Першанин Владимир Николаевич

Последний конвой

Владимир Першанин

Последний конвой

Повести и рассказы

Последний конвой

Глава I

Их было десять в милицейской машине для спецперевозок: семеро в железной коробке кузова, забранного частой решеткой, двое сопровождающих и шофер. Старший конвоя, оперуполномоченный уголовного розыска Андрей Свиридов, белобрысый конопатый парень лет двадцати трех, дремал, привалившись к шоферу.

О предстоящей поездке он узнал утром. Часов в восемь. Свиридова вызвал в отдел начальник милиции Гаранин и сообщил, что ему придется сопровождать в область арестованных и осужденных из городской тюрьмы.

Неделю назад Андрея определили в батальон ополчения взводным. За два месяца войны ему до чертиков надоели неопределенность своего положения, снисходительные усмешки военных, у которых ему во время патрулирования приходилось проверять документы, а порой и злой несправедливый шепоток за спиной: окопались в тылу, палкой, небось, оттуда не выгонишь. А Свиридов как раз с удовольствием пошел бы на фронт, чем слушать это.

Андрей попробовал было заартачиться, но разговор кончился тем, что начальник, смертельно измотанный эвакуационной сумятицей, всерьез и нехорошо обругал оперуполномоченного и выгнал его из кабинета. Больше Свиридов не спорил. С собой ему дали новенький, еще в рыжей заводской смазке ППШ, невесть как оказавшийся на складе, банок пять рыбных консервов, несколько буханок хлеба и, как довесок, два ящика документов, которые тоже надо было сдать в областное управление НКВД.

В кабине, несмотря на опущенные стекла, стояла отупляющая духота, пропитанная сладковатым бензинным перегаром. Дорога была разбита, машину сильно трясло. Время от времени, после особенно резкого толчка, Андрей приподнимал голову, тер глаза, осматривался и вновь замирал. Хотелось спать и мутило от запаха бензина. Наконец он понял, что заснуть ему не удастся.

— Сколько отмотали? — зевая, спросил он долговязого цыганского вида водителя, своего ровесника и соседа по улице, Николая Воробьева.

— Километров сорок, ну, может, чуток побольше.

— Ничего себе, — присвистнул Свиридов, — полдня трясемся, вечер уж скоро, и всего сорок километров. Давай на грейдер махнем! Мы ж по этим рытвинам неделю тащиться будем.

— Валяй, — разрешил водитель. — Там тебе «юнкерсы» враз решку наведут. Здесь хоть тряско, да спокойно.

Слишком вольный тон своего временного подчиненного Андрея задел. Он хотел напомнить Воробьеву о субординации, но раздумал — жара путала мысли, нагоняя вялость и сонное оцепенение. Потом посчитав, что последнее слово все же должно остаться за ним, наклонился к приборному щитку, наморщил лоб.

— Ты того... воды подлить бы надо, а то вон жарко как. Слышишь, что ли?

— Можно, — неожиданно легко согласился Воробьев. — За Верхней Плавицей пруд есть, там и зальем... Искупаться можно будет...

Но в Плавицу они попали нескоро. Сначала спустил задний левый скат, и водитель с сержантом Бельчиком, маленьким смешливым белорусом из конвойной роты, почти час ковырялись, меняя камеру, потом в спешке пропустили нужный поворот — пришлось возвращаться.

По длинной сельской улице гнали скот. Поднимая клубящуюся завесу пыли, коровы и овцы не спеша обтекали машину. Кругом стоял невообразимый гвалт — рев, блеянье, звон колокольцев, крики подзывающих скотину хозяек.

— Переждем, — отплевывая пыль, сказал Воробьев. — Ни черта не видно — придавим какую буренку, шума не оберешься. Ты пить хочешь?

Не дожидаясь ответа, он начал вытягивать из-под руля свои длинные, кое-как умещающиеся в тесной кабине ноги, спрыгнул на дорогу и направился к ближайшей калитке. Андрей тоже выбрался наружу, подошел к задней дверце, забарабанил кулаком.

— Бельчик, вылазь!

Выставив прикладом вперед винтовку, сержант осторожно спустился по лесенке вниз.

— Куда приехали, товарищ лейтенант?

— Верхняя Плавица. Давай перекурим.

— А мы, начальник? — подал голос из глубины кузова карманник Витька Гусев, по кличке Гусь. — Давай выпускай, все зады отбили.

— Подождешь, — старательно облизывая языком махорочную самокрутку, сказал Бельчик.

— У-у-у, бульбаш чертов, — разозлился Гусь, но больше не приставал, потому как два часа назад, когда меняли камеру, Свиридов по очереди выпускал их всех.

— Во, водичка! — показал большой палец появившийся из калитки Воробьев. В другой руке он тащил ведро. — Колодезная, аж зубы ломит. Пейте.

За ним показалась крепко сбитая молодуха в коротком ситцевом платье. Прищурила блестящие раскосые глаза на Андрея.

— Можа, товарищ лейтенант, молочка парного хотят испить? Щас корову доить буду, а то холодное в погребе есть, которое утрешнее.

Покусывая пухлую, четко очерченную губу, молодуха с откровенным любопытством разглядывала Андрея, потом посмотрела на Бельчика и, снова повернувшись к Свиридову, спросила:

— Принесть молочка?

«Ох, ну и баба», — не выдерживая ее взгляда, подумал Андрей, а вслух сказал, стараясь не показать, что смутился:

— Лучше водички. Товарищ вон попил, нахвалиться не может. Чем вы ее подсластили?

— Сейчас не надо, — подхватил Воробьев, — вечерком молока попьем. Мы где машину на ночь поставим, товарищ лейтенант?

Никакого разговора о том, чтобы ночевать в этом селе, не было. Но Воробьев напористо гнул свою линию, недаром текла в нем бог знает, в каком колене, цыганская кровь.

— Нет никакого резона, товарищ лейтенант, ночью ехать. Со светом нас за десять верст видно, а без света куда мы поедем — до первой ямы? Вон ночи сейчас какие темные.

И подмигнул молодухе. Ночи были как раз не темные, а лунные, но дела это не меняло. Андрей и сам уже решил остаться в селе, понимая, что ночью они далеко не уедут. Лучше уж отдохнуть, а завтра с утра пораньше двинуть.

— Вы не подскажете, у кого можно здесь остановиться на ночь? — невольно поддаваясь желанию Воробьева остаться именно в этом доме, спросил он, выдерживая взгляд молодухи и заранее догадываясь, что она ответит.

— Да хоть у нас оставайтесь. Места хватит...

Сказала не спеша, после минутной паузы и, погасив влажный блеск опушенных густыми ресницами глаз, привалилась к калиточному столбу.

— Наде-еежда, — позвал ее из дома старушечий надтреснутый голос, — ты иде?

Молодуха с досадой посмотрела через плечо и, не отреагировав на зов, снова, обращаясь к Свиридову, сказала:

— Вас сколько? Трое? Машину возле дома можно поставить.

— Не... нас много, — машинально трогая обросший за день щетиной подбородок, сказал Андрей. — Но те в другом месте будут. Глядишь, и нам с ними придется ночевать, если помещения подходящего не найдем.

— Как хотите, — дернула она плечом.

— Председатель сельсовета далеко живет? — спросил Свиридов.

— Вон через три двора переулок, там с левой стороны дом с палисадом высоким. Найдете?

— Найдем, — заверил Воробьев. — Ну, ждите гостей, через часок подъедем.

Председателю сельсовета было лет под пятьдесят. Худой, с морщинистым, дубовой коры лицом и крестьянскими, расплюснутыми работой кистями рук, он молча выслушал просьбу Свиридова подыскать какое-нибудь помещение для арестованных и, сходив в дом за пиджаком, втиснулся вместе с ним в кабину показывать дорогу.

На площади, у церкви с разрушенным куполом, он попросил остановиться и подвел Андрея к приземистому строению, сложенному из толстенных бревен, — бывшему общественному амбару. Сейчас там хранилась разная рухлядь, о которую Андрей расшиб в темноте ногу и чуть не упал, если бы его не удержал Воробьев. Свиридов зашипел от боли, как гусак, и запрыгал на одной ноге.

— Осторожнее, товарищ лейтенант, — запоздало предостерег председатель, — здесь запросто упасть можно.

— Вижу, — кисло отозвался Андрей, ощупывая сквозь сапог пальцы. — Воробей, ты длинный, посмотри потолок.

Амбар подошел. С помощью председателя они быстро вытащили и свалили у наружной стены обломки допотопных громоздких столов и табуреток, неподъемные кипы перевязанных шпагатом бумаг, какие-то железяки. Потом принесли из соседнего двора несколько охапок сена, и в амбаре сразу воцарился уютный травяной аромат.

Арестованных по двое завели за угол по малой нужде и заперли, навесив на дверь устрашающих размеров замок.

— Значит, так, — сказал Андрей, — ты, сержант, до часа ночи стоишь, я — до четырех, а в четыре ты, Воробей, сменишь.

— Пойдет! — заторопился Воробьев, донельзя обрадованный, что ночь в его распоряжении.

Свиридов полез в машину, достал из вещмешка три банки «щуки в томатном соусе» и буханку хлеба.

— Надо бы водички ведерко, а? — обратился он к председателю.

— Можно и молока, — сказал тот. — На приемном пункте вон тара молоком забита, неделю вывоза нет. И вы заодно попьете.

Через полчаса привезли большую алюминиевую флягу молока и жестяной, литров на пять, жбан сливок. Бельчик снял крышку, помотал в жбане пальцем, чмокая, облизал его.

— Ух ты! Вкуснотища!

— Чего грязные пальцы суешь, — отбирая посудину, заворчал Воробьев, — руки, небось, неделю не мыл.

Арестованные дружно наминали хлеб со сливками, запивая его по очереди из одного котелка пенистым парным молоком. Свиридов с председателем стояли в дверях, покуривая, ждали, когда они поужинают.

Воробьев нетерпеливо топтался у машины. Первым отвалился от фляги Гусь. Похлопал себя по заметно округлившемуся животу, подмигнул председателю:

— Ну, спасибо, батя. Лихо подзаправился. Не жалко молока-то?

— За что попал? — не отвечая на вопрос, поинтересовался председатель, повернувшись к Свиридову.

— Карманник.

— А этот? — кивнул на мрачно жующего Григория Чеснокова по кличке Бурый.

Свиридов не хотел отвечать. Совсем ни к чему были эти вопросы, особенно в присутствии арестованных, но в тоне председателя звучало нечто иное, кроме простого любопытства.

— Тоже вор. Только посерьезнее. Со стажем. — И, чтобы закончить разговор, громко спросил: — Ну, поужинали?

— Жалко мне для тебя молока, — подумав, сказал председатель, показывая пальцем на Гуся. — Вы же, ворюги, небось, за свою жизнь на кусок хлеба не заработали, только пакость от вас для людей. А молоком я вас кормлю потому, что все равно пропадет — немец здесь не сегодня-завтра будет. Так уж лучше какие-никакие, но свои попользуются, чем фашисты.

— Любознательный ты, дед! И очень политически грамотный. Оч-чень! — скривил председателю обезьянью рожу Рогозин Петр. — А за молочко спасибо, немцам меньше достанется. Факт!

— А что? — неожиданно распалился председатель. — Беда вон какая идет, а тебе дела до нее нет! Напаскудил, сколько мог, и катишь подальше в тыл. Мало того: трое военных тебя охраняют, один с автоматом даже. Пусть он из него лучше по фашистам пуляет. У меня самого дочки мужей на фронт проводили, вернутся или нет — не знаю, оба такие мужики хорошие, а всякое дерьмо вроде вас в тылу отсиживается. У-у-у, ворье!

Председатель в сердцах сплюнул. Остальные никак не отреагировали, только неизвестно чему хихикнул Гусь да брякнул котелком, наливая в него молока, старший из братьев Болдыревых — Никита.

Заперев амбар и оставив Бельчика, Свиридов с Воробьевым завезли председателя домой. Тот предложил переночевать у него или в правлении. Оба дружно отказались, но так просто он их не отпустил — вынес графин клюквенной браги и заставил выпить по стакану холодной с пузырьками жидкости.

Ужинать сели впятером: Свиридов, Воробьев, Надежда, ее мать, маленькая сухощавая старушечка, и пятилетний сын Надежды — Санька. Молодуха, видно, ждала их давно. Принаряженная в белую батистовую кофту, быстро собрала на стол, потом полезла в шкаф и поставила рядом с тарелками бутылку с самогоном. У старухи Надежда не спрашивала — по всему чувствовалось, что в доме хозяйка она.

— Уж не обессудьте, товарищ лейтенант, — сказала Надежда, играя глазами, — балуемся вот помаленьку. Водки-то нынче нет в магазинах.

— Николай, ты пошукай, что там у нас есть.

— Ой, да не надо, — замахала она руками, но Воробьев уже выскочил за дверь и через минуту вернулся с фляжкой, двумя банками все той же «щуки в томатном соусе» и куском копченой колбасы. Консервы открывать не стали, а колбасу, почистив и порезав тонкими ломтиками, мать Надежды подала на стол в глиняной плоской тарелке.

— Ну, за знакомство, — поднимая пузатый граненый стаканчик, сказал Воробьев. — Только по полному, не симулировать. Вас как, мамаша, величать?

— Татьяна Федоровна, — слегка пришамкивая, ответила мать Надежды, — а можно баба Таня.

— Давай, баба Таня, за все хорошее!

Компанейский парень Колька Воробьев. Не то что Свиридов. Опрокинул стопку, вкусно захрумтел соленым огурцом, похвалил заливное из бараньих ножек. Подмигнув обеим женщинам, стал рассказывать анекдот про мужа, который уезжал в командировку и не вовремя вернулся. Пока они смеялись, Колька, балагуря, налил всем опять по стопке разбавленного спирта из своей фляжки и предложил тост за то, чтобы сдох Гитлер. За такой тост грех не до конца пить. После совсем оживленный разговор пошел. Изо всех сил пытался Воробьев молодухе понравиться, особенно когда узнал, что она второй год вдовствует — муж в финскую погиб. Поэтому так и сыпал разными историями, многозначительно заглядывал Надежде в глаза и не жалея подливал спирт — кто же не знает, что с выпившей бабой всегда легче сговориться. Но та головы не теряла, после первых двух стопок только пригубливала, а на Воробьева вообще не глядела. С Андреем вовсю кокетничала. Хоть и лез Колька из шкуры, два раза мимоходом обронил, что свободно его сердце, мол, неженатый еще. Это чтоб Надежду заинтересовать. По всем статьям Воробьев перед Свиридовым выигрывает. Тот конопатый, нос курносый, как нашлепка, а Воробьев под два метра ростом, волосы черные, кудрявые, нос как у кавказца, лукой выгнут — решительный нос. Одно только у Андрея преимущество — он начальник, лейтенант, а Воробьев всего-навсего сержант, да и то младший.

Свиридов больше молчал. Ответит на очередной вопрос Надежды и снова молчит. Сам ни о чем не спросит и комплимента не скажет. Ей надоело тормошить неразговорчивого лейтенанта, она стала благосклонно улыбаться Николаю. Муторно у Андрея на душе было. Младшего брата вспомнил, похоронку на которого получили в семье месяц назад. Во-вторых, про Людмилу, свою жену, подумал, которая ждала ребенка и находилась сейчас у тещи, в селе неподалеку от Приозерска. Фронт катился с такой быстротой, что в любой день немцы могли оказаться и там. С эвакуацией ничего не получилось. Родители уезжать наотрез отказались, а Людку куда с животом потащишь, если в ноябре рожать?

Вот такие мысли бродили в слегка затуманенной голове оперуполномоченного уголовного розыска Свиридова. Потому не было у него никакого желания подмигивать Надежде и хохотать над разной ерундой, как Воробьев.

Баба Таня вместе с внуком вскоре ушла спать. Воробьев вообще осмелел, Надежду по спине похлопывает, потом за плечи обнял, будто бы в шутку, а сам руку не убирает. А та знай заливается, только зубы сверкают. Андрей съел еще кусочек холодца — хороший холодец баба Таня готовит — и поднялся из-за стола: ему скоро было надо менять Бельчика.

Свои три часа Свиридов отстоял благополучно, если не считать того, что после выпитого сохло во рту. Он раз пять бегал к колодцу и жадно глотал прямо из ведра ледяную, слегка солоноватую воду.

Воробьев приехал его сменять вместе с Надеждой. Судя по довольным лицам, дело у них продвинулось достаточно далеко.

— Андрюх, я с Надюшкой вместе покараулю, ты не возражаешь? — видимо, вполне уверенный, что возражений не встретит, попросил он и поторопился пояснить: — Если что случится, я ее за вами пришлю.

— Чего случится-то? Вон уже светает, — пробурчал Свиридов. — Ладно, пойду часок сосну. А ты, как развиднеется, проверь мотор, подтяни что надо. Дорога неблизкая, надо бы к вечеру до области добраться.

— Есть, товарищ лейтенант, — рисуясь перед Надеждой, лихо козырнул Воробьев.

— Ну-ну, — неожиданно ухмыльнулся Андрей и подмигнул водителю.

Позавтракав горячей яичницей и выпив кружку молока, Свиридов с Бельчиком пошли к амбару. На крыльце правления и на бревнах возле чахлого скверика сидели десятка два красноармейцев. Еще Андрей разглядел в скверике под липами трактор и две 122-миллиметровые пушки-гаубицы с оттянутыми в походном положении стволами. Несколько бойцов забрасывали орудия сломанными ветками. Воробьев, сунув голову под капот, возился с мотором. Рядом с ним стояли круглолицый старший лейтенант и два сержанта.

— Здравия желаю, — приложил ладонь к козырьку Андрей. — Оперуполномоченный уголовного розыска Свиридов.

— Старший лейтенант Холудяк, — представился военный, подавая руку. — Командир батареи. Вернее, исполняю обязанности командира.

И заулыбался, показывая мелкие, тронутые чернотой передние зубы. Оба сержанта вежливо козырнули и отошли, чтобы не мешать начальству беседовать.

Закурили. Пока красноармейцы маскировали трактор и орудия, а Воробьев, посвистывая, сонно ковырялся в моторе, Холудяк рассказал Андрею их невеселую историю.

Батарея, куда входил взвод старшего лейтенанта, получила задание обстрелять лощину, по которой стягивались или должны были стягиваться для возможного прорыва немецкие танки. Цель была далеко, верстах в десяти. Обстреляли ее весело, выпустив по полному боекомплекту. Прислуга так упарилась, что сбросила гимнастерки. А потом стало по-настоящему жарко. Прямо на позицию из-за облаков вывалилась тройка пикирующих бомбардировщиков и пошла сыпать кассеты жутко завывающих бомб. Первой же серией взрывов накрыло КП, убило комбата и разбило две пушки. Все кинулись кто куда. Сам Холудяк попытался было вывести из-под огня хоть одну дальнобойку, но рядом взорвались сразу две или три бомбы, и он, оглушенный, полез прятаться под трактор. Когда самолеты улетели, Холудяк обнаружил, что остался единственным из командиров, а от всей его родной третьей батареи уцелели чуть больше половины личного состава, две пушки и трактор. Одно из оставшихся орудий практически вышло из строя — побило оптику, повредило откатный механизм, хорошо, хоть колеса крутятся — с собой для количества утащить можно.

Старший лейтенант Андрею понравился. Во-первых, потому, что не выпендривается, хотя с самого начала находился на переднем крае — не то что Свиридов, который фронта не нюхал и сейчас тоже направлялся подальше от стрельбы. Во-вторых, не было в нем той надрывной жертвенной безнадежности, что порой сквозила в разговорах людей, вырвавшихся из окружения и тяжелых боев: эх, все равно пропадать! Холудяк пропадать никак не собирался. Посмеиваясь над самим собой, — страху натерпелся под самую завязку! — не забывал о деле, подзывал к себе сержантов и бойцов, коротко отдавал приказания, выставил на окраине села пост, кого-то послал за председателем, двух красноармейцев отрядил искать лошадей.

Выкурили еще по папироске. Холудяк посетовал, что плохо с тягловой силой. На все батальонное хозяйство трактор да четыре коняги. Половину снарядов уничтожить пришлось — не на себе ж тащить. Для раненых и то места не хватает — по очереди на передках мостятся.

Подошел председатель. Холудяк стал просить лошадей. Председатель предложил обыскать все конюшни: если найдет, пусть забирает. Тогда он стал приставать к Свиридову, чтобы тот перешел в его подчинение и отдал машину.

— Раненых в «воронок» погрузим, — развивал свою мысль Холудяк, — часть снарядов. А этих, — он ткнул пальцем в сторону гревшихся на солнышке под охраной арестованных, — гони к чертовой матери.

— Как это гони? — уставился на него Свиридов. — Ты словно дитя малое рассуждаешь. Я же за них отвечаю. Что мне, под трибунал из-за тебя идти прикажешь? Кого надо, всех выпустили, уже на фронте вину кровью искупают, а этих выпускать нельзя, они тебе дел натворят.

— Тогда шлепни их, и дело с концом.

— Вот молодец, — развел руками Андрей. — Может, еще чего придумаешь? Ох и шутник...

— Шутник, — согласился Холудяк. Голубые, светлой воды глаза его сузились, на смуглых небритых щеках вспухли буграми желваки. — Ты знаешь, лейтенант, как мне смешно? Аж сил нет! Поэтому и шучу с тобой. А чего не шутить? Вон те трое до вечера не доживут, если до медсанбата их не довезем. А на чем везти прикажешь? На тракторе? На горбе?!

Свиридов предложил забрать раненых с собой. Они уже начали примериваться, как их поудобнее разместить, но вмешался Бельчик и сказал, что днем в закрытом кузове настоящая парилка, вентиляции никакой. Тут не то что у раненых, но и у здоровых тепловой удар может быть. Почесав затылок, Холудяк с ним согласился. Одного тяжелораненого артиллериста с забинтованным животом усадили в кабину, остальных старший лейтенант забрал с собой.

Глава II

Бельчик устроился, удобно подложив под бок шинель и вытянув ноги. Свиридов, сидевший напротив него, молчал, и это было хорошо, потому что сержант чувствовал себя при начальстве не в своей тарелке. Стеснялся, наверное. Да и о чем говорить, если у Бельчика за спиной всего полтора класса, а железную дорогу он в первый раз увидел, когда в армию везли.

Вырос Ванюшка Бельчик в самой разбедняцкой семье. У отца с матерью семеро по лавкам, из них — пять девок. Отец за голову не успевал хвататься — всю жизнь на приданое работать не переработать. Только какое уж тут приданое, когда едва-едва с картошки на хлеб перебивались, а после рождества хлебушек пополам с лебедой. Две зимы дали Ванюшке в школу побегать. Потом решили: хватит попусту чуни бить — и определили помощником к общинному пастуху Евдокиму Станчику. С тем и кончилось недолгое детство его. Года через четыре перевели Бельчика в полеводческую бригаду, потом конюхом работал, и так до самого призыва на действительную.

В армии Бельчику понравилось. А чего не понравится? Каждый день щи мясные, чай сладкий, одежка добротная. Если насчет дисциплины и строгостей всяких — это для лодырей и разгильдяев страшно. Бельчику приказания не в тягость. Есть! И пошел выполнять. Он ко всякой работе привык, потому так легко служилось ему. Сержанта присвоили — на малую грамотность не посмотрели. По городу шагает, каблуки цок-цок! Сапоги яловые начищены, как зеркало, ремень кожаный, на все дырочки застегнут, на груди два эмалевых значка: один за отличную стрельбу, другой — за образцовую службу.

Этой весной познакомился с хорошей девушкой. Каждое воскресенье встречались. К свадьбе дело подходило. У Таниных родителей домик на окраине имеется. Обещали молодым комнату выделить. Он матери о невесте уже написал. Хоть и скучал по родным краям, но решил после демобилизации в городе остаться. На сверхсрочную. Конечно, заключенных стеречь не совсем то, о чем он вначале мечтал, но служба тоже важная. Кому-то и возле них быть надо.

Бельчик завозился, вздохнул, покосился на Свиридова. Какая уж тут женитьба! Дрянные дела на фронте. Отступают наши. Вся Белоруссия уже под немцем. В Приозерск не сегодня-завтра фашисты войдут. А там Таня осталась. Мать с отцом у нее старые, эвакуироваться не хотят. У лейтенанта тоже родные в городе остались. Неплохой он мужик. Простой. Мог ведь с Воробьевым всю ночь заставить дежурить. Однако на троих караул поделил. Значит, есть совесть у человека.

У родничка, обнесенного обомшелым дубовым срубом, остановились, вынесли на траву раненого бойца. Мутью подернулись глаза, и разливалась по лицу, шее, рукам нехорошая желтизна. Андрей потрогал у него лоб, покрытый бисеринками пота, спросил, хочет ли он есть, но, заглянув в глаза, вздохнул и оставил артиллериста в покое.

— Сильно трясет? — спросил Воробьев.

— Все кишки повытрясывало, — сказал Андрей. — Ты б поосторожнее, не дрова везешь.

— Я и так осторожнее. Э-эх, так бы и придавил сейчас на травке часочка два-три.

Сыто жмурясь, Воробьев начал потягиваться и зевать. Ему было хорошо, хотелось, чтобы Свиридов или Бельчик спросили, почему он не выспался, и он бы ответил, что разве с такой, как Надежда, уснешь? Огонь баба! Если б не война, каждую субботу бы к ней ездил — подумаешь, полсотни верст. Но ни Свиридов ни Бельчик ни о чем не спрашивали.

В это время Андрей посмотрел на часы и крикнул Бельчику, чтобы тот сажал в машину Хижняка и Чеснокова. Арестованных выводили по нужде парами — эти двое были последними. Артиллериста снова усадили в кабину. Свиридов полез в кузов к Бельчику, и Николай Воробьев так и не успел дорассказать свою историю. Потому что жизни ему было отпущено всего-навсего полчаса.

Двухмоторный бомбардировщик «хейнкель-111», вывернувшись из-за леса, несся навстречу им над самой дорогой.

— Влипли, мать его так! — выругался Воробьев, чувствуя, как екает и сжимается внутри, а собственное тело, прикрытое лишь гимнастеркой да хлипкой кабинной фанерой, становится до жути беззащитным.

Самолет почему-то не стал сбрасывать бомбы и, блеснув серебристым рыбьим брюхом, с ревом пронесся над «воронком».

«Может, отбомбился и пустой возвращается?» — подумал Воробьев, выжимая до упора педаль газа. Там, за близким краешком скошенного ржаного поля, клином выдавался густой темно-синий ельник. Туда он гнал машину. А позади, руша шаткую надежду на спасение, нарастал гул настигающего их бомбардировщика. Раненый артиллерист с трудом повернул голову и зашевелил губами, о чем-то спрашивая Воробьева. А у того промелькнула и тут же погасла мысль, что надо остановиться и выскочить из машины, и ребята успеют выпрыгнуть, а раненому все равно не выжить...

Мельком взглянув на артиллериста, он с трудом разлепил судорожно сжатые губы: «Прорвемся!» Еще яростнее надавил на газ и больше сказать ничего не успел от обиды и отчаяния, что сейчас его, Кольку Воробьева, будут в упор расстреливать и забрасывать бомбами, такого молодого, веселого, которого все любят: мать, друзья, женщины...

Бомба взорвалась шагах в сорока от машины, чуть левее дороги. В ничтожно короткие мгновения между воем приближающейся к земле авиабомбы и взрывом, вбившим его изрешеченное железом тело в спинку кабины, Воробьев успел затормозить и сбросить газ. Машина закашляла глохнущим мотором и завалилась в кювет. Разбившееся заднее стекло осыпало копошащихся на дне кузова людей. Андрей закрыл ладонью слезящиеся глаза, кое-как отыскал дверную ручку и вывалился наружу. Грудь, горло забило вонючей тротиловой гарью.

«Хейнкель» не стал дожидаться, когда осядет в неподвижном воздухе клубящаяся завеса, снова пошел в пике и, дав наугад длинную очередь, стал набирать высоту.

— Колька? Ты где? — позвал Свиридов, пробираясь к кабине. — Ты живой?

Рванул к себе дверцу кабины. Шофер беззащитно сполз к нему на руки. Свиридов с трудом вытащил из кабины обмякшее тело, стараясь не смотреть на то, что недавно было ухмыляющимся лицом Воробьева. Подошел Бельчик.

— Артиллериста тоже убило.

— Пойди выпусти их, — хмуро сказал Андрей, кивнув на металлический кузов «воронка», сотрясавшийся от глухих ударов. Языки неяркого чадящего пламени облизывали капот, из пробитого радиатора вытекала струйка парящей воды.

Семеро, галдя и отталкивая друг друга, выбрались из машины, тесной кучкой столпились вокруг Свиридова. Беспокойно задирая головы, они смотрели в небо, ожидая, не появится ли еще самолет. Потом помогли отнести под деревья тела убитых.

Андрей достал из зажимов, рядом с сиденьем водителя, карабин. Разбитое цевьё топорщилось желтой щепой, ствол возле прицельной планки сплющился и лопнул. Он повертел оружие и молча швырнул в кабину, куда пробивалось пламя из горящего мотора. Бельчик, кряхтя, выволакивал из задней двери большой деревянный ящик с документами.

— Брось! — сказал Свиридов и, видя, что сержант его не понимает, повторил: — Оставь! Не надо вытаскивать!

В кузове гулко пыхнула запасная канистра с бензином, занялись ящики с документами. Пусть горят, черт с ними, не на себе ж их нести! Да и немного стоят они сейчас, эти входящие-исходящие, когда немец чуть не под Москву вырвался, а у него на шее такая команда.

Воробьева и артиллериста похоронили вместе в неглубокой наспех вырытой яме. На холмик положили обгорелое рулевое колесо, мол, шофер здесь лежит. Написать фамилии было не на чем.

— Если бы выпрыгнул да в кювет уполз, может, и спасся бы, — проговорил, кивая на могилу, Никита Болдырев.

Он обращался к Свиридову, но отозвался Хижняк:

— В лес машину гнал, там укрыться хотел.

— Лихой парняга, — сказал Чесноков. — И среди ментов смелые попадаются.

— Что будем делать, товарищ лейтенант? — спросил Бельчик. — Куда двинемся?

Этого Андрей пока не знал. Ну и положеньице — во сне не привидится. Один Рогозин чего стоит — пять судимостей. Третий месяц находится под следствием по делу о нападении на сторожа хлебоприемного пункта и краже со взломом. Сторожа ударил чем-то тяжелым по голове, и спустя два дня он умер в больнице, не приходя в сознание. Грабителей было трое, но Рогозин про сообщников упорно умалчивал, всячески отрицая предъявленные обвинения, видимо, надеясь, что война внесет в расследование свои поправки.

Чеснокову Григорию по кличке Бурый лет тридцать пять, хотя выглядит он гораздо старше. Грузный, с начинающейся проплешиной, широкими вислыми плечами, Бурый сидит, привалившись к березовому стволу, дремотно помаргивая. Судимостей у него не меньше, чем у Рогозина. Последняя — за кражи из складов и магазинов, за что получил он десять лет строгого режима. Дружков его по последним делам отправили искупать вину на фронт. Чеснокову судья не поверил. Слишком много темного и грязного было у Бурого за спиной. Он воровал всю жизнь, сколько себя помнил, и ни одного дня не работал. Попадался, отсиживал очередной срок и снова начинал сначала. Другого существования для себя Бурый не представлял.

Рогозин и Чесноков были воры в законе, которых уважала и безоговорочно слушалась вся остальная братия. Если заключенные на что-то решатся, заводилами будут Бурый и Рогозин. Гусев, конечно, их сразу поддержит. Он тоже изо всех сил лезет в блатные. Витьке Гусеву двадцать лет, но выглядит он моложе — тщедушный, невысокого роста, с узкой куриной грудью и облупившимися от загара розовыми оттопыренными ушами. В тюрьме он успел побывать дважды. С последней отсидки бежал и исколесил несколько областей, совершив полдесятка краж. Когда началась война, Гусь завалился пьяным в военкомат и стал требовать, чтобы послали в летную школу. В военкомате его и задержали. Следствие еще не было закончено, но срок Гусю грозил немалый.

Остальные четверо были попроще, но кто знает, на что способны в такой ситуации.

Хижняк Василий — самый старший из всех. Усталое, неподвижно застывшее лицо изрезано глубокими морщинами. Обвинение висит над ним серьезное — во вредительстве. Хижняк долгое время работал электриком, на хлебозаводе. В один из первых дней войны там произошел пожар от короткого замыкания. Виной всему скорей всего были допотопное электрооборудование да латаная-перелатаная изоляция, но в дело вмешалось НКВД. Кому-то Хижняк показался фигурой подозрительной, с неясностями в анкете, и мытарили его уже два месяца, пытаясь выяснить, по чьей указке собирался он сжечь завод. Знал Свиридов, что больших хлопот этот спокойный рассудительный мужик, твердо веривший в справедливость Советской власти, не доставит. Знал он, что будут смирно вести себя братья Болдыревы, осужденные за кражи железнодорожных грузов, и что предупредительно-послушным будет бухгалтер Коробков, получивший двенадцать лет за крупные хищения, надеющийся скостить срок примерным поведением.

Андрей многое бы дал, если бы кто решил за него, как поступить. До пункта назначения оставалось почти двести километров. До Приозерска — шестьдесят. Но там уже шли бои — было не до Свиридова с его пестрой компанией. Надеяться на какой-либо транспорт не приходилось — он слишком хорошо представлял себе сумятицу, творящуюся на дорогах, забитых беженцами и отступающими войсками. Вести их вдвоем двести километров представлялось ему делом совсем безнадежным. После долгого колебания он решил возвращаться в Приозерск, хотя так до конца и не убедил себя, что это самый правильный выход.

Андрей построил подопечных, объявил свое решение, произнес несколько дежурных фраз о том, что время военное, трудное и с теми, кто этого не понимает, шутить не собирается. Выходило неубедительно, даже испуганно. Чесноков, слушая Свиридова, ухмылялся, толкал локтем Рогозина, что-то шептал тому на ухо.

— Жрать когда? — закричал Гусь. — Нет такого закона, чтобы арестованных целые сутки голодом морили! — И засмеялся, и уже тише добавил: — Машину давай, мы пешком не обучены.

Бельчик, сгорбившись, взял винтовку наперевес. Чесноков дурковато завизжал, резко поднял руку. Конвоир отшатнулся. Тот так же резко опустил ее, поскреб в затылке.

— Во начальник пугливый попался!

Рогозин смеялся, закидывая голову назад. И было в его излишне шумном, с заметным усилием смехе ожидание: что дальше? Андрей молчал. Рогозин смеяться перестал. Позади неуверенно хохотнул Гусь и тоже замолк. Было слышно, как шмыгнул носом в наступившей тишине младший Болдырев.

Свиридов оглядел Рогозина, потом Чеснокова. Какое-то новое выражение, появившееся во взгляде лейтенанта, заставило Рогозина беспокойно покоситься на остальных. Никто уже не улыбался.

По-летнему жарким был первый осенний день. Полуденное высокое солнце висело в знойном мутно-голубом, без единого облачка мареве. Печной сухостью веяло от прокаленного потрескавшегося суглинка проселочной дороги. В сонном оцепенении неподвижно стояли березы по обеим сторонам. Потерявшие изумрудную свежесть листья никли в безветрии горячего полдня. Нестерпимо хотелось пить. Андрей осторожно пошевелил во рту сухим, обдирающим нёбо языком, перевесил на другое плечо автомат. Вороненый металл нагрелся и обжигал руки.

Проселок был по-прежнему пуст. Армия отходила южнее, по грейдеру. Оттуда изредка доносились приглушенные ухающие раскаты взрывов, треск пулеметных очередей. Часа через два их догнала полуторка, набитая снарядными ящиками. Свиридов попытался остановить машину, но шофер, не замедляя хода, вильнул в сторону и промчался мимо. Андрей долго провожал взглядом окутанный пылью задний борт полуторки с оторванной доской у левого края. Под самую завязку снарядами нагрузился. И гонит как бешеный. Видно, невеселые дела впереди творятся. Может, не надо им туда идти? Железная дорога наверняка не действует — станцию бомбили весь август, а машину кто сейчас даст? Но, с другой стороны, есть хоть какой-то шанс довести их до места и снова изолировать. А довести надо обязательно. Не хватало еще, чтобы в тяжелое это время шлялись по тылам люди вроде Бурого и Рогозина. Оружие сейчас нетрудно найти — в момент банду собьют.

Когда из-за поворота проселка, отчаянно тарахтя, вывернулся мотоцикл, вся свиридовская команда лежала и сидела на опушке леса в тени пыльных придорожных берез. Водитель мотоцикла, в надвинутом на глаза шлеме и пятнистой маскировочной куртке, гнал, не снижая скорости, по обочине, там, где было меньше пыли. Второй, сидевший в коляске, дремал, вяло раскачиваясь туловищем в такт подпрыгивающей на ухабах машине. Напористо и весело катили они. Андрей поднял голову, механически отметил, что несется, наверное, разведка одной из отступающих частей, и даже съехидничал в душе — ишь, как драпать торопятся, но что-то в приближающемся мотоцикле насторожило его, заставило подтянуть поближе ППШ и сделать предупреждающий жест Бельчику. В тот же момент он понял, что насторожило его. Полукруглый номер на крыле переднего колеса, усадистые, непривычной формы каски, длинный ребристый ствол пулемета — все это было чужим, ненашим, нерусским.

— Немцы! — опередив его на долю секунды, сдавленно прошептал младший Болдырев.

Бельчик замер с задранной вверх ногой — он перематывал портянку — и, отшвырнув сапог, суетливо зашарил в траве, отыскивая винтовку. Водитель мотоцикла их пока не видел. Рогозин, съежившись, приник к земле. Гусь, широко загребая руками, выпятив зад, отползал в кусты. Андрей перекатился на бок, лязгнул затвором, дослал патрон в патронник, но стрелять было неудобно — мешала трава. Он привстал на колено, прицелился.

Водитель среагировал мгновенно. Андрей не слышал, что крикнул он напарнику, тормозя мотоцикл. Припав к пулемету, тот уже разворачивал ствол в сторону Свиридова. Водитель заученным точным движением выхватил из-за спины автомат. Непростые они оказались, эти парни, которых Андрей вначале принял за своих. Лежать бы всей свиридовской команде на дороге, если бы не случай, который вынес на них немецких разведчиков именно в тот момент, когда они прятались от солнца под березами. Совсем чуть-чуть не успели мотоциклисты.

Длинная автоматная очередь переломила водителя в поясе, повалила спиной на сиденье. Он, как кукла-неваляшка, тут же снова выпрямился и вяло сунулся лицом на руль. Гулко застучал МГ, установленный на коляске. Андрей повел стволом автомата вниз. Грохочущая яркая вспышка на мгновение поглотила обоих немцев — взорвался бензобак. Облитый ручьями горящего бензина, мотоцикл вспыхнул, как спичка, выпустив грибовидное облако копоти. Водитель, сброшенный взрывом на коляску, тоже горел. Пулеметчик, отмахиваясь руками от языков пламени, выбрался из коляски. Рядом хлопнул выстрел. Немец нагнулся, пытаясь удержать равновесие, и свалился рядом с мотоциклом. Андрей повернул голову. Хижняк перезарядил винтовку и снова прицелился. Бельчик лежал лицом вниз, выцветшая гимнастерка набухала на спине темно-красным. Руки, как будто отдельно от тела, быстро-быстро хватали траву.

Рогозин подскочил к мотоциклу, потянул за ствол пулемета. В пламени что-то оглушительно затрещало, фейерверком брызнули искры. Рогозин отшатнулся, скакнул в сторону и, не удержав равновесия, шлепнулся боком на дорогу. Патроны рвались целыми пачками, потом шарахнуло так, что у Андрея заложило уши — наверное, сдетонировали гранаты. Отброшенное взрывом запасное колесо катилось по дороге и горело. Тело водителя превратилось в укороченный обрубок. Хижняк, прикрыв винтовкой голову, лежал в кювете. Минуты через две-три, убедившись, что весь боеприпас сгорел, Андрей отряхнул пыль с колен. Рогозин, опасливо поглядывая на чадящие обломки, разочарованно протянул:

— Жалость какая, сколько добра пропало.

— Жратвы полный багажник, — сказал Гусь.

Подошел Чесноков.

—  Сержанта ранили, — сообщил он. — Прямо в грудь. Вот беда, скоро всех ментов перебьют.

Поглазев на чадящие обломки и с сожалением поцокав языками, пошли назад к Свиридову. Андрей, наклонившись над раненым, с помощью Никиты Болдырева бинтовал Бельчика. Сержант стонал, мотал головой, словно отгоняя мух.

— У меня братана тоже ранили, — сказал Никита Болдырев, кивая в сторону сидевшего на поваленной осине Сергея. — Правда, не сильно, в лодыжку. Вот сюда. — Он нагнулся, показывая, куда попала пуля.

Наспех соорудив из березовых жердей и шинели носилки для Бельчика, группа углубилась в лес. Немного позже на проселке, от которого они успели отойти километра полтора, послышался шум моторов. Несколько минут все молча слушали, как ширится, затопляет все вокруг приглушенный расстоянием тяжелый гул множества машин.

— Василий Федотыч, — подозвал Андрей Хижняка, — надо сходить посмотреть, что на дороге творится. Ты как?

— Схожу... — пожал плечами электрик. — А чего не сходить.

Он поднялся, нахлобучил поглубже клетчатую кепку и зашагал в сторону проселка, широко загребая ногами, обутыми в стоптанные кирзовые сапоги.

Глава III

Хижняк крадучись пересек лесок и выполз на край неглубокой лощины в сотне шагов от дороги. По проселку, еще недавно пустынному, двигалась на восток окутанная пылью густая масса машин. Ползли танки, испещренные разводами летнего камуфляжа, с отполированными до блеска широкими гусеницами. Ревели, густо дымя газойлем, тяжелые дизельные грузовики, набитые молодыми парнями в серо-зеленых мундирах и больших, закрывающих полголовы касках. Тягачи тащили орудия с задранными в небо стволами, двигались, похожие на гробы, тупорылые бронетранспортеры с колыхающимися вдоль бортов рядами касок, самоходные пушки, броневики, катились еще какие-то непонятные Хижняку механизмы уничтожения. Он начал считать танки, дошел до сорока и бросил. От плотного забивающего уши гула начинало саднить в затылке. Не будучи военным человеком, Хижняк тем не менее догадался, что идут передовые части, оставившие свои тылы далеко позади, готовые прямо с марша развернуться и вступить в бой, и что Гусь, наверное, прав — торопятся они наперерез отступающим по грейдеру нашим войскам.

Никогда в жизни не видел он столько техники и людей, собранных в одном месте. Подавленный, вбирал Хижняк в себя непрерывный лязгающий поток и с тоской думал, что конца и краю не будет этой войне, лежащей, как пропасть, между ним и женой Клавкой и четырьмя их белобрысыми, конопатыми ребятишками. Когда столкнулись две такие силы, никто от беды в стороне не останется.

Невезучий мужик Хижняк! Может потому, что простой слишком. Даже лопуховатый. Не зря окрестили его в тюрьме обидной кличкой — Лапоть. Лапоть, он и есть лапоть!

В пятнадцатом году ушел воевать за веру, царя и отечество. Чуть не добровольцем пошел. Олух был, не приведи господь. На молебне напутственном так расчувствовался, что едва не прослезился. Окопная жизнь быстро вышибла умиление царской фамилией. Только жаль, не успел до самого конца поумнеть — осенью того пятнадцатого года попал к немцам в плен и целых три года батрачил на одной из ферм. Приехал в Россию, а здесь сам черт не разберет, что к чему. И красные, и белые, и зеленые. Василий оглядеться не успел, как поставили его под ружье. К Деникину. Вскоре снова в плен угодил, на этот раз к красным. Изъявил желание вступить в Красную Армию. Воевал, два раза был ранен. После гражданской войны женился, построил домишко, через положенное время дочь родилась. Словом, начал новую жизнь налаживать, добром обзаводиться. Но случилось вскоре вот что.

