадратных метров жилья, что было равно построенному за 1, 2, и 3 пятилетки вместе взятые. Работали очень напряженно, даже в лютую стужу. Грелись у костров. И все же дело шло. Надо особо сказать о рабочих, они сносили тяготы нелегкого труда. Никого не приходилось уговаривать. Это был героизм рабочего класса, другого определения не найти. На своем личном участии в сложных исторических событиях люди убедились в том, что процветание каждого основано на процветании всех и работали, не покладая рук.

К концу 1950 года восстановительный период был в основном закончен. Промышленность, сельское хозяйство превзошли довоенный уровень. Пришел конец разрухе, которая поначалу казалась неустранимой и за 20 лет, а справились с нею фактически за одну пятилетку. Фантастика!

В 1948 году Совмин и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О плане полезащитных лесонасаждений…» – Сталинский план преобразования природы. По этому плану развернулось небывалое за всю историю России насаждение новых лесов, полезащитных лесных полос в засушливых регионах Европейской части страны. Сельские жители, рабочие и служащие, комсомольцы и пионеры не жалели сил для этого великого дела. О лесах писали стихи и музыку, пели песни…

Вместе со страной рос и развивался первый «атомный» город вместе с его ядерным центом – КБ-11. Всего за несколько лет некогда невзрачный поселок Сарова превратился в компактный современный город, живший по особым законам «секретной зон». Город-объект концентрировал в себе огромную интеллектуальную мощь. Со временем КБ-11 стал огромным научным центром, получивший название Всесоюзный научно-исследовательский институт экспериментальной физики (ВНИИЭФ). Сегодня Российский Федеральный ядерный центр – ВНИИЭФ – крупнейшее многопрофильное научное учреждение, располагающее уникальными экспериментальными установками и комплексами, мощной вычислительной базой и прекрасно отлаженным заводским опытным производством.

Коллектив института насчитывает почти 20 тысяч человек. В том числе почти 2,5 тысяч научных работников, высококвалифицированных специалистов в различных областях естественнонаучного знания, включая академиков, членов-корреспондентов Академии наук, свыше 80 докторов и 540 кандидатов наук. Таков нынешний научный потенциал бывшего КБ-11, филиала Лаборатории № 2 АН СССР.

В ядерном центре в разное время работали такие известные в науке люди, как академики Ю.Б. Харитон, Я.Б. Зельдович, А.Д. Сахаров, Г.Н. Флеров, А.И. Павловский, Е.А. Негин, члены-корреспонденты Академии наук Ю.Н. Бабаев, Н.Л. Духов, С.Б. Кормер, К.И. Щелкин, Л.П. Феоктистов и другие.

С первым ядерным центром сотрудничали многие видные представители отечественной физической, физико-химической и математической школ – академики М.В. Келдыш, Н.Н. Семенов, Н.Н. Боголюбов, М.А. Садовский, И.Г. Петровский, А.Н. Тихонов, Л.В. Канторович, С.Л. Соболев, А.А. Бочвар, А.И. Алиханов, Л.А. Арцимович, В.Г. Хлопин, И.К. Кикоин, М.А. Лаврентьев, Л.Д. Ландау и многие другие.

Огромную роль в организации как атомной промышленности страны в целом, так и КБ-11 сыграли М.Г. Первухин, Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин, Е.П. Славский, Б.Г. Музруков, В.А. Малышев, Н.И. Павлов. Не менее блестящая плеяда организаторов науки и производства сформировалась в самом ядерном центре. Ее представителями явились первый директор объекта П.М. Зернов, а также В.И. Алферов, А.К. Бессарабенко, А.Я. Мальский, Н.А. Петров, Б.М. Глазков, И.П. Колесов, А.М. Комаров и другие.

Особое место в истории создания советского атомного оружия занимает фигура Игоря Васильевича Курчатова, несшего все бремя огромной ответственности за положение дел и в научной, и в производственной областях атомного проекта. Благодаря его исключительному умению увлечь и повести за собой людей науки и производства он был по-настоящему Лидером с непререкаемым авторитетом на всех уровнях деятельности по атомной программе.

Почти 3,5 тысяч сотрудников КБ-11-РФЯЦ-ВНИИЭФ отмечены высокими государственными наградами за личный вклад в осуществление отечественного атомного проекта. 24 наиболее выдающихся участников создания ядерного щита нашего государства были удостоены звания Героев Социалистического Труда. Это В.И. Алферов, Ю.Н. Бабаев, В.К. Боболев, Н.И. Верещагин, В.Ф. Гречишников, Г.А. Гончаров, В.А. Давиденко, Е.И. Забабахин, Е.А. Негин, А.И. Павловский, Н.А. Петров, Ю.А. Романов, И.Е. Тамм, Ю.А. Трутнев, Д.А. Фишман, Г.Н. Флеров, В.А. Цукерман, Е.Г. Шелатонь.

Трижды Героями стали Н.Л. Духов, А.Д. Сахаров, Я.Б. Зельдович, Ю.Б. Харитон и К.И. Щелкин. Дважды этого звания был удостоен С.Г. Кочарянц.

Более 400 человек были отмечены Ленинской, Сталинской и Государственной премиями.