Младший брат Хижняка Лешка ошивался в банде некоего Потапова, бывшего дворянчика. Дурью его туда сманили, а чего с него взять? Восемнадцать лет мальчишке. Сколько его Василий уговаривал бросить Потапова, явиться с повинной. Плакал Лешка от жалости к себе, все обещал: вот-вот брошу. Но не ушел. Главаря боялся.

Напакостил Потапов много, за него взялись всерьез. Нагнали красноармейцев из губернии, пушки подвезли. А в селе знали, что Лешка иногда к старшему брату по ночам приходит, то бельишко сменить, то харчами поджиться. Ну и подкараулили его комсомольцы из сельской кимовской ячейки. Лешка сдаваться отказался, попытался пробиться в лес. Под окнами избы брата его и уложили, сам он успел двоих комсомольцев ранить. Остальные сгоряча чуть не пристрелили Василия, но одумались, повезли в уезд. За пособничество бандитам ему пять лет влепили и услали за Урал, тайгу валить.

Отбыл срок, вернулся, а жена за другого вышла. Родители умерли. Послонялся Василий с неделю по деревне и махнул опять в северные края, на этот раз добровольно. На севере он не прижился. Пытался там семью завести, но неудачно. В тридцать пятом снова приехал в родные края, в селе своем жить не стал, а перебрался в Приозерск, где устроился электриком на хлебозавод. Через год женился — вдову взял с двумя детьми, да своих двое родилось. Казалось, жизнь снова налаживаться стала, а тут сразу две беды. Сначала война, а потом злополучный пожар, за который грозил Хижняку сердитый следователь из НКВД чуть ли не расстрелом. Одно слово — невезучий, и всё тут...

Он рассказывал Свиридову увиденное тихо, почти шепотом, но тесно придвинувшаяся кучка отчетливо слышала каждое слово. Андрей не мешал им слушать, понимая, что происходящее ставит всех на одну доску.

— Вот такие дела, гражданин лейтенант, приплыли мы, как кур в ощип, — закончил Хижняк. — Кругом немцы.

Впереди, в стороне от грейдера, отчетливо лопнул выстрел. Через секунду — второй. И пошло. Загремело, заухало на все лады из всех калибров. Отдельных звуков среди непрерывного грохота уже не разобрать. Шальной снаряд упруго прошелестел над верхушками сосен и рванул рядом.

—  Трехдюймовый, — пробормотал Хижняк, распластавшийся лицом вниз.

Остальные лежали скорчившись, прикрыв головы руками.

Бой продолжался часа два. С проселка не доносилось никаких звуков, похоже, немец, опрокинув наши части, прорвался дальше на восток, а вся свиридовская группа оказалась во вражеском тылу, вывести из которого своих подопечных шансов у него практически не оставалось. Один он их не устережет. Сегодня же ночью разбегутся. Хорошо, если самого чем-нибудь по затылку не тюкнут. А чего им терять? Сроки у всех немалые, а тут на́ тебе! Амнистия полнейшая. В Приозерске делать нечего, там немцы, позади тоже немцы. Куда ни кинь, везде клин, а выбираться надо.

— Собирайтесь, мужики! — бодро скомандовал он. — Хижняк, Коробков, берите раненого. Потом вас сменят.

Свиридов специально назвал эти две фамилии, зная, что оба они его послушают. Но просчитался. К носилкам подошел один Хижняк. Коробков с места не тронулся.

— Коробков! Вы что, не слышите?

— У меня ноги болят, — отозвался тот. — Что, моложе никого нет? Да и куда, собственно говоря, вы собираетесь нас вести?

— Надо разбегаться, — отрывисто проговорил Чесноков. — Или ты нас в Приозерск так дальше и погонишь табуном?

— В Приозерск мы не пойдем, — сказал Свиридов, стараясь казаться спокойным. — Мы пойдем к нашим.

— Каким нашим? — прищурился Чесноков. — Твоя власть кончилась, немцы теперь кругом. И власть, значит, немецкая. Ну, мне это до лампочки. Я с тобой не пойду, начальник, не по дороге! Документики можешь себе на память оставить. А мы с Петей своей дорогой пойдем. Да не гляди, не гляди на меня так. И автоматом не больно махай, мать твою так... У нас тоже кое-что есть.

Он мотнул головой в сторону Хижняка, который стоял у носилок, опираясь на винтовку. Чесноков продолжал, обращаясь к остальным:

— Чего молчите? Или так до Москвы за ручку с дяденькой начальником пойдете?

— Григорий, пожалуй, дело предлагает, — неожиданно поддержал его молчаливый, обычно старавшийся держаться в стороне Никита Болдырев. — Убитых найдут и возьмутся лес прочесывать. Каюк нам тогда! Надо разбегаться.

Уперев руки в бока, Чесноков стоял перед Свиридовым, улыбаясь во весь рот.

«Ну, началось, — напрягаясь, подумал Андрей. — Сейчас влезет Рогозин, за ним Гусь, и тогда...»

Но Рогозин молчал, молчали и остальные, ожидая, что будет дальше, только Хижняк с такой силой сжал ствол винтовки, что побелели костяшки пальцев. Андрей, побледнев, шумно двинул кадыком, противно дрожало левое колено. Не от страха, нет. С трудом сдерживая нахлынувшую злость, заговорил почти спокойно, не повышая голоса.

— Война идет такая, что тысячи на фронте гибнут, братья наши, отцы... — Свиридов запнулся, подбирая слова, которые бы дошли до этих людей, безучастно смотрящих мимо него. — Нас тут восемь мужиков... и раненый еще. В середке пересидеть не получится, либо в эту сторону, либо в ту. Нам сейчас, как пальцам, в одном кулаке быть, во как! — Он поднял сжатый кулак и рубанул сверху вниз. — Будем пробиваться к нашим!

—  Послушайте, товарищ лейтенант, — сказал младший Болдырев, — мы вот все сейчас жизнью рискуем, Хижняк даже немца застрелил. Ну, а пробьемся к своим, дальше что? Снова в тюрьму? А сроки у некоторых, — он кивнул в сторону Коробкова, — ой-ёй, какие длинные!

— Не знаю, мужики, — покачал головою Свиридов. — Могу только сказать — когда выберемся к своим, сделаю все, к любому начальству пойду, чтобы вам дали возможность искупить вину на фронте, — он помолчал, — кто хочет, конечно. У фашистов некоторым полегче будет, они обиженных на Советскую власть всегда приласкать рады. Но я не думаю, что среди вас найдутся предатели.

«Бесполезно», — подумал он, глядя на придурковато ухмыляющегося Чеснокова.

Тот длинно зевнул.

— Помитинговали и хватит. Убирался бы ты, Свиридов, подобру-поздорову, куда тебе надо! Ну!

Он выпрямился во весь рост и, оскалившись, пошел на Андрея. Продолжать Чеснокова в чем-то убеждать или приказывать ему становилось не только бесполезным, но и опасным. Он надвигался на лейтенанта, уверенный в поддержке остальных, а также в том, что Свиридов не посмеет применить оружие.

Андрей, не снимая автомата с плеча, приподнял ствол и щелкнул предохранителем. Это почти незаметное движение, не рассчитанное на пустую угрозу, заставило Чеснокова остановиться. Повторялась та же ситуация, что и несколько часов назад — Свиридов опять брал верх. Ненависть к этому упрямому лейтенанту, невесть куда тащившему их и предлагавшему ему, Чеснокову, как высшее благо сдохнуть ради чего-то на фронте, перехлестнули страх.

— Вы чего, как пни, стоите? — закричал он. — Это мент, сволочь, я таких...

— Ложись, — негромко перебил его Свиридов. Он не сделал больше ни одного движения, продолжая придерживать автомат одной рукой. Но по голосу, по выражению сузившихся зеленых зрачков Чесноков понял, что если не подчинится, то через секунду или две Свиридов нажмет на спуск и сделает это с решимостью человека, стреляющего по врагу. Боясь, что потеряет эти секунды, Бурый неловко, всем телом, брякнулся вниз лицом. Андрей выдернул брючный ремень и протянул Коробкову.

— На, вяжи ему руки. Добром не хочет, сволочь!

Видя растерянность Коробкова, испуганно смотревшего то на него, то на распластавшегося вниз лицом Чеснокова, Свиридов угрожающе шевельнул автоматом:

— Быстрее!

— Слышь, лейтенант, не надо никаких рук... Та́к пойду, — угрюмо проговорил Чесноков. — Побузили и хватит.

Хижняк снова подошел к носилкам. Коробков, больше не вспоминая про больные ноги, взялся за ручки с другой стороны.

Шли по лесу до темноты, держась строго на восток, шарахались от гула машин и внезапно возникающих звуков чужой речи. Бельчика, меняясь, несли по очереди. Несколько раз они слышали звук близкой перестрелки, которая, вспыхивая, быстро угасала. Опять все вокруг заполнял гул моторов.

На ночь устроились в густом ельнике, вместо ужина выкурив по полпапиросы из свиридовской пачки «Казбека». Андрей спать не собирался. Ему удалось удержаться на зыбкой грани полудремы почти до рассвета, потом взяло верх хроническое недосыпание и, сам не заметив как, он провалился в блаженную мягкую темноту.

Свиридов очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо и повторял: «Слышь! Вставай... вставай... идти пора. Дрыхнет, как сурок. Дождешься, пока твоя команда разбежится».

Одного все же он проспал. Исчез Чесноков.

Никто не видел, как растворилась в предутреннем вязком тумане грузная фигура Бурого, чтобы снова всплыть спустя двадцать с чем-то лет.

На вокзальном суетливом перроне большого города к пожилому лысому мужчине с внушительным животом, обтянутым белой тенниской, спешащему вдоль поезда с двумя эскимо, кинется вдруг какой-то старик инвалид с неестественно вывернутой левой рукой. Он вцепится в воротник и, заикаясь, брызгая слюной, станет что-то бессвязно выкрикивать. Соберется толпа. Подбежит женщина в ярком, сшитом, наверное, для юга платье, с мальчиком лет десяти в пионерском галстуке, а старик наконец вытолкнет из перекошенного рта вначале непонятную фразу:

— Держите... Это он! Чесноков... Полицай! Он стрелял в меня.

И зайдется в кашляющем рыдании. Потом будет суд, и женщины в цветастом платье станут молча сторониться на работе сослуживцы, перестанут заходить к ним соседи, а мальчик будет сидеть с матерью в ставшей такой устрашающе большой и пустой квартире. Потому что их муж и отец был предателем, полицаем, расстреливал и мучил людей. Перед судом пройдут свидетели его злодеяний. С чем-то он будет соглашаться, рассказывать, как, когда и кого убивал, что-то станет упорно отрицать. Но это уже не будет иметь значения. Даже десятой доли того, о чем станет известно на суде, хватит для высшей меры. И его к ней приговорят. Но это будет потом. Через двадцать с чем-то лет после сентябрьской ночи сорок первого года.

Глава IV

В полдень они вышли к деревне, куда вызвался сходить Гусь: узнать, далеко ли немцы, и достать какой-нибудь еды.

— За харчи обязательно заплати, — повторил несколько раз Андрей, передавая Гусю красную десятичервонцевую бумажку[1].

В крайнем доме, куда осторожно прокрался Гусь, ему открыла дверь старушка, которая рассказала, что немцев в деревне нет, приезжали вчера на трех мотоциклах, сбили из пулемета флаг на клубе и, захватив с собой несколько кур, укатили. Гуся она приняла за солдата, спросила, не встречал ли он Ковалева Семена, лет двадцати пяти, черный такой, родинка вот здесь, и, вздыхая, сказала, что это ее сын, тоже сейчас мыкается где-то. Бабка покормила Гуся теплыми густыми щами, затем поставила большую сковородку яичницы. Поглядывая на торопливо жующего парня, качала головой — бедолага, сколько тебе еще лиха хлебать!

Насытившись, с пыхтеньем оторвавшись от сковороды, он откинулся к стенке и пожаловался, что для полного счастья не хватает самой дрянной папиросы. Бабка, порывшись в комоде, достала пачку махорки, вручила сомлевшему от непривычной сытости Гусю. Тот свернул двухвершковую цигарку, затянулся, раз, другой, значительно, покачав головой, стал рассказывать ей о том, как крепко поколотили они немцев, одних танков с полсотни сожгли, ни за что б не отступили, если бы не приказ генерала. Он доверительно сообщил, что собраны уже огромные силы, вот-вот начнется большое наступление, и, завертывая вторую самокрутку, наморщил лоб и припомнил, что встречал дней пять назад одного парня, чернявого такого. Семеном как будто зовут, вроде из этих мест, а вот насчет фамилии забыл. Потом Гусь начал собираться, объявив, что его ждет полковник — их командир, а с ним двадцать солдат.

Бабка заохала, засуетилась, достала из сундука цветастую наволочку, высыпала в нее чугун вареной картошки, положила сверху круглую ковригу хлеба. Потом сходила в чулан, вынесла шматок сала, сунула туда же. Гусь немного подумал, солидно прикашлянул и, достав из кармана десять червонцев, протянул их бабке. Она посмотрела на бумажку, вдруг хлюпнула носом и, уткнув лицо в застиранный голубой передник, зашлась долго сдерживаемым безнадежным плачем. Гусь заморгал, растерянно затоптался на месте.

— Ты чего, бабуся? Возьми деньги. Мы ж не просто так... армия все же.

Та ничего не ответила, продолжая всхлипывать, потом подняла заплаканное лицо на Витьку.

— Дите ты мое! Да у меня Сема — сынок ведь единственный. Тоже где-то мыкается, а может...

Бабка не договорила, снова заплакала.

— Возьми деньги и иди с богом, — она перекрестила Гуся. — Помогай вам всем Христос. Иди... иди, сынок.

Он, насвистывая, вышел на околицу села. Задрал голову, посмотрел вверх и снова двинулся по горячей пыльной дороге, теряющейся в березовом перелеске на холме. Чтобы попасть к тому месту, где его ждали остальные, Гусю надо было свернуть направо через овражек и скошенный луг, но он продолжал ходко шагать в сторону холма. Еще полчаса назад Витька Гусев не собирался убегать, а решение принял только сейчас, легко, без раздумий, как привык отмерять все свои поступки. Он не размышлял, куда выведет его проселок, не обременял себя мыслями, что будет с ним через час, через день, через месяц. Он был сыт, весел и, главное, снова свободен, а все остальное не имело значения.

Витьке было тринадцать лет, когда отец его Семен Васильевич Гусев, по-уличному Шипун, неожиданно продал в селе дом, корову, зарезал свинью и стронул немалое семейство в город, где жил его старший брат Василий Васильевич, мастер на лесопильном заводе, давно уже приглашавший к себе Семена. Витькина мать, которой надоел жидкий колхозный трудодень и вечная колготня со скотиной, мужу не противилась, хотя и повыла напоследок, когда загрузили скарбом и детишками две телеги и присели перед дорогой. Младшая Витькина сестренка Симка шепеляво рассказывала разинувшим рты подружкам, что в городе обедают булками с конфетами, а тятяня обещал купить ей новое красное платье и куклу с закрывающимися глазами. В мифическое конфетно-булочное счастье Витька не верил, но переезду радовался. Город сулил уйму интересного, кроме того, в глубине души давно уже тлела заветная, тщательно скрываемая мечта — стать пилотом. Небом тогда бредили все мальчишки.

В Приозерске они устроились неплохо. Первые месяцы пожили у брата, дядьки Василия, потом отец присмотрел недорогой домик, подремонтировал, и к зиме семья в него переехала. Отец быстро освоил специальность пилорамщика, шутя выгонял по полторы-две нормы и зарплату получал по деревенским меркам почти сказочную. Городская жизнь всем нравилась. Отец, и до переезда не пропускавший случая выпить, стал крепко закладывать. Однажды, хорошо похмелившись с утра, въехал рукой в диск пилорамы — только пальцы посыпались. Определили его сторожем, там он вообще не просыхал. Витька, по натуре шустрый и драчливый, несмотря на свой воробьиный рост, перестал ходить в школу, связался со шпаной и в пятнадцать лет загремел в детскую колонию. Отец к тому времени стал прихварывать, и когда Витька вернулся домой, в живых его не застал. Мать засобиралась опять было в село, — пропади они пропадом белые городские булки! — но куда с тремя мал-мала меньше ехать! Одна надежда на старшего Витьку, а тому на все начхать. Семья так и осталась в Приозерске, а Витька, покрутившись в городе, махнул в теплые края, где снова связался с блатными и через несколько месяцев попал за решетку. Там он упорно тянулся к старым ворам в законе, презирал «мужиков» и в первую же весну попытался дать тягу. Сбежать ему не дали, за попытку накинули год. Гусь затаился и, хорошо подготовившись, убежал снова. Если бы не пьяная выходка с военкоматом, черта с два попался бы! В летчики захотелось, надо же!

От быстрой ходьбы Гусь вспотел. Снял кургузый свой пиджак в крупную желто-коричневую клетку, взвесил в руке тяжелую наволочку с харчами, выложил на траву хлеб и сало, картошку высыпал под ноги, а хлеб с салом сунул обратно.

У подножия холма его догнал тупоносый грузовик с немцами, сидевшими вдоль борта. Гусь хотел кинуться в кусты, но, прикинув оставшиеся до кустов метры, решил, что бежать не стоит — успеют срезать, как дважды два. Грузовик, выпустив черный вонючий выхлоп, затормозил. Из открытой кабины высунулась голова в пилотке с двуглавым орлом.

— He, Kerl, kommt hier mal![2]

У Витьки заныло под ложечкой. «Неужели узнали, что мы тех двоих...» Офицер соскочил с подножки, присел, разминая ноги, и неожиданно подмигнул ему. Гусь стоял столбом, боясь пошевелиться. С борта свесился солдат и что-то сказал офицеру.

Витька разобрал три слова: «герр лейтенант» и «руссиш».

«Наверное, шлепнуть меня предлагает», — обреченно решил он. Офицер снова обратился к Гусю. Тот ничего не понял и, чтобы немец не рассердился, с готовностью заулыбался — извините, мол, не обучен по-вашему. С кузова стали соскакивать солдаты. Некоторые начали здесь же справлять малую нужду. Витьку окружили со всех сторон. Высокий светловолосый немец, в кепи с длинным козырьком, взял у него из рук мешок, вынул сало, понюхал и откусил прямо от целого куска. Остальные, ухмыляясь, смотрели ему в рот. Светловолосый прожевал кусок, поднял вверх большой палец. Шматок пустили по кругу, правда, отрезали все понемногу. Оставшееся сало вернули Гусю и в виде компенсации дали маленькую сигаретку с пряным травяным запахом.

Светловолосый придирчиво осмотрел Витьку и, подойдя вплотную, нахлобучил ему картуз глубоко на уши, расстегнул пиджак и снова застегнул специально не на те пуговицы. Потом заставил Гуся перекинуть наволочку через плечо и вцепиться в нее обеими руками. Отступив на шаг, немец полюбовался на свою работу и сделал в сторону Витьки жест рукой, представляя его остальным.

— Mache bekannt der russische Soldat hat vom Krieg die Schauze restlos voll jetzt geht nach Hause seinem Ofen. Ludwig, mein Freund, mach ein Paar Fotos.[3]

— Gerade Vogelscheuche![4] — выкрикнул чернявый ефрейтор с автоматом через плечо.

Все захохотали. Светловолосый обнял Гуся и затормошил.

Офицер тоже слегка посмеивался, не мешая подчиненным развлекаться. Гуся несколько раз сфотографировали, сунули еще одну сигаретку, потом солдаты полезли в кузов. Когда грузовик трогался, кто-то плюнул и попал Витьке на рукав. Он вздрогнул, но не пошевелился, пока грузовик не скрылся за поворотом. Вытер холодную испарину со лба и бессильно опустился на траву.

«Плюнули и плюнули, подумаешь, ерунда какая! Может, случайно попали. Хорошо еще, что промеж лопаток не засветили». Так уговаривал сам себя Гусь. Обидно, хоть плачь. Он вдруг отчетливо представил, какой ничтожно малой величиной стала его жизнь, а сам он в глазах завоевателей вообще превратился в букашку, в пугало какое-то. Захотели — обсмеяли по-своему, захотели — плюнули и уехали. А ведь могли и пристрелить.

— Сволочи, вот сволочи... — забормотал Витька. Посмотрел на пятно слюны на рукаве, стал яростно тереть рукав о траву, потом погрозил в сторону исчезнувшего грузовика. — Ничего, гады! Посмотрим, кто кого!

Гусь повернул обратно и почти бегом заторопился к селу. Возле кучки картошки, выброшенной им полчаса назад, он остановился и стал снова собирать ее в наволочку. Повертев в руке последнюю раздавленную картофелину, он почувствовал, как ворохнулась в душе жалость к старухе, которая будет одна копать картошку и долгими вечерами ждать хоть каких-нибудь известий от сына. Денег ведь ни копейки не взяла! А фашисты, гады, почти все сало сожрали, хоть бы им подавиться! И сам, как дешевка, бросил всех и понесся куда глаза глядят — про раненого забыл и про ребят, которые там голодные ждут.

Гусь собрал все до последней крошки и, взвалив потяжелевшую наволочку, свернул с дороги, торопясь уйти с проселка.

Свиридов выдал каждому по три картофелины и по небольшому ломтику хлеба с салом. Очнулся Бельчик. Пытаясь улыбнуться, осматривался вокруг, видимо, не совсем понимая, где он и что с ним. Говорить сержант не мог, при каждом усилии в горле начинало клокотать. С трудом проглотив кусочек хлебного мякиша, который раскрошил ему в рот Андрей, он снова погрузился в забытье. У Сергея Болдырева нога распухла, но ковылять он кое-как мог, и группа, связанная двумя ранеными, медленно двинулась вперед

Бельчик почти все время был без сознания. Иногда на минуту-две он приходил в себя, пытался приподняться на носилках, начинал хрипеть, давиться кровавой слюной и откидываться на березовые жерди, покрытые шинелью. Ему срочно нужен был врач. Но в тех двух-трех маленьких деревеньках, которые они обошли стороной, рассчитывать на медицинскую помощь не приходилось. Оставалась надежда на станцию Боровичево, где Свиридов не раз бывал и даже знал главврача больницы. Но по большаку, ведущему на станцию, уже вовсю пылили мотоциклисты. Группа снова углубилась в лес.

К вечеру, километрах в пяти от станции, возле разрушенного бревенчатого моста через неширокую заиленную речушку они вышли к совсем еще свежему немецкому кладбищу. На пригорке белело несколько аккуратных березовых крестов с надетыми на них касками. На отполированных фанерных дощечках угловатым готическим шрифтом старательно выведены имена, даты рождения и даты смерти похороненных. Гусь попытался прочитать надпись на одном из крестов, но не хватило познаний в немецком. Весело матюкнувшись, он поддел крест ногой — съели, сволочи!

Под мостком стоял на обочине дороги немецкий танк T-III, закопченный, в потеках горелой краски и с открытыми настежь люками, из которых смрадно несло паленой резиной. Еще ниже, у самых перил, лежал на боку гусеничный бронетранспортер с разбитой прямым попаданием кабиной. Из лопнувшего бачка в кузове натекла и застыла на плотно утрамбованной глине маслянистым озерком солярка. Напротив, на другом берегу речушки, травянистый желто-зеленый склон перечеркивала ломаная линия полузасыпанной траншеи. В неглубоком, наспех вырытом окопе уткнулась расщепленным стволом в бруствер сорокапятимиллиметровая пушка. Стреляные гильзы валялись на дне окопа вперемешку с неизрасходованными снарядами, разбитыми ящиками, рваным тряпьем и противогазными сумками. Тех, кто стрелял из нее, Свиридов разглядел не сразу. Тела пяти или шести артиллеристов были грудой свалены в траншее и слегка присыпаны глиной.

— Эй, Свиридов, иди сюда! — позвал его Рогозин.

Андрей подошел к нему. В стороне от траншеи, возле крайних осин, лежали еще два тела, обмотанные грязными сбившимися бинтами. У одного из красноармейцев, молоденького толстощекого сержанта, почти до позвоночника было разрублено горло. Из раны бугрилась черная застывшая масса, а в траве, забрызганной кровью, валялась саперная лопатка с густо налипшими на штык темно-красными комочками.

— Лопатой рубили, — сказал Рогозин неестественно спокойным голосом, словно подытоживая увиденное, и шумно двинул кадыком.

Второго раненого немцы добили автоматной очередью в лицо. Нижняя вывернутая челюсть с выбитыми зубами торчала вперед, на месте глаз зияли две дыры, подплывшие чем-то студенистым. Подошел Гусь, братья Болдыревы. Несколько секунд молча смотрели на трупы. Сергей Болдырев вдруг беззвучно, по-рыбьи, зевнул, выпустил из рук палку-костыль и, зажав рот ладонью, спотыкаясь, побрел прочь. Потом остановился, его начало рвать. Андрей присел на корточки, закрыл изуродованное лицо красноармейца пилоткой. Пошарив под заскорузлыми от крови гимнастерками, достал два патрончика-медальона.

— Иванов Виктор Иванович, — раскрыв медальон, прочитал он на клочке тетрадного листа. — Саратовская область, город Балаково. Тысяча девятьсот двадцатого года. В случае смерти сообщить Ивановой Евдокии Степановне. Эх, Иванов, Иванов...

Записка во втором медальончике была залита кровью, разобрать ничего не удалось, кроме имени Федор.

— Господи, да что ж это делается... — бормотал за спиной у Андрея Никита Болдырев. Гусь, нахохлившись, замер рядом с ним, что-то яростно нашептывал, не разжимая губ, не глядя на остальных, только подергивалась щека.

Витька напоминал в этот момент сердито взъерошенного воробья перед дракой.

На округлом выбритом лице Коробкова был написан неподдельный ужас. Он дрожащими руками застегивал и расстегивал рубашку, не в состоянии оторвать взгляда от исковерканных тел. Рогозин казался спокойнее других. Оливковые глазки сощурены до узких щелочек, взгляд равнодушно застыл на видимой лишь ему точке над лесом.

Глава V

Убитых похоронили в той же траншее, накрыв тела рваной плащ-палаткой, найденной возле пушки. Карманы артиллеристов были вывернуты. Никаких документов, даже медальонов, не оказалось, оружие немцы забрали тоже. После долгих поисков удалось найти лишь несколько винтовочных обойм да ручную гранату без запала. Когда уходили, Рогозин обнаружил карабин с расщепленным прикладом. Замотав его обрывком телеграфной проволоки, убедившись, что затвор работает, он вызывающе посмотрел на Свиридова и закинул карабин за спину.

Ночевали опять в лесу, в зарослях молодого сосняка. Единственной шинелью закутали Бельчика, остальные разместились на куче соснового лапника. Андрей уже засыпал, когда Рогозин ткнул его локтем в бок:

— Эй, Свирид, спишь? Я тебе вот что хотел сказать. Бурый ведь к немцу подался. И меня с собой звал, хуже, говорит, не будет, им люди во́ как нужны. Шлепнул бы он тебя, начальник, если бы согласился с ним пойти, а так один побоялся.

— Ну, а чего ты с ним не пошел? — вяло отозвался Андрей, слишком измученный событиями, чтобы как-то по-другому отреагировать на его сообщение.

— Тебя пожалел! — съехидничал Рогозин. — Уйду, не волнуйся! Только не сейчас, рано еще. Да и не по дороге мне с немцами, как и с тобой, впрочем. Дотопаем вместе до линии фронта, а там видно будет. Ну, спи спокойно. Сегодня никто не смотается.

Ночью заморосил дождь. Все проснулись. Матерясь, жались теснее друг к другу. Дождь продолжал мелко и нудно сыпать. Коробков, а за ним остальные, стали расползаться под деревья. Андрей вместе с Гусем и Хижняком перетащили под разлапистую сосну Бельчика, сами устроились там же.

— Закурим, что ль, начальник? — сказал Гусь, придвинувшись к Свиридову. — Колотун, спасу нет. Так и чахотку в два счета схватить можно.

Андрей нашарил в кармане надорванную махорочную пачку, с общего согласия хранившуюся у него, и выделил каждому по щепотке. Для себя с Гусем он начал сворачивать одну на двоих, но пальцы закоченели — махорка сыпалась на траву. Гусь завозился, лягзнул зубами от холода, нетерпеливо спросил:

— Скоро ты там? Небось привык папиросы курить, с махрой дела никогда не имел. Дай-ка я сверну!

Андрей наконец свернул цигарку, прикурил, раза два глубоко затянулся. Разгоревшийся махорочный огонек осветил вздернутый нос Гуся, блеснувшую желтую фиксу.

— Фиксу, небось, на здоровый зуб надел? — спросил Андрей, передавая цигарку.

— Ага, раньше совсем здоровый был, а теперь зеленеть начал.

— Вот чудак. Все для понта. Ну и птица ты, Гусь!

— Это точно, — в тон ему отозвался тот. — Нервишек ты со мной много потерял.

— Смотрю я на вас, — помолчав, сказал Свиридов, — и думаю: что у вас в голове у каждого? Куда пойдете? Один уже сбежал. Выплывет где-нибудь в холуях у немцев.

— Ты почем знаешь, что он к немцам пойдет? — запальчиво спросил Гусь. — На хрен они ему сдались. Бурый — вор! Воровать все равно у кого, у немцев даже лучше. Ну, я, например, на фронт попрошусь. А что? Из воров самые смельчаки получаются. Тебя, Свирид, наверное, в тыл пошлют, шпану ловить да старух на базаре гонять. Что, неправда?

— Заткнись, герой! — хрипловато откликнулся из темноты Рогозин. — Штаны хоть сухими принеси, и то спасибо.

— Гражданин лейтенант, — вдруг подал голос Никита Болдырев, — вот мы уже два дня с вами идем. Вы хоть сами знаете, куда мы направляемся?

— К линии фронта, — коротко ответил Свиридов.

— Поймите меня правильно, — заторопился Болдырев, — я с уважением отношусь к властям и, как видите, беспрекословно выполняю все распоряжения. Но в данном случае наш путь мне кажется совершенно бессмысленным. Германские войска намного обогнали нас и двигаются гораздо быстрее. Да и существует ли вообще эта линия фронта?

— Куда ж она делась, — вмешался его брат. — Конечно, есть. Что, по-твоему, по пустому месту немцы катят? Слышал, сколько они под Смоленском потеряли? Мне только одно непонятно — перейдем мы фронт и опять в тюрьму? Так?

— Так, — подтвердил Рогозин. — А ты медаль хотел получить?

— Нет, — замотал головой Свиридов. — Вы же знаете, что половина заключенных из Приозерска в ополчении воюет. Я уверен, что любому из вас дадут возможность вступить в Красную Армию. Глупо было бы сажать людей, перешедших фронт.

— Вы меня не понимаете, — терпеливо стал объяснять Никита. — Я не против, как и все, защищать Родину, но то, что мы делаем сейчас, — безрассудно. Бродим в тылу германских войск с оружием — нас просто-напросто перестреляют.

— Ну и что ж ты предлагаешь? — запальчиво крикнул Гусь. — Винты бросить? А вот хрен тебе!

— Помолчите, вы еще мальчишка и не понимаете всей серьезности положения. Мне кажется, надо разойтись и пробираться по одному. Конечно, товарищ Свиридов несет определенную ответственность за нас, но, учитывая исключительные обстоятельства и тот факт, что германские войска...

— Германские войска, германские войска... — перебил его Гусь. — Заладил, как попугай. Шайка козлиная, а не войска! Видел, как они раненых? А видел, сколько крестов на бугре осталось? Дают под хвост твоим хваленым войскам.

— Какие они мои? — обиженно сказал Никита. — Я так же, как и вы, ненавижу фашистов...

— ...но жить с ними можно, да? — закончил Рогозин. — Я тебя, с...н, насквозь вижу, спишь и думаешь, как бы в обратную сторону рвануть, зарыться в свой хлевок и хрюкать потихоньку.

Болдырев шумно завозился и замолчал. Рогозина он побаивался, поэтому молча проглотил обидную кличку, которой наградили его на второй день пребывания в камере.

Всю жизнь Никита старался держаться подальше от этой братии. А вот пришлось на старости лет одни нары с разным ворьем да бандитами делить. Про себя он говорил так: «Бес попутал».

Болдырев служил стрелком на железной дороге. Сутки отдежурил, двое дома. Хозяйство развел не хуже крестьянского: корова, овечки, куры, каждый год поросенка откармливал. В семье тоже мир да лад, жена Валюха на почте работала, две девочки подрастали. Но ведь вот натура какая у человека, как бы хорошо ни было, хочется большего. Сначала по мелочи прихватывал: уголек, дровишки, железяки. Потом аппетит разыгрался. Однажды вместе со стрелочником Лепехиным Алексеем стащили из контейнера ящик с мануфактурой. А там сукно. У обоих аж руки затряслись от такой удачи. Ну и пошло-поехало. Младшего брата втянули.

А кончилось все совсем плохо. Однажды ночью влезли они с Алексеем по ошибке в воинский эшелон. Когда вспыхнул им в лицо фонарь, Лепехин кинулся сдуру убегать и схлопотал пулю. Никиту уложили лицом вниз и так держали с приставленным к спине штыком, пока не явилось начальство. Тогда с ним и случился детский грех — обмочился с перепугу, почему и кличку обидную получил. Шутка ли, под дулом час пролежать, нос к носу с еще теплым трупом приятеля! Сначала Болдыревым занялся особый отдел. Насмерть перепуганный Никита выложил все как на духу, и дело передали в прокуратуру. Учтя чистосердечное признание, Никите дали семь лет. Сергею — четыре. Суд состоялся после начала войны, Сергей сразу попросился на фронт. Но просьбу его не удовлетворили из-за отца, бывшего кулака, расстрелянного за убийство активиста в двадцать девятом году.

Сергей воспитывался в семье старшего брата, слушался его беспрекословно, но в последнее время начал все больше отдаляться от него. Надоели стоны Никиты по поводу конфискованного мотоцикла и коровы, бесконечные разговоры о том, что Валюха (она на шесть лет моложе мужа), пока он сидит, найдет хахаля, и пойдет тогда прахом все немалое хозяйство. Еще возмущало Сергея полное равнодушие Никиты к событиям, происходящим на фронте. Он догадывался, что брат хоть и боится прихода немцев (как они себя поведут — неизвестно), но в то же время втайне ждет их.

— Охо-хо-хо, — зевнул Гусь. — Вот холодина. Водки бы щас грамм по двести на рыло, а?

— Можно, — согласился Андрей. — А насчет того, чтобы оружие бросить да по одному разбегаться — это не пойдет. Немец через неделю до Урала дойдет, если все так рассуждать будут. Понадобится — станем пробиваться. Под немцем жизни не будет. Сегодня видели, что они с нашими делают...

Утром, еще больше измученные, побрели дальше. Дождь продолжал идти. От мокрой, холодной одежды бил озноб, не согревала даже быстрая ходьба. Коробков сильно кашлял, Сергей Болдырев, хоть и жаловался, но шел, держась за плечо брата.

Торопливо и вдруг заявила о себе первая военная осень, хотя шел только третий ее день. Конечно, будет еще впереди почти летнее тепло и погожее бабье лето с золотистыми паутинками в прозрачном нагретом воздухе. Но сейчас тяжело провисли над вершинами сосен влажные облака и сыпали вниз частым мелким дождиком. Капли воды монотонно шуршали о мох, о прелую многолетнюю хвою, напитывая ее хлюпающей по ногам влагой.

Переходя грейдер, увидели еще раз жуткую работу немецких летчиков. В кювете, задрав вверх копыта, лежала лошадь с разорванным брюхом, чуть подальше — искореженные остатки полуторки и обгоревший труп возле колес. Все вокруг изрыто воронками, заполненными мутной водой. Поодаль стояли еще несколько разбитых автомашин с распахнутыми дверками. В кабине одной из них копались двое. Это оказались красноармейцы из попавшей в окружение части. Андрея и Рогозина, подошедших к ним, они встретили настороженно. Неохотно сообщили, что немец прет сплошь на танках и автомобилях. Батальон их был рассеян два дня назад, и где сейчас остальные, один бог знает. В разбитых машинах они искали еду, а винтовки утопили, когда переплывали вчера через речку. Рассказывал высокий боец с длинным унылым лицом и в наброшенной на плечи офицерской плащ-палатке. Второй, обросший густой щетиной, в мокрой гимнастерке со споротыми петлицами, молчал, искоса поглядывая на Свиридова.

— Нашли что-нибудь? — спросил Андрей.

— Вот...

Высокий протянул ладонь, на которой лежала мятая консервная банка.

— И все?

— Тут до нас желающих, знаете, сколько было!

— Немцев сегодня не видели?

— Видели, — ответил красноармеец со споротыми петлицами. — Немцы везде сейчас. Это наших не видно. Бродим по лесам как волки.

— Петлицы почему сорвали, товарищ боец?

— А-а-а, — морщась, безнадежно махнул рукой красноармеец. — Тут от армии пух и перья летят, а вы про петлицы. За ветку, наверное, зацепил.

— Винтовки утопили, петлицы сорвали. С фашистом чем воевать будете, или в кустах собрались отсиживаться?

— Эх, вояки, мать вашу! — выругался Рогозин. — Глядеть на вас не хочется!

— Мы пойдем, товарищ лейтенант, — продолжая крутить в руках консервную банку, сказал высокий красноармеец. — И вы здесь долго не стойте, немцы по этой дороге иногда проезжают.

— Куда пойдете?

— Туда, — неопределенно показал он в сторону леса. — Своих искать...

— Дадут они вам за утерянное оружие!

Оба бойца, скользя по размытой земле, торопливо зашагали прочь. Свиридов и Рогозин обшарили ближайшие несколько машин, но ни оружия, ни еды не обнаружили, а уходить дальше Андрей поостерегся — в любую минуту могли появиться немцы. Кроме того, остальные уже почти час ждали под дождем на опушке леса.

Гусю повезло больше. Он притащил полные карманы патронов, две шинельные скатки и ракетницу, правда, без ракет. Одну шинель Гусь отдал Сергею Болдыреву, вторую надел сам. Она была ему велика, рукава свисали до колен, но Гусь заявил, что обрезать не собирается — так теплее.

— На поляне пушка стоит, — со смехом сообщил он. — Маленькая такая и снаряды к ней. Может, захватим?

Смех не поддержали.

— Куда ни глянь, кругом беда, — сказал Хижняк. — Совсем молоденькие ребята лежат. Мы с Витькой вон туда ходили, смотрели. Некоторые уже без сапог, постарался кто-то.

— Немцы, кто ж еще! — вскинулся Гусь. — Мы с мертвых ничего не брали. Если бы не дождь, похоронить можно было.

В тот день прошли немного. Через час на берегу небольшой речушки наткнулись на старую землянку, где, судя по остаткам рам от ульев, раньше жили пасечники. В центре землянки громоздился каменный очаг, который растопили деревянным хламом.

Разомлевшие во влажном тепле, все поснули, как мухи. Спали до самого вечера. Когда Андрей вышел из землянки, уже темнело. Место показалось ему укромным, и он решил, что трогаться сегодня, хоть дождь и перестал, никуда не надо, лучше как следует выспаться. Хуже дело обстояло с едой. На сколоченный из березовых плашек стол Гусь высыпал остатки харчей — пять или шесть давленых картофелин и ломоть хлеба.

— Негусто, — присвистнул Рогозин.

— Щей бы горяченьких!

— Н-да-а...

— Слышь, Андрей, — предложил Хижняк, — отсюда версты четыре до Нижнедевицкого. Я эти места хорошо знаю. Приятель тут у меня живет. Может, фельдшера найду, ну и поесть, само собой, принесу, а то сержант наш совсем доходит.

Все посмотрели на Бельчика, лежавшего на широкой лавке у окна. Грудь раненого высоко вздымалась, а в уголках рта закипала розовая слюна.

— А если к приятелю твоему сержанта отнести, пусть у него полежит? Опять-таки помощь медицинскую легче оказать. А сюда, глядишь, фельдшер и не пойдет, испугается.

Все это проговорил Коробков. Сказал, поморгал глазами и сам вроде бы застеснялся сказанного. Молчун он, бухгалтер Коробков Дмитрий Максимович. Редко когда из него слово выжмешь. И внешность самая для бухгалтера подходящая. Лысоватый, в очках, ямочка на подбородке, всегда выбритый, предупредительный, слова грубого не скажет. Не подумаешь, что такие аферы с двойной бухгалтерией мог заворачивать.

— Поговорю с ним, только сомневаюсь, что согласится. Семья у него большая, если кто из детишек проговорится, через час все село знать будет. Немцы за раненого небось по головке не погладят, очень просто к стенке прислонить могут.

— Сходить надо, — согласился Свиридов. — Может, и правда, фельдшера приведешь. Если не будет соглашаться, ты ему вот что пообещай. — Он расстегнул ремешок, снял наручные часы. — Хорошая машинка, нынешней весной купил. Кого возьмешь с собой, Василий Федотыч?

— Я пойду, — сейчас же вызвался Гусь.

— Сиди, балабол, — остановил его Хижняк, — болтливый ты шибко, уши от тебя болят. Коробков, сходишь со мной?

Бухгалтер неопределенно пожал плечами.

— Ну вот и договорились, — расценил его жест как согласие Хижняк.

Когда они ушли, в землянке на несколько минут воцарилась тишина, потом Гусь вполголоса затянул песню про молодого вора, который тоскует за решеткой и которого никто на свете не ждет. Голос у Гуся был жидкий, а слух вообще отсутствовал, но песню прослушали до конца.

Когда он затянул вторую, его бесцеремонно оборвал Рогозин.

— Заткнись! Воет как резаный...

Он поворочался на соломенной подстилке, потом, потягиваясь, окликнул Никиту Болдырева.

— Эй ты, охрана, как там тебя... — Он опять добавил непечатную кличку. — Расскажи, что ли, как в штаны напустил, хоть посмеемся.

Болдырев не ответил.

— Никах оглох? — не отставал Рогозин. — Или уши прочистить?

— Чего рассказывать, — угрюмо отозвался Никита. — Тебе бы штык к глотке, небось, и похуже случилось.

— Но-но, — окрикнул Рогозин. — Ты, папаша, не зарывайся, с вором разговариваешь, а не с какой-нибудь шушерой вроде твоего братца. Так, что ли, Гусь?

— Так, — буркнул обиженный Гусь.

— Никита, возьми у лейтенанта фляжку да сходи за водичкой.

Рогозин откровенно искал, к кому бы придраться.

— Хочешь пить, сходи сам, у меня ноги не казенные, — тихо, почти шепотом пробормотал Болдырев.

— Сходишь как миленький, — вкрадчиво пообещал Рогозин и вдруг рявкнул: — А ну шевелись, требуха!

Никита снова заворчал себе под нос, но поднялся и попросил у Свиридова:

— Товарищ лейтенант, дайте фляжку, пойду за водой схожу...

Рогозин не сомневался, что Свиридов сейчас вмешается и пошлет за водой его самого. Он приготовился отбрить лейтенанта, но тот подозвал Гуся:

— Виктор, возьми вот складной нож, пойди нарежь бересты для растопки.

По всем правилам воровской этики Витьке следовало поддержать Рогозина. Но Свиридов не дал ему времени осмыслить, а, передавая нож, уже обратился к Никите Болдыреву:

— Пойдем, Никита Андреич, запасем дровишек. Надо как следует одежду просушить.

На Рогозина он не обращал внимания, как будто его вообще не было. Пока они ходили за дровами, Рогозин ворочался на жесткой подстилке, все больше раздражаясь.

— Завел черт знает куда, — не выдержал он, обращаясь к Сергею Болдыреву, который лежал с другой стороны очага. — Не от голода загнемся, так немцы пришьют.

Сергей промолчал. Рогозин выругался, встал и начал ковырять в золе палкой. Когда Свиридов разжег огонь, он присел на корточки, проверил карабин, щелкнул затвором и, отставив его в сторону, позвал Гуся.

— Махнем в село? Самогоночкой разживемся да хоть в тепле переспим.

— А чего, здесь плохо, что ль? — отозвался Гусь. — Через часок-другой Хижняк с Коробком вернутся, поесть принесут. Зачем нам раскалываться, лучше уж всем вместе...

Андрей, раздевшись по пояс, встряхивал перед очагом гимнастерку. Гусь, сняв пиджак и шинель, тоже пытался пристроить их у огня. Рогозин подошел к Сергею Болдыреву.

— Слышь, Сергей, дай-ка твою шинель.

Сергей, с трудом сдерживавшийся все это время, вдруг вскипел:

— Чего ради я тебе шинель буду давать? За то, что ты выделываешься, как вша на гребешке, никого, кроме себя, за людей не считаешь? Братан почти на десять лет старше тебя, а ты его за водой, как собачонку, гонишь? Жалко, ты не меня послал, я б тебе, тварь, сказал!

Сергей уже почти не владел собой. Он стоял, держась одной рукой за стенку, вытянув раненую, обмотанную обрывками рубашки ногу.

— Война третий месяц идет. Сколько крови каждый день льется, а ты блатного из себя корчишь. Ну, ну, гордись, что полжизни за решеткой провел. Валяй куда хочешь, хоть к немцам, хоть к черту, только б морду твою не видеть. Понял?

— Понял, — усмехнулся Рогозин.

Шагнул к Сергею. Как он бил, в темноте, слегка подсвеченной пляшущими в очаге языками пламени, было не видно. Болдырев, лязгнув челюстью, ударился о стену и сполз на груду веток, принесенных для очага.

— Еще?

— Я тебе сейчас, тварь фашистская...

Сергей попытался подняться, видимо, задел раненую ногу, охнул, опять повалился на спину. К нему кинулся Никита.

— Чем он тебя, Серега?

Рогозин, отбросив его пинком, наклонился над Сергеем.

— Так кто я? Как ты меня назвал?

Андрей подошел к нему, слегка похлопал Рогозина по плечу и, когда тот повернулся, резким ударом в челюсть сбил его с ног. Не давая опомниться, поволок Рогозина к выходу, плечом вышиб ветхую дверь и выпихнул наружу.

— Охолонись чуток!

— Ну, мент...

Кинулся было на Свиридова, но лейтенант уже молча расстегивал висевшую на поясе кобуру. Этот жест Рогозин разглядел и в темноте. Остановился, отступил шага на три назад и оттуда высказал все, что думает о Свиридове и обо всех остальных ментах. Андрей выслушал ругань молча, потом протянул неопределенное «ну-ну» и, спрятав наган в кобуру, стал прилаживать дверь.

Рогозин, потоптавшись у землянки, ругнулся напоследок еще и поплелся в сторону деревни, которая редкой россыпью тусклых огоньков была видна с берега.

Глава VI

Приятель Хижняка жил на дальнем краю деревни. В одном из дворов залилась собака, побрехав немного, умолкла, но едва они сделали несколько шагов, как забесновались, бренча цепями, сразу не меньше десятка. Хижняк повел Коробкова в обход села, через овраг. Глинистые стенки были как мыльные. Пока через него перебирались, оба вывалялись в холодной вязкой глине. Затвор и ствол хижняковской винтовки забило так, что на оружие в случае опасности рассчитывать не приходилось.

Приятеля звали Петром. Приходу двух ночных гостей он не удивился, ко всякому привык за беспокойные эти месяцы. Позевывая, без лишних вопросов провел в избу, коротко приказал жене собрать на стол, шугнул выглянувших было из другой комнаты полусонных ребятишек.

Хижняк проводил взглядом миску с дымящейся картошкой, проглотил голодную слюну и, чтобы не смотреть на еду, стал расспрашивать Петра, можно ли найти в селе фельдшера и есть ли поблизости немцы. Тот рассказал, что фельдшер еще месяц назад исчез вместе с семьей, а немцы стоят только в одной хате — человек семь-восемь. Петр выпил вместе с гостями стакан самогонки. Пока Хижняк с Коробковым торопливо жевали, он катал между пальцами хлебный мякиш и уныло рассуждал, что немец, конечно, противник серьезный, и как все повернется, еще неизвестно. Раненого у себя оставить отказался, потому как село расположено на большаке, немцы часто туда-сюда шмыгают, как бы беды не вышло. Словно оправдываясь за свой страх, он не поскупился на харчи: дал с собой две ковриги ржаного хлеба, шматок сала килограмма на полтора и ведро картошки.

Назад шли не торопясь, разморенные сытной едой и выпивкой. Разговаривали о семьях, оставленных в городе. Коробков рассказывал, что боится за старшую дочь, в городе уже, наверное, немцы, а она девчонка видная, как бы беды не вышло. Хижняк спросил, правда ли, что он украл пятнадцать тысяч и куда можно такую кучу денег деть. Коробков ответил, что правда, даже больше, чем пятнадцать, а насчет того, как их потратить, за этим дело не станет. Он признался, что в областном центре есть у него женщина, у нее мальчишка, Санька, от него. Дом для них построил, несколько раз пытался совсем к ней уехать, а все детей жалко — двух дочерей и другого сына. А сейчас вообще неизвестно, что будет. То ли в тюрьме двенадцать лет сидеть, то ли назад в Приозерск бежать. Думал, думал — ничего не решил. Если убежать, то, когда свои вернутся, вообще несдобровать. Влупят по законам военного времени еще с десяток лет, и хоть вешайся. А с другой стороны, время сейчас такое, что амнистию очень даже просто заработать. Зачтут ведь, что к немцам не захотел бежать, хотя сделать это было просто.

— Веришь, что наши вернутся?

— Вернутся, — убежденно ответил Коробков. — Посмотри на Германию. Как клоп против России. Ну продвинутся еще на пятьсот верст, ну пусть на тысячу. Все равно завязнут. Шутка ли, на такую махину замахнулись!

— Дай-то бог! — вздохнул Хижняк. — Только когда это будет? Ведь не готовы мы к войне оказались. Лупят сейчас и в хвост и в гриву, вставляют ума через задние ворота.

По дороге встретили Рогозина. Что он делает один в лесу, Рогозин объяснять не стал. Узнав, что в мешке у Хижняка еда и даже самогон, он сразу к ним присоединился, и в землянку они вернулись втроем.

Впервые за эти дни они поужинали горячим. Гусь вместе со старшим Болдыревым накухарили ведро картофельной похлебки с салом. Горячее варево, обжигаясь, пили из консервных банок. Ложка оказалась у одного Свиридова. Самогонки досталось только губы помазать: половину бутылки Андрей оставил для перевязок, но хватило и этого. Все быстро осовели, начали клевать носами и, выкурив две самокрутки по кругу, завалились спать. О драке никто не вспомнил.

На следующий день, переходя поросший орешником овраг, они наткнулись на группу красноармейцев. Сильно окающий встревоженный голос окликнул их из-за кустов и приказал остановиться.

— Товарищ сержант! — позвал постовой, обращаясь, видимо, к кому-то из находящихся рядом людей. — Товарищ сержант! Тута люди...

Вместе с сержантом появился высокий костистый капитан, за ним еще несколько красноармейцев. С минуту капитан молча и бесстрастно рассматривал свиридовскую разномастную команду. В нем угадывался кадровый военный. Хромовые, тесно облегающие ногу сапоги были до блеска начищены, длинная, почти до колен, по тогдашней армейской моде гимнастерка застегнута на все пуговицы, на фоне загорелой шеи ослепительно-белой полоской выделялся краешек подшитого воротничка. Красноармейцы тоже под стать капитану — туго, по-уставному, затянуты ремнями, с подогнанными чехлами и подсумками. Капитан пожевал тонкими, плотно сжатыми губами и еще раз, уже с нескрываемой брезгливостью, смерил Андрея с головы до ног — от мятой фуражки с треснувшим козырьком до выпачканных сажей, прожженных в двух местах галифе.

— Драпаете?

Голос капитана был скрипуч и безразличен. Он мотнул белесыми редкими ресницами, передвинул дальше за спину тяжелую пистолетную кобуру. Сейчас Андрей разглядел, что он совсем рыжий — этот враждебно уставившийся на него военный со знаками различия сапера. Остро вспыхнувшая неприязнь к нему, такому же окруженцу, как и сам Свиридов, но почему-то присвоившему себе право быть судьей для других, заставила Андрея побледнеть от подступившей злости.

— Драпаете, — уже не спрашивая, а утверждая, произнес бесцветным голосом сапер.

— Зато вы изо всех сил воюете, — с трудом сдерживаясь, тихо сказал Андрей. — Да все по оврагам больше...

Капитан обернулся к сержанту, стоящему рядом:

— Посмотрите, Соловьев, на этот сброд! Оружие побросали, переоделись в какое-то тряпье, и дай бог ноги. Почему распустил людей, лейтенант?

— Без «тыканья» нельзя? — вскипел Андрей. — Я с вами за одним столом водку не пил, чего мне тыкаете?

Капитан снова повернулся к сержанту.

— Соловьев, возьмите автомат у лейтенанта.

Сержант, козырнув, шагнул вперед и положил руку на ствол ППШ. Андрей рывком сбросил ее:

— Назад!

Гусев потянул с плеча винтовку. Кто-то из красноармейцев клацнул затвором. За спиной у Свиридова негромко, но отчетливо выругался Рогозин.

— Кто вы такой? Почему ваши люди одеты не по форме? Что, разбегаться собрались?

Гусь засмеялся и толкнул Рогозина локтем.

— Во дает, начальник! Какую ему еще форму надо, штаны с лампасами, что ли?

— Помолчи, Гусев, — цыкнул на него Андрей. — Товарищ капитан, я оперуполномоченный уголовного розыска, а эти — следственно-арестованные и осужденные.

Он коротко пересказал капитану события последних дней, показал служебное удостоверение и попутный список. Сапер пробежал глазами фамилии, отпечатанные на тонком хрустком листке.

— Хижняк кто из вас будет?

— Я, — хмуро отозвался электрик.

— За что посадили?

— Там написано...

— Гляди, какой неразговорчивый! А все же?

— За пожар на заводе.

— Или, может, за вредительство? Понятно... А кто Рогозин?

— Ну я, а дальше что?

— Пять судимостей?

— Пять, — согласился Рогозин. — Много, да?

— Ну и ну, — неожиданно заулыбался капитан. И сразу, как по команде, улыбнулся сержант, а за ним и остальные красноармейцы, а кто-то даже засмеялся. Сапер подошел к носилкам, наклонился над раненым.

— Таня, поди сюда.

Между красноармейцами прошмыгнула маленькая румяная девчушка с санитарной сумкой. Все молча смотрели, как она осторожно перевернула Бельчика на бок, размотала и отбросила в сторону обрывки рубашки, которой его перевязали вчера, чем-то промыла раны и наложила новую повязку.

— Зря вы его таскаете, — тонким, почти детским голоском сказала она, — вредно ему. Раны кровоточат сильно.

— А куда деваться, — пожал плечами Андрей. — Не оставлять же.

— А почему бы и нет? — вмешался капитан. — Есть же в селах надежные люди, договоритесь с кем-нибудь. С раненым на руках линию фронта не перейдете, и его и себя погубите. Голодные, наверное? Зубков, покорми, если что осталось.

Пожилой толстый старшина с вислыми пегими усами налил каждому по черпаку жидкой пшенной каши с тушенкой из большого закопченного котла, стоявшего на углях, и, обозвав их растяпами за то, что ни у кого, кроме Свиридова, не оказалось ложки, выдал две штуки на всех — по очереди ешьте. Во всем здесь чувствовался порядок. И в том, что не жевали бойцы всухомятку, а, обстоятельно пообедав горячим, лежали и сидели на разостланных на траве шинелях, и что винтовки стояли аккуратными пирамидами и не видно было нервозной суеты, так характерной для первых месяцев войны. Двое красноармейцев даже пришивали подворотнички.

— Надолго устроились? — спросил Андрей, кивая на отдыхающих.

Старшина пошарил в кармане, не спеша достал часы, посмотрел на них.

— Через часок двигаемся...

— Издалека идете?

— Вообще-то из-под Смоленска, а есть которые и местные...

От старшины Свиридов узнал, что встретили они остатки отдельного саперного батальона, от которого остались ножки да рожки. Но командир у них, бывший начальник штаба, мужик что надо, с головой, с таким не пропадешь. Сначала их человек тридцать было, да столько же в пути пристало, глядишь, к линии фронта опять батальон наберется.

— Да нас еще косой десяток, — вставил Гусь.

— Это уж как капитан рассудит, — пожал плечами старшина. А Свиридов подумал, что если уж на довольствие поставили, то вопрос решен. Чем больше народу, тем легче пробиваться. Но капитан решил по-своему. Отозвав Андрея в сторону, он поинтересовался, куда тот собирается вести людей, достал карту-двухверстку, проследил направление по карте и снова спрятал ее в полевую сумку. Разговора о том чтобы принять их к себе, капитан, видимо, заводить не собирался. Прочитав немой вопрос в глазах Свиридова, усмехнулся краешком рта.

— С собой идти не предлагаю. Группа у меня большая — через линию фронта, наверное, придется прерываться с боем, а вы можете ухитриться где-нибудь в стыке проскользнуть.

— А если все же вместе? — помолчав, предложил Андрей. — Правда, у нас раненый...

— Дело не в нем, — поморщился капитан.

— Не хочет связываться, — сказал подошедший ближе Рогозин, — мы ведь зеки. Не доверяет...

— Не доверяю, — глядя в лицо Рогозину, подтвердил капитан. — Почему я должен доверять? Всю жизнь ты воровал, жил как паразит, за счет других, а теперь становишься в позу, чуть ли не гордишься этим. На тебя можно в бою положиться? Не знаешь? Я тоже не знаю. А у меня батальон, который я обязан довести до своих, чтобы опять воевать. Немцев гнать, понял?

— Понятно, — протянул Гусь, — куда уж нам до вас...

— Впрочем, вариант есть, — поколебавшись, предложил капитан. — Вы, лейтенант, поступаете под мою команду, но ваших людей я прикажу разоружить. Они пойдут под конвоем. Другого выхода в данной ситуации не вижу.

Сапер смотрел на Свиридова спокойными глазами, и ему становилось не по себе от непоколебимой убежденности капитана. Гусь присвистнул. Младший Болдырев, приоткрыв рот, испуганно следил за происходящим.

— Какой смысл, — пожал плечами Андрей, — отвлекать двух-трех бойцов на конвой. Если они не убежали до сих пор...

— Смысл есть большой. Мне, например, не все равно, выведу я из окружения боевую единицу... — он запнулся, подыскивая подходящую фразу, — или беспорядочную толпу случайных людей.

Теперь все смотрели на Свиридова.

— Нет, не пойдет, — медленно покачал головой он. Меняя тон, обернулся к стоящим за спиной: — Построиться!

Сергей Болдырев торопливо вскочил с земли. Его брат и Гусь взялись за носилки. Хижняк и Коробков встали рядом и подровнялись. Рогозин с винтовкой через плечо — впереди.

Капитан снова усмехнулся, скривив уголки губ, и коротко козырнул Свиридову.

— Счастливо добраться...

— Спасибо.

С полчаса шли молча. Гусь, кряхтя, обернулся к старшему Болдыреву:

— Стой. Эй, дед, иди-ка понеси... — обратился он к Хижняку.

Хижняк и Коробков сменили их.

— Спасибо, хоть пожрать дали, — снова нарушил молчание Гусь.

Ему никто не ответил, хотя думали, наверное, все об одном. А Свиридов сквозь смутную, еще до конца самому непонятную обиду, размышлял: хорошо, что их проняло. С такими людьми не часто это бывает.

Поздно вечером, на краю скошенного луга, возле курившегося туманом озерка, разворотили влажноватую сверху копну сена и без обычного трепа и возни зарылись в пахучую траву. Забываясь тяжелым, беспокойным сном, Андрей подумал, что спокойнее было бы идти ночью, но куда сунешься в темноте, совершенно не зная мест и имея на руках раненого? Да и не могли его сейчас поднять никакие мысли об опасности. Спать... спать... только спать...

Глава VII

То, чего опасался Свиридов, произошло на следующий день. Десятка два солдат в черной эсэсовской форме, рассыпавшись негустой цепью, прочесывали лес. Двигались они медленно, устало, видно, уходившись по оврагам и чащобам.

Обе группы увидели друг друга одновременно.

— Влипли, — прошептал Андрей, чувствуя, как звучно заколотилось в левой стороне груди.

Повинуясь негромкой картавой команде унтер-офицера, цепь напружинилась, подобралась, на секунду замерла, как приготовившийся к прыжку зверь, и быстро развернулась полукольцом, навстречу людям на опушке березняка.

— Рогозин, Гусев! Берите Бельчика и быстрее в лес! — срывая голос, закричал Свиридов. — Бегом! Вы все тоже. Хижняк, останешься со мной. Да быстрее же!

Хижняк, передергивая затвор, встал рядом с Андреем, но Рогозин вдруг кинулся к нему и начал выгребать у электрика из карманов желтые остроносые обоймы. Потом подтолкнул к носилкам.

— Топай, папашка! Уноси лапти, пока цел...

И себе не мог бы объяснить Рогозин, почему с такой карточной легкостью, словно играя, решил он свою судьбу. Может, было это всплеском обостренного честолюбия и многолетней привычки оставаться среди своих всегда первым, а может, смутно промелькнула и погасла не оформившаяся до конца мысль, что впервые за свою долгую путаную жизнь совершает он нечто единственно правильное, без чего не смог бы дальше чувствовать свое превосходство над другими. Кому, кроме него, оставаться? Оружие только у троих, а какой с Лаптя прок? Электрику почти пятьдесят, старик уже.

Умостившись за поваленной березовой лесиной, Рогозин удобно разбросал ноги и вжался щекой в прохладный приклад карабина.

Пятеро, унося раненого, торопливо шагали прочь. Гусь переложил ручку носилок с плеча на плечо, обернулся.

Свиридов, по-детски оттопырив нижнюю губу, лежал на боку и торопливо рвал на мелкие клочки какие-то бумаги. Потом стряхнул с рукава обрывки, пристроил перед собой автомат, улыбаясь, что-то сказал Рогозину и, щурясь, кивнул головой в сторону приближающихся черных фигур в треугольных поднятых капюшонах. Таким и запомнился навсегда Гусю...

Андрей долго вел на мушке солдата, бежавшего впереди. Когда стали различимы черты продолговатого выбритого лица, рывком потянул спусковой крючок. В ту же секунду отозвался карабин Рогозина. Эсэсовец, в которого он выстрелил, продолжал маячить на мушке, зато другой, трусивший следом, вытянул руки и боком опрокинулся на землю. В воздухе взбрыкнулись ноги, обутые в короткие сапоги. Тело темной грудой замерло в пожухлой траве.

— Готов, мать твою так! — крикнул Рогозин и, двинув затвором, выбросил дымящуюся гильзу.

Андрей не сразу понял, что его автомат поставлен на одиночную стрельбу, и, лихорадочно нажимая на спуск, сделал шесть или семь торопливых выстрелов. Они не достигли цели, но заставили немцев залечь где попало. Сразу наперегонки затрещали «шмайсеры». Разрывные пули цвинькали над головой, с треском лопались о березовые стволы, срезая мелкие ветки. По сигналу, поданному унтером, часть наступающих поднялась и, пригибаясь, побежала вперед, поддерживаемая огнем остального отряда. Свиридов перевел рычажок на стрельбу очередями.

— Жрите... жрите, — зашипел он.

Автомат бился в руках, выбрасывая желтый язык пламени, дробно отдавая в плечо тряской приклада. Эсэсовцы залегли. Вновь все огласилось суматошным грохотом двух десятков автоматов. От поваленной сосны, за которой лежали Свиридов и Рогозин, брызнули щепки. Они медленно отходили, давая возможность остальным шестерым скрыться в лесу.

— Слышь, Свиридов, — крикнул из-за дерева Рогозин. — Вот ведь как бывает! Никогда бы не поверил, если бы сказали, что вместе с ментом загнуться придется. Даже добровольно!

— Ни черта! — запальчиво отозвался Андрей. — Почему загибаться? Прорвемся...

Разрывная пуля звонко ударила о сухой пенек. Андрей отшатнулся, сыпанул в ответ короткой очередью. «У-и-инь!» — сдвоенно пропело над головой. Унтер-офицер на другой стороне поляны, прижимаясь к широкому дубовому стволу, лупил в него точными короткими очередями. Был виден только край надвинутой на лоб каски, обтянутой частой маскировочной сеткой, и левая рука, сжимающая длинный автоматный магазин. Андрей попытался высунуться — очередь снова хлестнула по пню. Двое солдат перебежками заходили слева. Он лег на траву и пополз прочь — пень пока прикрывал его. За кустом орешника Свиридов поднялся и, пригибаясь, перебежал по низине вправо. Теперь он хорошо видел унтера. Держа автомат у живота, немец тянул шею, высматривая место, где только что прятался Свиридов. Унтеру было лет двадцать. Небольшого роста, с широкоскулым напряженным лицом, он слегка шевелил стволом, ожидая, когда покажется русский...

Длинная, веером, очередь прошла через него на уровне пояса, выбила из рук автомат. Андрей отчетливо услышал хлюпающие хлопки пуль о живую плоть. Немец прижал ладони к животу, заплетая ногами, сделал несколько шагов и повалился лицом.

— Вот так, — бормотал Андрей, загоняя трясущимися пальцами новый диск. — Вот так...

— Свирид! Свирид! Слышишь, Свирид! — закричал из-за кустов Рогозин. — Ты где? Давай отрываться! Прилапошат нас здесь они!

Затравленно озираясь, он, не целясь, выпускал пулю за пулей. Грязный пот стекал по лицу, заливал глаза. Рогозин не вытирал его, только мотал головой, стряхивая с носа соленые капли.

— Свирид! Мент чертов! Ты слышишь или нет? — снова крикнул он. — Шабаш! Тикать надо, наши уже далеко, пропадем...

Он не успел закончить фразу. Андрей отчетливо разглядел, как на светлом пиджаке Рогозина, чуть ниже лопаток, черными безобидными кляксами отпечаталась косая строчка автоматной очереди.

От сильного удара в спину занялось дыхание. Рогозин зашатался и сел на траву.

— Как же это без меня, — зашептал он, ощупывая набухающую кровью ткань, с ужасом сознавая, что раны смертельные и все для него заканчивается здесь, в сумеречном, незнакомом лесу, среди мокрой осенней травы. Боль разливалась вверх по спине, к затылку, перехватила обручем голову. Сопротивляясь ей, Рогозин попытался встать, оттолкнулся сжатыми кулаками от земли, но тело ему уже не повиновалось. Закувыркались, словно в размытом калейдоскопе, ветви берез, перечеркнувшие осветленный розовый край предзакатного неба. Так быстро, словно не своя, а чужая жизнь разматывалась все быстрее и быстрее и осталось ее всего ничего. Где-то в глубине обреченного тела родился мучительный крик боли и страха и, так и не прозвучав, закончился долгим стоном.

Андрей, шатаясь, брел сквозь частый заболоченный осинник. Шестеро, наверное, уже были далеко, но теперь это ничего не меняло. Эсэсовцы приклеились к нему намертво, и редкие автоматные очереди, которыми огрызался Свиридов, не могли разорвать кольцо, замыкающееся вокруг него. Потом опустел второй диск, и Андрей отшвырнул бесполезный автомат. Доставая из кобуры наган, он загадал, успеет ли выстрелить последние семь пуль или все кончится раньше, и решил, что успеет...

Стрельба доносилась до них долго. Когда перешли вброд болотистую мочажину, поросшую редким кустарником, и присели на кочке отдышаться, автоматные очереди и хлопки одиночных выстрелов прервались приглушенным взрывом. Немного погодя послышался еще один взрыв. И все стихло.

Опустив носилки на траву, они молча сидели на корточках, словно чего-то ожидая. Гусь встрепенулся.

— Может, сходить туда? К ним?

Ему никто не ответил. Хижняк заворочался, закряхтел по-стариковски. Наверное, хотел что-то сказать, но не сказал. Поднялся, встал возле носилок, окликнул Коробкова:

— Берись, Максимыч. Надо идти.

...Все это рассказал щуплый, с белой выстриженной макушкой парень, перешедший линию фронта вместе с двумя другими на участке, который обороняла рота моего отца. Еще рассказал Гусев, что в ту же ночь умер от ран маленький сержант Бельчик, а когда переходили фронт, подорвался на мине бухгалтер Коробков, и смертельно испуганный Никита Болдырев со слезами вымолил, чтобы его, христа ради, отпустили от всей этой страсти домой. Младший брат с ним не пошел.

Отец смотрел на троих обросших недельной щетиной мужиков, жадно глотавших холодную кашу с бараниной, и думал, что с ними делать. Конечно, надо было вести их в особый отдел, но черт его знает, где он находился, особый отдел, когда даже со штабом полка третий день отсутствовала связь, а в роте людей оставалось чуть больше, чем в нормальном взводе.

Отцу еще не было двадцати. Ротой он командовал неделю.

— Ладно, — наконец сказал он. — Воюйте, а там видно будет.

И стали они воевать...

Старая мельница

До чего же мы были молоды. Закрой глаза, и вот они рядом, друзья моей юности, маленький наш городок на берегу сонной степной речки, запах сирени в неподвижном предвечернем воздухе, и островерхий обелиск с именами моих ровесников, и старая мельница, сложенная невесть когда из почерневших дубовых плах. Кажется, протяни руку и ощутишь под пальцами шершавую теплую кору огромного дуба за местом, куда мы ходили купаться...

Нет давно уже ни городка, ни речки — на десятки верст широким голубым зеркалом разлилась над ними Волга, перегороженная плотиной. Даже следа не осталось от старой мельницы, и по знакомому до боли склону сбегает к воде яблоневый сад. И друзей моих тоже почти не осталось. Мало кого пощадили две войны и шесть десятков не самых легких лет, прожитых страной. Но как недосягаемо близко то время...

Глава I

Нас прикрывал Сергей Москвин, помощник уездного военкома. Громоздкий неуклюжий «Льюис» в его руках грохотал гулко и торопливо, заставляя наших преследователей шарахаться за редкие корявые акации или торопливо падать во влажно-зеленую молодую траву. Москвин, присев, выщелкнул плоский тарелочный магазин, зашарил в брезентовой сумке, доставая следующий. Башлыков тоже остановился и дважды выстрелил из маузера. В трехстах шагах позади брызнули огоньками и секундой позже отозвались беспорядочным треском винтовочные хлопки. Пуля цвинькнула совсем рядом. Я плюхнулся на землю, прикрывая голову карабином. Башлыков рванул меня за воротник и показал рукой в сторону перелеска в пойменной лощине. За деревьями высилась бревенчатая водяная мельница с дощатой двускатной крышей.

— Не ложиться! Бегом к мельнице!

Прямухин сел, замотал головой.

— Не могу больше. Ногу подвернул...

Саня растерянно топтался вокруг него. Из-за бугра звонко ударил винтовочный обрез. Я наконец вспомнил, что у меня в руках карабин, и тоже выстрелил. Башлыков, скаля крупные белые зубы, навис своим огромным телом над Прямухиным.

— Вставай, контра, мать твою перетак! Пристрелю!

Штабс-капитан продолжал елозить по земле, завороженно уставившись в пляшущий перед глазами ствол маузера. Башлыков рывком поставил Прямухина на ноги и толкнул вперед.

Вот она, мельница. Мокрые дубовые бревна изъедены плесенью, дверь выбита, но это нам на руку — мы экономим несколько секунд. Когда последний из нас, Сергей Москвин, исчезает в дверном проеме, на поляну, скатившись с бугра, высыпают с полдесятка бандитов. Пули с глухим стуком вонзаются в стену.

Шел апрель двадцать первого года. Считалось, что война кончилась, но мирной эту весну назвать еще было нельзя. Бродили по степи остатки белогвардейских и казачьих частей, разношерстная братия из разгромленных банд Антонова, Вакулина и прочая откровенно уголовная публика. Редкий день проходил без стрельбы, пожаров и налетов на сельские Советы.

В то время я возил на старом, доставшемся от деникинцев автомобиле марки «Руссо-балт» начальника уездной милиции Ивана Михайловича Башлыкова. Шофер, прямо сказать, был из меня неважнецкий. Кое-как крутить баранку я научился в автомеханической мастерской в Царицыне, где проработал два года подмастерьем. Но лучшего водителя в нашем городке не нашлось, поэтому Башлыков и остальное уездное начальство, с которым ему приходилось делиться транспортом, терпеливо сносили мое присутствие за рулем единственного в городке автомобиля. Говорили, что раньше на нем ездил сам генерал Деникин, но я не верил — слишком обшарпанным выглядело это детище бывшего Русско-Балтийского завода, скрепленное проволокой, ржавыми болтами, с единственной треснувшей фарой впереди.

В Умет, дальнее степное село, мы выехали после тревожного письма, поступившего в уком партии. В нем говорилось, что в селе скрывается бывший белый офицер в немалом чине, по улицам открыто шляются дезертиры, агитируют против Советской власти, а в окрестностях объявилась банда некоего Кириллова. Председатель сельсовета запуган, и получается, что нет в Умете Советской власти.

Кроме Башлыкова, агента уголовного розыска Бориса Кедрича и восьми конных милиционеров выехали помощник военного комиссара Москвин и секретарь укома комсомола Люба Абрамцева.

Поначалу все складывалось удачно. Обошлось даже без стрельбы. Офицера обнаружили в доме Федулова Игната, бывшего церковного старосты. Долговязый, сутулый, с коротко стриженными седыми волосами, он назвался штабс-капитаном Прямухиным, бывшим командиром батареи из конного корпуса генерала Топоркова. Остальное предстояло выяснить.

В селе провели собрание, зачитали речь товарища Ленина на 10-м съезде. Оказывается, про отмену продразверстки мужики не знали, кто-то позаботился, чтобы газеты до села не дошли. Шуму это известие наделало немало — промитинговали до ночи. Выбрали нового председателя сельсовета, Тельнова Никифора, из бывших красноармейцев. Тот долго чесал затылок, отнекивался, ссылаясь на неграмотность, — видать по всему, боялся мужик, но в конце концов махнул рукой, мол, так и быть, согласен.

— Другого, посмелее, что ли, не могли найти? — спросил я вечером у Башлыкова. — Он после первого выстрела в погреб побежит прятаться!

— Где таких отчаянных, как ты, наберешь? — пожал плечами начальник милиции. — Мы приехали и уехали, а им здесь жить. Наша, кстати, вина, что боятся. Долго с бандитами возимся!

На подворьях богатых мужиков сделали обыск, нашли несколько винтовок, троих кулаков арестовали. Дезертиры, правда, успели удрать, но после хитрых окольных расспросов, какое наказание ждет их сыновей, отцы некоторых пообещали, что дезертиры явятся в уезд. Пусть только в тюрьму не сажают.

Тельнов подтвердил — точно явятся, как сев закончат, но и вы не обманите. На том и поладили.

Нас подстерегли на полпути в уезд.

Когда выбирались из заболоченной лощины, перегрелся мотор и вышибло паром пробку. Чтобы не маячить всем на бугре, Башлыков приказал восьми конным милиционерам, сопровождавшим арестованных кулаков, ехать к небольшой дубовой роще шагах в трехстах впереди и поджидать нас там. Штабс-капитана мы оставили с собой.

Едва они втянулись в дубняк, как началась стрельба. Через минуту из-за поворота вывернулся и поскакал в нашу сторону всадник, за ним бежали, стреляя на ходу, несколько человек. Конь закружился на месте и боком начал валиться на землю. Всадник, соскочив, побежал, размахивая руками.

— Санька, — ахнул я, вглядываясь в маленькую фигурку с путающейся под ногами огромной саблей.

Саня Василенко! Один из милиционеров, мой давнишний, закадычный друг.

— Заса-да-а! — крикнул Саня. — Назад!

Только куда назад? За спиной заболоченная лощина, из которой мы едва выбрались, а впереди, из-за деревьев, выскакивали новые вооруженные люди и торопливые вспышки ввинчивали над головами жадный свист пуль.

Вот так мы и оказались запертыми в заброшенной мельнице на берегу небольшой речки с домашне-уютным именем Тишанка.

Бандиты, выскочившие было на поляну перед мельницей, повернули назад. Башлыков и Москвин стреляли им вслед через дверной проем. Шагах в сорока возился, пытаясь подняться, человек в черном лакированном картузе. Рядом с ним лежал обрез. Бандит подтянул колени к груди и замер. Из-за деревьев снова затрещали выстрелы. Москвин втащил пулемет за простенок. Башлыков, загнанно дыша, вытирал пот с наморщенного лба.

— Съели? — переводя дыхание, проворчал он. Тяжело опустился на корточки и поманил к себе Саню. — Наши еще кто спаслись?

Саня Василенко, по прозвищу Хохленок, чернявый, небольшого росточка, моргает влажными блестящими глазами.

— Наверное, нет, Иван Михайлович. Как ударили — половина сразу с коней послетала. Мне Володя Гудумака кричит, мол, скачи, остальных предупреди. Я бы не ушел, — почти жалобно говорит Саня, — уже шашку из ножен вынул, а он опять: «Скачи!» Ну, я и поскакал. Их было человек тридцать, а может, больше, — помолчав, добавляет Саня. — Как из-под земли выросли...

Башлыков склеивает самокрутку. Я вижу, как подрагивают его корявые, обожженные до черноты от многолетней работы с металлом пальцы. Жалко ребят. Только разве знаешь, что тебя подстерегает. И дозорный впереди ехал, и оружие наготове, а вот недоглядели, и остались все семеро там лежать. Хорошо, если сразу погибли и живыми бандитам не достались. Нашему брату милиционеру от них легкой смерти ждать не приходится.

Иван Михайлович поднимается, натягивает на бритую голову картуз с ободранной малиновой звездочкой и расставляет нас по местам. Мне достается окно на втором этаже, у соседнего — Сергей Москвин. Борис Кедрич тоже на нашем этаже — обеспечивает тыл. Остальные — внизу. Прямухина запираем в погреб. Там по щиколотку воды и валяются несколько пустых бочек. Ничего, пересидит!

Мельница занимает выгодное положение на открытом со всех сторон правом берегу речки. В сотне шагов, выше по течению, тянутся остатки плетня, за ним несколько развесистых старых ив. Чуть дальше начинается густой пойменный подлесок, в котором скапливаются бандиты. Один хороший бросок — и они у мельницы. С правой стороны, если встать лицом к плетню, нас защищает Тишанка, перегороженная старой бревенчатой плотиной. Огромные дубовые бревна покрыты лишайником, колесо заклинено, но сама плотина вполне исправна. В одном месте я даже замечаю недавно прибитую доску. Кто-то, видно, не теряет надежды опять пустить мельницу, хотя года два-три она бездействует. Наверху, за плотиной, речка далеко залила пойменный лес, ниже по течению, с нашей стороны, полверсты открытого травянистого берега. Отсюда подобраться незамеченным трудно.

Пронзительно скрипит лестница, ведущая на первый этаж. Башлыков подходит к моему окну и начинает разглядывать в бинокль лес.

— Копошатся, — он кивает головой в сторону плетня. — Как у тебя с патронами, Федя?

Лицо у начальника милиции осунувшееся, с темными полукружьями под глазами. Он еще не отошел от воспаления легких. Осенью, в Крыму, у Ивана Михайловича убили сына, и вот теперь гибель наших семи ребят. Мне очень хочется хоть чем-нибудь утешить его, и я с готовностью вытряхиваю содержимое своей брезентовой сумки. Наклонившись, мы вместе считаем тусклые запыленные обоймы и одиночные патроны, раскладывая их отдельно от резиновых прокладок, гаек, ключей и прочей шоферской премудрости. Тридцать восемь штук и плюс четыре в карабине. Патроны для нагана хранятся отдельно, в кармане куртки. Перекатывая в горсти, показываю их Башлыкову.

— Вот еще одиннадцать штук. Хватит пока.

Вид у меня самодовольный. Иван Михайлович усмехается и подходит к Сергею. У того осталось четыре с половиной «льюисовских» диска и штук двадцать патронов к американскому никелированному «кольту».

— Не высовывайтесь! — говорит Башлыков. — Сергей, ты за ребятами приглядывай. Необстрелянный молодняк. И главное — берегите патроны. Пока они есть — будем жить. А кончатся... — Он коротко рубит ладонью сверху вниз. — Поняли?

Чего не понять? Не маленький. А вот покровительственное: «Сергей, приглядывай за ребятами» — мне совсем не нравится. Неизвестно, кому за кем приглядывать придется. Как бы у бывшего офицера дворянская кровь не взыграла! Я исподлобья бросаю взгляд в сторону Москвина.

Сергей, наверное, не догадывается о моих мыслях. Встретившись со мной глазами, подмигивает.

— Есть хочешь?

— Хочу, — вырывается помимо воли.

Он достает из кармана щегольски ушитого офицерского френча сухарь и разламывает на три части.

— Держи! Борис, шагай сюда!

Борис Кедрич, появившийся в двери, ловит свою долю и тут же запихивает ее в рот.

— Все нормально?

— Угу, — мычит он, с хрустом разгрызая сухарь, — с моей стороны открытое место, вряд ли полезут.

Он снова исчезает за перегородкой. А мне становится стыдно, что я так плохо подумал о Сергее. Хороший он человек, простой, только жизнь у него путаная получилась. Родители из буржуев, воевал, говорят, раньше у белых, потом перешел в Красную Армию. К нам его прислали месяца три назад с Южного фронта, где он занимал должность командира батальона.

— Сергей, правда, что ты у белых служил?

Москвин лет на восемь старше меня, но я обращаюсь к нему на «ты». Если порвал со своим классом, пусть привыкает к пролетарскому обращению

— Правда.

Он отвечает негромко, но и не шепотом, не боясь быть услышанным внизу. Я жду пояснений, но Москвин молчит.

— Мобилизовали, да?

Слово трудное, и я, чертыхаясь, произношу его в три приема.

— Нет, не мобилизовали, — четко и, как мне кажется, с насмешкой отвечает он, — добровольно пошел.

Я растерянно моргаю глазами. Сергей, примостившись на чурбаке, наблюдает за поляной. Его спокойствие начинает меня бесить.

— До больших чинов, наверное, дослужился?

— Не очень. Поручика в шестнадцатом дали, выше не поднялся.

— А теперь, значит, к нам перешел?

Я откровенно ищу ссоры. Сергей, повернув голову, внимательно смотрит на меня.

— Поговорим в другой раз, хорошо?

Москвин мог бы оборвать меня. Он все же немалый начальник — помощник уездного военкома, а я всего-навсего милиционер, но Сергей говорит со мной невозмутимо и даже дружелюбно. Я отвожу глаза и начинаю старательно тереть рукавом затвор карабина.

Глава II

По склону, огибая мельницу, проскакали десятка полтора всадников. Бандиты приветствовали подкрепление дружной пальбой.

— Ну, держитесь, краснопузые!

Длинная очередь прошла на уровне окон второго этажа. Ого! У них и пулемет имеется. Прижимаясь щекой к полу, я почти физически ощутил шлепки пуль о наружную поверхность бревен в полуметре от головы. Над самым ухом загрохотал «Льюис». Я, тоже привстав, выстрелил в сторону леса.

Из-за плетня снова заорали:

— Эй, вы, сдавайтесь, пока ваш сарай не подожгли! Тогда поздно будет!

И еще через минуту уже другой голос:

— А с тебя, Башлык, шкуру на барабан сдерем, если подполковника тронешь!

Вот это новость! Наш штабс-капитан оказался подполковником. Может, из-за него вся каша и заварилась?

Постреляв с полчаса, бандиты угомонились. Сообразили: больших потерь будет стоить, если лезть в открытую на пулемет.

За это время мы успели укрепить первый этаж. Выломали кусок перегородки, заложили дверной проем и оба окна, оставив узкие бойницы для стрельбы. У Любы Абрамцевой и Бориса Кедрича только наганы и по два десятка патронов.

— Лень было винтовку прихватить? — хмуро спросил Иван Михайлович, оглядев с головы до ног Бориса Кедрича. — Все красуешься, начальника из себя ставишь...

Борис, опустив глаза, ковыряет пол носком узкого хромового сапога со шпорами.

— И-е-эх, кавалерист! — махнув рукой, окончательно добивает его Башлыков. Мы-то все знаем, что несмотря на блестящие шпоры и бравый вид, Кедрич верхом ездит плохо и старается это скрыть. Боится авторитет потерять. Как же, будущий помощник начальника милиции.

Вообще-то вопрос о его назначении еще не решен. Но мы знаем, что Костю Фролова, прежнего помощника по секретно-оперативной части, после выхода из госпиталя переводят в губернию и Кедрич уже второй месяц исполняет его обязанности. Костя попроще. А этот уже и курткой с галифе кожаными обзавелся, и покрикивать кое на кого начинает. Правильно его Иван Михайлович осаживает!

Самый запасливый — Хохленок. У него карабин, восемьдесят патронов и две гранаты.

— Ну, ничего, ребята, день-другой продержимся, — подытоживает Башлыков, — а там наши подоспеют. Кто нас окружил? Белые недобитки да кулачье. Потеряли мы бдительность, поэтому семь наших лучших товарищей погибли, но верх эта белогвардейская свора не возьмет. Всегда мы их били и сейчас не поддадимся, так, что ли?

— Так! — хором соглашаемся мы.

— Смотреть в оба, — продолжает Иван Михайлович, — сегодня веселая ночь будет. Видно, очень ценный для них человек этот капитан-подполковник, если рискнули средь бела дня напасть. С ним мы позже поговорим, чем он в наших краях занимался. Бандиты, мне кажется, полезут со стороны плетня — это самое опасное место. Могут атаковать через плотину. Здесь ближе до леса, легче скапливаться, но плотина узкая, толпой не побежишь, а поодиночке их сколько угодно перещелкать можно. Спать ночью не придется, с рассветом отдохнем. Сергей, ты человек военный, давай свои соображения.

Москвин встает, поправляет широкий кожаный ремень с кобурой.

— С оценкой обстановки согласен. Самые опасные места — плотина и бывший огород, примыкающий к плетню. Если подпустим бандитов к мельнице, нас забросают гранатами. Значит, основная задача — близко их не подпускать. Самый надежный способ расправиться с нами — поджечь мельницу. Только неизвестно, рискнут ли они это сделать — может сгореть их подполковник. Но как бы ни было, ночью придется тяжко, погода пасмурная, ни луны, ни звезд.

Сергей говорит по-военному коротко и четко. Объясняет, где кому находиться и что делать. Все же хорошо, что с нами Москвин. В военном деле опыта ему не занимать — две войны за спиной.

— Но я все же рассчитываю, что завтра подоспеет помощь из уезда, — заканчивает Сергей, — стрельба была сильная, наверняка кто-нибудь даст знать в город.

А я вдруг вспоминаю исчезновение московского продотряда прошлой осенью. Полтора десятка человек с пулеметом, лошадьми, подводами исчезли. До сих пор ни слуху ни духу — как в омут канули.

Мы занимаем свои места. На втором этаже я и Борис Кедрич. Москвин с остальными продолжают укреплять двери и окна первого этажа. Кедрич, как старший, наблюдает за подлеском, в котором скапливаются бандиты. С моей стороны бандиты вряд ли полезут — негде прятаться. Двое залегли шагах в трехстах за бугорком. Лежать без дела скучно, и они по очереди тянут шеи, пытаясь разглядеть, что у нас происходит. В отличие от остальной компании, оба достаточно благоразумны, не шумят, не стреляют. Я их тоже не трогаю.

Со стороны плетня снова бухают выстрелы. Одна из пуль пробивает толстую перегородку и, отскочив от дубового бревна, шлепается к моим ногам. Из-за речки тоже открывают огонь. Я сажусь на пол. Обрадовались, гады, что патронами у наших товарищей погибших разжились! А нам приходится экономить.

Начинается дождь. Я передвигаюсь на другое место, продолжая следить за речкой. На поверхности мутной воды появляются и тут же лопаются бесчисленные пузырьки. К нам поднимаются Сергей и Люба. Башлыков с Саней остаются на первом этаже.