Будучи первой научно-исследовательской и опытно-конструкторской базой создания атомного, а затем и термоядерного оружия в нашей стране, КБ-11-ВНИИЭФ стал своеобразной «кузницей» кадров для новой атомной промышленности и всего ядерно-оружейного комплекса. Многие его исследовательские и производственные центры проходили этапы становления и развития под руководством выходцев из ВНИИЭФ. В разные годы первыми административными и научно-техническими руководителями вновь создаваемых НИИ и КБ атомной отрасли являлись в прошлом сотрудниками ВНИИЭФ. Это Н.Л. Духов и А.А. Бриш (ВНИИ автоматики), К.И. Щелкин (ВНИИТФ), Ю.Е. Седаков и Н.З. Тремасов (НИИ измерительных систем), А.И. Веретенников (НИИ измерительной техники), С.П. Попов (КБ автотранспортного оборудования). Министром Росатома стал В.Н. Михайлов, заместителем министра Л.Д. Рябев, впоследствии заместитель Председателя Правительства СССР.

Как знать, кто теперь из руководителей научных и производственных подразделений РФЯЦ-ВНИИЭФ отметит новый взлет в большую науку своими достижениями и войдет в когорту крупных организаторов российской атомной промышленности. В том, что этот взлет непременно будет, уверено большинство тех, кто ныне работает в РФЯЦ-ВНИИЭФ. Залогом тому славная история и огромные потенциальные возможности его творческого коллектива, бережно хранящего традиции первопроходцев отечественной атомной эпохи.

Вклейка

Выдающиеся физики-ядерщики XX века Запада

Э. Резенфорд

А. Эйнштейн

Ф. Жолио-Кюри

Н. Бор

Э. Ферми

Р. Оппенгеймер

Л. Сциллард

К. Фукс

Выдающиеся советские физики-ядерщики XX века

И. В. Курчатов

А. Ф. Иоффе

Г.Н. Флеров

Ю.Б. Харитон

Я.Б. Зельдович

Н.Н. Семенов

Л.Д. Ландау

И.Е. Тамм

Первые руководители ядерного центра

И.В. Курчатов

Ю.Б. Харитон

П.М. Зернов

А.С. Александров

Б.Г. Музруков

Л.Д. Рябев

Е.А. Негин

В.А. Белугин

Экспериментальная установка Каскад

Термоядерный реактор «Искра-5»

Реактор на быстрых нейтронах

Взрывомагнитный генератор

Экспериментальная установка «Ствол 410 М»

Первый текст Т3 на советскую атомную бомбу

Письма Л.П. Берия руководителям КБ-11

Письма Ю.Б. Харитона Л.П. Берия

Башня для установки первой атомной бомбы на Семипалатском полигоне

Взрыв первой советской атомной бомбы РДС-1

Результаты атомного взрыва

Письма Сталину руководителей атомного проекта об успешном испытании РДС-1

Атомная бомба «Малыш»

Атомная бомба «Толстяк»

Главный конструктор РДС-1 у макета первой советской атомной бомбы

Первая советская атомная бомба РДС-1

В зале музея ядерного оружия

И.И. Никитчук у макета самой большой термоядерной бомбы «Кузькина мать»

В зале музея ядерного оружия

Саратовский монастырь

Проспект Мурзукова

Комсомольская площадь

Проспект Ленина

Новое здание городского драматического театра

Речка Саровка

Новый микрорайон города

Центральный сквер

Дом учёных

Мост через речку Сатис

Проспект мира

Дом-музей Ю.Б.Харитона

Колокольня Саровского монастыря

Главный административный корпус ВНИИЭФ

Поселок Сарова, 1946 год

Начало строительства Ядерного центра, 1946 год

Отец Никитчук Игнат Иванович на фронте, 1945 год

Бойцы студенческого отряда

Мама Никитчук Агриппина Евтуховна с внуками, 1978 год

Выпускники ХАИ – сотрудники НИК ВНИИЭФ

Общежитие Харьковскова авиационного института (студенческая вечеринка)

После завершения учебы в ХАИ. Слева направо: И. Никитчук, Н. Чилий, Г. Омельяненко, Ю.Орлов

Старший научный сотрудник ВНИИЭФ И. И. Никитчук на рабочем месте

Первый секретарь ГК КПСС (Арзамас-16) И.И. Никитчук открывает митинг при отправке первого пассажирского поезда Саров-Москва

Председатель ЦС РУСО открывает 9-й съезд РУСО

Не только работали, но и отдыхали

Content

Иван Никитчук
Преодоление. Арзамас-16: как это было. Историко-аналитическое исследование

От автора

В.И. Кашин. Создание ядерного щита державы – это настоящий подвиг!

Глава 1. На пороге атомного века

Глава 2. Советская атомная наука

Глава 3. Физики-ядерщики западных стран на распутье

Глава 4. США приступают к созданию ядерного оружия

Глава 5. СССР делает свою атомную бомбу самостоятельно

О роли разведки в создании советского ядерного оружия

Советские ученые-ядерщики во время Великой Отечественной войны

Решительные меры на пути создания советской атомной бомбы

Глава 6. Под сенью глухих мордовских лесов

Дыхание веков

Глава 7. Выбор сделан!

Глава 8. Кадры, овладевшие знанием, решают все!

Глава 9. Есть первая советская РДС-1!

Послесловие

Вклейка