Мы с Москвиным занимаем половину, выходящую на огород. Постепенно смеркается. Скоро становится темно. Монотонно бормочет дождь. До боли в глазах вглядываюсь перед собой, но ничего не вижу, только вдали еще можно различить едва заметные силуэты деревьев. Время, кажется, стоит на месте.

— Федя, — негромко окликает меня Сергей. — Не спишь?

— Не-е-е... сколько времени?

— Половина двенадцатого.

Мы снова замолкаем. В соседней комнате о чем-то перешептываются Люба Абрамцева и Борис. Я начинаю невольно прислушиваться. Дело в том, что мы с Саней Василенко безнадежно влюблены в нашего секретаря укома, но мужественно решили друг другу не мешать — пусть выбирает сама. Своего друга серьезным соперником я не считал. Хохленок на полголовы ниже ее, так что в выборе Любы я не сомневался. Тут еще Борис лезет со своими старорежимными стишками.

Я недолюбливаю Кедрича, и дело не в том, что он не наш, не из рабочих. Отец у него врач, уважаемый в городе человек. В детстве Борис, конечно, на такую гольтепу, как мы с Хохленком, и внимания не обращал. В собственном экипаже в гимназию ездил, дом двухэтажный. Но где-то в глубине души я сознаю, что моя неприязнь к нему несправедлива. Он неплохой парень. При белых помогал нашим, рисковал. А год назад ушел от родителей. Не захотел в буржуйском двухэтажном доме жить. Борис, конечно, далеко пойдет. Грамотный, гимназию закончил, расторопный, поэтому его помощником начальника милиции назначают. С ним и поговорить интересно. Книг много прочитал, начнет рассказывать — заслушаешься. А с меня чего взять? До тринадцати лет собакам хвосты крутил, а после в механической мастерской с моторами возился.

Как ни смешно вспоминать сейчас, с расстояния в шестьдесят лет, но сильнее всего в эту ночь меня мучила ревность. Черт знает что в голову лезло. И как меня в гробу, обложенного цветами, несут, а Люба, первая моя любовь, слезы запоздалые надо мной льет, и прочая тому подобная ерунда.

Глава III

С бугра катился к мельнице быстрый топот копыт. Я перебежал к боковому окну, вскинул карабин. Из кустов ударили выстрелы. Атака? За перегородкой — торопливые револьверные хлопки. Сильный грохот и мгновенная вспышка над самым окном швырнули меня на пол. Секундой позже глухо, сквозь звон в ушах, загремел «Льюис». Внизу что-то горело. Я поднялся и на четвереньках подполз к окну. За обломками саманного сарая в багровых отблесках пламени билась лошадь. Рядом лежал человек в задравшейся до подмышек рубахе. Как мы догадались, он швырнул в мельницу на скаку флягу с керосином, но и сам далеко не ушел. Расплескавшаяся от взрыва жидкость огненным ковром покрыла площадки перед мельницей, треща горели бревенчатые стены. Нас было хорошо видно, пули летели точно в окна. Но огонь мешал и нападавшим. Когда несколько человек выскочили на освещенную поляну, мы встретили их выстрелами. Бандиты бросились назад, волоча одного под руки.

Пламя вскоре погасло, непросто поджечь бревна, намокшие за несколько слякотных недель, но вновь сомкнувшаяся темнота стала для нас не меньшим врагом. Нападавшие сумели приблизиться вплотную и выбить гранатами дверь и грузовые ворота. Наверное, это был самый опасный момент. Даже наутро я не смог восстановить последовательность ночной схватки. Вспышками врезались в память крики метавшихся внизу людей, взрывы гранат и несмолкаемый грохот ручного пулемета. Помню, как мелькнуло в мгновенном отблеске взрыва бородатое, с широко открытым ртом лицо, и, прежде чем его поглотила темнота, я успел выстрелить из нагана. Кто-то, всхлипывая тонко, по-поросячьи тянул на одной ноте: «У-уи-и-и...», и выкрикивал между выстрелами Хохленок: «Съели, гады!»

Оно было очень тихим, без ветра и птичьего пения, это раннее апрельское утро. Над лесом медленно вставал блеклый, затушеванный мокрой облачной пеленой рассвет. Темнота, растворяясь, стекала по ложбине между набрякшими влагой огромными ивами. Дождь прекратился. Было слышно, как звонко шлепают, срываясь с крыши, крупные капли.

Меня колотила мелкая, никак не унимающаяся дрожь. Тряслись руки, голова и даже колени. В руке ходуном ходил наган, в котором не осталось ни одного патрона.

— Расслабься, — сказал Сергей. — И револьвер положи, а то влепишь ненароком пулю.

Он сидел на чурбаке, голый по пояс. Люба Абрамцева бинтовала ему грудь длинной белой тряпкой.

— Не-е з-заряжен, — лязгнув зубами, отозвался я.

— Тогда заряди, — предложил Борис, сворачивая самокрутку.

Из люка высунулся Башлыков. Кожаная куртка висела на плечах внакидку. Я разглядел, что правая рука у него выше локтя замотана обрывком нательной рубашки. Поверх гимнастерки разводами проступила кровь.

— Живы, ребята?

— Еще как живы!

— А Федя от злости зубами простучаться не может. Ох и сердитый...

Это проговорил Борис. Люба Абрамцева засмеялась. Я хотел ввернуть в ответ что-нибудь едкое, но ничего не придумал и, клацнув напоследок, сжал челюсти.

— Молодцы, ребята, — присаживаясь рядом, сказал Башлыков, — какие вы все молодцы. Я же говорил, сломают они о нас зубы.

Москвин был ранен в бок. Пуля перебила ребро. Он сидел, откинув голову, часто-часто двигая кадыком, крупные капли пота собирались на лбу.

Тогда я не понимал, что во многом успеху боя мы были обязаны Сергею. В кажущейся ночной неразберихе он успевал принимать единственно правильные решения, ставил нас туда, откуда угрожала наибольшая опасность, с ловкостью опытного пулеметчика орудовал своим «Льюисом», не давая бандитам ворваться в мельницу. Сергей вел бой по всем правилам приобретенного за две войны искусства и выиграл его.

— Ерунда, — морщась, сказал он, — ребра — это ерунда. В шестнадцатом под Станиславом мне перебило осколком сразу три. Выкарабкался...

Наша секретарь, моргая, смотрела на Москвина, и мне показалось, она вот-вот заплачет.

За ночь мы израсходовали половину боеприпасов. К пулемету осталось два магазина. Бандитам этот бой обошелся недешево. Неизвестно, сколько убитых и раненых они унесли с собой, но два тела так и остались лежать у мельницы. В качестве трофеев нам достался обрез, штук двадцать патронов и самодельная бомба с веревочным фитилем.

Один из убитых, рыжеусый парень в распахнутом пиджаке, лежал поперек выбитых грузовых ворот. По-детски приоткрытый рот обнажал полоску белых, испачканных кровью зубов.

— Совсем мальчишка, — проговорил Башлыков, — лет восемнадцать. Паршивое дело, когда отцы дольше своих детей живут... Непорядок в природе.

Иван Михайлович, наверное, опять подумал о своем сыне. Он погиб уже после того, как из Новороссийска ушел последний пароход с белыми. Его убили ночью в освобожденном городе во время патрулирования выстрелом в спину. Так написал Ивану Михайловичу земляк.

Очень хотелось пить. Выход из положения нашел Борис. Единственную имевшуюся фляжку привязали к длинной бечевке и, утяжелив болтом, стали забрасывать в речку. С левого берега ударили несколько выстрелов, но занятие свое мы не прекращали, пока все не напились.

На обломке широкой доски Люба разложила остатки провизии: три сморщенных вареных картофелины, узелок с солью и горбушку хлеба. Башлыков извлек из полевой сумки луковицу. Остальные тоже стали добросовестно шарить в карманах, но съестного больше не оказалось. Коврига хлеба и несколько печеных яиц, подаренные нам на дорогу председателем сельсовета, остались под сиденьем в машине.

— Всё, что ли? — бодро крикнул Саня. — Ну, тогда расступись, народ!

Он развязал свой плотно набитый вещмешок и, перевернув над доской, резко встряхнул.

Посыпались какие-то тряпки, свертки, мешочки, котелок.

— Портянки ни к чему, — бормотал Хохленок, запихивая часть вещей обратно, — компас тоже не нужен, а это очень даже пригодится.

Саня торжествующе оглядел нас и хлопнул ладонью по тугому полотняному мешочку.

— Мука тут и сало: распоряжайся, Любаша!

Неожиданно повисшее молчание заставило Хохленка завертеть головой. Стало так тихо, что до нас донеслись даже отдельные слова, которыми перебрасывались бандиты. Я, удивленный молчанием остальных, кивнул на мешочек.

— Затирухи можно сварить. Я раньше...

Мне не удалось сообщить о том, какую замечательную затируху я умею готовить.

— Откуда взял? — тихо спросила Люба. — У кого?

Гася улыбку, Хохленок растерянно моргнул.

— Обменял.

Тонкий палец нашего любимого боевого секретаря гневно уставился в сторону бруска сала, завернутого в обрывок цветастой тряпицы. Хорошее сало. Не толстое, с мясной прожилкой, как раз такое мне больше всего и нравится. Я малодушно сглотнул слюну.

— Кулаки угостили? А мука, небось, пшеничная?

— Пшеничная, — машинально подтвердил Саня и, вскочив, торопливо заговорил: — Вы не подумайте, ребята. Я сменял. Муку, значит, на напильник, а сало за петли дверные и шурупы, — он показал пальцем, какие были шурупы, — от отца остались, а я...

— У кого сменял? — перебил его Башлыков.

— Семья большая, — продолжал объяснять упавшим голосом Хохленок, — мать, двое братишек, сестра... Сестренка болеет. Сердце разрывается на нее глядеть. Ну я и решил... У одного середняка железки, значит, на харчи поменял. А к кулакам я и близко не подходил, ей-богу!

Сложив пальцы щепоткой, он понес было их ко лбу, но вовремя опомнился и почесал переносицу.

— Бога вспомнил, — недобро усмехнулась Люба, — а про то, что ты комсомолец, забыл? Поехали выполнять важное задание, а у Василенко на уме, как бы железяки повыгоднее сбыть!

— Нехорошо получается, — подал голос Борис, — не по-комсомольски.

— Ты слышал про Булаткина? — спросила Люба. — Он работал у нас в укоме. Мы исключили его из комсомола за то, что он, выехав в село, поужинал и остался ночевать у кулака. И правильно, я считаю, исключили. Его послали политику Советской власти разъяснять, а он у злейших врагов революции пышками с каймаком угощается! В общем, я предлагаю, — она рубит маленьким кулаком воздух, — провести открытое комсомольское собрание и принципиально решить вопрос, достоин ли такой, как Василенко, быть в рядах комсомола.

Уничтожающий взгляд в сторону Сани. Тот сидит, съежившись, с красными ушами.

— Он же не хотел, — неуверенно бормочу я, — у него сестренка маленькая болеет, я сам видел. А братишки...

— А ты, Зайцев, поддерживаешь его, значит? — Васильковые глаза секретаря обжигают меня своей непримиримостью.

Красивые у Любы глаза.

— Да нет, — пожимаю я плечами. — Зря он, конечно...

— Кто за собрание?

Люба поднимает руку, за ней Борис. Последним, отводя взгляд от Хохленка, я.

— Отставить собрание, — негромко говорит Башлыков и разворачивает сало.

Я чувствую, как рот наполняется слюной, и снова непроизвольно сглатываю.

Увесистый шматок. Фунта полтора, не меньше. И шкурка копченая.

— Поступок Василенко я не одобряю. В барахольщиков превращаться — последнее дело. Когда вернемся, обсудим его поведение. Но не сейчас. Положение в семье у него действительно тяжелое, и наша вина, что мы порой забываем о людях. Решим так: сало и муку пускаем в общий котел, взаимообразно, конечно, когда вернемся — отдадим. А ты, Федя, готовь свою знаменитую затируху! Борис — наблюдать за окнами, остальные — отдыхать!

— Не понимаю, — передергивает плечами Люба, — вы член партии и допускаете такую снисходительность к мелкобуржуазным выходкам. Я кулацкие продукты есть отказываюсь!

И, фыркнув, идет в другую половину.

— Я тоже, — поднимается со своего места Борис и скрывается вслед за нашим непримиримым секретарем.

Опять они вдвоем. Я вздыхаю и взвешиваю на вытянутой руке тяжелый мешочек. По крайней мере, от голода не пропадем.

Глава IV

В тот день нас почти не тревожили. Бандиты развели костры и, наверное, готовили еду. Москвин, Саня и Люба спали. Иван Михайлович и Борис тихо разговаривали с Прямухиным. Я лежал и наблюдал за ними, пытаясь уловить, о чем идет речь. Подполковник сидел со связанными руками и ловко перекатывал во рту дымящуюся цигарку. Раза два он даже засмеялся, откидывая назад тяжелую лобастую голову. Башлыков с Кедричем тоже смеялись. Если бы не связанные руки, можно было подумать, что беседуют друзья.

— Эй, краснюки, — закричали из-за деревьев, — не стреляйте! Сейчас вам письмо принесут.

Я бросился к окну. От плетня торопливо шагал в нашу сторону высокий, очень худой старик с клочковатой бородой, высматривая что-то впереди. Последние метры он почти бежал. У опрокинутых ворот, на которых лежал убитый парень, старик остановился и, не сгибаясь, столбом опустился на колени.

— Сынку... сынку мий, Степане...

Комкая в руках облезлую солдатскую папаху, он водил трясущимися пальцами над лицом убитого, словно боясь к нему притронуться. Сквозь редкие волосы просвечивала по-детски розовая макушка.

— Сынку-у-у...

Он поднял голову и, моргая слезящимися глазами, протянул свернутую бумажку.

— Ци нелюди запыску казалы передать. А вы мени сына дозвольте забраты. Змилуйтесь, ради бога.

Башлыков, появившись в проеме ворот, взял бумажку и снова отступил за стену.

— Так я визьму Степана?

— Бери...

Старик перехватил мертвое тело и, взвалив на плечо, медленно зашагал в сторону леса, шатаясь под тяжестью страшной ноши.

На чистой стороне титульного книжного листа — несколько корявых строчек: «Башлык, отдай офицера. Сразу уйдем. Благородное слово. Иначе всем смерть будет. Ответ жду через час. Кириллов».

— Ну, что надумали? — прокричали из леса.

— Предлагаю по-другому, — сложил рупором руки начальник милиции, — выходите и сдавайтесь. Кто не участвовал в расправах над советскими гражданами, будет помилован.

Ему ответили руганью.

— Живьем спалим, а девку...

Хрипатый голос из перелеска стал рассказывать, что они собираются сделать с нашим секретарем, когда она попадет им в руки. Люба, затравленно озираясь по сторонам, вдруг всхлипнула и, зажав лицо ладонями, выскочила из комнаты. От подступившего к горлу бешенства стало трудно дышать. Я рванул воротник рубашки, заикаясь, крикнул:

— Заткнитесь, гады! Черта с д-два вы нас возьмете!

В лесу дружно заржали.

— Не боись, паря, и тебе достанется. Дадим перед смертью попробовать!

Сергей взял приставленный к стене карабин и молча полез по узкой лестнице на чердак. Из-за ив продолжали неутомимо выкрикивать похабщину.

Выстрел над головой ударил сухо и четко. Голос поперхнулся, наступила тишина.

— Мишку убили! — ахнул кто-то.

— Ах, б...!

— Даешь комиссаров!

Поднялась суматошная стрельба.

Из окошка потянуло сырым, настоянным на прелой прошлогодней траве ветерком. Клочья облаков гнало за речку. Степь, внезапно осветившаяся косым солнечным лучом, заблестела, залоснилась разноцветными, коричневыми, зелеными, желтыми лоскутами.

Мы с Хохленком сидели друг против друга и молча курили. Внизу Иван Михайлович и Борис опять о чем-то разговаривали с Прямухиным.

— Ценный он для Кириллова человек. Гляди, как бандиты за него цепляются. Не боятся даже, что их здесь окружить могут.

— Кого бояться? — вскинул темно-сливовые глаза Саня. — В поселке никого не осталось, а пока из Царицына подмога придет...

Он безнадежно махнул рукой. Действительно, не от кого помощи ждать.

Весь воинский гарнизон нашего уезда состоял из двух пехотных взводов и военного полуэскадрона. Пехота город охраняет, а кавалеристы неделями из степи не вылезают — гоняются за остатками банд. Есть еще небольшой чоновский отряд, где он сейчас?

— Интересно, рассказал им чего-нибудь этот гад?

— Я у Бориса спрашивал, — приподнимается на локте Саня, — а он усмехается и говорит: «Слишком любопытный». Задается!

— Это точно, — соглашаюсь я. — Еще помощником не назначили, а уже вовсю раскомандовался.

Позубоскалив в адрес будущего помощника Башлыкова, мы замолкаем. Саня, прикорнув у стены, тихо посапывает. Я вспоминаю, что Кедрич и Люба опять вдвоем в соседней половине, и начинаю в душе ревниво упрекать ее. С Борисом может часами сидеть, а на своих товарищей-комсомольцев никакого внимания. Я встаю и, потоптавшись, решительно направляюсь к ним. Нашли место — устроили посиделки!

Пуля звонко бьет о перегородку. Я шарахаюсь за простенок. Снизу голос Башлыкова:

— Ребята, по местам! Бандиты зашевелились!

Глава V

Они изменили тактику. Прекратилась беспорядочная стрельба. По косогору несколько раз, туда и обратно, проскакали всадники. За плетнем и в лесу за Тишанкой бандиты суетливо перебегали от дерева к дереву. Напротив окон, из-за толстенной ивы, поминутно высовывался бандит в казачьем картузе с кокардой. Саня Василенко выстрелил в него и промахнулся. Ему мгновенно ответили два винтовочных хлопка. Пуля ударила в приклад карабина, вышибла оружие из рук. Закрыв лицо ладонями, Хохленок опустился на колени, из-под растопыренных пальцев стекала струйка крови. Отколотая щепка вонзилась ему в верхнее веко, кровь долго не удавалось остановить, но глаз не пострадал.

За нами охотились. Мы сообразили это достаточно быстро. Имитируя приготовление к атаке, нас держали в постоянном напряжении возле окон, а несколько опытных стрелков караулили каждое движение.

Меня послали на чердак. Сквозь щели в досках я хорошо видел бандитов. Человек пять сидели возле пулемета, замаскированного в кустарнике. Ближе к плетню, среди густой прошлогодней травы за поваленной осиной лежали еще трое. Я мог снять любого из них, но обнаруживать себя Башлыков запретил — мы лишились бы хорошего наблюдательного пункта. Словно догадавшись о моем присутствии, лежавшие у пулемета развернули его и ударили по чердаку. Пули, прошив трухлявые доски, противно взыкнули над головой. Я съежился, ожидая новых очередей, но больше не стреляли. Потом меня сменил Борис.

Я попытался было набрать воды для затирухи. Сделать это мне не дали, открыли огонь из-за речки, и я не рискнул высовываться. На ужин каждому досталось по маленькому кусочку сала без хлеба. Воды решили набрать, когда стемнеет.

Ночью бандиты активности не проявляли. Выплыла луна, заливая все вокруг бледно-зеленым светом. Подойти к мельнице стало невозможно. Уже перед рассветом выползли к плотине двое. Бутылка с сухим чоканьем ударилась о выступ бревна. Другая не долетела, шлепнулась о землю. Секундой позже ахнул, покатился эхом взрыв гранаты, и заплясало по траве, облизывая подножие мельницы, чадное керосиновое пламя. Вслед, рассыпая веером длинную очередь, загремел «Льюис». Один из бежавших упал и замер едва различимым пятном.

Огонь вскоре погас, а прошлогодняя никлая трава долго еще курилась пахучим банным дымком.

Утро. Солнце светит почти по-летнему. Я лежу посредине комнаты, подставляя лицо теплым лучам. Рядом на крохотном костерке варится затируха, единственное блюдо, на которое у меня хватает фантазии. Люба Абрамцева сидит у стены в наброшенной на плечи кожаной куртке и что-то пишет в блокноте. Иван Михайлович рассеянно смотрит на огонь и потирает плечо — ноет рана. Сергей и Саня спят, прижавшись друг к другу. Хохленок сопит и чмокает губами, наверное, снится еда. Сколько я помню, Саня постоянно голодный. У него на плечах большая семья: мать, двое младших братишек и сестра, дед с бабкой. Отца убили в начале германской войны.

В уездной милиции Хохленок уже второй год. Я считаю, лучше, чем он, Башлыкову помощника не найти. Но это мое мнение, а остальные Саню всерьез не принимают. Слишком «непредставительная» у него внешность, на собраниях молчит, да и образование всего три класса, едва-едва читать-писать умеет. Хохленок очень спокоен. Его трудно вывести из себя. Решения принимает не спеша, с не по возрасту мужицкой рассудительностью. Зимой он участвовал в разгроме банды Бакулина, лично зарубил двух бандитов, был ранен. Я по сравнению с ним совсем зеленый — это мой первый бой. Хотя и не раз приходилось выезжать на операции и задержания, но меня с машиной всегда оставляли в стороне.

Иван Михайлович подходит к костерку, разведенному на куске ржавой жести.

— Эх и запах! Скоро завтракать будем?

Я достаю из-за голенища сапога ложку, для приличия вытираю ее о рукав и, помешав бурлящее варево, осторожно отхлебываю. На вкус оно довольно противное и несоленое.

— Готово! Вставай, народ!

Из-за речки напоминают о том, что мы в окружении. Пуля, влетев в окно, цокает о стену, над головами. Следующая пронизывает чердачные доски.

Молча сидим кружком, хлебаем мутную клейкую похлебку. Люба, не обращая внимания на нас, нахохлилась над блокнотом.

— Секретарь, не обижай парня. — Сергей откладывает ложку в сторону. — Садись с нами, а то совсем Саню извела, даже аппетита лишился.

Василенко, увлеченно черпавший затируху, вздрагивает, расплескивает ее на колени и начинает медленно краснеть. Мы хохочем. К нам присоединяется Саня, правда, смех у него не очень-то веселый.

— Ну, черти! — Люба тоже смеется, захлопывает блокнот и, расталкивая всех, садится в кружок. — Ох и варево! — Она, морщась, отхлебывает из ложки и качает головой. — Автомобиль ты, Зайцев, лучше водишь. В общем, с должности повара я тебя снимаю, нет возражений?

— Нет!

Кажется, вопрос с продуктами решен.

Глава VI

Кириллов выразил желание лично переговорить с Иваном Михайловичем. Встреча состоялась у обломков саманного сарая. Мы опасались, что главарь подошлет вместо себя кого-нибудь другого и попытается убить Башлыкова. Но Прямухин подтвердил, что человек, шагающий к нам, Кириллов, и тогда навстречу ему вышел начальник милиции.

Кириллову лет сорок. Плотный, невысокого роста, он затянут в офицерский френч с портупеей. Кобура расстегнута, оружия в ней нет. Личность его нам незнакома, хотя орудовавших главарей мы знаем почти всех. Этот, по-видимому, пришел из других мест, возможно, с Тамбовщины.

Беседа длилась недолго, кивнув друг другу, оба молча разошлись. До мельницы ближе, и Башлыков возвратился первым. Кириллов обернулся и прибавил шагу. Боится, гад!

Башлыков приказал мне привести из подвала Прямухина. Когда я, доставив подполковника, собрался уйти, Иван Михайлович сделал знак, чтобы я остался.

— Знаешь, что Кириллов предложил? — помолчав, спросил он у Прямухина.

— Знаю, — усмехнулся подполковник, — отпустить меня, и тогда он оставит вас в покое. Кстати, давайте так и сделаем! Конечно, Кириллов дрянцо человек, может и обмануть, но я даю честное слово, что если вы меня освободите, я уведу отсюда всю шайку.

Прямухин, морщась, пошевелил связанными за спиной руками.

— Руки я тебе пока развязывать не буду, — сказал Башлыков. — Мужик ты прыткий, не дай бог, глупостей натворишь. А предложили мне вот что. — Он наклонился к подполковнику ближе. — Пристрелить тебя, а тело им отдать. За этот пустяк клянутся сразу исчезнуть. Вот как ты им нужен!

— Врешь, — спокойно отозвался Прямухин.

— Стар я врать. Сорок семь лет в мае стукнет. Видно, не надеются живым тебя отбить и оставлять тоже боятся. Понимают, что в любой момент наши нагрянут, а ты им, как кость в горле. Почему так, а?

Подполковник промолчал, только еще сильней задвигал связанными руками.

— Тогда я тебе объясню, — тихо проговорил Иван Михайлович, — слишком много ты знаешь. Я сначала думал, дело в тебе одном, мол, подполковник все же, чин немалый, поэтому и рвутся освободить. А им твои секреты дороже, чем ты сам. Кому только «им»? Дело, наверное, даже не в Кириллове. Он пешка, исполнитель. Я повадки этих молодцов знаю — наскочить из-за угла, пострелять, сжечь, и дай бог ноги! А тут двое суток вокруг нас вертятся, лбы под пули подставляют, а не уходят!

— Ну и что вы решили?

— Принять условия.

Прямухин, никак не реагируя на слова Ивана Михайловича, снова пошевелил связанными руками и, морщась, чертыхнулся.

— Скрутили как барана и откровенничать пытаетесь. Не надейтесь, не отпустит вас Кириллов. Кто ему даст гарантии, что вы из меня все не вытрясли?

— И это правда. Но мне кажется, он верит в вашу стойкость, — усмехнулся Иван Михайлович, — по крайней мере появится какой-то шанс спасти этих ребят, и, поверь, их жизни мне гораздо дороже всех твоих секретов.

— Ох, Башлыков, Башлыков, — засмеялся Прямухин, — одно удовольствие беседовать с тобой. Прямо в лоб правду-матку режешь. Ну, доставай свой маузер и кончай дело!

— Не жалко?

— Кого?

— Да себя самого. Прихлопнем тебя как злейшего врага Советской власти, заберут соратники твое бренное тело, вздохнут с облегчением и зароют где-нибудь в лесу — вечный покой христову воину!

— Как не жалко, — в тон ему отозвался Прямухин, — шесть лет отвоевал, жив остался, в этом сарае загибаться тем более не хочется. Только никакой вам выгоды в этом нет. Правильно ты думаешь, ценный я человек и интересного для вас много знаю.

— Например?

— Гарантии? — снова произнес он непонятное мне слово. — Где гарантия, что после моей исповеди вы меня не шлепнете и не вернете благополучно тело Кириллову?

— Какие я тебе гарантии дам? Если честное слово устроит, то даю слово, пока мы здесь живы, и ты жить будешь. Достаточно?

— Достаточно, — серьезно ответил Прямухин.

Он долго рассказывал в тот день, бывший штабной офицер конного корпуса генерала Топоркова Виктор Владимирович Прямухин.

Начал издалека. Про детство поведал, про юнкерское училище, как воевал, как смысл жизни пытался понять. Я хорошо помню, что мы его не перебивали, черт поймет это офицерье, ведь многие из них искренне заблуждались, У меня даже мыслишка снисходительная родилась: воспитывать, мол, надо человека, сущность мировой революции объяснить.

Со второго этажа спустился Москвин. Послушал, усмехнулся, что-то не по-русски сказал, а потом добавил:

— Хватит, Прямухин, тошно слушать! Чего вы из себя оригинальную личность строите? Когда пленных вешали, о смысле жизни не рассуждали. Не тяните время!

Подполковник волком, не поворачивая шеи, покосился на Сергея. Заело. Помолчав, перешел ближе к делу.

Мне кажется, Прямухин был далеко не трусом, и заставил его говорить не столько страх смерти, сколько ее бессмысленность. В нем сильно чувствовалась душевная надломленность. Назвав несколько фамилий, он надолго замолкал, видимо, переживая в душе, что ему, подполковнику, приходится переступать через понятия офицерской чести, выдавать своих соратников. Глуша ее, Прямухин начинал с озлоблением ругать какого-то князя Урусова, бежавшего с полковой казной, Кириллова, который запачкан в крови по уши, а играет в борца за идею.

— Поймаете, вниз головой вешайте! — скрипя зубами, выкрикнул Прямухин. — Скот! Девчонку тринадцатилетнюю изнасиловал, а потом задушил. Сам хвалился!

— Откуда Кириллов взялся? — спросил Иван Михайлович. — Вроде в наших краях такого не было.

— Говорит, что у Антонова служил. Месяца полтора назад здесь появился. Разжигать пламя крестьянской войны!

Последнюю фразу Прямухин произнес с откровенной издевкой.

— Ну, а остальные из его банды?

— Большинство местные. Я их никого не знаю. — Поймав скептическую усмешку на лице Башлыкова, повторил: — Честное слово, не знаю! Что, думаете, с ними по ночам сельсоветы жгу да и комбедчиков стреляю? У меня совсем другие задачи.

— Какие?

— Ждать и копить силы. По условному сигналу я должен собрать своих людей и выступить в указанном направлении.

Всю важность сведений, полученных от подполковника, я тогда оценить не смог. Зато в полной мере понял Иван Михайлович.

Прямухин оказался одним из активных участников широко разветвленной подпольной белогвардейской организации. Конечно, ему было известно не все, многие фамилии он просто-напросто умолчал, пообещав продолжить разговор по возвращении в уезд. До конца он нам не верил.

— Мне так спокойнее! — усмехаясь, объяснил Прямухин. — Лучше беречь будете!

Он назвал тогда еще ряд фамилий контрреволюционеров, укрывшихся не только в нашем уезде, но и в Саратове, Камышине, Царицыне. Некоторые из них занимали немалые посты, а одного мы даже хорошо знали — работал в нашем городе в исполкоме. Вот ведь, гады, куда только не заползли! Рассказал Прямухин и про спрятанный склад оружия. Ходили слухи, что весной вспыхнет восстание по всей стране. После посевных работ. Мол, кинутся мужики Советы резать, будущий урожай спасать. Кое-где действительно постреливать начали, только все это ерунда. Никакой выгоды нет сейчас мужику воевать. Ох, вовремя мы с продналогом поспешили.

Башлыков заставил меня и Саню заучить наизусть все фамилии, названные Прямухиным. Неизвестно, как все сложится и кто выберется живым из этой мышеловки.

Глава VII

Мы любили говорить о будущем. В наших краях, обескровленных войной и неурожаями, людей умирало в два раза больше, чем рождалось. Мы получали в паек ячмень и, как праздник, мыльной твердости брынзу, но редкое комсомольское собрание или просто посиделки обходились без споров и разговоров о будущем. Каким мы его представляли? Мы многое упрощали, и будущее казалось нам ясным, в котором не будет места не только голоду, но и несправедливости, лжи.

Не так все просто оказалось в той жизни, которую каждому из нас предстояло прожить.

Какой короткой и одновременно долгой кажется она! Отсюда, с высоты прожитых лет, словно вспышка, промелькнули годы. И накрепко врезались в память лица близких мне людей, тех, с кем прошла моя юность.

— Кому-то надо рискнуть пробиться в Жердевку или уезд, — затягиваясь желтым махорочным дымом, отрывисто говорит Иван Михайлович. — Дни жаркие наступают, бревна подсохли, и поджечь мельницу пара пустяков. С боеприпасами дело тоже плохо, завтра нечем стрелять будет.

До чего родным и надежным кажется сейчас наше обветшалое убежище, и становится неуютно от мысли, что вдруг тебе, а не кому-то другому придется ползти, красться, бежать через черный враждебный лес. Но почему я, а не Борис или Саня? Я испуганно гоню прочь предательские мыслишки — ох, и трус же ты! Затряслись поджилки. А еще воображал, как Любу с шашкой наголо один от бандитов спасаешь.

— Не хочу приказывать, — продолжает Башлыков, — дело очень рискованное, нужен доброволец. Мы с Сергеем для этого, пожалуй, не годимся. — Морщась, как будто в чем-то виноват, выставляет толстую, замотанную кусками исподней рубашки руку. — Люба тоже не в счет, так что идти кому-то из вас.

Иван Михайлович оглядывает по очереди Хохленка, Кедрича и меня. Ему нужен врач, он сильно сдал за последние сутки. Рука распухла и почти не действует, под глазами набрякли мешки. Как бы антонов огонь не прикинулся.

— Мы сами решим, кто в счет, а кто нет, — резко встает со своего места Абрамцева. — Вы, Иван Михайлович, оставьте нас одних минутки на три. Пожалуйста!

Мы остаемся одни. Люба поднимает с пола прутик и ломает его на четыре части.

— Кто вытащит длинную, тому и идти.

— Не годится, — мотает головой Хохленок, — идти надо мужчине.

— Тю-ю, мужчина! Метр с фуражкой. Комсомолец, рассуждаешь, как... — Люба пытается подобрать слово, которым можно уколоть Саню, но не находит и решительно командует: — Тяните, хватит болтать!

С Любой спорить бесполезно, но в душе немедленно решаю, что если жребий выпадет на нее, пойду я.

Первым подходит Хохленок и выдергивает крайнюю палочку. Короткая! Теперь моя очередь. На мгновение коснувшись горячих сухих пальцев Любы, торопливо, не глядя, тащу первую попавшуюся. Тоже короткая. Борис саркастически усмехается.

— Ты бы лучше в орел-решку поиграть предложила! А еще секретарь укома! Надо исходить из целесообразности.

— Боишься! — Люба меряет его уничтожающим взглядом. — Тогда я пойду.

Она швыряет оставшиеся палочки себе под ноги. Борис невозмутимо пожимает плечами.

— Иди, если хочешь поиграть в Жанну д’Арк и завалить дело. Ты надеешься справиться с бандитом, если столкнешься с ним нос к носу? А пробежать пять или десять верст сможешь? До уезда надо добраться обязательно, на карту поставлены не только наши жизни, но и исключительно важные сведения, полученные от Прямухина.

Ну что ж, Кедрич прав. Только кому идти?

— Кроме того, — продолжает Борис, обращаясь к Любе, — человек, который пойдет, должен хорошо знать эти места. Что толку, если я или ты проплутаем всю ночь и снова выйдем на прежнее место или заблудимся в степи?

Ого, сфальшивил будущий помощник начальника! Себя, значит, ты уже исключил. А ведь здешние места все мы знаем одинаково плохо. Только мудрено тут заблудиться. Иди да иди вдоль речки, мимо Жердевки никак не пройдешь. А можно напрямик до города двинуть. Верст двадцать пять отсюда, за ночь доберешься. Все это я выкладываю Кедричу.

Борис останавливает на мне безмятежные светло-карие глаза.

— Трусишь? Тебя никто не заставляет.

Я задыхаюсь от возмущения. Вот ведь как все перевернул! Почему раньше молчал, когда мы жребий тянули? Надеялся, что Хохленок или я вытащим длинную палочку, а теперь виляет!

— Сам ты трусишь, — вступается за меня Люба, — развел демагогию!

— Хватит спорить! — стучит кулаком о бревно Саня, — вся статья мне идти. Во-первых, я действительно лучше вас знаю здешние места, во-вторых, как-никак я поопытнее.

Милый ты мой Саня! Маленький отважный Хохленок, которого мы все любили, но не принимали всерьез за смешливый добродушный характер! Ты погибнешь два часа спустя. Бандиты дадут тебе добежать до крайних осин и кинутся наперерез, чтобы взять живым. Торопливые револьверные вспышки, которыми ты попытаешься пробить себе дорогу, смешаются с треском десятков выстрелов, направленных в тебя. Тяжело раненный, ты упадешь в двадцати шагах от мельницы, и в тебя уже мертвого будут долго стрелять, а потом пытаться подползти и обыскать тело в надежде найти письмо, с которым тебя послали. Скупо тратя остатки патронов, мы никому не дадим приблизиться, а ты останешься на ничейной полосе. Маленький, совсем не вытянувшийся после смерти комсомоленок Саня Василенко.

Кедрича потрясет его смерть. Весь следующий день он, нахохлившись, просидит в угловой комнате, и мы будем молчать, не оправдывая и не виня его. Через годы, уже после Отечественной, мы встретимся с ним, хлопнем друг друга по спине: «А помнишь?!.» Мы выпьем и будем долго вспоминать ушедшие годы. Но никогда я не смогу быть с ним искренним до конца, как с Иваном Михайловичем или Сергеем. Между нами останется Саня, и я не захочу делать скидку на время.

Глава VIII

— Этой ночью наша очередь, — сказал утром Башлыков, — будем пробиваться.

Подавленные смертью Сани Василенко, мы почти не разговаривали друг с другом. Хохленок лежал на спине, широко разбросав руки. Я глядел на его почти не изменившееся лицо, поджатые губы, и дикая мысль, что это понарошку, не всерьез едва не заставила меня в голос закричать, чтобы разбудить спящего Хохленка. Потом бандиты снова стали стрелять в него, целясь в голову, и вскоре у Сани не стало лица.

Солнце. Безжалостное солнце двадцать первого года плавилось в апрельском, по-летнему белесом зените, текло в оконные проемы, нагревая ствол карабина. В нем пять патронов, еще три в нагрудном кармане гимнастерки. Вот и все мои боеприпасы. Наган и маузер Ивана Михайловича остались у Сани.

Этой ночью мы будем пробиваться. Другого выхода нет. Впрочем, до ночи еще нужно дожить. Начни они сегодня наступать так же активно, как в первый день, и нам крышка. Но кое-чему мы бандитов научили, на рожон больше не лезут. Ждут темноты.

А чего ждать нам? Иван Михайлович и Москвин ранены, бежать не смогут. Да еще подполковник на шее. Чикаемся с ним! Взять да и поставить к стенке, может, и правда Кириллов уберется. Наверное, это страх. Когда человек поддается ему, теряет в себе все, способен на любую подлость. Вот и ищет лазейку. Я мотаю головой, отгоняя мысли, за которые стыдно даже перед собой.

Сергей, откинувшись к стене, жмурится, подставляя лицо солнечным лучам. Иван Михайлович и Люба сидят рядом. Мне вдруг до того становится жалко нас всех, что к глазам подступают слезы. Я отворачиваюсь. Не хватало всем видеть мое малодушие.

— Сергей, ты хоть раз царя видел?

Более дурацкого вопроса в нашей ситуации не придумать. Я выбрякиваю его неожиданно для самого себя, наверное, чтобы только не молчать.

— Видел, — равнодушно откликается Москвин.

— Ну и какой он из себя?

Сергей начинает рассказывать, как осенью пятнадцатого года на станции Клевено Николай Второй присутствовал на банкете в честь награждения группы офицеров. Говорит он неохотно, с большими паузами, выдавливает из себя слова и о царе отзывается с нескрываемой враждебностью. Потом вспоминает знаменитый Брусиловский прорыв, в котором участвовал и был ранен.

Я никогда не слышал, чтобы Москвин рассказывал о своем прошлом, но сегодня он спешит выговориться. Слишком ничтожные шансы отпущены нам, и Сергей, наверное, понимает это лучше любого.

Мы очень мало знали о Москвине. Непростую его судьбу трудно было втиснуть в мое тогдашнее представление о друзьях и врагах. Потомственный дворянин до какого-то колена, внук крупного помещика, он должен был многое пережить и переосмыслить, прежде чем прийти к нам. Москвин храбро воевал в первую мировую, имел несколько наград, но это не приблизило его к людям, которыми он командовал. Сергей был слишком далек от них, а в его отношении к солдатам преобладало равнодушие, а не презрение, свойственное другим офицерам. В восемнадцатом Москвин ушел на Дон, к Каледину, потом был взят красноармейцами в плен. Каким-то чудом его не расстреляли, а когда предложили перейти в Красную Армию, согласился.

— Нет, не добровольцем, — отрицательно качает головой Сергей, рассказывая об этом через много лет. — Какой там доброволец! Или соглашайся, или к стенке. Ну, я выбрал первое. Поначалу сам себя презирал, сегодня, мол, нашим, а завтра — вашим! Но глаза приоткрылись. Чтобы понять народ, надо хотя бы малую часть дороги вместе пройти. Ну вот я и зашагал. Воевал вроде неплохо. Командиром батальона назначили, за бои под Смоленском шашкой именной наградили, жаль, потерялась при отступлении. А про «сознание проснувшееся» и прочие подобные слова лучше не упоминать. — Сергей морщится и машет рукой. — Всё проще и одновременно сложнее. Николашки, керенские, каледины приходят и уходят, а народ, страна остается. Это не я выдумал, кто-то из великих сказал. Вот и служу народу. Видишь, опять высокие слова, а я их терпеть не могу!

Тогда же я узнаю, что Сергей был женат. В начале восемнадцатого года жена вместе с ребенком уехала в Англию. Москвин ехать отказался и больше от них не имел никаких известий. Пытался разыскать, даже узнал адрес, но ответа ни на одно письмо не получил.

Нам не пробиться. По крайней мере, у Ивана Михайловича и Сергея нет ни одного шанса. Бежать они не могут, оба ослабли от потери крови, а шагом от бандитов не уйдешь.

Я смотрю на Тишанку. А что если через плотину? На левом берегу шагах в сорока начинается густой пойменный подлесок. Если успеем добежать туда? Не выйдет. Плотину бандиты крепко стерегут. А с патронами туго. Гранат бы нам с пяток.

«Гранаты», — шепчу я. Это слово почему-то сплетается со словом «плотина». Гранаты и плотина. Взять и взорвать ее к чертовой бабушке! На память приходит раннее детство. Под городом размыло запруду, и мы наперегонки несемся туда. Дух захватывает, когда глядишь на мутный, весь в клокочущей пене поток, стремительно несущий бревна, вырванные с корнями кусты и деревья.

Мелькнувшая в памяти картина вдруг рождает смутную, еще не до конца оформившуюся мысль. У нас есть самодельная бомба, которую мы подобрали возле убитого бандита.

— Сергей, бомбой плотину можно взорвать?

— Одной маловато, — рассеянно отзывается тот, — штуки три-четыре надо.

Но ведь еще гранаты лежат в карманах у Сани Василенко! Значит, взорвать плотину есть чем. Вот он, выход! Я, торопясь, глотая слова, объясняю Ивану Михайловичу и Сергею свой план. После взрыва плотины я брошусь на небольшом плоту или просто на бревне в поток, бандиты опомниться не успеют, как я за версту буду! Доберусь берегом до Жердевки, там возьму лошадь и в уезд. А может, чоновцы или красноармейцы где-нибудь поблизости? Оба слушают меня, не перебивая. Наконец Сергей отрицательно машет головой.

— Ничего не выйдет. Представляешь, что будет твориться, когда хлынет вода? Ты не сумеешь выплыть.

Он неторопливо, по пунктам объясняет несостоятельность моего плана. С Москвиным трудно спорить. Действительно, в моем предложении много слабых мест. И бревнами из разбитой плотины затереть может, и в талой воде долго не продержишься, а бандиты за речкой следят — десять раз перехватить успеют.

— Так ведь нет другого выхода, — простодушно возражаю я, — не пробиться нам. Если Саня один не смог, то куда уж всем пятерым, да еще с пленным на шее! Вы с Иваном Михайловичем едва ходите, Люба тоже много не пробежит. На что ты надеешься? На чудо?

Мы долго обсуждаем детали моего плана и в конце концов соглашаемся, что если удастся взорвать плотину, кому-то одному надо рискнуть.

— Что значит кому-то, — вскидываюсь я, — мне и плыть, а кому же еще? Этот, что ли, поплывет? — Кивок в сторону Кедрича. — Он дорогу не знает, и болячка у него на одном месте вскочила.

Борис, закусив губу, смотрит в окно. Обиду проглатывает молча.

У нас все готово. У грузовых ворот лежит небольшое бревно. Плот, конечно, удобнее, но на нем трудно проскользнуть незамеченным. А бревен мало ли плывет? Имеющиеся ремни и веревки связаны в один длинный кусок. Мина будет самая примитивная, веревку привяжем к чеке и в нужный момент выдернем. Еще предстоит достать гранаты, и двадцать шагов, которые отделяют нас от Сани, могут оказаться для любого последними.

Гранаты вызвался принести Борис. Ни я, ни Люба с Кедричем не разговаривали. Молчал и он. Это были, наверное, его первые слова за целый день. Заело. Совесть проснулась!

— Ты же здешние места плохо знаешь, — не выдержав, снова съехидничал я, — еще заблудишься! Лучше я сползаю.

— По-хорошему надо бы Саню забрать, сюда перенести, — не обращая на меня внимания, сказал Башлыков, — только не дадут они этого сделать. Добро, Борис, рискни!

Казалось, что темнота никогда не наступит. Томясь в бездействии, мы терпеливо ждали ее. Люба разделила остатки сала, но при одной мысли о еде к горлу подкатывалась тошнота. Заметив мое состояние, она сказала что-то ободряющее, а я огрызнулся в ответ.

Вдруг я утону. Вспомнилось, каким мутным неукротимым валом неслась в половодье вода в нашей речке, и стало не по себе.

Но время все-таки шло. Наконец наступила темнота, и Кедрич через выбитые грузовые ворота пополз к почти неразличимому впереди пятну. Мы стояли у окон, напряженно ожидая, что вот-вот тишина разлетится на кусочки от грохота выстрелов и криков, но минута проходила за минутой, а по-прежнему было тихо. Борис вернулся с гранатами и маузером Ивана Михайловича, в котором не осталось ни одного патрона.

Добраться до плотины и заложить там гранаты, казалось, легче — вот она речка, под боком. Но Сергей, который настоял, чтобы самому это сделать, поскользнулся и упал. Бандиты открыли огонь, и ему с полчаса пришлось сидеть по горло в ледяной воде, ожидая, когда стихнет пальба.

Глава IX

Взрыв яркой вспышкой располосовал темноту, и сразу же вслед за гаснущими его раскатами родился новый звук — рвущейся через пробоину воды. На плотине что-то трещит, рушится, и гул клокочущего потока устремляется все дальше и дальше.

Бандиты молчали, прислушиваясь к странному звуку, видимо, пока не понимая, что все это значит.

— Пора, Федя, — шепчет Иван Михайлович.

Из-за облаков появляется луна. Как не вовремя! А впрочем, лучше пусть светит, по крайней мере, к мельнице трудно будет приблизиться незамеченным. Только бы ребята до утра продержались! Темный, с белыми пенными гребешками поток беснуется у самого подножия мельницы. Москвин и Кедрич помогают столкнуть бревно. Башлыков со второго этажа бьет в сторону леса скупыми короткими очередями.

— Ни пуха, Федя!

Борис находит на ощупь мою руку и пожимает ее. Я медлю, чувствуя, как все тело заранее пронизывает ознобом. Эти секунды едва не становятся для нас последними. Длинная очередь проходит над самыми головами. И сразу поднимается торопливая яростная стрельба. Я отталкиваю бревно и, ухватившись за край, бросаюсь с закрытыми глазами вперед.

Ледяная вода ошпаривает, словно кипятком. Я выныриваю. Заметили или нет? По воде, кажется, не стреляют. Пули идут выше, туда, где, отвлекая от меня внимание, ребята тратят последние патроны. Продержитесь хоть несколько часов! Вцепившись в мокрую скользкую древесину, я тесно прижимаюсь к бревну. Тяжелые сапоги тянут ко дну. Пожалел оставить, теперь расплачивайся! Меня крутит течением, но освободить одну руку, чтобы подгребать, я не решаюсь.

Бревно проносится мимо торчащей коряги. Немного левее и... я не успеваю порадоваться своей удачливости. Еще один топляк, смутно белея ошкуренным стволом, торчит впереди. Я пытаюсь среагировать и немного отвернуть бревно, но течение упрямо тащит меня на корягу. Удар приходится по кисти правой руки. От сильной боли на мгновение теряю сознание и разжимаю пальцы.

Я барахтаюсь, тщетно пытаясь поймать бревно. Тут бы и закончилось мое плавание, но под ногами вдруг чувствую дно. Бревно останавливается, ткнувшись в затопленные кусты. Стоя по горло в воде, с трудом выталкиваю его одной рукой и снова повисаю, зажав бревно под мышкой. Правая кисть, которую я держу, отдает тягучей пульсирующей болью. Опускаю раненую руку в воду, становится немного легче. Только бы не соскользнуть. На берег выбираться рано — могут перехватить. Надо выдержать хотя бы еще полчаса. Я почему-то не чувствую холода, сонное оцепенение расслабляет тело, но продолжаю, как клещ, цепляться за шершавую кору.

Потом я долго выбирался на обрывистый правый берег, держа руку над головой — мозжили разбитые пальцы. До Жердевки я дошел перед рассветом. До сих пор удивляюсь, как сумел эти восемь или десять верст прошагать. Меня ведь тогда корягой и в бок задело. Пройду сотню шагов и на корточки сажусь — дыхания не хватает. В Жердевке, на мое счастье, ночевал чоновский отряд из Царицына. Разбудили командира. Чернявый парень в накинутой на плечи кожаной куртке молча слушал меня, помаргивая сквозь стекла маленьких круглых очков. Нечего сказать, жалкое зрелище я из себя представлял: босой (сапоги сбросил по дороге, чтобы легче бежать), в разорванной гимнастерке, приплясывающий и скулящий от холода и боли. В избу набились еще ребята. Среди них я узнал наших, из кимовской ячейки маслозавода — Петю Скрынко и Костю Гуреева.

— Ты откуда взялся? — ахнул Костя.

— Оттуда, — тыча пальцем в сторону речки, снова стал объяснять я, — погибнут ведь люди, спасать надо...

Когда мы вместе с председателем жердевского сельсовета добрались на двуколке до мельницы, бой уже закончился. У опушки паслись стреноженные кони, на поваленном плетне сидел чоновец и переобувался. Другой, в белом выцветшем картузе, тащил из-под убитого бандита винтовку, которая за что-то зацепилась. Тогда он перевернул тело ногой, поднял винтовку за ремень и понес ее к куче оружия, сваленного на поляне. Еще десятка полтора убитых лежали на берегу речки. Видимо, бандитов прижали к воде.

Чоновцы толпились возле небольшого костерка, возбужденно переговариваясь.

— Стой! — крикнул я вознице и полез из двуколки.

Они лежали на одном большом куске брезента, Иван Михайлович, Саня и трое ребят-чоновцев. У Хохленка лицо закрыто буденовкой. Башлыков с вытянутыми вдоль тела руками. Кулаки стиснуты, возле уха черная дырочка, из которой змеится струйка запекшейся крови.

Память. Порой из нее напрочь вычеркиваются месяцы, даже годы и нередко остаются минуты. Оно осталось во мне, раннее апрельское утро, костер, голоса ребят, возбужденных боем и близостью смерти.

Люба подбежала ко мне и, привстав на цыпочки, обняла за шею.

— Доплыл! Какой ты молодец, Феденька! Мы думали, не дождемся! А Иван Михайлович говорит: он доплывет...

Люба вдруг разревелась, уткнувшись головой мне в грудь. Сзади протолкался Сергей, затормошил, прижал к себе нас обоих. Мне кажется, я тоже плакал. Размахивая руками, что-то рассказывал Петя Скрынко. Его слушали, смеялись. Заулыбался и я, хотя смысл до меня не доходил. Главное — мы уничтожили эту свору. Вот он, Кириллов, валяется в своем английском френче и блестящих сапогах. И Прямухин здесь. Сидит вместе с несколькими взятыми в плен бандитами. Руки ему развязали. Сейчас уже некуда бежать.

Простите нам этот смех рядом с погибшими друзьями. Мы смеялись не потому, что притупилась боль утраты. Просто мы были очень молоды.

Никому из нас не достанется легкой судьбы. Через несколько недель погибнет Люба Абрамцева, секретарь укома комсомола, первая моя любовь. Обоих сыновей не дождется с Отечественной войны Борис Кедрич. Жестоко и несправедливо будет складываться жизнь Сергея Москвина, будущего командира дивизии Советской Армии, умершего за год до начала войны в лагере на берегу Охотского моря.

Но все же мы были счастливы тогда. Мы умели побеждать и верили, что научим этому своих детей.

Такая далекая осень

Глава I

Был сентябрь. Где-то гремел, откатываясь на восток, огромный тысячекилометровый фронт. Война еще не пришла сюда, и аэродром, расположенный на берегу пересохшей степной речки, жил почти мирной жизнью. Днем проводились учения, а вечером летчики, в большинстве своем двадцатилетние мальчишки, вчерашние курсанты ускоренных выпусков, гадали, куда бросят их полк, и бегали в самоволку в соседнюю станицу. Нетерпеливо ожидая приказа и боясь, что война кончится без их участия, они не задумывались, какими скупыми мерками отмеряется жизнь на фронте и как мало ее отпущено большинству из них.

У пожилого красноармейца из роты обслуживания под Ленинградом воевал сын такого же возраста, как летчики. О боях на северо-западном направлении сообщали скупо, но чутьем бывалого солдата он догадывался, что нашим приходится там тяжело, и мучительно переживал за сына.

Красноармеец перекинул винтовку с плеча на плечо и не спеша двинулся к смутно темнеющим деревьям — крайней точке своего маршрута. Сентябрь перевалил за вторую половину, однако ночи оставались по-прежнему теплыми. Горьковатым полынным духом веяло в неподвижном степном воздухе, и перемигивались в ночной глубине яркие осенние звезды.

Далекое, едва слышное гудение заставило его встревоженно запрокинуть голову. Он слишком хорошо знал этот звук, успел дважды побывать под бомбежкой, и сейчас, прислушиваясь, убеждал себя, что самолеты пройдут стороной. Завыла сирена, и все вокруг пришло в движение: бежали к орудиям зенитчики, перекликались десятки голосов, на дальнем конце летного поля заработали на холостых оборотах моторы «ястребков». Аэродром, затаившись в ночной степи, напряженно ловил приближающийся гул тяжелых бомбардировщиков.

Негромкий хлопок и шипенье никто не услышал за шумом моторов, но не было человека, который бы на мгновение не замер, когда над головами вдруг вспыхнула ослепительно-белая ракета. Почти одновременно взлетели еще две, потом еще и еще. К тем местам, откуда подавались сигналы, уже бежали бойцы роты обслуживания, но, опережая их, приближался вой заходящих на цель «юнкерсов». В воздухе повисли на парашютах САБы, и аэродром стал виден как днем.

Почуяв добычу и не обращая внимания на жидкий огонь единственной зенитной батареи, «юнкерсы» пикировали один за другим. «Ястребки» вспыхивали огромными факелами, а два или три, успевших взлететь, были сбиты, расстреляны в упор бортовыми пулеметами бомбардировщиков.

— Сволочи! Какие сволочи! — бормотал красноармеец.

Ему было бы легче что-то делать, искать людей, подававших сигналы, чем стоять и смотреть, как взрывались на куски самолеты, в которых сидели ровесники его сына, но он не имел права покидать пост. Несколько осколков от разорвавшихся зенитных снарядов упали совсем рядом, а один довольно ощутимо шлепнул по плечу. Красноармеец нагнулся и, отыскав под ногами теплый зазубренный кусочек металла, запоздало пожалел, что не надел каску.

Он увидел размашисто шагавшего человека в тот момент, когда вспыхнувшая цистерна с горючим залила все вокруг ярко-красным колышущимся заревом. Оклик часового заставил его на секунду остановиться, потом, круто развернувшись, он побежал к перелеску.

— Стой! — закричал красноармеец. Вскинул винтовку, но стрелять не решился, успел разглядеть гимнастерку и пилотку. Может, кто из молодых с перепугу ошалел и несется сломя голову? Кинулся было вслед, но понял, что догнать не сумеет.

— Стой! Стрелять буду! — снова крикнул он, целясь в бегущего.

Человек обернулся, в вытянутой руке дважды сверкнула короткая игольчатая вспышка пистолетных выстрелов. Красноармеец выстрелил тоже. Человек качнулся, сделал шаг, второй и, прижимая руки к груди, стал тяжело валиться в бурую, словно шевелящуюся от сполохов пламени полынь.

Передернув затвор, часовой осторожно подошел ближе. Лежавший на боку человек в гимнастерке с сержантскими треугольниками был ему не знаком. Светловолосый, с прилипшими ко лбу прядями, он дышал прерывисто и тяжело, с хрипом выталкивая из груди воздух. Над правым карманом гимнастерки расплывалось темное пятно. Корябнув скрюченными пальцами сухую истоптанную землю, человек сделал попытку приподняться и что-то быстро и невнятно забормотал. Красноармеец не разобрал слов, но произнесены они были на незнакомом языке.

Утром на легком бомбардировщике прилетели несколько командиров из штаба армии. Возглавлявший группу подполковник обошел изрытый воронками аэродром. Возле одного из разбитых самолетов остановился. Это был старенький «И-15», «курносый», как называли их в Испании, где подполковник получил свой первый орден. Он спросил, сколько боевых машин потеряно. Командир полка, неожиданно молодой для своей должности и звания майор, стал докладывать и в конце добавил, что сбиты два «юнкерса».

Подполковник слушал молча. Потери были велики. Он слишком хорошо знал, какую острую нехватку в самолетах испытывает фронт и как безнаказанно чувствуют себя в воздухе немецкие летчики.

Командир полка понимал, что ему придется отвечать за случившееся.

Он не собирался оправдываться, валить вину на кого-то еще, хотя появление немецкой диверсионной группы в глубоком тылу было на совести других людей, в чьи обязанности входило выявление и обезвреживание таких групп. Держа в руках фуражку, которая не налезала на забинтованную голову, он доложил, что один из диверсантов убит, а всего их было трое или четверо. Организовано преследование.

В этот и последующие дни поднятые по тревоге воинские части, истребительные батальоны, специально созданные оперативные группы НКВД и милиции густым гребнем прочесывали огромную территорию по правому берегу Дона. Проверялись сотни военнослужащих и гражданских лиц, был подвергнут обыску весь автотранспорт, ужесточен пропускной режим. Были задержаны несколько дезертиров и уголовников, уничтожены в перестрелке двое парашютистов.

Но главной цели добиться пока не удалось.

Глава II

Они подъехали к хутору в один из теплых, тихих вечеров, какие бывают на Дону в сентябре. Пойменный лес, чуть тронутый желтизной, еще не успел сменить поблекшую летнюю зелень на ярмарочное многоцветье вступившей в свои права осени. Окутанные тончайшей предзакатной дымкой деревья купались в неподвижной голубой воде. У их подножия уходила за поворот сдвоенная полоска песка, и было трудно различить границу берега и воды. Под яром, где сильнее течение, куда уже не достигали солнечные лучи, река теряла сонную безмятежность и темным пенистым потоком билась в изъеденную известняковую стену.

Бражников заглушил мотоцикл и, снимая большие кожаные перчатки, кивнул своему спутнику, сидевшему в коляске:

— Разомнемся, товарищ лейтенант? Гляньте, красота какая!

Слава Суханов отбросил брезентовый полог, в который закутался почти до самых глаз, и стал неуклюже выбираться из коляски. Вообще-то он был пока не лейтенант, а только младший, но против такого обращения не возражал. Несколько раз Слава присел, разминая затекшие ноги, и подошел к стоящему у края обрыва Бражникову.

— Метров двадцать будет, — сказал Бражников.

Суханов, вытянув шею, посмотрел вниз и согласился. Потом они молча выкурили по папиросе из командирского доппайка Суханова и стали заводить мотоцикл. Хутор Лозной, куда они ехали, лежал в неглубокой седловине между двумя холмами на берегу Дона. До него оставалось версты три. Оба устали после долгой тряской дороги и торопились добраться до места.

У крайней хаты они остановились узнать, где живет участковый уполномоченный Лесников. Вышла дряхлая старушка. Путано и очень старательно стала объяснять, где и сколько раз надо повернуть, чтобы добраться до нужного им дома. Бражникову надоело слушать. Он сказал, что ясно, хотя толком ничего не понял, и дорогу пришлось спрашивать еще два раза.

— Эй, хозяева, есть кто дома? — спросил Суханов, толкнув приоткрытую калитку.

Из-за спины младшего лейтенанта шмыгнул во двор беловолосый мальчишка лет пяти и остановился перед ним, сунув палец в нос. От сараев в дальнем углу двора неторопливо шел долговязый, на голову выше Славы дядька лет сорока, в застиранной до белизны гимнастерке, синих милицейских галифе и опорках на босу ногу.

— Приехали, значит? — улыбаясь, сказал Лесников. — Ну, здравствуйте!

Широко расплывшийся в улыбке рот придавал длинному с оттопыренными ушами лицу участкового выражение неуместного, по мнению Суханова, добродушия, которое так не вязалось с происходящими событиями. Еще он заметил, что гимнастерка Лесникова испачкана землей и опилками, и это тоже Славе не понравилось. Бросив ладонь к околышу фуражки, он представился отрывисто и четко:

— Оперуполномоченный уголовного розыска управления милиции младший лейтенант Суханов.

Участковый, протянувший было руку, отдернул ее и, не зная, куда деть, неловко затеребил пуговицу на кармане.

— А я вот с банькой затеялся, — после минутной паузы сказал он. — Суббота все же... — Спохватившись, добавил: — Лесников моя фамилия, участковый я здесь... тоже младший лейтенант.

«Младший! — мысленно передразнил его Суханов. — Так до пенсии младшим и останешься. Кругом война идет, а ему никаких забот, попариться, видите ли, захотел!»

На крыльцо вышла женщина с плачущим грудным ребенком на руках, мельком поздоровалась со Славой и, не дожидаясь ответа, повернулась к Лесникову:

— Миша, температура у Катьки! Ты бы сходил за теть Маней. — Она повернулась и снова пошла в дом, не обращая на Славу никакого внимания.

— Оденьтесь по форме, товарищ Лесников, — с трудом сдерживая раздражение, сказал Суханов, — мы вас подождем.

Снова козырнул и, молча повернувшись, зашагал к мотоциклу.

Участковый собрался быстро.

— Можно в доме переговорить, — снова пытаясь улыбнуться, сказал он, — а можно в сельсовете. У меня там комнатка есть.

— Поедем в сельсовет, разговор серьезный, — отрезал Слава.

Лесников догадался, почему остался таким недовольным приехавший из города младший лейтенант, затянутый в новенькие скрипучие ремни. Действительно, прибыл человек по важному делу, а он в опорках по двору разгуливает, баню топит.

Участковый не стал объяснять, что уже неделю не был дома, ездил по дальним хуторам, а последние две ночи просидел в засаде, подстерегая неизвестных, которые взломали два магазина. Тут еще Катька заболела. Кашляет и кашляет, как бы не воспаление легких — слабенькая девчонка. Но рассказывать об этом участковый не стал. Представителя областного управления, конечно, меньше всего интересовало житье-бытье Лесникова, и приехал он в Лозной, видимо, в связи с диверсией на Калиновском аэродроме, о чем намекнул вчера начальник милиции.

Лесников не ошибся насчет цели их приезда. Но со следами дело обстояло плохо. Прошло трое суток с той ночи, когда наведенные диверсионной группой немецкие самолеты разбомбили аэродром, расположенный близ станции Калиновской. Видимо, диверсанты были заброшены через линию фронта в красноармейской форме и имели с собой рацию. Работа неизвестного коротковолнового радиопередатчика была запеленгована за несколько часов до налета, в шестидесяти километрах западнее аэродрома. Больше рация в эфир не выходила.

Личность убитого диверсанта установить не удалось. Кроме пистолета и ракетницы, при нем обнаружили красноармейскую книжку, несколько писем и около двух тысяч рублей. Книжка была подлинной, но с переклеенной фотографией. Принадлежала она младшему сержанту Шабанову Сергею, пропавшему без вести в июле. Согласно последней записи человек, носивший это имя, являлся помощником командира взвода отдельного 87-го батальона связи. Предполагалось, что и остальные участники группы снабжены такими же документами.

Пока не удалось разыскать ни одного военнослужащего из этого подразделения, а сам батальон попал в окружение в первые дни войны, и с тех пор о нем не было никаких известий. По всей видимости, группа уже сменила документы и, пройдя проверку, продолжала передвигаться по тылам армии.

Группа могла состоять из агентов абвера, заброшенных еще до войны или в последние месяцы под видом беженцев.

Основной задачей бригады областного управления милиции, в которую входили Суханов и Бражников, являлся не столько розыск диверсантов (ими занимались несколько специальных групп военной контрразведки и НКВД), сколько тщательная проверка беженцев, очистка района от уголовного элемента, бродяг. Особое внимание предполагалось обратить на бывших белогвардейцев, кулаков.

Положение на фронте складывалось тяжелое. Фашисты взяли Киев, захватили всю Правобережную Украину. За внешне бесстрастными сводками Информбюро угадывалась трагедия армий Юго-Западного фронта, сражавшихся и погибавших в окружении. В эти последние дни сентября немецкие войска, отрезав от страны Крым, развивали наступление на Донбасс и Ростов. Расстояние от Сталинграда до Ростова — всего час лету...

Утром, в отделении милиции, после инструктажа бригада была разделена на несколько групп и направлена каждая на свой участок. Провожая Суханова, начальник бригады Скорик оглядел улыбающегося младшего лейтенанта и подумал, что хорошо, если бы эти диверсанты ему не встретились — совсем мальчишка. А где других найдешь? Работы — по горло, а сколько сотрудников на фронт ушли!

— Про бдительность и прочие вещи напоминать не буду, — сказал Скорик, — и так целый час на эту тему талдонили. Работать будешь вместе с Лесниковым Михаилом Иванычем. Сотрудник опытный, здешние места хорошо знает. В гражданскую воевал, когда тебя и в проекте не было, так что командовать не очень рвись.

Кабинет участкового уполномоченного Лесникова представлял из себя крохотную комнатушку со щербатым столом у окна и несколькими табуретками. Зато имелся телефон.

— Тесновато живем, — проговорил Лесников, пропуская Суханова и Бражникова вперед, — весной новый сельсовет заложили, только какое теперь строительство? Вы за стол садитесь, товарищ младший лейтенант.

Славе показалось, что участковый сделал ударение на слове «младший». Подчеркивает, что по званию равны! А подчиняться все равно придется, он растрясет это болото, заставит работать, а не про баньки думать. Суханов вытащил из полевой сумки блокнот с еще довоенной цветастой обложкой и, раскрыв, положил сверху карандаш.

— Докладывайте, товарищ Лесников.

Участковый кашлянул и убрал под лавку ноги в запыленных кирзовых сапогах.

— Чего докладывать-то?

Он поднял на Славу светлые, глубоко спрятанные под рыжими, выгоревшими бровями глаза. Лесников смотрел внимательно и выжидающе, и Бражников подумал, что не такой он простой, этот долговязый участковый.

— Обстановку докладывайте.

— Веселая обстановка, — после долгой паузы медленно заговорил Лесников, — участок у меня, значит, вдвое больше стал, так как соседа моего Лапина Николая на фронт призвали. Шестнадцать хуторов, лесничество... В общем, два дня из конца в конец шагать, чтобы участок обойти.

Так же не спеша и обстоятельно он рассказал, что на участке проживает около двухсот эвакуированных, размещен пехотный батальон, который со дня на день должен отбыть на фронт, есть еще несколько мелких тыловых подразделений. Все они проверены, посторонних вроде нет. Обстановка в основном была спокойная, вот только в последний месяц шалить начали, два магазина взломали.

— Может, эти? — мотнул головой в сторону окна Слава. — Есть нечего, вот они и полезли.

— Непохоже. Все подряд хватали — и продукты и барахло. Либо дезертиры сработали, либо заезжие уголовники. Где-то в наших краях прячутся.

Бражников вздохнул и привалился к стене. Он не любил совещаний, кроме того, очень хотелось есть.

— Ужинать, что ли, здесь будем? — не выдержал Василий.

— Зачем здесь? У меня и поужинаем. Банька-то ведь топится. Попаримся, а потом перекусим.

— Какая еще баня? — вскинулся Суханов. — Сейчас изучим списки и займемся делом. Приезжие в хуторе есть?

— Живут две семьи из Смоленской области. Женщины и ребятишки. Документы у них в порядке, всё как положено. Можете проверить.

— Конечно, проверю, — пообещал Суханов.

Насчет баньки Бражников и Лесников Славу всё же уговорили.

Нагнав под потолок раскаленного мятного пара, участковый и сержант ожесточенно нахлестывали друг друга вениками. Суханова надолго не хватило. Он выскочил в предбанник и, блаженно отдуваясь, ждал, пока оба, красные как раки, не вывалились в изнеможении из двери.

Когда после бани ужинали у Лесникова, пришел председатель сельсовета Прокопенко Семен. Плотный, невысокого роста, с пушистыми закрученными усами, он сильно припадал на левую ногу. Поздоровавшись со всеми, опустился на лавку и с любопытством оглядел Суханова и Бражникова.

— Откуда приехали, товарищи милиция?

— Присаживайся с нами, поужинаешь, — двигая табурет, сказал Лесников. — Тебя давно что-то не видать.

— По полям езжу. Я теперь по совместительству и бригадиром колхозным числюсь.

По всему было видно, что Прокопенко здесь свой человек. Не церемонясь, с аппетитом наработавшегося за день человека ел он картошку с салом, успевая перебрасываться с Клавдией шутками.

Василий подцепил на вилку половинку огурца и стал расхваливать хозяйку: «Гарные огурчики, остренькие, как у мамы, получаются».

— Вы женаты, Василий Васильевич? — поинтересовалась Клавдия.

— Женат. Только у жены такие огурцы не выходят.

— И дети есть?

— Двое. Старшему четвертый год пошел. Я рано женился.

— Это хорошо, что рано. Дети вырастут, а отец у них совсем молодой. Вы тоже женаты, Слава?

— Конечно, нет, — отозвался Суханов и посмотрел на Василия с жалостью: «Зачем люди так торопятся голову в хомут подставлять?»

Месяц назад Суханову исполнилось двадцать три года. Вся биография, которую он писал при поступлении в областное управление милиции, уместилась на половинке тетрадного листа: школа, полтора года работы на тракторном заводе, армия, снова школа, на этот раз милицейская, в Саратове. Война не оставила ему времени, чтобы пройти шаг за шагом тот путь, который проходили оперативные работники. Через две недели после окончания школы он уже занимался делами об ограблении со взломом мануфактурного склада, а теперь спустя два месяца принимал участие в розыске немецких диверсантов.

Заговорили о событиях на фронте.

— Как случилось, а? — Семен, придвинувшись к Славе, стучал ребром ладони по столу. — Внезапно напали, не знали, то да се. Бабке моей расскажи! Как можно армию миллионную к границе стянуть, и никто не знал?

— Так ведь пакт о ненападении подписали! Кто же мог подумать, что Гитлер такой сволочью окажется!

— Значит, обязаны были думать!

Распалился председатель сельсовета. Не щадя высоких имен, доказывал Славе, что далеко не все делается у нас так, как надо, и товарищу Верховному следует построже спросить с кого следует. Лесников в спор не лез. Сколько можно про одно и то же — как да почему получилось? Видно, крупно проморгали, раз до сих пор немец нас колотит. Семен Прокопенко — казак шумливый. Язык как шило, за что едва не поплатился четыре года назад: кого-то ругнул неосмотрительно. Спасли прошлые заслуги, именная, от товарища Киквидзе, шашка и инвалидность. Но с председателей сняли. Этой весной, правда, восстановили. Как бы приезжий младший лейтенант чего лишнего про Семена не подумал. Молодой еще, в людях не разбирается.

— Ты, Семен, посторонних в последние дни не встречал? — спросил Лесников, когда все вместе вышли проводить Прокопенко.

— Посторонних не видел, а вот в Шатки тебе съездить не мешало. Про Пименова разное болтают.

— Что именно?

— Езжай в Шатки да узнавай, — сердито отрезал Прокопенко.

— Кто он такой, Пименов? — спросил Слава, когда вернулись в дом.

— Есть такой, из бывших кулаков. Сами увидите.

Глава III

С утра ездили в Мишулинский. Поговорили с местными жителями, проверили документы у беженцев. В основном это были женщины и дети. У одной из них документов никаких не оказалось. Испуганно глядя на Суханова, она рассказала, что все сгорело вместе с домом. Спасибо, хоть добрые люди приютили. Слава молча смотрел на двух девчонок-двойняшек, вцепившихся в подол, и не знал, что делать.

— Ладно, идите, — сказал Лесников, — если понадобитесь, вызовем. — И добавил, когда ушли: — Муж у нее из местных, я его знаю, да она и на шпионку не похожа. Верно, Николаич?

Так он теперь стал называть Славу. По имени-отчеству вроде бы длинно получается, а звание у Суханова не такое, чтобы без конца повторять.

Среди эвакуированных было двое мужчин. Один оказался туберкулезником, зато второй на больного никак не походил. Плотно сбитый, с выпирающими тугими щеками, он заметно нервничал, но старался этого не показать. Фамилия его была Седых. Он рассказал, что работал бухгалтером на табачной фабрике в Ельце, а сюда приехал к двоюродному брату жены Каргину Степану.

— Чего из Ельца уехали? — спросил Слава. — Немцы от вас далеко.

— Бомбят сильно, — помявшись, стал объяснять бухгалтер, — каждый день налеты. А у меня ведь трое детей.

— Почему на военный учет не встали?

— Не успел, мы же только приехали. Я все равно от службы освобожден. Язва желудка у меня.

Лесников, молча листавший документы, поднял голову.

— Где Степан?

— На фронте, — после паузы выдавил бухгалтер.

— У него детей тоже трое, — медленно проговорил участковый, — кстати, в военном билете про освобождение ничего не указано. Признан ограничительно годным.

— Там было написано... в тридцать восьмом комиссию проходил.

Седых потянулся было за билетом, но взять из рук Лесникова не посмел. Наклонившись, он уставился в билет, напряженно шевеля губами. Слава заметил, как на лбу у него выступила испарина. Сколько ему лет? Тридцать пять? Значит, это и есть дезертир? Как-то не похож этот круглолицый лысеющий мужчина в светлой рубашке с галстуком на сложившийся по фильмам о гражданской войне образ дезертира. А кто же он еще? Бросил рабочее место, удрал, а теперь спрятался поглубже, думает, здесь никто не найдет.

— Собирайтесь, — сказал Лесников, — в районе разберутся.

В район задержанного сопровождал Бражников. Когда садились в мотоцикл, прибежала жена Седых, светловолосая молодая женщина с ребенком на руках. Не отставая, за ней бежали двое мальчишек, один лет восьми, другой поменьше.

— Витенька, куда они тебя? — кинулась она к мужу.

Мальчишки заплакали, а Седых, привстав в коляске, начал что-то объяснять, успокаивая жену. Она, не слушая, мотала головой и, рыдая, цеплялась за него.

— Отпустите, ну, пожалуйста. Он не виноват. У нас трое детей.

Бражников, кусая губы, дергал стартер и никак не мог завести мотоцикл. Ему было жалко эту женщину и ревущих мальчишек. Есть на войне, кроме снарядов и смертей, еще и такое...

Шатки — хуторок совсем маленький. Разбросались на склоне приплюснутого холма три десятка дворов, базы по-казацки, да сбегает к Дону среди ивовых кустов и краснотала неглубокая речушка Ельшанка, а откуда такое название — непонятно, никогда ели в здешних местах не росли.

Лесникова в хуторе знали хорошо. Поднимались с лавочек деды в синих шароварах и картузах с лакированными козырьками: «Здорово были, Михаил Иваныч, и вы, товарищи милиция, здравствуйте!» С каждым здоровался участковый за руку, останавливался несколькими словами переброситься, раза три отходил в сторону и о чем-то беседовал. Возле одного из базов, оставив Суханова и Бражникова, он, наверное, целый час разговаривал с какой-то бабкой. Слава сидел с Василием возле мотоцикла и злился. Собрался было прервать не в меру разболтавшегося участкового, но тот появился на пороге и, улыбаясь как ни в чем не бывало, позвал:

— Пойдемте в хату, молочка кисленького попьем. Не обижайся, Николаич, они тебя не знают, говорить с тобой не будут. Вернее, говорить будут, да мало чего скажут.

Очень интересовал этот хутор участкового. Во-первых, находился он ближе всех к Дятьковскому лесничеству, где была совершена последняя кража из магазина, а во-вторых, жил здесь Пименов Григорий Федорович, о котором упоминал председатель Лозновского сельсовета Прокопенко Семен.

Целая жизнь прошла с тех пор, как впервые столкнула их судьба. Летом девятнадцатого года, после того как потрепанные красные части отступили к Царицыну, в Лозной вошла одна из передовых сотен атамана Краснова. Старший брат Михаила Ивановича Алексей, служивший в Красной Армии, был незадолго до этого ранен и приехал в хутор подлечиться. Когда началось отступление, он остался, решив, что хватит с него четырех лет войны и трех ранений. Но отсидеться не удалось. За ним пришли на следующий день и предложили вступить в формирующуюся белоказачью сотню. Алексей отказался, а когда стали грозить, послал их к такой-то матери, заявив, что сыт по горло и красными, и белыми. Его застрелили здесь же, у дома, на глазах у матери. Среди тех, кто приходил к брату, был Григорий Пименов.

В ту же ночь Михаил вместе со своим дружком Семкой Прокопенко сбежали из хутора. Прибившись к шахтерскому красногвардейскому полку, воевали под Царицыном, Астраханью, участвовали во взятии Новороссийска. Там угодил Семен под разрыв пятидюймового снаряда с французской канонерки и, оставив ногу в полевом лазарете, был списан подчистую. Михаила перебросили в Среднюю Азию, и домой он вернулся лишь в конце двадцать третьего года. Узнав, что Григорий находится в Шатках, снял со стены привезенную трофейную шашку и вместе с Семеном поскакал в Шатки. Навсегда запомнил Михаил Иванович лицо Григория и его вцепившиеся в край стола побелевшие пальцы.

Семен оттащил, выбил шашку из рук, убедил — так нельзя! Надо в уезд доставить, а там разберутся, кому положено. Пименова через неделю выпустили. Доказательств его участия в расстрелах красноармейцев не было.

В тридцатом году Григория раскулачили и сослали на Урал. Имелись подозрения, что он поджег колхозную конюшню, но улик против Пименова снова не оказалось. Лесников, работавший участковым, конвоировал его до станции.

— Радуешься? — спросил тогда Григорий.

— Нет, плакать начну, — сплюнул Лесников, — тебя бы, гада, не в Сибирь, а прямиком...

Пименов вернулся в тридцать девятом году и попросился в колхоз. Людей не хватало, и председатель подмахнул заявление.

Вместе с ним в колхоз вступил сын Володька. Была у Григория еще дочь, двенадцатилетняя девчонка, как две капли воды похожая на пугливую богобоязненную жену Пименова Евдокию. Григорий жил замкнуто, почти не появляясь на людях. Один Володька нарушал затворничество нелюдимой скрытной семьи, пропадал целыми днями в колхозных мастерских, где работал помощником кузнеца, и попутно учился на тракториста. Только на трактор его не посадили. Не доверили одну из немногочисленных колхозных машин кулацкому сыну.

В августе Володька ушел добровольцем на фронт, и с той поры о нем не было никаких известий.

Все это Лесников рассказал Суханову и Бражникову, умолчав лишь о сегодняшнем разговоре: пока ничего определенного ему не сказали.

— Вы думаете, он может быть связан с фашистской разведкой? — шепотом спросил Суханов.

— Про разведку не знаю, — сказал участковый. — Лучше проверить несколько базов так, чтобы Пименов не подумал, будто он один нас интересует. Мол, обычная проверка документов.

Дом Пименова, как и большинство других в хуторе — саманный, беленный известкой, с камышовой, нависающей крышей. В глубине двора, за высоким, почти в рост, плетнем — приземистая летняя кухня, несколько сараев и клетушек для скота. Ниже по склону — большой огород с уже выкопанным картофелем.

Пименова дома не оказалось. Маленькая сухая женщина в черной косынке, с изрезанным морщинами смуглым лицом настороженно оглядела всех троих и объяснила, что Григорий на конюшне. Если очень нужно, можно послать за ним дочку.

— Что ж, пока дочка за Григорием сбегает, пойдем посмотрим, как живете, — согласился Лесников.

— Что случилось, Михаил Иванович? — спросила женщина, когда нежданные гости прошли в горницу, сели за стол.

— Надо бы с Григорием Федоровичем поговорить. А ты, Евдокия, чего в черной косынке?

— Радоваться-то нечему.

— Это верно. Володька пишет?

— Нет. Ищете, что ль, кого?

В голосе ее послышалось плохо скрытое беспокойство.

— Ты чего разволновалась, Евдокия?

— Чего, чего... Раз вот так же приехали, походили по базу — и в Сибирь на девять лет!

— Вспомнила! Твой благоверный из-за угла Советскую власть сковырнуть пытался, а нам его по головке гладить! Посторонних в доме нет?

— Каких еще посторонних? Откуда им взяться?

Лесников прошелся по базу и остановился у дверей летней кухни.

— Значит, никого... — Участковый открыл дверь, пригнувшись, шагнул в кухню. Стол, шкаф для посуды, кровать, застеленная темно-синим солдатским одеялом. В кухне прибрано, на столе накрытая полотенцем коврига хлеба, у печки на веревке — выстиранная нательная рубаха. Почему здесь? На ветерке быстрее высохнет. Евдокия перехватила взгляд участкового.

— Пыльно на базу...

Шагнула, чтобы снять, но Лесников остановил.

— Пусть висит, не мешает.

— Григория это рубашка, — стала торопливо объяснять Евдокия, — он любит, чтобы чисто, аккуратно.

Что за человек выходил на рассвете с пименовского база? Может, ошибся Никита Кондратюк, и крался это от какой-нибудь вдовушки загулявший казачок? А почему свет горел в летней кухне? Окно было плотно занавешано, но соседи свет все равно разглядели. Гости к Пименовым не ходят, разве что сам Григорий втемную по ночам запил? Не похоже на него.

Пименову Григорию под пятьдесят, а может, старит его черная, с заметной сединой, борода лопатой. Он высокого роста, не ниже Лесникова, очень широкий в груди и плечах. Левую скулу до самого виска пересекает длинный багровый шрам.

Разговор между участковым и Пименовым Славе не понравился. Будто два соседа встретились: как житье-бытье да как дела в колхозе. Нужен колхоз этому кулаку недобитому! Про рыбалку Лесников поинтересовался, берется сом на переметы или нет. А Пименов рукой машет, какая рыбалка, времени совсем нет, не помнит, когда и на берегу последний раз был. В общем, почесали языки, и дело с концом.

Когда садились на мотоцикл, Лесников вдруг подмигнул Славе.

— Не зря съездили, правда?

— Уж конечно... — пробурчал Слава. — Когда б еще ваших кумовьев повидали!

— Их тоже не надо забывать, — невозмутимо согласился Лесников, — да не в том дело. Неужели ничего не заметили?

Бражников ковырялся в бензонасосе. Слава, ерзая, мостился в коляске — старый ватник Василия мешал распрямить ноги. Оба дружно осуждали участкового.

— Рубаху-то хоть разглядели?

Василий оторвался от бензонасоса и поскреб затылок.

— Верно! Откуда у них солдатская рубаха?

— Никакая она не солдатская! — сказал Слава. — Штампа на ней нет. Я проверил. А хозяйка здорово нервничает, это точно.

— Мала она Пименову. Григорий вон какой бугай, а рубаха даже на меня вряд ли полезет.

— Это раз, — загнул палец Лесников. — Дальше. Позавчера утром из дома Пименова выходил человек. Это второе. — Он сделал паузу. — А теперь третье. Недели полторы назад у него пропала лодка, небольшая такая плоскодонка. Вроде бы ерунда, но здесь они ценятся — в хозяйстве вещь необходимая, за сеном, за дровами в пойму или на рыбалку. Река под боком, без лодки никак нельзя, к тому же Григорий рыбак заядлый. Что же получается? Пропала ценная вещь, а он ни слова, ни полслова и даже искать не пытается. И последнее. Плоскодонка исчезла дней десять назад, а в эту пятницу ее видели. Ночью один из местных рыбаков щук лучить ходил и за хутором наткнулся на лодку. Посветил берестой, глядит — Григория плоскодонка. Он ее повыше перетащил, чтобы не унесло, а когда утром возвращался — пусто на берегу. Снова пропала! Вот дела какие...

Глава IV

Засада на пустыре, за домом Пименова ничего не дала. Перед рассветом, по-тихому, избегая досужих взглядов, они покинули хутор.

В районной милиции начальник бригады Скорик молча выслушал сбивчивый рассказ Суханова.

— Жив-здоров, Михаил Иваныч? — спросил он, отодвигая в сторону папку с бумагами, которую листал перед их приходом.

— Так точно, Иван Васильевич, — вставая, ответил Лесников.

— Сиди, чего тянуться. Давно с тобой не виделись.

— С прошлой осени. Помните, вы тогда по убийству в Гуляевку приезжали?

— Помню... Как будто сто лет прошло. Растут твои казачата?

— Растут. Дочке скоро год будет.

— Эге, да у тебя уже трое! Не женился, не женился, а теперь давай наверстывать!

— А твой где сейчас?

— Училище заканчивает...

Оба замолчали. Скорик курил, уставившись в пепельницу. Лесников, подтянув ремень, разглаживал складки на гимнастерке.

— Ну, что скажешь о Пименове, Михаил Иваныч?

— Пока ничего определенного. Помню, раньше он и краденое скупал, не брезговал и лошадей угнанных принимать — возможно, какие-то дела со старыми дружками. Кстати, давно нет известий от его сына. Я запрос подготовил, пошлю сегодня через военкомат.

Вошел начальник милиции Ермаков и, поздоровавшись за руку с Сухановым и Лесниковым, подсел к столу. Он был совсем молодой, может, года на три старше Славы, но считался в области одним из лучших оперативников. Начальником его назначили месяц назад.

— Интересные дела у нас происходят, — кивнул в сторону Лесникова Скорик, — расскажи, Михаил Иваныч.

— Кто у Пименова в хуторе друзья? — спросил Ермаков, выслушав участкового.

— Считай, никого нет. Раньше с Зозулей Петром водились, а как из Сибири вернулся, может, раза два друг другу в гости сходили, и все.

— Значит, какие-либо дела с местными исключаются?

Лесников уклончиво пожал плечами.

— Будем проверять.

— Проверяйте, только не думайте, что кроме Пименова заниматься нечем. — Скорик протянул несколько листов машинописного текста. — Ознакомьтесь. Что надо — выпишите.

Это была оперативная сводка за неделю.

Кража коров из племенного стада, перегоняемого в Заволжье... Хищение продуктов на станции Чернышково... Разыскивается дезертир, фамилия, приметы, уроженец города Морозовска Ростовской области, при себе может иметь оружие... Снова кража скота... Пропал без вести старший лейтенант Левчук Николай Иванович, направлявшийся после госпиталя в краткосрочный отпуск к родителям в хутор Тишанский...

Последнее сообщение настораживало. Может, дезертировал старший лейтенант? Не похоже... Комсомолец, участвовал в боях, был тяжело ранен.

— Им занимаются особисты, — заговорил Ермаков. — История непонятная. Левчук лечился в одном из сталинградских госпиталей, можете номер записать: 1129, после чего получил пять дней отпуска. Он доехал до станции Суровикино, сделал кое-какие покупки, затем у вокзала сел на попутную машину и больше его никто не видел.

— Машину не удалось установить? — спросил Лесников.

— Пока нет.

Скорик взял папиросу и придвинул пачку ближе к краю стола. За папиросой потянулся один лишь Слава. Скорик покачал головой, должно быть, осуждая младшего лейтенанта, который был здесь моложе всех, но уже курил.

— Не исключено, — сказал он, — что Левчука встретили парашютисты и... — Он запнулся, подбирая слово. — Им наверняка нужны документы. На него могли напасть также с целью грабежа — при себе у него было около пятисот рублей, часы, продукты. Произошло это, видимо, в одном из соседних районов, но вещи или документы могут всплыть где угодно. Второй вопрос. Не забывайте про дороги. Через область гонят много скота, в последнее время участились кражи. Находятся дельцы — продают скот местным жителям, а потом списывают на падёж. Позавчера двоих в Ивановке задержали, пытались продать бычка. Стали документы проверять, а у них за три недели пути недостает шестнадцать голов. Обращайте внимание на воинские машины, в обязательном порядке проверять документы. И, конечно, беженцы. Изучить каждого.

— На Юру Малинина, нашего милиционера, похоронка пришла, — сказал Ермаков.

— На Юрку! — ахнул Михаил Иванович.

— Дай, что ль, мне закурить. — Ермаков взял папиросу и стал неумело раскуривать. — Вчера вечером его мать встретил. Идет на меня и не видит ничего, как слепая. Глаза такие, что смотреть жутко.

Участковый, ссутулившись, разглядывал запыленные носки сапог. Из отдела милиции на фронт ушли восемь человек. Это была уже вторая похоронка, и обоим погибшим было вместе столько же лет, сколько Лесникову.

Тихие, до звона в ушах, последние ночи сентября. Еще несколько дней, и задуют холодные октябрьские ветры, потащат за собой лохмотья туч от пролившихся где-то дождей, и закружатся над поймой, срываясь с осин и ракитника, хрусткие умирающие листья.

Чего только не передумаешь за долгие часы. И даже на сон не тянет, хотя третью ночь подряд поджидают Лесников, Бражников и Суханов человека, приходившего тайком к Григорию Пименову. А может, годы свое берут, все чаще назад начинаешь оглядываться. Сорок один стукнуло Михаилу Ивановичу двадцать третьего июня — всего на один день с войной разминулись. Эх, времечко, куда ты катишься? С Семеном Прокопенко друг друга Мишкой да Семкой называют, а Семен младшего сына на фронт провожает. Старший уже воюет. Как будто вчера вот так же над Доном сидели. Когда это было? Лет тридцать назад, еще до той войны, Гришка Пименов с отцом в Лозной к родне приезжал, ну и напросился с ними сомов ловить. Вчетвером они тогда на рыбалке были: Михаил с братом Лешкой, Семка Прокопенко и Гришка Пименов. Вот ведь как в жизни все сплестись может. Лешкины косточки, поди, истлели, но как живой перед глазами — самокрутку из краденого дедова табака вертит, а они на него втроем уставились, ждут, когда дым начнет пускать.

За два года перед войной, что прожил Пименов в хуторе, ни разу им поговорить не пришлось. Встретятся, издали поздороваются, и все.

А когда провожали на фронт Володьку, оказались недалеко друг от друга за столом, размяться вместе вышли. Крепко выпивши Григорий был, потому, видно, не смог сдержаться. Выплеснулось таящееся в душе много лет.

— Вот и моего провожаем. Вернется или нет, никто не знает. Там, глядишь, и моя очередь. Для окопов я гожусь, это ж не в бригадиры назначить или в какие другие начальники. А ты здесь в хуторе останешься и войне конец увидишь. — Яростно раздуваемая махорочная самокрутка стрельнула искрами в сторону Лесникова. — Ты, Михаил Иванович, всегда нос по ветру держал. И в ту войну сразу почуял, где покрепче. Пошел против своих же казачков, зато выслужил себе галифе с наганом и должность хорошую. Я тебя только по имени-отчеству, а ты меня запросто Гришкой называй! Гри-шка-а! — Он остановился перед Лесниковым и, паясничая, начал кланяться. — Ты ж у нас власть! Не то что мы, всю жизнь в земле ковыряемся.

Он выкрикивал что-то еще, уже не владея собой. Бесполезно было ему доказывать, кто за какую правду кровь проливал. И чьи казачки, чужие, что ли, в каждом хуторе под фанерными обелисками со звездами лежат?

Где-то совсем рядом заголосил, невольно заставив вздрогнуть, петух. Скоро рассвет, и наползает внизу, с настывшей воды, слоистый густой туман. Хоть и тепло Лесников одет — полушубок, шерстяные носки под сапог, а пробирает сырость до самых печенок. Он поднялся, потер занемевшие колени и негромко позвал Бражникова и Суханова, лежавших шагах в десяти выше по склону. Совсем, наверное, ребята закоченели в шинелишках. Молодцы, за всю ночь ни звука, ни шороха.

Первым вынырнул из тумана Бражников в пилотке, натянутой на уши, и с карабином под мышкой. За ним шел Суханов, упрятав голову по самую макушку в воротник шинели.

— Закурить можно? — лязгнул от холода зубами Василий.

— Кури. Сейчас пойдем погреемся, чайку попьем, а потом сплаваем кой-куда. Хватит по ночам в бурьяне валяться — слишком много чести для Григория Федоровича.

Версты три выше Шатков поджимают речную струю к крутому правому берегу многочисленные песчаные острова, густо покрытые ивняком и красноталом. Вытоптанные кабанами тропы уходят через протоки мимо сыпучих левобережных холмов и зарослей терновника к дальним кукурузным полям. Безлюдные здесь места — раздолье всякому зверю. Днюют в чаще кабаньи стада, забираются на лежку лоси. И человеку для убежища лучшего места не придумать. Понимают Суханов и Бражников, что неспроста они прочесывают остров за островом, переплывая протоки на вертлявой лодчонке, позаимствованной у Никиты Кондратюка.

Лесников — казак неразговорчивый. Пробовал Слава посовещаться, как действовать, если на диверсионную группу наткнутся, но участковый, буркнув что-то невразумительное, молча шагал, по-журавлиному широко переставляя длинные ноги. Вооружение у них, конечно, слабенькое против диверсантов: два нагана и карабин. Еще у Бражникова есть «лимонка», замечательная вещь для ближнего боя. Сержант несет ее в правой руке, придерживая кольцо большим пальцем. Один раз Василий споткнулся и граната полетела на песок. Слава шарахнулся в сторону, а Лесников, подняв ее, посоветовал Василию держать «лимонку» в кармане.

— Успеешь выхватить, — сказал он, — ты парень прыткий.

На небольшую просмоленную плоскодонку, торчащую кормой из ивняка, они наткнулись уже после полудня.

— Есть, — выдохнул участковый, — вот она, родимая.

Бесшумно опуская весла, он несколькими гребками подогнал лодку к берегу. Бражников соскочил на песок и, пригнувшись, стал оглядываться по сторонам. Слава с наганом наготове полез за ним.

— Теперь держите ухо востро, — шепнул участковый.

Осторожно раздвигая кусты, он зашагал к плоскодонке. Суханов и Бражников двинулись было следом, но участковый, обернувшись, сделал знак, чтобы они оставались на месте.

А ведь Григория это посудина! Лесников ковырнул замазанную смолой жестяную заплату. Про нее упоминал Кондратюк. Еще он говорил, что на носу должен быть обрывок железной цепи. Вот она и цепь. Кому ж понадобилось здесь прятать лодку?

Участковый выбрался на песчаный холм, намытый талой водой, и осмотрелся. Остров был совсем маленький. Узкая полоска песка, обрамленная ивняком, да несколько осин на противоположном краю. К одной из них прилепился шалаш с завешенным куском брезента входом. Рядом на рогулине висел котелок и были разбросаны какие-то вещи. Лесников встал и открыто, не маскируясь, пошел к шалашу. Здесь мог жить кто угодно, но только не шпионы.

Глава V

Отодвинув брезент, из шалаша задом вылез человек в кирзовых сапогах и защитных солдатских шароварах. Несколько секунд удивленно разглядывал Лесникова.

— Володька, беги! — сдавленно крикнул он и, вскочив, бросился к кустам.

Бражников, огибая бугор, бежал наперерез и целился из карабина. Человек остановился и, махнув рукой, опустился на песок. Суханов, опережая участкового, подскочил к шалашу, рванул брезент.

— Есть там кто? А ну выходи!

Из полутемной, остро пахнущей овчиной глубины выполз на четвереньках еще один. Когда выпрямился, отряхивая песок, изумленно присвистнул участковый — сквозь пробивающуюся курчавую бороденку и мальчишески жидкие усы глядело на него лицо Володьки Пименова, ушедшего месяц назад добровольцем на фронт.

Посмотрел на Лесникова, хотел что-то сказать и, с усилием усмехнувшись, шумно сглотнул. Бражников вел второго. Тяжело загребая кирзачами, вразвалку, не спеша, шагал старый знакомый Лесникова Санька Танцюра по кличке Цыган. Года за два до войны попался он в очередной раз за кражу и был осужден. Лесников застегнул кобуру, из которой так и не вынул наган, и кивнул в сторону Пименова.

— Вот, оказывается, кто по ночам к Григорию ходит. Сынок его, Владимир Григорьевич, доброволец Красной Армии. Ну что? Навоевался?

Пименов молчал, уставившись в землю. Бражников обыскал обоих. У Володьки, кроме спичек, ничего не оказалось. У Танцюры Василий выгреб из кармана комок мятых червонцев, а за голенищем сапога обнаружил короткую финку с наборной рукояткой.

Лесников поддел ногой бутылку из-под водки.

— Магазины в Корневке и Дятьковском лесничестве — ваша работа?

Бражников забрался в шалаш. На подстилке из сена лежали два полушубка, вперемешку рассыпаны консервные банки, пачки папирос, кульки. Василий подтянул поближе мешок, стоявший внизу. Сахар. Вот сволочи, как на курорте устроились, одного сахара пуда два запасли! Волоча за собой мешок, он выбрался наружу. Брякнул его под ноги Володьке.

— Ох и гад! Папаша контра недобитая, а сынок и того лучше. Люди на фронте гибнут, а эти в кусты забились, сахар жрут! Ну ничего, отпраздновали, трибунал вам точку поставит.

Крепко обосновались на острове Танцюра и Пименов. До зимы могли бы без хлопот прожить. Кроме запасов консервов, крупы, сахара, припрятали несколько костюмов, шапок, три пары ботинок.

— Сколько вас здесь? — спросил Лесников.

— Двое, — пожал плечами Танцюра, — двое нас изгнанников. Никому мы не нужны... Дайте закурить.

— Я тебе закурю, — вскинулся Бражников, — юродствует еще.

— Кому лишнее барахло припасли?

— Загнать. Жить-то надо. Что, папироски жалко?

Михаил Иванович молча бросил ему пачку «Пушек» и еще раз обошел вокруг шалаша. Танцюра не врал. Вдвоем они здесь прячутся. Две ложки, две кружки с остатками чая и две подстилки рядом с кострищем. На одной из них потрепанная колода карт и книжка, залитая стеарином. Михаил Иванович поднял ее и, полистав, передал Суханову.

— Грамотные ребята, Толстого читают, «Севастопольские рассказы». Или на растопку?

— Читаем, читаем, а как же, — закивал головой Танцюра. — Володька почти профессор, семь классов закончил. А вообще хорошо, что вы, граждане начальники, приехали. Скучно здесь, ни женщин, ни кина тебе, ни каких других удовольствий. К тому же Володька по ночам храпит — заснуть невозможно. Разве это жизнь?

Смеется Танцюра. До самых ушей растягивает толстые губы и подмигивает Суханову. Танцюра, он и есть Танцюра — на все наплевать. Что ж у них общего с Володькой Пименовым? Хоть и кулацкий сын, а считался одним из лучших работников в колхозе, на фронт добровольцем ушел. На проводах говорил, лучше погибнуть, чем врагу покориться. Хлопали ему. И Лесников хлопал. А теперь вон как повернулось.

— Ну что, граждане дезертиры, собирайтесь, — сказал участковый, — мешки с барахлом сами тащите.

— Я не дезертир, — поспешно возразил Танцюра, — вот, пожалуйста.

Он достал из подкладки кепки какую-то бумажку и протянул Лесникову. Справка об освобождении. Освобожден из исправительно-трудовой колонии 18 июня 1941 года по отбытии срока наказания.

— Я хоть сейчас на фронт, — заверил он, продолжая подмигивать Славе, — жаль, никто не предложил.

Росточка Танцюра небольшого. Черные кудри шапкой, смуглое, обожженное солнцем лицо, поэтому, видно, и кличка Цыган, только вот нос подкачал. Неказистый, словно нашлепка. Натура у Саньки что ни на есть цыганская — куда хочешь влезет. И милиция порой без смеха не могла его слушать. Столько наплетет, что за неделю не разберешь, где правда, а где нет.

Только не было у Лесникова сейчас настроения Санькину трепотню слушать. Немцы Киев взяли, к Москве рвутся. И стояли перед Михаилом Ивановичем не просто воры, а предатели — двое здоровых, молодых мужиков, спасающих свои шкуры.

Через Дон переправлялись так. На одной плоскодонке Пименов и Танцюра со своим барахлом, на другой — Лесников с Сухановым и Бражниковым. Михаил Иванович на носу с карабином на коленях.

Когда карабкались на обрывистый правый берег, Пименов вдруг отшвырнул мешок и покатился вниз по склону к спасательному ивняку у подножия. Бражников среагировал не вдруг. Пока срывал с плеча зацепившийся за что-то карабин и передергивал затвор, Володька был уже внизу. Суханов успел выпустить семь пуль, и все мимо. Лесников поймал на мушку мелькающий на фоне кустов темный Володькин пиджак, но что-то мешало, а что, самому непонятно, нажать на спусковой крючок. Торопливо, навскидку, садил по ивняку Бражников и, выщелкнув последнюю стреляную гильзу, матюкнулся:

— Эх, раз-зя-авы, так его!.. Упустили!

Это уж точно, раззявы. Стареешь ты, Михаил Иванович. Сначала не мог сообразить, кто по ночам к Григорию приходит, а теперь уши развесил — дезертира упустил. Только не ждал Лесников, что Володька побежит. Слишком часто ты ошибаться стал, товарищ младший лейтенант!

...В районной милиции, куда Суханов и Бражников отвезли вечером Танцюру, их ждали две новости. Во-первых, армейской радиопеленгаторной станцией был засечен выход в эфир неизвестного коротковолнового передатчика. Правда, происходило это далеко от них, километрах в тридцати западнее Суровикино. Квадрат, откуда велась передача, был блокирован, и там уже более суток шли поиски, пока безуспешные. Во-вторых, был обнаружен труп старшего лейтенанта Николая Левчука. В отделе царила страшная кутерьма, хлопали двери, входили и выходили люди. Во дворе строились бойцы истребительного батальона. В кабинете Ермакова, кроме Скорика, сидели несколько местных милиционеров и два лейтенанта в форме войск НКВД.

Рапорт Суханова Скорик прервал на полуслове.

— Ладно, потом разберемся с вашим дезертиром. Это же надо, втроем мальчишку устеречь не смогли! А сейчас подключайтесь к общему заданию. — Он подошел к висевшей на стене карте Сталинградской области и очертил круг в верхнем левом углу. — Здесь нашли Левчука. Это почти на границе с нашим районом. Его убили двумя ударами ножа в спину и зарыли в балочке рядом с проселком. Экспертиза еще не готова, но, судя по всему, убийство произошло дней семь-восемь назад. Зацепок пока никаких, хотя многое говорит за то, что убийство могла совершить разыскиваемая группа. Даже среди уголовников едва ли найдутся люди, способные пойти на убийство раненого фронтовика. Во всяком случае, это маловероятно. И все-таки... у Левчука исчезли документы, деньги, часы, продукты, сняты сапоги.

— Это могли и диверсанты сделать, чтобы следы замести, — воспользовавшись паузой, пока Скорик прикуривал папиросу, сказал один из милиционеров, молодой толстощекий парень. Сказал и покраснел. Застеснялся, наверное, что перебил.

— Вполне могли, — очень серьезно согласился Скорик, — теперь обратите внимание на место, где найден труп. Этот проселок ведет на Суровикино, параллельно ему тянется большой участок железной дороги, здесь несколько мостов, в том числе один большой через Дон, две железнодорожные станции. Участок интересный и для наблюдения, и для диверсии. Здесь Суровикино, а в тридцати километрах юго-западнее выходил вчера вечером неизвестный радиопередатчик. Возможно, они выполнили задание и двигаются к линии фронта. Но вряд ли в период наступления немцы отзовут из стратегических тылов так хорошо действующую группу. С обстановкой в общих чертах все знакомы, а теперь конкретные задания каждому. Бражников временно прикреплен к дорожной комендатуре, а Суханов остается в отделе.

В течение ночи и следующего дня сводными группами НКВД и милиции, специально выделенными воинскими подразделениями была осуществлена массовая проверка документов и автотранспорта, проведены облавы в поездах, на станциях, в притонах.

Задержанные, не поместившиеся в камерах, толпились во дворе под охраной двух милиционеров. Со смешанным чувством брезгливости и любопытства смотрел на них Слава. Это была изнанка войны. Ее второе лицо.

У кирпичного забора вполголоса переговариваются двое в кепках, надвинутых на глаза. Один из них, с желтой фиксой и татуированными руками, косится в сторону милиционеров. Выжидают, примеряясь к двухметровому забору. Эх, рвануть бы, а там поминай как звали! Не решаются, страшновато. Время военное, у милиционеров, кроме наганов, еще и винтовки, церемониться не станут.

Обхватив колени руками, сидит молодой парень в красноармейской гимнастерке, в шароварах и почему-то босой. Дезертир?

Положив голову на чемодан, прикрывшись шляпой, дремлет мужчина лет сорока, обросший черной густой бородой. На нем длиннополое, заляпанное грязью пальто и кирзачи. Под мышкой еще один чемодан, перевязанный проволокой. Наверное, задержан без документов.

Огромная бабища, перевязанная платком, привалившись к туго набитому мешку, ест вареное яйцо без соли и хлеба. Отряхнув скорлупу, вздыхает и достает еще одно. Подросток лет пятнадцати, в испанке и вельветовой курточке со значками, жадно уставился на еду, на тоненькой шее опадает острый мальчишеский кадык. Не дождешься ты, парень, ничего! Разве спекулянтку голодными глазами проймешь?

— Угости мальчишку, — вдруг вмешивается один из милиционеров, пожилой, с вислыми рыжими усами, — не видишь, как смотрит?

Нарушает милиционер устав. Кому положено, разберутся позже с мешками, а может, и конфискуют согласно законам военного времени, но заставлять ее делиться продуктами нет у милиционера такого права. Баба машинально прикрывает корзину. На нее смотрят со всех сторон. Тушуясь под взглядами, долго шарит в корзине и протягивает подростку помидор. Тот отступает на шаг и растерянно машет головой.

— Не надо... Спасибо...

— Бери, — говорит парень с фиксой, — а то передумает.

Пестрой, гомонящей толпой с детьми, узлами и перинами расположились цыгане. Неужели и теперь кочуют?

Слава помогает оперативникам. Идет фильтрация задержанных. Одних после проверки отпускают, а с другими еще предстоит разбираться.

Бородатый, похожий на попа мужчина оказывается фининспектором из Брянска. В чемоданах какие-то квитанции, чеки, на несколько тысяч рублей облигаций. Он едет в Астрахань. Документы в порядке, но на фотографии он совершенно не похож.

— Я это, ей-богу, я, — жестикулируя, горячо доказывает фининспектор, — два месяца с половиной добираюсь, ни побриться, ни помыться.

Ему дали бритву, и действительно, соскоблив бороду, он сделался лет на десять моложе. Выговорив, что везет облигации без охраны, фининспектора отпускают.

Босого красноармейца передали в комендатуру. Оказалось, удрал в самоволку и был задержан оперативниками в одном из притонов. Пытался убежать, даже сапоги не успел обуть. Говорит, что попал случайно. Наверное, так оно и есть. Но это ничего не меняет — трибуналом дело пахнет.

Попадались рыбешки и покрупнее. Двое ребят из истребительного батальона задержали на базаре капитана речного флота. Когда стали проверять документы, занервничал и пытался выхватить наган. Его скрутили. При обыске обнаружили шесть тысяч рублей, несколько золотых колец, два паспорта и красноармейскую книжку. Сгоряча решили — шпион, даже по-немецки говорить с ним пробовали. Оказалось, бандит с солидным стажем, разыскивается саратовской милицией за убийство инкассатора.

Поймали двух железнодорожных воров-гастролеров с чемоданами, набитыми барахлом.

Лесников вместе с председателем сельсовета Семеном Прокопенко доставили из Гуляевки коротко стриженного лобастого парня. Через всю макушку давнишний шрам, на изъеденных цыпками ступнях — татуировка: «Они устали, но к тебе дойдут». Угрюмо уставившись в пол, рассказал, что отбывал срок в тюрьме под Киевом, тюрьму разбомбили, и вот теперь добирается к родным в Серафимович, дядька у него там. Лесников выложил на стол самодельный, из напильника, нож, кольцо с простеньким голубым камешком и паспорт на имя Игнатовой Галины Ивановны — фотография выдрана.

— Откуда паспорт?

Лобастый молчал, продолжая разглядывать половицы под ногами. С ним еще придется разбираться.

Утром допросили Танцюру. Он заметно сник, отвечал вяло, без обычных уверток и вранья, и раза два просил, чтобы дело быстрее передали в суд.

Танцюра рассказал, что дней двадцать назад он случайно на базаре увидел Пименова Григория, который предложил съездить с ним на острова заготовить рыбы. Там он и встретил Володьку.

— Что-то не верится, — усомнился Суханов, — взял и первого попавшегося привез к сыну, который разыскивается за дезертирство.

— Ему ничего другого не оставалось, — пожал плечами Танцюра, — Володька там две недели один куковал. В конце концов совесть взыграла — собрался в военкомат с повинной снова на фронт проситься. Григорий его пугал, мол, все равно под трибунал попадешь, а там разговор короткий. Меня он вроде как для компании привез, чтобы я Володьке скучать не давал и от всяких вредных мыслей отвлекал. И еды, мол, вволю будет, и самогона, только сидите в лесу и никуда не рыпайтесь. Ждите.

— Чего ждать-то?

— Известно чего. Конца войны то есть, когда германец победит. Григорий даже карту нам принес, показывал, куда фронт откатился. К зиме, говорит, они точно в наших краях будут.

— Володька Пименов не рассказывал, как он дезертировал?

Танцюра, дотянувшись до папиросной коробки, лежавшей на столе перед Сухановым, вытряхнул на ладонь две папиросы.

— Закурить можно?

— Кури, раз взял, — усмехнулся Слава, — ну, так как Володька там оказался?

— Вроде бы разбомбили их где-то под Ростовом, по дороге на передовую, вот он и кинулся с перепугу куда глаза глядят. Потом, правда, опомнился, ан поздно, да к тому же Григорий на мозги капает, мол, вышки не миновать.

Еще рассказал Танцюра, что взломали два магазина.

— Скучно целыми днями валяться. Только вы учтите, можете даже записать, я, кроме водки и продуктов, ничего не брал — понимаю ведь, что война. Ни часов, ни мануфактуры, ничего не трогал, разве что одежонки чуток прихватил.

— Пименов Владимир тоже с тобой был?

— Нет. Он отказался. Это моя затея, за что готов нести ответственность.

Суханов дописывал протокол допроса. Лесников рассеянно смотрел в окно. Про Танцюру он уже не думал. С ним было все ясно. А размышлял участковый о том, что порядочными сволочами оказались оба Пименовых, и Григория, видимо, придется арестовать сегодня.

Танцюра напомнил о себе легким покашливанием. Достав из-за уха спрятанную папироску, прикурил, выпустив струйку дыма.

— Ну вот, Михаил Иваныч, опять с твоей помощью на казенные харчи собираться. Сколько ж мне на этот раз дадут? С учетом прошлых заслуг да военного времени лет десять, небось? Может, лучше на фронт попроситься?

— И что ты там собрался делать?

Голос Лесникова был сильно усталый и безразличный.

— Что и все...

— Все воюют.

— Подожди, Иваныч, — Танцюра просительно заглядывал ему в лицо, — я ведь тебя серьезно спрашиваю, кому заявление на фронт писать? Что ж думаешь, совсем я конченый, всё мне до фени?

— Пойдем, — сказал Лесников, — а насчет фронта на суде расскажешь, только в грудь себя колотить не забывай — убедительнее будет!

— Зачем ты так, Иваныч? — вымученно усмехнулся Танцюра.

— А ты по-другому хотел? Или думаешь, что фронт вроде помойной ямы, любое дерьмо сойдет, война все спишет?

Молчал Танцюра. Потому что, как ни крути, со всех сторон прав участковый. Ведь и про заявление на фронт он только сейчас придумал. Мутную, бестолковую жизнь прожил Иван Никифорович Танцюра, и, если разобраться, какая ему может быть вера? Четыре судимости — тринадцать лет за решеткой. Это за тридцать семь неполных лет! Жену за собой потащил, после второй отсидки и след ее потерял. Дочь где-то у бабки под Воронежем, за все годы съездить ни разу времени не выбрал. Но если раньше просто кражи были, то теперь покатился Танцюра дальше некуда — кроме краж висит на нем уклонение от воинской повинности и связи с дезертиром.

— Слышь, Иваныч, — быстро заговорил Танцюра, боясь, что его уведут и он не успеет досказать, что хотел, — на фронт я все равно буду проситься, а там уж как выйдет. Только я тебе про другое расскажу. Дней пять назад собрался я в город за водкой. Добрался, значит, где пешком, где попуткой, иду по улице, вижу, машина военная стоит, и шофер в моторе копается. Потом выпрямился, пошел зачем-то к кабине и на меня мельком так глянул. А лицо знакомое. Только не припомню, где ж я его мог видеть. Может, сидели вместе? Остановился, папиросы достал и по карманам себя хлопаю, будто спички ищу. Подошел к шоферу, здравствуйте, мол, товарищ боец, прикурить не будет? Он достает коробку спичек и протягивает мне. Я спичку зажигаю, а сам на него украдкой зырк-зырк. И тут вспомнил я — да ведь это Мячин Алексей. Ну точно он! Шофер взгляд перехватил, усмехнулся: «Чего смотришь? Давно не виделись?» — «Да нет, — говорю, — мы с вами, кажется, вообще не знакомы, а за спички очень благодарен». Раскланялся и шагаю дальше, а у самого из головы не выходит — откуда здесь Мячин?

— С чего ты взял, что это Мячин, лет-то вон сколько прошло. Он когда из наших краев исчез, году в двадцатом?

Лесников, теребя пальцами подбородок, внимательно смотрел на Танцюру. А Слава, как не раз с ним случалось за последние дни, почувствовал досаду, что разговор идет опять мимо него, а он здесь чуть ли не пустое место.

— В двадцатом, осенью, — подтвердил Танцюра. — Только не мог я ошибиться, мы ж в соседях сколько жили — считай, каждый день встречались. Он теперь, правда, без усов, седой.

— Дело давнишнее, — Лесников повернулся к Славе, — тебе эта фамилия ничего не говорит, а мы Мячина хорошо помним. Сам он казак, родом из Сонкова, хутор такой есть, верстах в сорока отсюда, земляки они с Танцюрой. В гражданскую Мячин служил у атамана Краснова, потом у Мамонтова. Сволочь, каких поискать, за что в офицеры выбился. Карательным отрядом командовал, сам лично пленных красноармейцев рубил. Когда белых из наших краев выгнали, он банду сколотил, но ее вскоре разгромили, а сам он куда-то исчез.

— Какой он из себя, Михаил Иваныч? — спросил Слава.

— Я сам его ни разу не видел. Иван Никифорович его хорошо помнит.

— Как же, очень хорошо помню, — закивал головой Танцюра, — ростом высокий, пожалуй, на голову выше вас, Михаил Иваныч, худой, но в плечах широкий, скуластый такой и брови кустами.

— По званию кто этот военный?

— Вроде бы сержант. Три треугольника в петлицах.

— Еще кто-нибудь с ним был?

— Нет, никого не было. Но мне показалось, что Мячин кого-то ждал.

— Не могли его помиловать, — сказал участковый, — разве что под чужой фамилией в армию был призван. Ну ладно, Иван, будем иметь в виду. — А когда отвели Танцюру, хмыкнул, отгоняя какую-то засевшую в голове мысль. — Нет, не может быть! Ну, а комендатуру в известность все же поставим.

Глава VI

Временный пост, в состав которого входили Бражников и два красноармейца из дорожной комендатуры, располагался на перекрестке грейдера, ведущего на Суровикино, и проселочной дороги из Гуляевки в райцентр. Фамилии красноармейцев были Савченко и Чернушкин. Савченко, немолодой хохол из-под Винницы, рассказал, что уже успел побывать на передовой, был ранен и после госпиталя, как ограниченно годный, попал в комендантскую службу. Новым своим назначением он был доволен и не скрывал этого.

— Я вже в ту войну навоевался, и саблей меня рубили, и шрапнелью дырявили, а теперь вот опять. — Еще он рассказал, что у него дома остались четверо детей: девчонки и сын, которому недавно исполнилось шестнадцать. — Под немцем сейчас. Хлебнут лиха...

Чернушкин все время молчал, и Бражников сумел узнать только, что зовут его Иван Пантелеевич и родом он из-под Пензы.

— Фамилия Чернушкин, а сам Веснушкин, — сказал Василий и засмеялся, довольный получившейся рифмой.

Савченко тоже хехекнул, Чернушкин вежливо улыбнулся и шмыгнул носом. Он был простужен, и, несмотря на теплый день, не снимал длиннополую, чуть не до щиколоток шинель. Временные подчиненные Бражникову не понравились. Один, видать, трус порядочный, а второй вообще какой-то недоделанный — ходи за ними да сопли подбирай.

Дорога была пустынной. Василий долго ходил взад-вперед, покопался в моторе и затем от нечего делать принялся инструктировать Савченко и Чернушкина. Увлекшись, он говорил минут сорок, приводил разные примеры, когда бдительность постовых помогала выявить и обезвредить врага, и сообщил, что у них есть реальная возможность получить ордена. Главное — смотреть в оба!

В кабине полуторки, покрытой желто-зеленой камуфляжной краской, сидят двое: водитель, совсем молодой парень в замасленной гимнастерке, и лейтенант с эмблемами артиллериста. Савченко и Чернушкин обязанности свои знают хорошо: Чернушкин подстраховывает, держа наперевес винтовку с примкнутым штыком, Савченко помогает Василию проверять документы.

Фамилия лейтенанта Шабунин. Документы у него и у водителя в порядке, однако отсутствует командировочное предписание.

— Куда следуете?

Лейтенанту лет двадцать пять, ровесник Василия. Коротко стриженный, широкоскулый, он упрямо вздергивает подбородок и смотрит на Бражникова с откровенным недружелюбием.

— Об этом известно моему командованию. Посторонним докладывать не обязан.

— Вы находитесь за пределами своего подразделения и обязаны иметь на руках командировочное предписание.

— На каждый случай бумажкой не запасешься, — бурчит лейтенант и пытается закрыть дверцу.

Василий дергает ручку на себя.

— Выходите. Вы оба задержаны до прибытия дежурного по комендатуре.

— Тебе, сержант, делать, что ль, больше нечего? — взрывается лейтенант. — Много вас в тылу таких героев! Мы завтра на фронт отбываем.

— А ну вылазь! — озлившись, кричит Василий. — Еще разберемся, в какую сторону рулите!

Чернушкин, переминаясь, смотрит то на одного, то на другого, но винтовку продолжает держать наготове.

— Слушай, — примирительно говорит артиллерист, — ну чего ты раскипятился? Мы же завтра действительно на фронт уезжаем.

— По-человечески нельзя объяснить, куда следуете и почему без командировочного предписания?

— Тут такое дело... — смущенно чешет затылок лейтенант.

Выясняется, что часть, в которой служит Шабунин, вторую неделю стоит неподалеку в ожидании переброски на фронт. Сам он из этих мест, в Гуляевке живут мать и сестры.

— Здесь расстояния всего ничего, а вырваться родных повидать все никак не удавалось. Сегодня утром комбат на свой страх и риск отпустил.

Достав портсигар, он угощает Бражникова и обоих красноармейцев папиросами. Василий от «беломорины» не отказывается. Прикурив, в раздумье смотрит на полуторку.

— Под Ростов, наверное, перебросят. Там бои сильные, — предполагает Савченко.

— Может быть, — соглашается лейтенант, — нам не говорят. Ну, мы поехали?

— Возвращайтесь в часть, — глядя в сторону, коротко отвечает Бражников.

— Да что, сержант? Здесь до Гуляевки пятнадцать верст. Пару часов с матерью побуду и сразу назад.

— Нет, не могу, — качает головой Василий и, злясь на себя за то, что сам не уверен в правильности принятого решения, повышает голос: — Мы задержать вас обязаны, а вот отпускаем! Нас за это начальство по головке не погладит. В общем, хватит спорить, разворачивайтесь.

Савченко незаметно, чтобы не увидел Бражников, разводит руками: мол, понимаю тебя, лейтенант, но что с этим упрямым милиционером поделаешь? Артиллерист смотрит на Василия, ждет несколько секунд и, молча повернувшись, лезет в кабину. Полуторка, фырча, разворачивается и катит в обратную сторону.

— Зря мы так, — проговорил Савченко, — может, он через два дня в бою погибнет, а мы с матерью повидаться не дали.

— Зря, зря, — рявкает Василий, — развелось вас, добреньких, поэтому аэродромы под носом жгут!

Он вдруг сорвал с плеча карабин и, подняв его одной рукой, выстрелил в воздух. Полуторка, успевшая отъехать метров сто, затормозила. Водитель высунул голову из кабины.

— Езжай в Гуляевку, понял? Ну, чего рот разинул?

— Езжай в Гуляевку! — подхватил Чернушкин. — Пока не передумали.

Водитель закивал и, лихо развернувшись, пронесся мимо них. Лейтенант-артиллерист прокричал что-то и махнул рукой.

— Правильно сделали, товарищ сержант, — весело сказал Чернушкин, провожая взглядом шлейф пыли, за которым уже не видно машины. — По-человечески.

— Тю, христосик! Савченко, ты в кузове у него смотрел, ничего подозрительного?

— Ничего. Тильки мусор один.

Неспокойно на душе у Василия. Вроде и документы проверили, и машину осмотрели, а все равно неспокойно. Хотя, конечно, этот курносый лейтенант меньше всего на диверсанта похож. А на кого, собственно говоря, должны быть похожи диверсанты? Или у них печать на лбу?

Следующую машину, ЗИС-5, походную автомастерскую, проверяли до того тщательно, что старший машины, толстый усатый сержант, не выдержав, обложил Василия матом. Правда, вполголоса ругнулся, чтобы не очень слышно было.

— Чего, чего? — не понял Бражников, осматривающий ящик для инструментов.

— Торопимся мы, — посмотрев на часы, пояснил сержант.

Транспорта было немного. Прошли два трактора, в кабинах которых сидели молодые девчонки в промасленных комбинезонах, потом еще один ЗИС, нагруженный мешками с мукой.

Погода начала портиться. Заметно посвежевший ветер гнал низкие клочковатые облака. Савченко надел шинель, Бражников накинул плащ-палатку.

— Кончилось тяпло, — сказал Чернушкин. Слово «тепло» прозвучало с заметно уловимым «я». — Осень на дворе.

— Это точно, нет тяпла, — в тон ему отозвался Василий и прибавил с подковыркой: — Ты из какой дяревни, Иван Пантелеевич?

— Из Проломихи.

— Вот это названьице! Откуда оно?

— Бог его знает! Село старое. Говорят, при Петре Первом уже было.

Савченко озабоченно поднял ладонь и пошевелил пальцами.

— Пока не капает. Если начнется, промокнем, как цуцики, укрыться негде. Давайте перекусим?

На куске брезента разложили сухой паек: хлеб, селедку и сахар. Василий достал из коляски брусок сала, завернутый в холстину.

— Пользуйтесь. Один хороший дядька с собой дал.

Еду поглощали с завидным аппетитом. Запив обед водой из фляжки, Василий и Савченко свернули самокрутки. Чернушкин, помявшись, насыпал на ломоть хлеба сахарного песка из газетного фунтика и, откусив, пояснил:

— Это вместо табака.

Василий сыто сожмурился, пыхнул в его сторону махорочной белой струей.

— Тебе сколько лет, Чернушкин?

— Двадцать два в августе стукнуло. А че?

— Женат?

— А как же!

Чернушкин полез в нагрудный карман гимнастерки и протянул Василию фотокарточку, на которой напряженно уставилось в объектив его семейство: полная широколицая женщина с уложенными венцом косами и двое мальчишек-близнецов, лет четырех — оба в расшитых цветами, видимо, праздничных рубашонках и вельветовых коротких штанишках.

— Ты когда столько детей успел настрогать?

— Я Лизу с двумя мальчишками взял. Мы с ее мужем в финскую в одном полку воевали. Погиб он, а я вот женился. Не сразу, конечно, через год. Сейчас она в положении, еще сына жду.

— Это сколько же у нас детей на троих? — загибая пальцы, стал подсчитывать Савченко. — У меня четверо. У Чернушкина двое... у тебя дети-то есть, Василий?

— Тоже двое...

— Ого, аж восемь гавриков — целое отделение!

Бражникову стало стыдно. Весь день Чернушкина подковыривал, а чем самому хвалиться? Тем, что три года на перекрестке стоял да жезлом махал? Невелики заслуги. Но ведь не только это. Случалось преступников задерживать. Позапрошлым летом был ранен ножом, когда гнался ночью за двумя уголовниками, ограбившими девчонку. Но разве с войной это сравнишь?

— Бери хлебца, — сказал Бражников, — и сахар доедай. У меня в мотоцикле еще есть.

— Ну и как финны? — поинтересовался Савченко, устраиваясь поудобнее, довольный, что настырный сержант не гонит никого на пост. Чего ради на дороге маячить, когда и отсюда все видно!

— Умеют воевать, — не спеша отозвался Чернушкин, — стреляют хорошо и на лыжах бегают. Одно слово, лесные люди...

— Наши хуже, что ль, стреляют? — ревниво перебил Бражников.

— По-всякому. Бывает, что хуже. Заберется их «кукушка» на сосну и давай разрывными пулять. Лежишь, головы не поднять.

— А вы что же? Тоже стрелять надо.

— Куда? Лес кругом. Думаешь, все просто было? Порой так доставалось, что пух и перья летели. Но все же одолели мы их.

— И награды имеешь? — спросил Бражников, втайне надеясь, что этот тихий и, видно, не очень расторопный боец заслужить не успел.

— «За отвагу», — нанес Чернушкин окончательный удар по самолюбию Бражникова. — Сам комбриг медаль вручал. Это уже в госпитале было.

— Ранили?

— Да нет, ноги обморозил.

— Что ж ты так неосторожно, или валенок не было?

— Были, а что толку? Ты попробуй на снегу день полежи, когда мороз за тридцать. Случалось, и насмерть замерзали.

—  Во как, — поцокал языком Савченко, — несладко там приходилось. — Он приподнялся на локте. — Кажись, машина идет.

— Точно, — подтвердил Василий. — Пошли, Иван, потом расскажешь.

— Сержант Бражников, уполномоченный управления НКВД! Прошу предъявить документы.

Старая, повидавшая виды полуторка изрядно побита, стекло в трещинах, на бортах в специальных гнездах обломки веток — следы маскировки. И капитан-сапер, молча разглядывающий Василия, совсем не похож на лейтенанта Шабунина с его новенькими ремнями и петушиной задиристостью. Капитану лет тридцать пять. Он коротко стрижен, лицо худое и загорелое. Глубоко запавшие глаза с синими полукружьями смотрят на Бражникова устало и равнодушно.

— Ваши документы на право проверки, — коротко потребовал сапер.

Бражников, невольно подтянувшись, достал удостоверение. Сапер, видно, из кадровых военных. Над левым карманом медаль «XX лет РККА», лицо аккуратно выбрито, на подбородке порез, заклеенный бумажным квадратиком. Водитель из последних призывных возрастов, почти дед, сидел, облокотившись на руль. Савченко, стоявший с другой стороны кабины, терпеливо ждал. Он понял, что водитель предъявит свои документы только после команды капитана, который продолжал внимательно разглядывать удостоверение Бражникова.

Молча вернув Василию красную книжку, капитан достал из нагрудного кармана документы.

— Вот удостоверение личности и командировочное.

Документы у капитана и водителя в порядке. Бражников, откозыряв, подошел к борту грузовика. Круглолицый старшина с выбивающимися из-под пилотки светлыми волосами протянул красноармейскую книжку.

Москаленко Анатолий Иванович, год рождения — тысяча девятьсот шестнадцатый, призван в ряды Красной Армии двадцать четвертого июня сорок первого года... Отдельный саперный батальон, старшина роты... Здесь все в порядке. Что еще? Комсомольский билет. Выдан Ярцевским райкомом комсомола Смоленской области в 1934 году. Еще какие-то бумаги. Письмо. Справка о ранении. Находился на излечении в полевом госпитале № 1129 г. Сталинграда, сквозное пулевое ранение правого предплечья... Фронтовик, значит... Когда его выписали? Шестнадцатого сентября. Печать, подпись в порядке. А кто еще лежал в сталинградском госпитале? Кто? Савченко? Нет, тот лечился в Ростове. Вспомнил! Покойник Левчук. У Василия в записной книжке есть даже номер того госпиталя. Может, заглянуть? А для чего? Поинтересоваться, вы, мол, товарищ старшина, лейтенанта Левчука Николая не помните, тоже в этом госпитале лежал? Делать тебе, что ль, нечего?

Бражников встал на колесо и заглянул в кузов. Испачканная мазутом металлическая бочка, теодолит в чехле, два деревянных ящика, несколько лопат. Под лавку у кабины водителя втиснуты два вещмешка, рядом прислонен автомат ППД. Ого, серьезные люди, даже автомат имеется.

— Где ранение получили, товарищ старшина? — Вопрос вырвался сам собой.

— В Крыму.

Чего смотришь так хмуро, товарищ старшина? Нет, не хмуро, а настороженно, то на меня, то на Чернушкина. Значит, лежал в том же самом госпитале, а потом получил автомат. Госпиталь и автомат.

— Мы можем ехать, сержант?

Это капитан.

— Что у вас в ящиках и мешках?

— Инструмент, продукты, одежда.

Отвечает быстро, будто заученно. Неудивительно, замучили проверками. Госпиталь и автомат. Лечился в том же госпитале, что и Левчук. Почему после госпиталя здесь, в тылу, старшина получил автомат? Автоматов очень мало, и все они на фронте. Извини, товарищ капитан, но я все же полюбопытствую, что везете, есть у меня такое право.

— Я должен осмотреть груз.

— Слушай, сержант, — сапер посмотрел на часы, — мы торчим здесь уже пятнадцать минут. Ну что тебе не понятно? Москаленко, открой ему ящики! Мы же понимаем, у вас служба, делайте, как положено, ну, ей-богу, все ведь уже проверили. Ну хочешь, я тебе свой мешок покажу? Правда, кроме фляжки с водкой, там ничего нет, — он подмигнул Василию, — но можем поделиться.

Капитан засмеялся. Водитель тоже хмыкнул, и даже Чернушкин, не опуская винтовки, заулыбался. Светловолосый старшина стоял улыбаясь. Он, видимо, не собирался открывать ящики, считая, что шуткой капитана проверка исчерпана.

— Слезайте вниз, товарищ старшина, я сам посмотрю.

Старшина стоял, не двигаясь с места, потом посмотрел на капитана, видимо, ожидая команды.

— Никифоров, поинтересуйтесь, как насчет воды, в радиатор надо подлить, — сказал капитан, адресуясь к водителю. На Бражникова он внимания не обращал.

Никифоров, встав на подножку, нашарил в кузове мятое ведро и шагнул к Савченко. Он был очень высокого роста, с широко развернутыми прямыми плечами, и ведро казалось в его руках детской игрушкой.

— Здесь поблизости воды нет, — сказал Савченко, — разве что товарищ сержант поделится, у него с полканистры осталось.

— Хватит! — вдруг рявкнул капитан.

Водитель перехватил ведро обеими руками, словно собираясь вытряхнуть мусор, и внезапно снизу вверх ударил краем ведра Савченко в подбородок. Сапер выстрелил из ТТ через открытое окно в Чернушкина. Пуля попала ему в переносицу, он умер мгновенно и боком, неловко осел на дорогу, продолжая сжимать в руках винтовку.

Бражников был единственным из троих, кто успел понять, что происходит. Сдернув с плеча карабин, Василий выстрелил в старшину, прежде чем тот дотянулся до ППД, рванул затвор и, выбрасывая гильзу, запоздало пожалел, что у него не автомат. Тот, который был в капитанской форме, опередил Бражникова, и бьющая в глаза желтая ослепительная вспышка была последним, что он увидел.

Глава VII

В Лозной возвращались втроем на бричке Семена Прокопенко. Суханова крепко отчитал Скорик за побег Володьки Пименова. Участковому он ничего не сказал, должно быть, из уважения к возрасту, а Славе досталось.

— Даем трое суток, и закругляй это дело. Хоть бегай, хоть карауль, а Пименова найди. Бражников пусть поработает с дорожной комендатурой.

Лесников с Прокопенко вполголоса переговаривались. Слава, зарывшись в сено, мрачно рассуждал о том, что война четвертый месяц идет, а для него настоящей работы не находится. Теперь вот опять этого дезертира карауль да беженцев проверяй.

— Семен, ты Мячина хоть раз видел? — спросил Лесников.

— Видел. Летом восемнадцатого. Он еще унтером был. Высоченный такой казак, чернявый, и усы закручены. Чего ты про него вспомнил?

— Танцюра рассказывал, что неделю назад Мячина в городе встретил, да еще в военной форме — сержант.

— Брешет, известное дело — цыган! — сплюнул Семен. — Он бы ни под какую амнистию не попал после всего, что натворил. Да ведь Мячина еще в двадцатом под Суровикиным убили, так люди говорят.

— Мог и перепутать Танцюра, — сказал Лесников.

На следующее утро в Лозной приехал на полуторке техник-интендант Петраков из дорожной комендатуры. Кроме водителя, с ним были двое красноармейцев.

— Полночи до вас дозвониться пытались, и все никак.

— Вроде бы нормально связь работает, — сказал Лесников.

— На телефонной станции сообщили, где-то обрыв произошел.

Петракова Сергея в армию призвали совсем недавно. Свое тыловое звание «интендант» он терпеть не мог, и, зная это, подчиненные обращались к нему «товарищ лейтенант». Он еще не успел избавиться от гражданских привычек — ходил вразвалку, не спеша, часто не вынимая рук из карманов, а красноармейцев комендатуры называл по именам. Суханов успел познакомиться с ним во время позавчерашнего рейда.

— Тут такое дело, — поскреб Петраков затылок, — поехал я вчера вечером менять пост, ну тот, что между райцентром и Гуляевкой, а поста нет. Я там двух бойцов оставил, сам искать кинулся, никаких следов. Что с ними могло случиться?

Они сидели во дворе у Лесникова. Участковый заканчивал бриться. Протирая мокрым полотенцем лицо, неопределенно пожал плечами.

— Кто-нибудь еще мог их на другой пост перебросить?

— Кроме меня, никто.

— Нечего тогда гадать. Надо ехать на место.

— ...Вот здесь я их оставил, — сказал Петраков, когда после часа езды они вылезли из полуторки у перекрестка дорог.

Двое постовых с красными повязками на рукавах, вытянувшись, стояли перед машиной.

— Нового ничего? — спросил техник-интендант.

— Никак нет, товарищ лейтенант, — отозвался один из них. — Мы тут все обшарили, никаких следов. Только вон на полянке обрывок газеты валяется и хлебные крошки, видать по всему, ели они.

Лесников, Суханов и Петраков по очереди повертели обрывок в руках, потом тщательно осмотрели поляну и дорогу. Кое-где отчетливо виднелись следы шин грузовиков и мотоциклов, но разобраться в этом сплетении не было никакой возможности.

— Вот ведь ребус, — снимая фуражку, вытер пот Петраков. — И сказать нечего, товарищи сыщики.

Лесников, нагнувшись, разглядывал что-то под ногами, потом ковырнул щепкой.

— Николаич, иди сюда!

На обочине земля подрыта лопатой, как будто снимали верхний слой. Они растянулись цепью и начали прочесывать степь по обеим сторонам дороги.

— Товарищ лейтенант! — позвал один из красноармейцев, высокий рыжеволосый парень.

Петраков и Суханов подошли к нему одновременно. На ладони он держал комочек земли. Слава осторожно взял двумя пальцами — земля была пропитана чем-то красным.

— Кровь, — сказал красноармеец. — Мы в прошлом году, когда к свадьбе кабана резали, землю перекапывали, чтобы мух не было. Вот такие же комочки получались.

Лесников растер землю в ладони, понюхал.

— Надо дальше искать...

Вскоре они нашли еще несколько таких же комочков, а затем стреляную гильзу калибра 7,62 мм от автомата или пистолета ТТ. В другом месте эти находки могли ни о чем не говорить, но здесь, после исчезновения поста, все приобретало особый недобрый смысл.

В Гуляевке ни один мотоцикл за последние сутки не появлялся. Разве что в ночное время. Так пояснили жители. Начали искать тех, кто не спал ночью. Сельповский сторож, разговорчивый, правда, глуховатый старик божился, что всю ночь сидел возле лавки — дорога рядом, и, если какой мотоцикл проезжал, он бы увидел.

С некоторой натяжкой приняли версию, что через Гуляевку Бражников и красноармейцы не проезжали. Тогда в какой стороне искать мотоцикл? Наверное, не пешком передвигались по дороге люди, оставившие после себя стреляную гильзу, пропитанную кровью.

Они сели на пригорке за хутором. Водитель копался в моторе, красноармейцы дремали на разостланной шинели с другой стороны машины. Оба были после ночного дежурства, отдохнуть им не дали, и сейчас, пользуясь минуткой, они прикорнули, зная, что и этой ночью поспать вряд ли придется. Суханов вертел гильзу. Петраков курил, пуская струйку дыма в муху, которая назойливо вилась перед носом.

— Теплынь, — сказал он. — Одно слово юг, вон даже мухи еще летают, а у нас в Вологде дожди сейчас. — Лесников и Суханов молчали, и Петраков, повздыхав, сказал: — Чернушкину письмо вчера пришло, я его с собой захватил, вот, мол, обрадую...

— Когда их видели последний раз? — перебил его Слава.

— Вчера около трех часов дня. Когда я привез смену в шесть часов, поста уже не было. Ох, побили ребят, сердцем чую...

Суханов расстелил на коленях карту.

— Двигайтесь ближе. Вот здесь находится пост, — показал место на карте. — Куда они могли уехать?

— Или куда могли увезти их тела? — уточнил участковый.

Слава молча посмотрел на участкового. Участковый высказал то, о чем думали остальные, но избегали говорить.

— В сторону райцентра они не возвращались, — сказал Петраков, — их бы обязательно увидели. По грейдеру в сторону Суровикино пост на границе районов, я был там вчера вечером, мотоцикл не проезжал.

Лесников уже не сомневался, что на пост было совершено нападение. Чутье подсказывало участковому, что если среди бандитов есть человек, хорошо знающий здешние места, он направится от поста в сторону Гуляевки: остальные дороги слишком оживленные и постоянно контролируются патрулями. Кроме того, в безлесной ровной степи трудно что-либо спрятать, а за Гуляевкой уходит в сторону Дона длинная лесистая Каменная балка. За ней несколько других, помельче. Их надо осмотреть обязательно. Все это он рассказал остальным.

Чутье Лесникова не подвело. Спустя несколько часов, отмотав почти сотню километров по степи и пролазав с полдесятка больших и малых балок, они наткнулись на то, что искали и о чем каждый из них старался не думать.

Старенький БМВ, проломив коридор в зарослях терновника, лежал на дне балки, перегородив узкую теклинку, по которой сбегает весной талая вода. Коляска с вырванными креплениями повисла на сломанном молодом тополе, под ней валялись ключи, какие-то железки и фляжка в зеленом матерчатом футляре.

Бражников и Чернушкин лежали неподалеку, под грудой сушняка, который кто-то успел разворошить. У Василия несколькими пулями было изуродовано лицо, кудрявые светлые волосы слиплись от крови и пыли. Чернушкин лежал с открытыми глазами, губы, утратив обычную припухлость, подобрались в черточку. На переносице — маленькая ранка, из которой змеилась струйка черной крови. С него сняли гимнастерку и брюки, рядом валялись ботинки с разрезанными шнурками и скомканные обмотки.

Савченко перед смертью пытали. На лице и руках виднелись следы ожогов. Уже полумертвый, исколотый штыком, он сумел раскидать сушняк и выползти на склон балки, где застыл, вцепившись разбитыми скрюченными пальцами в траву. И, видно, столько боли и тоски по жизни, по оставшимся далеко в Виннице детям было в нем, что и смерть не смогла стереть их с лица.

Тела оставили на месте до прибытия оперативной группы райотдела милиции и представителей особого отдела. У всех убитых исчезли документы, деньги. Оружие, за исключением карабина Бражникова, лежало здесь же. Тщательный осмотр места мало что дал. Удалось лишь определить, что следы оставлены машиной ГАЗ-АА, то есть полуторкой, а внизу возле трупов нашли отпечатки сапог сорокового и сорок четвертого размеров.

Молча поднялись к машине и закурили, не глядя друг на друга.

— Сволочи! Какие сволочи!

Петраков сидел на корточках и, морщась, кусал губы. Славе показалось, что он сейчас заплачет.

— Кроме фашистов, такого никто не мог сотворить, — сказал Суханов. Что-то надо было говорить, делать, чтобы положить конец затянувшемуся оцепенению. — Михаил Иваныч, куда эта дорога?

Лесников встал, одернул гимнастерку.

— В Гуляевку. Здесь до нее километров двенадцать. След в ту сторону уходит, значит, опять от Гуляевки плясать надо. В первый раз маху дали, про машины не спрашивали...

За последние сутки в хуторе появлялись две полуторки. На одной на побывку к родителям приезжал старший лейтенант Шабунин Сергей. Соседи рассказали, что Сергей пробыл дома часа три, собирались родственники, посидели, выпили, после чего он уехал. Все на часы поглядывал, говорил, что торопится.

Вторая машина, тоже с военными, подъезжала к дому Стороженко.

— Мужа-покойника они спрашивали, — рассказывала вдова Стороженко, далеко еще не старая женщина, в темном, повязанном по-старушечьи платке, — я отвечаю, мол, два месяца как схоронили. Извините, говорят, и опять к машине пошли. Я им поужинать предлагала, а они отказались.

— Сколько их было?

— Со мной двое разговаривали. Один в фуражке, командир, видать, другой — в пилотке, долговязый такой, повыше вас, Михаил Иванович, будет. И в кузове еще кто-то сидел — тот не вылезал.

— Какой он из себя, долговязый, Надежда Дмитриевна? — спросил Лесников.

— Да я лица хорошо не разглядела, темно было уже на дворе, а в дом они зайти не захотели. Оба без усов, это точно. Ну что еще? Который долговязый, тот уже в возрасте, лет под пятьдесят, второй помоложе.

— А говорок у них какой?

— Обыкновенный... Вежливо так разговаривали, на «вы».

— Может, словечки какие, — продолжал допытываться участковый, — или акцент ненашенский?

— Да ничего особенного я не приметила, люди как люди.

— Они ничего не говорили, куда направляются?

— Нет, сели, попрощались и уехали.

Включив фонарики, Лесников и Суханов долго лазали на корточках перед домом, но ничего обнаружить не удалось — следы были полностью затоптаны.

Спустя десяток минут, когда остановились за околицей перекурить и решить, что делать дальше, возбужденно заговорил Петраков, размахивая искрящейся на ветру папиросой.

— Они это были. Ей-богу, они!

Лесников и Суханов его не перебивали. Участковый молча теребил нос, думая о чем-то своем, а Слава хорошо усвоил за последние дни, что лезть с пустыми догадками — только уважение к себе терять.

— Такое, значит, дело получается, — не спеша сказал Лесников, когда, выговорившись, замолк техник-интендант, — что подъехали те военные не куда-нибудь, а к дому бывшего белогвардейца Стороженко Петра. И служил этот Стороженко одно время с Мячиным Алексеем, про которого нам Танцюра рассказывал. Помнишь, Николаич?

— Помню, Михаил Иваныч. Так вы думаете, это Мячин был?

— Не знаю. Только подъехали они к дому Стороженко сразу, ни у кого дорогу не спрашивая, значит, знакомый он им был, хотя Надежда говорит, что ни разу их раньше не видела.

— Стороженко от чего умер? — спросил Слава.

— Желудок у него болел. Долго лечился, в область ездил...

— Может, отравили?

— Нет, — усмехнулся участковый, — своей смертью помер.

— А вдова его как? — вмешался техник-интендант. — Может, она это самое... ну, заодно с теми?

— С кем? С фашистами, что ли? Так у нее старшего сына в первые дни войны под Минском убили. И младший воюет. Надежду к тем, кого ищем, приплетать не надо. А вот Пименов Григорий опять всплывает. Ведь он тоже с Мячиным вместе служил. Надо бы в Шатки проехать, может, и там эта полуторка появлялась?

— Далеко отсюда до Шатков? — спросил Суханов.

— Если напрямик, то за полчаса добежим.

— Какие еще Шатки? — недовольно заговорил Петраков. — Надо в район возвращаться и начальству обо всем доложить. Да и бензина осталось — кот наплакал.

— Решаем так, — сказал Слава, не обращая внимания на Петракова, — едем в Шатки, спросим людей. Если понадобится, мы с Михаилом Иванычем останемся там, а ты сразу махнешь в райцентр.

— Во раскомандовался, — проворчал техник-интендант, но спорить не стал и полез в кузов.

Лесников сел рядом с водителем, и полуторка, перевалив через обочину, выползла на малонаезженную, почти незаметную степную дорогу.

Глава VIII

Зачем они отвезли так далеко в степь тела убитых и мотоцикл? Их можно было спрятать и ближе, хотя бы в Каменной балке. И лес там есть, и кустарник. Но ведь отвезли за полтора десятка километров в степь, далеко от дорог. Видимо, выбрали место с гарантией, чтобы надолго скрыть следы, выиграть время. Но для чего им время? Для того, чтобы успеть как можно дальше уехать отсюда? Или, может, у них здесь есть еще какие-то срочные дела и требуется позарез два-три лишних дня, пока не найдут убитых и не поднимут тревогу? А ведь если бы не Лесников, знающий места, не скоро нашли бы ребят.

Так размышлял Слава, хватая ртом холодный встречный ветер. Шофер гнал полуторку, выжимая все ее лошадиные силы.

У крайнего дома Лесников остановил машину и постучал в окно.

— Дядя Игнат! — позвал он.

— Иду, чего шумишь? — откликнулся старик, медленно ковылявший через двор. — С моими ногами много не набегаешь. Ну, здорово, Иваныч!

— Здравствуй, дядя Игнат!

Опасаясь, что Лесников начнет долгий разговор о здоровье, погоде и прочих посторонних вещах, Суханов попытался перехватить инициативу.

— Здравствуйте, дедушка. Машины в хуторе вчера или сегодня не появлялись?

— Это кто, помощник, что ли, твой? — оглядев Славу, поинтересовался он у Лесникова.

— Да нет, бери выше, дядя Игнат. Начальник из области...

— Ты глянь, какой молоденький, а уже начальник. А зовут тебя как?

— Вячеславом... Петровичем. Ну так машины появлялись в хуторе?

— Обгоняют тебя, Михаил Иваныч, молодые, — по-прежнему обращаясь к Лесникову, покачал головой старик. — А где тот кудрявый парень, который был с вами на прошлой неделе? В районе, что ли, остался?

— Остался...

— А вы, значит, кого-то ищете? Появлялись машины. Сейчас их много ездит, не то, что раньше.

— Какие именно?

— Вчера днем «ЗИС-пять» с двумя военными на Дятьковское лесничество прошел. Еще одна машина вчера вечером к Пименовым приезжала, когда уже стемнело. Кто такие, я не видел. Об этом лучше вам у Григория спросить.

Едва не подпрыгнул Суханов. Ведь не ошибся Михаил Иванович. Точно в цвет попал! Ай да дед!

— Долго они там стояли?

— Час или, может, чуть больше.

— А сегодня вы эту машину не видели?

— Нет. — Старик кряхтя опустился на лавочку, внимательно разглядывая Славу. — А сынок-то Григория рядом крутится. Эх, семейка, один лучше другого...

Суханов, участковый и Петраков отошли в сторону. Притянув техника-интенданта за рукав, Слава заговорил быстро и возбужденно:

— Сергей, время не тяни, и так полдня самовольничаем, дуй во всю железку в Лозной, попытайся до райцентра дозвониться. Если связь не наладили, гони в район, а мы с Михаил Иванычем здесь поработаем. Своих бойцов оставь нам, перекроем дорогу.

— С бензином плоховато, — сказал Петраков. — В хуторе нигде не разживемся?

— Нет, — покачал головой участковый. — Дотяни до Лозного, там найдешь Прокопенко Семена, председателя сельсовета, он поможет.

— Понял, — отозвался Петраков. — Нестерук, Заяц, поступаете в распоряжение лейтенанта Суханова.

— Есть!

Оба красноармейца спрыгнули вниз. Заяц, худой, рыжий, с быстрыми смешливыми глазами, поправлял ремень, который оттягивали подсумок с патронами и граната РГД в брезентовом чехле. Нестерук стоял по стойке смирно, наморщив от напряжения лоб и тиская правой рукой широкий винтовочный ремень. Техник-интендант потоптался, пожал всем по очереди руки.

— Ни пуха вам, ребята...

Он поправил очки и неуклюже полез в кабину — маленький, круглый, похожий на медвежонка.

Спокойно и выжидающе смотрел Пименов на Лесникова и Суханова.

— Здравствуй, Григорий...

— Здравствуйте...

Из-за двери, ведущей в другую половину, высунулась Евдокия. Ахнула, прижимая ладонь к губам.

— Там побудь, — не глядя на жену, буркнул Григорий, — за сыном или по мою душу?

Участковый снял с плеча винтовку и прислонил ее к стене. Сел на табурет, положил на колени тяжелые, корявые от работы с землей ладони.

— Садись, Григорий, в ногах правды нет.

Пименов продолжал стоять, придерживая наброшенный на плечи полушубок. Ничего не изменилось в лице его, так же безразлично смотрел он на Лесникова, только сильнее напряглись жилы на руках, стягивающих ворот полушубка.

— Зачем к тебе Алексей заезжал?

— У него и спроси...

Значит, все же Мячин! Снова не ошибся участковый. Но кто еще был с ним? Почему убили Бражникова и красноармейцев? В разговор Суханов не вмешивался. Лесников сам знает, что делать.

— Полно дел у Алексея Дмитриевича, а, гляди-ка, не забыл про старого дружка. Правда, компания у него теперь — другая. Понравилась тебе компания его?

— Иди ты к... — матюкнулся Пименов. — Не о чем мне здесь с тобой говорить. Евдокия, собери бельишко какое-нибудь да пожрать на первое время.

— Не шуми, Григорий Иваныч. И ты, Евдокия, не торопись, — сказал Лесников. — Лучше объясни, как получилось, что отцов у нас обоих Иванами звали, оба казака, а теперь с ними ты заодно?

— С кем это с ними? — настороженно спросил Пименов.

— А ты не знаешь?

— Чего мне знать? Заехал старый приятель, поговорили, и докладывать тебе не обязан. А если чем интересуешься, сам у него спроси.

— Спрошу, только вряд ли разговор у нас с ним получится. Значит, приятель, говоришь? Не рассказывал тебе приятель, как они вчера троих бойцов убили, а одного живьем ножами резали?

— Хватит болтать-то! — буркнул Пименов. — Если с той войны счеты остались, так пора и забыть. Может, и скрыл чего Алексей, когда в Красную Армию вступал, но ведь служит человек, искупает грехи. Чего ты, как собака, вынюхиваешь?

— Выбирайте слова! — не выдержал Суханов.

Лесников встал, прошелся по комнате и остановился перед Пименовым, глядя ему прямо в лицо.

— Я тебе когда-нибудь врал, Григорий?

— Почем мне знать, может, и врал.

— Нет, — покачал головой Лесников, — с детства не обучен и сейчас не вру. Ты, Григорий, как бык рогами, не упирайся, а лучше расскажи по-человечески, с кем и для чего Мячин приезжал.

Пименов уставился в пол. С минуту сидели молча, Лесников и Суханов тоже молчали. За перегородкой заплакала девочка. На нее испуганно зашикала жена Григория.

— За что они их побили? — Не дождавшись ответа, Григорий заговорил медленно, с паузами, не глядя на Лесникова и Суханова. — Прошлой ночью они приехали. Алексей и с ним двое военных. Один капитан, второй старшина. Старшина раненный, вот сюда, в руку. Алексей говорит, вопросы потом, а сейчас воды теплой дай и помоги человека перевязать. Когда ужинать сели, он рассказал, что служит в специальной части, а капитан — командир. Выполняют они здесь задание. Про то, где все эти годы был, ни слова, и мне моргает, мол, не спрашивай. Понял я, что от тех двоих он тоже скрывает.

— Не удивился ты, что Мячин в Красной Армии? Знаешь ведь, сколько на нем крови.

— Перестал я удивляться, — пожал плечами Пименов, — всего нагляделся. Да и вы с Семеном не игрушечными саблями тогда махали.

— О чем они тебя спрашивали?

— Есть ли поблизости воинские части. Появляется ли в Шатках милиция. Сысоевским хутором заинтересовались. Живет, мол, кто там или нет? Я им говорю: он десять лет как заброшен.

— Чего им там понадобилось?

— Не сказали. Они недолго у меня были. По стопке выпили, поужинали и сразу уехали. Но ты мне все же объясни, Иваныч, в чем дело? С уголовниками, что ли, Алексей связался?

— Мы с тобой целый вечер вопросы друг другу задаем. Ну мне по должности положено, а вот чего ради я тебе отвечать должен, не пойму. Ведь не просто так к тебе Мячин приезжал?

— Слушай, Иваныч, помоги Володьке! — Пименов заговорил, заглядывая Лесникову в глаза. — Помоги, а? Ну враги мы с тобой, ненавидишь ты меня, но хоть мальцу жизнь не губи. И ты, начальник! — Он повернулся к Суханову. — Помогите!

— Чем мы поможем? Ты ж его сам в лесу спрятал, немцев дожидаться.

— Да каких там немцев! Один ведь сын у меня. Когда рассказал, как их эшелон разбомбили, сколько народу погибло, у меня чуть сердце от жалости не разорвалось. Только про то и думал, как сына уберечь. Да чего там объяснять! — Он махнул рукой. — А Мячин не просто так приезжал. Человека он просил принять, привет от Алексея передаст, а я ему помочь должен. А как и что — этот человек сам мне расскажет.

— Фашисты они, понимаешь, Григорий? И человек, который к тебе явиться должен, тоже фашист.

— С германцами, что ли, спутался? — недоверчиво спросил Пименов.

— С фашистами, — повторил участковый. — Куда они могли от тебя поехать?

— Вот ведь жизнь. Эх, Алексей, Алексей, куда ж тебя повело... На Сысоевский хутор они поехали, кого-то там ждать собирались.

— И сейчас на хуторе? — приподнялся с табуретки Суханов.

— Не торопись, парень. Тут такое дело получилось... — Пименов потер лоб. — Я ведь не знал, что Алексей с этими... В общем, попросил я капитана, чтобы он Володьку в свою часть забрал, вроде как добровольцем. Они с Мячиным посоветовались, ну и согласились. Порешили на том, что сегодня вечером мы с Володькой подойдем к Криулинской балке, а там нас встретят.

— Где сейчас Володька?

— Известно где, в лесу...

— Мать твою так! — в сердцах выругался участковый. — Неужели на старости лет головы лишился?

— Все мы задним умом крепки, — пробормотал Пименов, — кто мог знать...

Красноармейцы стояли у обочины дороги, которая проходила за огородами Пименова. Заяц что-то рассказывал Нестеруку. Тот, опершись на винтовку, разглядывал молодую черноволосую казачку, выбивающую на плетне половики. Казачка собрала половики и пошла к дому. Нестерук с сожалением проводил ее глазами и вздохнул.

Лесников опустился на верхнюю приступку крыльца. Слава сел рядом. Солнце уже скатилось к вершине холма за хутором, и длинные тени легли поперек пыльной улицы. С Дона тянуло влажной прохладой. Впервые за долгий напряженный день, вобравший в себя столько страшного и неожиданного, Суханов почувствовал расслабляющее спокойствие.

— Что делать будем, Слава?

Внимательно, очень серьезно смотрел Лесников на Суханова. Крепко вымотался участковый за последние дни. Короткие неровно подстриженные волосы выгорели до белизны, осунулось, еще больше вытянулось лицо. Фуражку по обычной своей привычке он держал на коленях, поглаживая измятый пыльный верх.

— А какой у нас выбор? Надо задержать этого белогвардейца, только бы Пименов не подвел. Ты сам-то веришь ему?

Узловатые пальцы, дрогнув, согнули козырек.

— Верю...

Суханов достал из кармана мятую пачку «Пушек», вытряхнул на ладонь последнюю оставшуюся папиросу. Вспомнил, что вторую такую же пачку отдал Бражникову. Эх, Василий, Василий... Прикурил и, выбросив спичку, проследил, как, описав еле заметный дымный след, она упала возле птичьего корытца. Надо было решать, что делать дальше, и времени оставалось всего ничего. Но невольно, подражая Лесникову, заговорил не спеша, взвешивая слова. Нельзя сейчас было торопиться, слишком серьезный противник был перед ними.

— Попробуем устроить засаду в Криулинской балке. Если связь не работает, из района приедут не скоро, остается только на себя надеяться. Справимся своими силами?

— Справимся. Все же четверо нас. Винтовки, гранаты...

Через час их стало пятеро. Уже в сумерках примчался на бричке Семен Прокопенко. Осадив взмыленных лошадей, крикнул:

— Куда ж ты, Иван, без меня собрался? Думаю, помочь надо. — Поднял и повертел в вытянутой руке двустволку. — У меня и оружие свое. А лейтенант в район погнал, связь так и не наладили.

Виновато, вроде оправдываясь перед Сухановым, участковый пожал плечами: мол, что с ним поделаешь.

Многое связывало этих далеко не молодых людей. Несколько поколений Лесниковых и Прокопенко родились и прожили свою жизнь в маленьком хуторке на берегу Дона. Михаил и Семен знали друг друга с детства — вместе росли, потом вместе воевали. Так получилось, что после гражданской оказались единственными в хуторе членами партии и потянули в одной упряжке нелегкую поклажу революционных преобразований.

Случалось, находила коса на камень — насмерть ругались друг с другом, как было в двадцать девятом году, когда кипел хутор как муравейник, и сколько людей, столько было мнений о коллективизации. И позже, когда шел тридцать седьмой, снова схватились они, видя каждый по-своему события, происходящие в стране, и снова ходили мимо друг друга не здороваясь.

Они были очень разными, но через много лет, вспоминая эту первую военную осень, Суханов не мог представить порознь долговязого, неторопливого в речи и движениях Лесникова с его тяжелыми крестьянскими руками и горластого Прокопенко, приземистого, крепко сбитого, казалось, вросшего в старую председательскую бричку, на которой он никак не мог научиться ездить шагом. Семен не признавал медленной езды.

Глава IX

Володька Пименов ушел на фронт в августе сорок первого. Просился и раньше. Уже на второй день войны приехал в райвоенкомат с заявлением, но ничего не вышло. Заявление взяли, а самому велели возвращаться и продолжать работать, мол, когда надо — вызовут.

В хутор тогда возвращался затемно, переждав полдня в лесу. Хотя и не его одного домой вернули, а все равно обидно было. И так семья их словно особняком живет, ни друзей, ни приятелей, а тут еще в армию не взяли. Выходит, не доверяют.

Когда пришли в Шатки первые похоронки, зашелестел за спиной у Пименовых злой шепоток: «Наши головы там кладут, а эти два бугая вроде как на развод оставлены». Володьку до того все это задевало, что и на людях появляться перестал. В августе снова побывал в военкомате. Повторную просьбу удовлетворили и дали двое суток домашние дела закруглить.

Их тогда человек пять с хутора на фронт уходили. Проводы общие устроили. Комсомольский секретарь из района приезжал, председатель колхоза был. Лесникова с Прокопенко пригласили. Конечно, не до веселья, когда сыновей на войну провожают, но сделали все как положено. Колхозное и райкомовское начальство выступило, старики напутствия говорили, от новобранцев кто-то речь сказал, что жизни своей не пожалеют, а Родину врагу не отдадут. Володьке впервые за многие годы было хорошо. Отец и мать, принаряженные, сидели среди людей, степенно беседовали, и рядом с Володькой вроде случайно оказалась Вера Тропинина, на которую и раньше он заглядывался, да подойти не решался, и уже договорились, что после гулянья проводит ее домой; и казалось, рухнула стена, разделявшая много лет его семью от остальных хуторян.

До того хорошо было немного захмелевшему Володьке, что не выдержал он и, стакан подняв, небольшую речь сказал. Про то, что не опозорят они славный казачий род, а если погибнут, то с честью. Мать заплакала, и Вера платочек кружевной комкала, лицо закрывала.

Однако получилось все совсем по-другому. За Ростовом, на небольшом степном полустанке эшелон с новобранцами попал под бомбежку. Вместе со всеми, схватив мешок с немудреным барахлом и остатками харчей, бежал куда-то Володька. Взрывы черными грохочущими фонтанами разносили вагоны, станционные домики. Кружились, медленно опадая, обломки, и на запасных путях горели, разбрасывая многометровые языки пламени, цистерны с горючим. Володька что-то кричал, падал, закрывая голову руками, и жутко ввинчивался в черепную коробку, мутя сознание, рев заходящих на цель самолетов. Впереди него бежали трое или четверо парней. Один из них, в светлой рубашке в горошек, утром угощал Володьку лепешками. И сейчас, одурев от страха и грохота, он, словно привязанный, бежал за ними.

Когда завыла, приближаясь к земле, авиабомба, Володька, задрав голову, оцепенело уставился в черную растущую на глазах каплю. Решил: ну все, конец! Метнулся назад и, споткнувшись, повалился лицом в канаву. Ахнуло так, что заходило все ходуном и звенящим грохотом забило уши. В канаве пролежал до конца налета.

Когда поднялся и пошел разыскивать мешок, увидел недалеко от дымящейся воронки знакомую рубашку. Сделал несколько шагов и замер. У парня были оторваны ноги, и темно-красная лужа расплывалась под ним, жадно впитываясь в разрыхленную почву. Он был мертв. На другой стороне воронки лежали, полузасыпанные землей, еще двое. Один из них зашевелился. Человек привстал, опираясь на руки, и снова повалился набок. Володька успел поймать его немой, полный боли и животного страха взгляд. Он не кричал, да и не мог кричать — осколок попал парню в лицо, почти напрочь оторвал нижнюю челюсть.

Задохнувшись от подступившего к горлу ужаса, не в силах отвести взгляд от исковерканных тел своих попутчиков, Володька медленно пятился, потом побежал, закрывая лицо ладонями.

На случайном поезде, вместе с беженцами, втиснувшись на нижнюю полку, Володька доехал до своей станции и так же, как когда-то в июне, ночью прокрался в дом.

...— Ну, здорово, Владимир Григорьевич. Вот и встретились.

— Здравствуйте...

Володька по очереди оглядел стоявших перед ним людей. Участковый, еще один милиционер, поодаль двое красноармейцев и председатель Лозновского сельсовета Семен Прокопенко.

Отец обещал свести с какими-то военными, которые должны были взять его в свою часть. Значит, не получилось. Да и кто возьмет дезертира?

— Мы тут с тобой делов наворочали, — торопливо заговорил Григорий, — не знаю, выпутаемся или нет. На разговоры времени мало — будем делать, что Михаил Иванович скажет и вот этот товарищ лейтенант. Бежать только не вздумай. Пулю враз словишь. Церемониться они с тобой не станут.

— Понял...

— Ну так-то.

— Садись, — негромко сказал Лесников, опускаясь на траву. — Набегался?

Володька молчал, продолжая стоять. Он еще больше исхудал за последние дни. Заострилось, истончало лицо, и темные полукружья залегли под глазами. Видно, не впрок шли отцовы харчи.

— Бегать не надоело?

— Все, отбегался.

— Как людям в глаза смотреть будешь?

— Мне теперь не людям, а трибуналу в глаза смотреть, да и то недолго.

— Под трибунал пойдешь, это точно, — жестко подтвердил Лесников. — Только с чем пойдешь, вот вопрос. Ты мне по-простому скажи: у тебя совесть осталась, на тебя можно положиться?

— Раз уж положились. Какая мне теперь вера?

— Во фрукт, — присвистнул подошедший ближе Заяц.

— Хоть фрукт, хоть овощ, какой есть, — буркнул Володька.

Участковый встряхнул парня за плечи. Заговорил, глядя в глаза:

— Рано себя хоронить в восемнадцать лет...

Криулинская балка совсем небольшая. Хоть и называют ее балкой, это скорее пологая лощина шагов двести в поперечнике, поросшая дубняком и терновником. До хутора отсюда рукой подать, он в соседней низине, за горкой, но ни звука не доносится оттуда. Война. Молодые кто на фронте, кто на оборонных работах, старики ложатся спать рано. Может, и не спать, а перебирать невеселые свои думки: что завтра почтальон принесет? Днем за работой да на людях немного полегче, а к ночи давит тоска.

Григорий стоял, прислонившись спиной к искривленному молодому дубку. Так лучше видно край лощины, где должна была остановиться полуторка. Володька сидел рядом, курил, пряча махорочную самокрутку в кулак. Григорий смотрел на сына, и острая жалость к нему едва не выжимала слезы из глаз. Давно забыл, когда плакал в последний раз, в детстве наверное, а сейчас вот подступило.

Далекое, едва слышное гудение автомобильного мотора донеслось со стороны проселочной дороги, идущей вдоль Дона. Володька торопливо погасил окурок и встал рядом с отцом. Машина шла с потушенными фарами. Не доезжая до хутора, свернула в степь и, завывая на пониженной передаче, пошла через целину по направлению к балке.

— Вперед не суйся. — Григорий сжал плечо сына.

— Все нормально, батя, — одними губами прошептал Володька.

А у Григория опять перехватило горло. Последние дни они друг с другом почти не разговаривали. Володька, замкнувшись в себе, отмалчивался, Григорий тоже не навязывался.

Машина на мгновение включила фары, высветив побуревшую жухлую полынь, одинокий куст терновника, и остановилась, не доезжая метров сто до края балки. Выждав минуты две, Григорий негромко свистнул. Вчера они договорились с Мячиным, что сразу после условного сигнала подойдут к полуторке, но час назад, инструктируя их, Лесников приказал Григорию тянуть время сколько можно и попытаться выманить тех, кто приедет, из машины.

Он продолжал стоять. У полуторки тоже молчали, потом снова раздался свист.

— Вовка, останешься здесь, — прошептал Григорий, пригибая сына к земле. — Понадобишься — позову.

— Батя, я с тобой, — потянулся было Володька, но Григорий уже шагал вперед.

— Эй, в машине! — вдруг крикнули из темноты. — Вы окружены! Всем выйти и встать с поднятыми руками. При попытке сопротивления открываем огонь из пулеметов.

Григорий, мгновенно бросившийся на землю, узнал голос Лесникова. В полуторке молчали.

— Считаю до трех, — снова закричал участковый. — Взво-од, приготовиться! Один...

Григорий поднял голову. В машине было по-прежнему тихо.

— Два-а...

Обрывая незаконченный счет, гулко ахнул взрыв, за ним второй, и яркие бело-желтые вспышки выхватили из темноты бортовую полуторку с распахнутой дверцей кабины и человека, стоявшего на подножке. Машина рванулась с места, вслед застучали выстрелы. Полуторка, не включая фар, уже неслась через степь по направлению к Дону.

— Михаил Иванович! — позвал Суханов, загоняя в казенник винтовки новую обойму.

Он успел выстрелить пять раз, да разве пулей машину остановишь! Гранатой бы надо, но полуторка отошла от него далековато. Ближе всех к ней находился участковый.

— Здесь он, — откликнулся Заяц. — Фонарик есть, товарищ лейтенант?

У Лесникова была перебита левая рука, несколько осколков попали в спину и ноги. Суханов подсвечивал электрическим фонариком, Прокопенко и Заяц, разрезав гимнастерку, торопливо бинтовали его поперек груди. Участковый, сдерживая стон, скрипел зубами.

— Вот жердина бестолковая, надо было не вовремя высунуться... — Он застонал, рванул пальцами левой здоровой руки пучок полыни. — Вы не копайтесь, ребята, слышите?

— Сейчас, — торопливо зашептал Суханов. — Сейчас перевяжем — и в хутор... Там фельдшер, раны обработает...

— Нет там никакого фельдшера, — переводя дыхание, тяжело, с паузами заговорил Лесников. — Ты, Слава, не тяни время, оставляй меня здесь с Григорием и Володькой, они меня потихоньку в Шатки дотащат, а сам дуй к Сысоевскому хутору. Семен, а, Семен! — громко позвал он, хотя Прокопенко стоял здесь же, наклонившись к самому его лицу.

— Я здесь, Миша.

— Если эти гады кого-либо из своих на Сысоевском хуторе оставили, они через хутор непременно поедут, а там внизу, в пойме, не разгонишься. Может, успеете перехватить, а мы втроем потихоньку до Шатков доплетемся, или Володька за телегой сбегает. Время еще есть.

Наверное, Лесников был прав, но все в Славе восстало против того, чтобы оставить в степи раненого товарища. Понимая неуверенность Суханова, участковый поднялся, опираясь на Пименова.

— Гоните, ребята...

С неделю назад Суханов побывал на Сысоевском хуторе. Вернее, хутора как такового уже давно не существовало. Стояли в пойменном лесу возле старицы два полуразвалившихся дома да несколько сараев. Неплохое место выбрали себе люди, захотевшие укрыться на день-другой от посторонних глаз. Полуторка наверняка пошла в хутор забирать остальных — в машине был только один человек.

— Семен Алексеевич, по какой дороге можно из хутора наверх выбраться?

— Дорог несколько. Одна вдоль поймы в нашу сторону идет. Еще две наверх уходят и дальше в степь.

— Решаем так, — отрывисто заговорил Суханов. — Нестерук, беги вниз и перекрывай пойменную дорогу, которая вдоль обрыва тянется. Маловероятно, что они поедут по ней, но чем черт не шутит. Если выйдут на тебя, старайся вывести из строя машину. Бросай гранату и убегай. На своих двоих эти сволочи далеко не уйдут.

— Так точно! — отозвался красноармеец.

Слава осторожно обнял Лесникова.

— Поехали мы, не поминай лихом, Михаил Иваныч. Наши должны вот-вот подъехать. Ты, Григорий, хоть бабку-знахарку какую-нибудь найди, лед подложить или еще чего там...

— Не сомневайтесь, товарищ лейтенант. Все нормально будет.

Суханов вскочил в бричку.

— Товарищ лейтенант, — позвал Володька. Он подошел ближе и взялся рукой за вожжи. — Постойте, товарищ лейтенант. Вы без меня ничего не найдете. Я в этом хуторе две недели прожил, каждую тропинку знаю.

Володька тянул вожжи к себе, боясь, что его недослушают. Суханов смотрел на него, лихорадочно соображая, что делать. Не так уж и часто бывает здесь Семен — вдруг и правда заплутается в темноте.

— Садись!

Володька одним прыжком взлетел в бричку. Лошади взяли с места в карьер. Прокопенко, привстав, нахлестывал их вожжами. Бричка, громыхая, неслась по целине, и становилось жутковато от этой бешеной скачки почти в полной темноте.

— Вы бы потише ехали, — крикнул Заяц, — не дай бог, свернем шею. Где запасную взять?

Прокопенко захохотал, толкнул Славу локтем в бок.

— Видал! Быстрой езды боится. Тебя бы в конном строю — лава на лаву. Эх, времечко было! — Он вскочил и, свистнув, закрутил над головой вожжи. — Но-о! Шевелись, дохлые!

Суханова немилосердно кидало, он вцепился руками в скамейку, боясь одного, что вывалится и из-за этого они потеряют еще сколько-то времени, которого и так упущено больше чем надо.

На обрыве, возле дороги, ведущей из поймы через старицу наверх, остановились. Заброшенный хуторок затаился внизу, за черными кронами окаймляющих старицу тополей. Ни одного звука не доносилось из расстилающегося внизу леса, только было слышно, как тяжело поводят боками лошади и, прижав к губам пилотку, пытается заглушить кашель Заяц.

Шум мотора вдруг возник где-то далеко впереди. Машина шла по пойме в направлении Клетского района. Значит, здесь они не рискнули подняться в степь.

Не дожидаясь команды, Прокопенко рванул лошадей. Бричка, выскочив на дорогу, увеличила скорость.

— Их на подъеме надо перехватить, — крикнул Семен, — километра через три пойма кончается, им придется выскакивать наверх, а дорога там одна.

— Две, — возразил Володька. — Леспромхоз еще одну весной пробил, по оврагу, лес вывозить. Старая слишком крутая, лошади в грязь не вытягивают.

— Далеко они друг от друга? — повернулся к нему Суханов.

— Вторая дорога метров на пятьсот дальше.

— Они про нее могут и не знать, — сказал Прокопенко.

— На это не надейся. Такие волки наверняка все вокруг обшарили. — Слава нащупал гранату за поясом. Запасные обоймы к винтовке лежали в кармане галифе. — У ближней дороги выскакивайте вы, Семен Алексеевич, вместе с Зайцем. Мы с Пименовым будем ждать их у следующей.

— Живыми брать? — деловито осведомился Заяц.

— Как получится. Главное — вывести машину из строя. Кольцо у гранаты выдернуть не забудь.

— Не забуду, — пообещал красноармеец, — лишь бы на нас вышли.

Семен остановил бричку и, передав вожжи Суханову, спрыгнул на землю. Пошарив под скамейкой, достал двустволку.

— Обогнали мы их, — сказал он, — по лесу сильно не разгонишься.

Шум мотора приближался к ним сзади. Машина по-прежнему шла с потушенными фарами. Слава, усевшись на место Прокопенко, тронул лошадей. Сквозь тарахтение колес он слышал, как глухо завывает автомобильный мотор — полуторка шла на подъем.

— Вот здесь, — зашептал Володька. — Вот она, дорога. Товарищ лейтенант, у вас есть еще одна граната?

Суханов верил Володьке. Верил, что однажды струсив и еще больше запутавшись под влиянием отца, сейчас он действительно хочет вырваться из замкнутого круга и не подведет его. Но мысль о том, чтобы дать ему оружие (теперь, после гибели Бражникова, красноармейцев), претила всему его существу. Позже, разбирая эту ночную операцию, Суханову выговорят за излишнюю доверчивость, поставят в вину тот риск, на который он пошел, взяв с собой дезертира, кулацкого сына, да еще и доверив ему оружие.

Но полуторка была совсем близко. Надсадный вой тяжело идущей в гору машины слышался, казалось, над самым ухом. Слава нашарил лежавшую в сене винтовку Лесникова, протянул ее Володьке.

— Заряжена. На предохранителе стоит. Обращаться умеешь?

— Умею. — Володька цепко схватил оружие.

— Ляжешь с той стороны дороги. Стрелять только после того, как я брошу гранату. Постой, патроны возьми.

Прятать бричку и лошадей уже не было времени. Он оставил их немного в стороне, а сам залег на бугре возле дороги. Передернув затвор, достал патрон в ствол винтовки, приготовил гранату. Мотор взвыл совсем рядом, чуть ли не над ухом. Суханов невольно вздрогнул. Вспомнил, что, выдернув кольцо, надо подождать секунду или две, иначе граната взорвется с опозданием. А что делать потом? Разве их задержишь в темноте, да еще вооруженных автоматами? Ладно, посмотрим, лишь бы остановить машину! А там Прокопенко с Зайцем помогут.

Полуторка черной глыбой вывернулась из-за обрыва. Приподнявшись на локтях, Суханов лихорадочно зашарил пальцами, ловя ускользнувшее куда-то кольцо. Нащупав, рванул на себя и, выждав секунду или две (машина была уже шагах в десяти), не размахиваясь, швырнул, целясь под переднее колесо.

Огненный куст вырос сбоку от полуторки. В голове запоздало мелькнуло — промазал! И тут же закашлял глохнувший мотор, и, мгновенно осветив все вокруг, пыхнуло яркое бензиновое пламя. Из кабины выскочил красноармеец с автоматом наперевес и метнулся за машину. Мячин? Второй, тоже в военной форме и командирской фуражке, пригнувшись, лез через борт. За дорогой ударил винтовочный выстрел, и Слава увидел, как брызнула выбитая пулей щепа. Человек обвис и, пытаясь схватиться за борт, свалился на дно кузова.

Спрятавшись за машиной, долговязый наугад дал очередь. В кабине кто-то возился, пытаясь открыть правую дверцу.

Тяжело дыша, подбежал Заяц.

— Это я, товарищ лейтенант, — еще издали крикнул он.

В его сторону тут же простучал автомат. Заяц плюхнулся рядом с Сухановым. Третий, который в кабине, видимо, не мог открыть свою дверцу и лез через водительское место, выставив перед собой перевязанную руку.

— Дай гранату, — толкнул Зайца в бок Суханов. — Надо обезвредить длинного с автоматом, к нему все равно не подобраться.

Торопливо ковыляющего к ним Прокопенко они не видели, зато его хорошо разглядел автоматчик, спрятавшийся за машиной. Длинная очередь прошла над головой Суханова. Семен споткнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и, припадая на деревяшку, сунулся лицом в траву.

Слава увидел это в тот момент, когда, развернувшись, бросал гранату. Горячим толчком отдавалось в голове: «Убили», но уже не оставалось времени на жалость или раздумья — человек с перевязанной рукой, пригнувшись, бежал прочь от машины. Возле заднего борта рванула граната. Вслед за разрывом Суханов кошкой вымахнул на дорогу. В несколько прыжков догнал убегавшего, наотмашь ударил рукояткой нагана в спину и навалился, подминая под себя. С другой стороны бежал к нему Володька Пименов.

Мячин успел отпрыгнуть, опередить взрыв гранаты, изрешетившей задний борт и колеса полуторки. Красноармейца, бросившегося на него, он встретил короткой очередью и, не оглядываясь, покатился вниз по обрыву.

Только на рассвете его окружили и прижали к берегу Дона. Мячин знал, что пощады ему не будет. Он ненавидел этих людей, как стал ненавидеть и эту степь, хутор, где родился, и даже Дон, снившийся помимо воли все эти годы, что прожил он в Польше, Маньчжурии, потом в Германии...

Двое суток назад, когда допрашивали захваченного красноармейца, Мячин даже обрадовался, что тот отказался отвечать на вопросы. Давая выход накопившейся ненависти и боясь ее выплеснуть сразу, он с мстительным наслаждением пытал его, видя в пожилом красноармейце, своем ровеснике, одного из тех, кто отобрал много лет назад у его семьи кожевенный завод, мельницу, власть...

Потом он добил его штыком, как добил перед этим раненого старшего лейтенанта, как успел убить раньше десятки молодых и старых людей здесь, на этой, ставшей для него чужой, земле.

Отползая к воде, огрызаясь последними редкими выстрелами, Мячин начинал испытывать то, что испытывал иногда в минуты большой опасности — мучительную жалость к себе, еще совсем не старому, такому веселому мужику. Он мало кого жалел в своей жизни, даже близких: жену, детей, оставшихся в Познани, другую семью во Франкфурте, но тем легче было ему жалеть себя, лихорадочно соображая, удастся ли выбраться на этот раз.

Он совершил большую ошибку — не скрылся сразу после засады в Криулинской балке. Сумел вырваться — хватит судьбу испытывать! Так ведь понесло на хутор. Но как он мог бросить «камрадов» да еще одного из них раненого! Конечно, легче оправдывать свою глупость благородными помыслами, но зачем самому себе врать? Не мог он без них возвращаться. И никакие они ему не «камрады». Он русский или бывший русский — недочеловек по сравнению с ними, а там бы ему не простили, если бы он вернулся один. Ему бы просто не поверили, решили, что он предал остальных.

В Мячина не стреляли. Его обкладывали, терпеливо ожидая, пока он расстреляет патроны. Когда в обойме «вальтера» их осталось три, бывший есаул, командир карательной сотни, а в теперешнем чине шарфюрер СС, или по-армейски фельдфебель, решил, что пора кончать. Он поднес ствол пистолета к губам — кисло потянуло сгоревшим порохом. Осторожно дотронулся до спускового крючка и тут же отдернул палец. Жалость к себе накатила с такой силой, что он едва не застонал. Убить себя? Кому тогда все останется? Река, песок, лес — если не будет его? Не может быть, чтобы все кончилось здесь. Пусть умирают другие.

Мячин не целясь, торопливо, словно боясь, что передумает, выпустил последние две пули и, отшвырнув пистолет, кинулся в воду.

В него по-прежнему не стреляли. Несколько человек бежали за Мячиным по берегу, другие ниже по течению стаскивали к воде старую рыбацкую плоскодонку. Когда-то в молодости Мячин неплохо плавал, но годы взяли свое — через полсотни метров он начал задыхаться, холодная вода сковывала мышцы, плыть становилось все тяжелее. В спешке Мячин забыл сбросить сапоги, и теперь кирзачи тянули вниз, мешая работать ногами. Извернувшись, он стащил левый сапог, для этого пришлось нырнуть, а когда выныривал, нахлебался воды. Второй сапог никак не снимался.

Внизу уже столкнули лодку, и человек пять торопливо гребли прикладами наперерез Мячину. Он перестал возиться с сапогом и снова поплыл, но скоро окончательно выбился из сил и понял, что до левого берега доплыть не сможет, да и едва ли сумеет вернуться на правый.

Оставалось одно спасение — лодка. Но до чего медленно гребли сидящие в ней! Казалось, что низкая, зарывающаяся носом в волны плоскодонка стоит на месте. Весла... Почему они не гребут веслами, ведь это быстрее?

— Ве-есла... — захрипел Мячин.

Теперь он плыл к лодке. Вернее, он хотел до нее доплыть, но сил уже не оставалось. Мячин барахтался, по-собачьи колотя перед собой руками. Внезапно промелькнуло давнее, почти забытое: как сбрасывали с яра таким же осенним ветреным днем пленных красноармейцев со связанными руками. Они так же барахтались, погружаясь и выныривая вновь. Тех, кому удавалось выплыть, расстреливали из карабинов. Тела убитых, колыхая, тащило течением, и возле каждого расплывалось розовое облачко.

Начинался дождь. Серая мокрая пелена заволакивала лес. Усиливающийся ветер гнал вдоль реки островерхие, с пенистыми гребешками волны. Люди с лодки увидели, как показалась над водой ладонь с растопыренными пальцами, словно до чего-то пытаясь дотянуться, и снова исчезла среди волн.

Лесникова утром везли в райцентр на машине, выложив дно кузова пахучим степным сеном. Он был без сознания и, лишь подъезжая к городу, ненадолго пришел в себя. Попытался приподняться и, царапая пальцами борт грузовика, попросил:

— Дайте воды, горит все... — Отпив глоток из поднесенной фляжки, позвал: — Семен... Семен где?

— Лежи, Михаил Иванович, вредно тебе двигаться, — сказал Суханов. — Здесь Семен...

А Заяц, баюкая на коленях забинтованную руку, немного передвинулся, чтобы Лесников не увидел прикрытое плащ-палаткой тело, лежавшее у другого борта.

— Ты, Семен, Клавке скажи, пусть не тревожится, я не поддамся... куда мне от троих детишек. — У Лесникова клокотало в горле, и закипала в уголке рта розовая слюна. — А ежели что, ты ей помоги, и чтобы сена выписали... Хотел сам, да все недосуг...

Он снова впал в забытье, продолжая все невнятнее звать Семена. Слава, отвернувшись, закусил губу. Заяц одной рукой пытался смастерить самокрутку, просыпая табак. Володька Пименов забрал у него газетный обрывок и, ловко скрутив козью ножку, дал прикурить. Они сидели с отцом вместе со всеми, но, словно отгораживая Пименовых от остальных, примостился на пустой канистре незнакомый Суханову милиционер с винтовкой, зажатой между колен.

— Как он? — шепотом спросил Заяц у пожилого медфельдшера, сидевшего в изголовье у раненого.

— Кто ж знает... — отозвался тот. — Операцию надо. — И, понимая, что не тех слов ждут от него, торопливо добавил: — Сейчас в госпиталь доставим, там быстро заштопают. А че? Мужик он здоровый, выдюжит. Обязательно выдюжит.

А следующей ночью в степи, в точке, указанной взятым живьем немецким радистом, вспыхнули треугольником костры. Ждали самолет, который должен был доставить пополнение для группы, питание к рации, взрывчатку, продукты.

Тяжелый бомбардировщик «Дорнье», снизившись, сделал круг над костром, и четыре смутно белеющих купола медленно заскользили к земле. Качнув крыльями, бомбардировщик снова стал набирать скорость. А к каждому из четырех спускавшихся к земле парашютистов уже молча бежали из темноты люди.

Глава X

Он попал в эти края через три с половиной года, в конце апреля сорок пятого, следуя к новому месту службы. Движимый внезапно нахлынувшими воспоминаниями, Суханов сошел с поезда на маленьком степном полустанке, рассчитывая, что успеет побывать в Лозном и вернуться к вечернему поезду.

Оставив чемодан и шинель у дежурного, он зашагал в сторону проселочной дороги, где, как ему подсказали, можно было поймать попутную машину. Набирающий силу яркий весенний день курился голубой дымкой над дальней пашней, за оврагом, и молодая влажно-зеленая трава матово отливала росой. Небо было безоблачным и необычно высоким. Он успел от такого отвыкнуть в слякотной дождливой Прибалтике, где прослужил последние восемь месяцев и был тяжело ранен.

С машиной Суханову повезло — минут через двадцать его подобрал грузовик, следовавший до Гуляевки. Шофер, белобрысый парень в гимнастерке без погон, с нашивкой за ранение, с любопытством косил в сторону попутчика.

— До хаты, до дому, товарищ капитан?

— Нет. Хочу кое-кого из старых друзей повидать.

— Это надо. Друзей забывать нельзя. Вы, наверное, из госпиталя, вон желтый какой. Так ведь?

— Точно.

— У меня глаз наметанный, сам с полгода после контузии провалялся, а потом списали подчистую. А вас где ранили?

— Под Тарту. Город такой есть в Эстонии.

Два года прошло, как закончились на Дону бои, но война напоминала о себе на каждом шагу. По лесам, насколько хватало взгляда, тянулись ломаные линии траншей и окопов, землю густо пятнали оспины разнокалиберных воронок, от самых мелких до огромных котлованов, вырытых авиабомбами. Стояли горелые танки, грузовики, разбитые пушки, уже тронутые ржавчиной.

Водитель оказался парнем веселым и разговорчивым. Со смешками и прибаутками рассказал всю свою биографию, посетовал, что не смог из-за контузии дойти до Берлина. Суханов пытался узнать у него о судьбе Лесникова, но водитель ничего нового сообщить не мог.

— Помню Михаила Ивановича. Высокий такой, светловолосый, участковым милиционером работал. Перед войной два раза видел, а что с ним после стало, не знаю. Раскидала людей война. Я, когда демобилизовался, своих едва разыскал — шутка ли, какой здесь фронт прокатился! Во всей округе уцелевшего дома не найдешь.

Зато совершенно неожиданно узнал Слава о судьбе Пименовых. Тогда, осенью, они были осуждены трибуналом условно и оба направлены на фронт искупать вину.

— У меня дядька в Шатках живет, — рассказывал водитель. — Я к нему зимой как-то заезжал, он про Пименовых говорил. На старшего давно уже похоронку получили, а младший Володька без вести пропавшим числился. Прошлой осенью приходит от него письмо: мол, жив-здоров, воюет, сержантом стал. Вот тебе и кулаки!

Сделав порядочный крюк, водитель привез Суханова в Лозной.

— Ну вот и ваш хутор, — осторожно разворачивая полуторку, чтобы не съехать на обочину, в грязь, сказал он.

— Не нагорит за то, что не вовремя к себе вернешься?

— Подумаешь! Кто чего скажет, ведь фронтовика подвозил.

Суханов не попал на передовую. И хотя дважды был ранен, имел орден и две медали, фронтовиком себя не считал. И ему каждый раз становилось неудобно, когда его так называли.

— Спасибо, друг, — сказал Слава. Пошарив в кармане, достал трофейную, в форме пистолета зажигалку и протянул парню. — Возьми. На память.

— Не надо, — замотал головой тот. — Получается, я за плату вас вез, а ведь так, из уважения. Счастливо оставаться!

Хутора не было. Исчезли бесследно сады, в разноцветной листве которых прятался он в ту осень. В знакомой низине лепились десятка полтора саманных хибарок под камышовыми крышами — то ли жилье, то ли сараи. Не увидел Суханов и тополиной рощи. Лишь торчали сухие низко спиленные пни и несмело тянулись вверх с полдесятка тонких деревцев.

Поредели когда-то густые заросли краснотала по склонам балки. Вокруг воронок, на фоне молодой ярко-зеленой листвы, темнели широкие проплешины. Одиноко торчала среди кустарника старая корявая ветла. У нее была снесена верхушка, и бугристый обрубленный край топорщился молодой зеленью.

Безжалостно прокатилась через хутор война. В Лозном не уцелело ни одного дома. От каменной одноэтажной школы на площади осталась лишь груда кирпича. Здесь, видимо, размещался опорный пункт, площадь была опоясана траншеями и густо взрыта воронками. Немецкая самоходка «Артштурм» без гусениц, с проломленным бортом, накренившись, застыла на бруствере окопа. Шагах в десяти стоял наш легкий танк БТ, обгоревший, с распахнутыми настежь люками. Перегораживая улицу, просели на сожженных скатах два огромных трехосных грузовика, видимо, их нечем было стащить на обочину, и дорога, огибая грузовики, делала крутую петлю.

Но мирная жизнь уже вовсю заявляла о себе. В трех-четырех местах рядом с хибарками, на расчищенных от хлама площадках, росли прямоугольники новых строящихся домов. Под какие-то нужды ладились приспособить кирпич от разрушенной школы — возле развалин возвышались отдельно два штабеля целого и битого кирпича.

К Суханову, обгоняя друг друга, уже неслись с полдесятка мальчишек. Обступили, пытаясь дотянуться, потрогать орден, погоны.

— Здравствуйте, дядя.

— А вы к кому?

— Сейчас все в поле, посевная идет, но если нужно, позовем...

Набежала еще ребятня, и через минуту Слава стоял в центре гомонящей толпы. Он достал из полевой сумки кулек с сахаром и стал по очереди оделять каждого. Одетые в латаные рубашонки, в штанах, перешитых из старого тряпья, все как один босые, они торопливо брали по кусочку и отходили в сторону.

Тяжело опираясь на палку, подошел старик в синих казацких шароварах и опорках. Сняв с головы картуз, кряхтя, поклонился.

— Здравия желаю, товарищ капитан!

Суханов пожал неожиданно крепкую и сухую ладонь старика.

— Здравствуйте, дедушка!

— Чего-то я тебя не припоминаю, ты чей будешь?

— Да я нездешний. Старого товарища разыскиваю. Лесникова Михаила Ивановича. Знаете такого?

— Помню, а как же. Я сам, правда, не из этого хутора. В Мишулинском раньше жил — десять верст отсюда. Старуха моя в прошлом году померла, вот я к невестке и перебрался. А чего не перебраться? И там дом сгорел, и здесь, кроме сарая, ничего нет. — Он засмеялся сухим дробным смешком. — Так что о своем хозяйстве голова не болит...

— Ну, а Михаил Иваныч где сейчас? — нетерпеливо перебил его Суханов. — Жив?

— Не знаю, — покачал головой старик. — Сколько всем кочевать пришлось, и в лесу жили, и по другим хуторам скитались, пока война опять не сгонит. А встречал я его в последний раз весной, перед тем, как немец в наши края пришел. Сказывают, в партизанах его оставили вместе с секретарем райкома, а что после было, не ведаю.

— Жив! Значит, выжил тогда Михаил Иванович. А семья его где сейчас?

— Вакуировались они летом. Им никак нельзя было оставаться. Михаил Иванович ведь партейный да еще в исполкоме состоял. Замордовали бы немцы, факт! Ты в район, товарищ капитан, поезжай, там тебе все верней обскажут.

Они медленно шли к площади. И хотя полчаса назад Суханов еще из машины разглядел, что нет там знакомого фанерного обелиска, болезненно ворохнулось в душе, когда подошел ближе.

— Могила здесь была, — помолчав, сказал Слава. — Прокопенко Семен, ваш председатель сельсовета, похоронен. Милиционер Бражников Василий и еще... — Он запнулся, потому что не смог вспомнить фамилии красноармейцев.

— Здесь она, — старик показал палкой на небольшой бугорок. — Когда немец оборону строил, начисто все сровнял. Ну, а когда его прогнали, не до покойников было, хоть и хорошие казачки похоронены, упокой, господи, их души, — он неторопливо перекрестился, — после посевной сельсовет новый памятник решил ставить, так что ты не сомневайся.

Может, и обманывал дед, говоря, что нынешней весной памятник ставить собираются — до того ли им было, немногим оставшимся в хуторе работникам? Видел Суханов, в какой нужде живут люди. Главное — могилу не забыли, а в нынешнем или будущем году памятник поставят — это уж дело второе.

Потом сидели во дворе у старика, поговорили о том о сем, и Суханов стал собираться в обратную дорогу. Старик заколготился было послать кого из ребятишек в бригаду за лошадью, чтобы подвезти капитана до грейдера, но Слава отказался. Неловко было отвлекать в такое горячее время людей.

До горы его опять провожала малышня. Остановившись, он попрощался с каждым за руку. Сняв фуражку и подставив голову прохладному ветерку, Суханов долго смотрел на хутор. Начиналось половодье. Еще не вошедший в полную силу разлива Дон оставался в своих берегах, но широкий, набирающий мощь поток уже слизнул желтые языки песчаных отмелей и подкрадывался к прибрежным осинам. Суханов надел фуражку, передвинул поудобнее полевую сумку и, не оглядываясь, споро зашагал по еще не успевшей затвердеть после весенних дождей дороге.

Остров на двоих

С рейдом ничего не получилось. Рыбинспектора по какой-то срочной надобности вызвали в область, а всегдашний помощник участкового, колхозный шофер Брусков Сергей, заболел гриппом и лежал дома с температурой.

Участковый уполномоченный Федченко долго топтался у пристани, раздумывая, вернуться домой и заняться другими делами или все же выехать одному. Погода начинала портиться. С северо-запада порывистым сырым ветром нанесло тяжелые низкие облака. Холодом и неуютом обдавала Волга, выстудившаяся за два с половиной осенних месяца. Серая разлохмаченная ветром река вскипала на стрежне бело-зелеными пенными гребешками. Пассажирские суда ходить уже перестали, навигация близилась к концу. Непривычно пустынной казалась оживленная с весны до поздней осени река. Пристань тоже должны были вот-вот убрать.

— Чего раздумываешь, Николаич? — перегнувшись через перила, крикнул дежурный по пристани Швыдков.

Он был одет совсем по-зимнему: в полушубке, подвязанной на затылке шапке и трехпалых брезентовых рукавицах.

— Сани пора готовить, а ты на лодке кататься собрался.

— Ага, — рассеянно кивнул участковый.

Лучше всего, конечно, вернуться домой. Не та погода, чтобы по Волге раскатывать, да еще в одиночку. Но, с другой стороны, досадно было, что зря провозился вчера полдня, подготавливая лодку и мотор к предстоящему рейду. И бензина вон два бака стоят, и даже шланг к мотору присоединен. И старенький тент проволокой привязал для надежности, и портфель с харчами жена с вечера собрала. Федченко, задрав голову, посмотрел на небо. Облака, они и есть облака, а волны не такие уж и большие. Это когда моряна задует, с Каспия ветер, тогда лучше не соваться на Волгу, валы по полтора метра разгуливают, а сейчас еще ничего.

Кроме всего прочего, участковому так или иначе надо было побывать в хуторе Бузиновском — разобраться по заявлению о пропаже бычка. Добираться до хутора, расположенного на левом пойменном берегу, было очень несподручно. Колхозный паром последнюю неделю почти не ходил по причине плохой погоды, а лодкой — всего минут сорок, и там. А если уж совсем ветер разгуляется, можно будет и в Бузиновском переночевать.

От принятого решения у него стало легче на душе. Иван оттолкнул свой «Крым» от берега и, перебираясь с носа на корму, крикнул Швыдкову:

— Будешь домой возвращаться, скажи Катерине, я в Бузиновский поехал. Вечером вернусь. — И, наматывая шнур запуска на стартер, добавил: — А может, и до завтра останусь. Пусть не беспокоится...

Швыдков закивал головой. Перегнувшись через перила, долго наблюдал, как участковый возится с мотором, даже крикнул, чтобы тот продул свечи, но Федченко его не услышал. Наконец мотор завелся, и ярко-оранжевый «Крым», рванувшись с места, запрыгал мячиком по волнам, наискось пересекая Волгу.

Федченко вел лодку вдоль левого пойменного берега, где было потише — лес немного защищал от ветра. Но вскоре началась песчаная коса, и он снова повернул к середине реки. Волна била в борт слева, как раз со стороны, где он сидел за рулем. Раза два его обдало водой с головы до пояса. Иван поднял капюшон плащ-палатки и сбавил газ. Это помогло мало — волны продолжали перехлестывать через борт, и Федченко подумал, что зря он затеял эту поездку. Повернул еще ближе к косе и пошел вдоль песка, рискуя налететь на мель или врезаться в топляк. Но здесь, по крайней мере, не так било волнами. Из заливчика между двумя островами, напуганная шумом мотора, взметнулась большая стая уток. Последних, припозднившихся по пути на юг, к морю. Пара селезней с пепельными брюшками и черными галстуками, уже полностью вылинявших и одетых в зимний наряд, пронеслась низко над лодкой и, запоздало шарахнувшись, взмыла свечой вверх вдогонку за стаей. Федченко считался одним из самых заядлых охотников в Бережновке, держал двух собак. Он проводил глазами селезней, и не только охотничий азарт пробудили в нем внезапно взлетевшие утки. Какое-то непонятное щемящее чувство рождалось в нем, когда видел Иван уходящие на юг косяки. Еще мальчишкой как-то ездили в степь с покойником отцом на охоту, и запомнилось, как шли над скошенным жнивьем вытянутыми клиньями одна за другой стаи перелетных гусей и тоскливый гомон стоял тогда всю ночь над степью.

Память — порой неожиданные вещи, словно вспышками, выхватывает. Тот гусиный перелет снился Ивану Федченко и в армии, где служил он на самом дальнем краю земли, там даже звезды ночью не такие, как над Волгой, и позже, в большом городе, где прожил семь лет, успел жениться, обзавестись двумя дочками и поступить на работу в милицию. Думал совсем в городе обосноваться, комнату в «малосемейке» получил, квартиру ждал, а тут мать заболела, ухаживать некому, старшие сестры к тому времени поразлетелись еще дальше, чем он. Пришлось возвращаться в Бережновку.

Начальство даже радо было — в селе с кадрами хуже, чем в областном центре, сразу поставили участковым. Года через два после переезда похоронил мать. Так и остался в селе, врос опять, видимо, уже навсегда, всеми корнями, как будто и не было тех лет, что прожил в чужих краях. Родился еще один ребенок — сын. Хозяйством потихоньку обзавелся. С учебой только разладилось. Второй курс юридического института в городе заканчивал, а здесь забросил — далеко добираться. Все собирался восстанавливаться, да так и не собрался. А теперь и подавно. Какая учеба, если будущей весной сорок стукнет. О пенсии уже думаешь, а как будто вчера по кромке этого яра после выпускного вечера гуляли. Двадцать с лишним лет как один день...

Снизу, навстречу Федченко, вывернулась из-за косы лодка-казанка. Она шла на волну, и было хорошо видно, как сильно подбрасывает ее узкий вертлявый корпус. Человек в черной телогрейке, сидевший за румпелем на корме казанки, вдруг круто, едва не черпая бортом воду, развернул лодку. Участковый двинул вперед до отказа рычаг газа и, огибая косу, пошел вслед за ним.

Наверняка браконьер. Нормального человека разве на воде сейчас встретишь! И убегает потому, что рыба в лодке. Казанка, обогнув косу, вошла в протоку между двумя островами и снова повернула против течения. Федченко, немного сократив расстояние, шел метрах в трехстах позади. Моторы, кажется, у них одинаковой мощности, тридцатисильные «Вихри». Казанка по весу легче, и скорость у нее побольше, но теперь, явно подгруженная, она не развивала полного хода. Человек, сидевший за румпелем, все чаще оглядывался. Расстояние сокращалось. Тот, на казанке, наконец понял, что ему не уйти. Сбросив газ и выпустив румпель, он нагнулся и с усилием перевалил через борт тяжелую рыбину, за ней вторую. Повозился, что-то нашаривая на дне лодки, а когда выпрямился, показалось Ивану, что прямо в лицо выплеснулся узкий язык пламени. Звук выстрела был негромкий, заглушенный ревом мотора. Но отчетливо услышал Федченко, как с визгом прошел заряд дроби, хлестнув словно градом по краю ветрового стекла. Запоздало пригнулся. Лодка рискнула влево, вправо, волной обдало всего сразу, с ног до головы.

Иван поднялся с сиденья, мешало смотреть покрывшееся оспинами стекло, и, придерживая одной рукой руль, торопливо искал под брезентовым плащом и ватником пистолетную кобуру. Треснув, отлетели пуговицы — некогда было их расстегивать. Кожаная перчатка скользила по рукоятке — слишком плотно сидел пистолет в кобуре. Чертыхнувшись, сорвал перчатку зубами. Замахал над головой пистолетом.

— Стой! Слышишь, стой, гад!

Знал, что в десяти шагах за ревом мотора не слышно голоса. Но зачем-то кричал, продолжая махать пистолетом. Тот, впереди, скрючился у румпеля, и видно было, как бьет, бросает на волнах щучий корпус казанки.

Может, и ушел бы, оторвался от преследования, но, наверное, второпях не разглядел впереди песчаную косу и прилегающую к ней широкой полосой мель. Вода здесь была совсем другого цвета, почти желтая от близкого песчаного дна, и особенно яростно бились на этом месте в бестолковом хороводе волны.

На границе глубокой воды казанка резко вывернула в сторону правого берега, наперерез «Крыму», который за эти несколько потерянных секунд был уже снова рядом. В последний момент, стараясь избежать столкновения, Федченко сбросил газ, но облезлый темно-синий нос казанки вдруг оказался рядом и с треском обрушился на правый борт его лодки. Никогда бы не подумал Иван, что дюралий может так противно и пронзительно скрежетать. Взвыв на самой высокой ноте, оба мотора одновременно заглохли.

Брезентовый плащ и ватник, напитавшиеся водой, не давали двигаться. Волны раз и второй захлестнули Федченко с головой, мешая дышать, и страх, что не удастся вынырнуть, ожег сильнее, чем ледяная ноябрьская вода. Собрав все силы, рванулся вверх. Жадно переводя дыхание, сдвинул на затылок шапку, с которой стекала на глаза вода, мешая оглядеться. Немного ниже по течению остроконечным поплавком торчал из воды оранжевый нос «Крыма». Его тащило течением, притопив почти вертикально. Полностью затонуть лодке не давал носовой герметичный отсек. Еще успел разглядеть полоску мокрого песка. Очередная волна снова накрыла участкового с головой. Саженками поплыл к косе. Знал, что дно здесь пологое, плыть придется немного. Черт с ней, с лодкой! Еще сотню метров, и за оконечность косы потащит ее стержневым течением на середину Волги.

Скованный намокшей одеждой, он словно вяз в воде, и песчаная полоска оставалась так же далеко, как и раньше.

— Я щас! Слышь, Николаич!

Федченко оглянулся. Человек, сидевший в казанке, торопливо греб половинкой весла. И был этот человек ни кем иным, как рабочим насосной станции Мишкой Одинцовым, чьи родители жили когда-то на одной улице с Иваном, с кем вместе он рос и даже в один день уходил в армию.

Зарываясь носом, полузатопленная казанка крутилась на месте. Федченко хотел закричать в ответ, но его снова накрыло волной. Рванул пуговицы, пытаясь освободиться от плаща, но почувствовал под ногами дно. Барахтаясь, почти на четвереньках выбрел на косу и только тогда ощутил холод. Неподалеку брел по грудь в воде Одинцов, толкая перед собой лодку и продолжая повторять:

— Слышь, я щас... щас...

Сидели на корточках возле бьющего на ветру костерка. В негустой ивовой поросли в середине островка застрял разный древесный мусор, плывший еще весной к морю. Отсыревшие за последнюю дождливую неделю ветки и куски коры горели плохо, и приходилось время от времени обливать их бензином. Хорошо хоть оказалась в кармане у Мишки Одинцова зажигалка. Без нее совсем бы труба дело! Стащив с себя мокрое барахло, сушили его над огнем. Да разве ватник на костре высушишь? Лязгая зубами, поглядывали в сторону правого берега, не покажется ли лодка. У Федченко на голом животе ремень с кобурой, можно будет пистолетом сигнал подать.

Молча таскали сучья и пучки прелой травы. Когда немного отогрелись, Одинцов, перетирая в ладони табачную труху, все, что осталось от полпачки папирос, сказал:

— Ей-богу, не хотел, Иван! Ты сам виноват, под нос сунулся.

Подождал, что ответит участковый, но тот продолжал встряхивать над огнем китель с покоробленными погонами.

— Я тебе за мотор деньги отдам. «Крым», если хочешь, мой забери, тот, который у матери лежит.

— А стрелять тоже не хотел, случайно получилось?

Вздрогнув, Михаил невольно бросил взгляд в сторону казанки, где валялась на дне старая одностволка-«ижевка» с прикладом, обмотанным изолентой.

— Патроны где?

Все становилось на свои места. Иван — власть, хоть и сидит голышом, в подштанниках и рубахе, а Михаил, как ни крути, преступник. Мало того, что браконьер, так еще поднял руку на милиционера «при исполнении». Из кармана просторной телогрейки Одинцов достал два латунных патрона, протянул участковому. Только сейчас, начиная приходить в себя, он вдруг понял — тюрьмой дело пахнет.

Федченко внимательно разглядывал старые, не раз использованные гильзы с пятнами окисла на донышках. Выдернув шомпол из кобуры, поддел газетный пыж. Встряхнул на ладони дробь.

— Утиная, — торопливо проговорил Одинцов. — Тройка.

Иван ссыпал дробь в патрон, вдавил пыж.

— Я ж попугать только хотел. Слышь, Иван? Ну ты сам подумай, на семьдесят метров тройкой оцарапать только можно.

— Отмеряй семьдесят шагов, — мрачно предложил участковый. — Всажу заряд в мягкое место, посмотрим, как оно, далеко или близко.

— Да я хоть сейчас.

Одинцов даже привстал, показывая немедленную готовность, но Федченко, набросив на плечи ватник, зашагал прочь от костра. С усилием выворачивая из песка корягу, Иван невесело усмехнулся своим мыслям, качнул головой. Вот ведь гад! Никогда бы не подумал, что Мишка Одинцов мог в него выстрелить. А чего удивительного? Все же рисковал лодкой, мотором, знает, что за браконьерство конфискуют. Вот и взыграла жадность. А с другой стороны, может, и правда хотел пугнуть. Метров семьдесят действительно было — на таком расстоянии дробью ничего не сделаешь, разве что поцарапаешь.

Когда костер разгорелся, снова стали пристраивать одежду: брюки и рубашки уже подсохли, но ватники оставались тяжелыми и мокрыми. Одинцов разыскал пустую консервную банку и, набрав воды, поставил на угли. Обжигаясь, по очереди тянули кипяток с плавающими угольками и крупицами пепла. Волга оставалась пустынной. Лишь во второй половине дня, прижимаясь к дальнему правому берегу, прошел небольшой буксир.

Не жалея, плеснули в костер бензина. Пламя пыхнуло двухметровым столбом. Одинцову опалило лицо и брови. Прыгали, махая над головой тряпками, но буксир, не убыстряя и не замедляя хода, продолжал идти вверх по течению. Не обратили внимания или не увидели, все же расстояние больше километра.

Провожая взглядом удалявшийся буксир, подумал Федченко, что домой они сегодня не доберутся. До левого берега недалеко, метров пятьсот. А как переплыть? Можно, конечно, какое-нибудь плавсредство изобрести, на том же бачке из-под бензина. Но сколько выдержишь в ледяной воде? Окоченеешь, половины не проплыв. Снова жались к костру, кипятили в жестянке воду. Передавая банку участковому, Михаил спросил, заглядывая в глаза:

— Посадишь, Николаич?

Федченко, отвернувшись, дул на кипяток. Одинцов, долговязый, с мосластыми широкими плечами, морщил редкие рыжие брови и ковырял в огне веткой.

— Все равно ничего не докажешь! Ну, возил ружье, ну, столкнулись случайно! Заплачу штраф, а больше с меня не за что спрашивать. Рыбы-то нет!

— Докажут! — возразил Федченко. — Рыбья слизь и кровь в лодке. Сам знаешь, экспертиза покажет. И кроме того, следы от дроби на ветровом стекле остались. Тоже улика.

К концу подходил недолгий ноябрьский день, и становилось ясно, что придется ночевать на этой узкой полоске песка длиной в полтораста шагов. Разошлись по острову, выковыривая из песка сушняк, подбирали застрявшие в ивняке ветки и пучки травы. Без хорошего костра нельзя: ночью крепко подмораживает, на озерах уже лед стоит. Подтаскивая очередную охапку веток, прикинул Федченко, что на ночь дров, может, и хватит, а завтра жечь уже нечего.

Когда Иван вернулся в село участковым, его должность многое усложнила в отношениях с односельчанами, соседями да и с родней тоже. Тащили из колхоза дробленку и ячмень и все, что плохо лежит. Не от хорошей жизни тащили — нечем скотину кормить и купить негде. Проблема? И глаза на нее не закроешь. Не раз и на собраниях, и дворы обходя, заводил разговор, что не может так продолжаться. Люди пожимали плечами. Ты нам продай дробленки, мы ее с удовольствием купим. Председатель отмалчивался: где я возьму кормов? Огрызался: тебя поставили блюсти, вот и блюди! А насчет снабжения кормами другие будут решать.

Когда на Якимова Сергея, колхозного шофера, материал по статье уголовного кодекса оформил, так целые делегации приходили и в служебный кабинет и домой. Убеждал, до хрипоты доказывал, что обнаглел Якимов, сколько зерна на сторону продал, нельзя дальше такое терпеть. Знакомые и родня вздыхали, говорили, что Серега, конечно, никудышный мужик — дай волю, все пропьет, — и правильно сделал Иван, что приструнил его. А вот жену и детей Серегиных надо пожалеть. Отзови протоколы! И Якимов здесь же топтался, вздыхал за спинами. И жена его с клеенчатой сумкой, где все, что надо, для «мировой». После суда теща Якимова, встречая участкового на улице, плевалась и, отворачиваясь, мелко и зло крестилась. Хоть бы ты провалился, прости, господи!

Мать заводила издалека разговоры о том, что надо по-доброму с людьми жить, тогда и тебя уважать будут. Иван слушал, морщился и, не выдерживая, уходил в огород. А дядька, брат матери, заметил, что Серега — это тьфу, мелочь, и неужели Иван кого покрупнее не видит?

После долгих лет заново привыкал к деревне. И вставать затемно, и дрова заготавливать, и скотину кормить, и сено косить. И, перекапывая лопатой картофельный огород, уже не чувствовал ломоты в мышцах — опять становился сельским. Здесь так: что потопаешь, то и полопаешь. Кое-какие продукты можно в колхозе по недорогой цене выписать. Не откажут. Но семья — шесть человек, а тогда семь было, с матерью, — не набегаешься. Да и не хочется в зависимость попадать. К председателю, к главбуху, к завскладом, который, тушу ворочая, кусочек для тебя помягче выцеливает — с нашим уважением к товарищу участковому уполномоченному! Хотя по-разному было, не на небе живешь, на земле, всякая нужда случалась. И просил и выписывал, и заведующему складом в ответ улыбался.

Тогда же, вначале, в первый свой год на селе, столкнулся еще с одной проблемой. Позже назвал ее «клубной». Вроде со смехом. А тогда не до смеху было.

Бережновка делится оврагом на две части. Одна часть побольше: здесь правление колхоза, магазин, клуб и построенная в последние годы деревообрабатывающим комбинатом небольшая улица двухквартирных коттеджей. Вторая часть Бережновки — немного на отшибе, спускается в пойму. Там же кусок ерика, перегороженный запрудой. И называется эта часть села «прудок». Вроде как отдельный поселок.

Сколько помнил себя Иван, всегда прудковские парни с бережновскими враждовали. То вроде помирятся, вместе девчонок с танцев провожают, а то как сцепятся, и пошел мордобой. Тогда со спиртным свободно было. «Бормотуха» в бутылках и банках с утра и до позднего вечера. Одуревшие от вина парни и подростки сшибались толпой на толпу. Чем попадя: кулаками, ногами, кольями — «выясняли между собой отношения». И шарахались от гомонящей возбужденной толпы случайные припозднившиеся сельчане. Многие даже свет зажигать не решались, потому как очень просто можно было поймать булыжник в освещенное окно.

Наутро как ничего и не происходило. Кто-то выходил на работу с фингалом. Те, кому доставалось особенно крепко, отлеживались дома. Случалось, и в больницу попадали.

Удивило Ивана отношение села к этим дракам. Мол, собралась молодежь, ах они такие-сякие! Подрались, шумели, кому-то спать не давали, мало их в детстве пороли! И весь разговор. От этой простоты кричать хотелось Ивану. Или вы не видите, не понимаете? Что дальше с ними будет, если они в восемнадцать лет портвейном вместо молока заправляются и, глаза залив, друг друга уродуют. Говорил с родителями. Некоторые посмеивались, а кое-кто крысился. Чего тебе надо? Сын работает, не бездельник, а что бесится, на то он и молодой. Что же его теперь, в тюрьму сажать? Женится, там не до гулянок.

Оформил несколько протоколов за хулиганство. Штрафы платили, но всерьез не принимали. После одной из драк, когда сильно избили несколько парней и попал в больницу со сломанными ребрами десятиклассник Васька Шурыгин, участковый повел по всей строгости, возбудив уголовное дело. Опять пошли делегаты склонять Ивана на «мировую». Суд был выездной, показательный. Двое попали в колонию за злостное хулиганство. Появилась статья в районной газете, приезжали из райкома комсомола. Собрался сельский сход. Там почти час говорил обычно немногословный Федченко. Про пьянство, которое скольких уже погубило. Или трезвым был Федотов Николай, который с трактором нынешней зимой под лед провалился? А ведь он только-только из армии возвратился, ему бы жить да жить! А Никитин Геннадий? Разве не знали, что на работу трезвым через раз выходит? Мало того, что сам под электроток попал, инвалидом остался, новую ферму и восемь коров сжег. А что в селе сорок с лишним семей без мужиков, разве секрет? И половина разводов от пьянства. Значит, не хотим мы этого видеть. Опомнились, когда суд прошел и двое парней в колонию попали. До каких же пор за самогонные аппараты штрафовать?

Село тогда крепко всполошилось. Драки между «прудковскими» и «бережновскими» прекратились. Случалось, конечно, что один на один кулаками отношения выясняли. Но «стенка на стенку» больше не было.

Ивняк на подстилку ломали руками. Гибкие кусты поддавались плохо. Приходилось долго выкручивать их, и за час кое-как собрали две охапки размочаленных прутьев — одна польза, что согрелись.

Костер сдвинули метра на два в сторону. Легли прямо на горячий песок, подстилки позже понадобятся, когда песок остынет. Долго ворочались, пристраиваясь поудобнее.

— Невезучий я, Иван. Всю жизнь... Вот ты должность имеешь, зарплату хорошую. Дом у тебя и семья крепкая. А я, как навоз в проруби, ни туда ни сюда. После армии тоже в городе остался. Поступил работать на тракторный завод. Женился. Зарплата так себе, а ведь молодые, и приодеться хочется, и мебель нужна. Перешел к нефтяникам, две недели в степи на буровой, две недели дома. С год поработал, условия — не приведи бог. Зимой мороз, ветер, а ты по двенадцать часов без отдыха вкалываешь. Ухо там отморозил, большой палец на ноге... Стой, думаю, надо другое место искать. Встретил старого дружка, грузчиком в мебельном магазине работает. Идем, говорит, к нам. Ну, пошел. Вместе с шабашкой по три сотни в месяц выходило. Порой и больше. Посмотрел, как деньги зашибают! Скажем, поступила партия хороших книжных шкафов, а клиенты на них уже давно есть! Дефицит! Многие в магазин приходят, интересуются, а так просто их не купить. Просят: помогите, ребята, дайте знать, как появятся. Телефоны оставляют. Вот позвонишь ему, приезжай, мол, быстрей — товар есть. Каждый звонок — червонец! Придержишь вещь для кого-то на пару лишних часов — еще червонец. Но это по мелочи. А с импортными гарнитурами что делают! Директор, продавцы по-своему химичат, а мы, грузчики, по-своему. Приходит контейнеровоз, скажем, со «стенками», еще выгружать не начали, а кто-нибудь из наших уже бежит за подставной бабусей, которая поблизости живет. Деньги на такой случай имеются. Раз-два, чек выбили — «стенка» наша. Звоним клиенту. Берешь? Конечно! Где же он еще «стенку»-то возьмет? Можно десять лет ходить — и с носом остаться. За «стенку» цена особая, сотни две, а то и три. Только портишься быстро на такой работе. Хамеешь. Тащишь, скажем, диван на третий этаж. Видишь, как небогато люди живут. Может, в долги они влезли, чтобы этот несчастный диван купить. Тебе пятерку суют, спрашивают, хватит или нет. Веришь, поначалу стыдно было, особенно если семья бедноватая или баба беременная, которой на одну мужнину зарплату еще полтора года жить. Ничего, быстро привык. Даже понравилось. Деньги есть, выпивки тоже хватает. С нее и начались у нас в семье скандалы. За день наломаешься, попробуй потаскай шкафы да ящики вверх-вниз. Как вечером не выпить? Жена в крик — алкоголик! Какой же я алкоголик, если днями напролет работаю и получку целиком, даже с приварком, приношу? Дошло у нас дело до кулаков. Раз сцепились, другой, а на третий вызвала милицию. Соседи подтвердили: дверь вышиб, жену бил. Дали два с половиной года, а вернулся, жена на порог не пустила.

Ветер разогнал облака, и над дальним берегом вынырнула желтая лунная горбушка. Волны с плеском лизали песок. Федченко снял с углей жестянку, в которой бурлила вода.

— Хлебнем чайку! У меня вон таранька завалялась.

Одинцов достал из кармана небольшую, с ладонь величиной, рыбешку, протянул хвост участковому. Сосредоточенно жевали соленые жесткие волокна, отдающие бензином, запивали по очереди кипятком. Вот когда по-настоящему захотелось есть.

— Слушай дальше, — сказал Михаил. — Остался я, значит, без кола, без двора. С дочкой и то жена не дала повидаться. Чемодан выставила — шагай, куда хочешь. Ну, поскитался я по общежитиям, в одном месте поработал, в другом — решил в деревню вернуться. В родительском доме и без меня тесно: мать, сестра с мужем и с двумя детьми. Не житье, а сплошные дрязги. Познакомился с Ленкой. Сначала просто так встречались. А потом решили — чего обоим искать? У нее мальчишка подрастает, отец нужен. Да и я уже немолодой. Поженились, ребенок в прошлом году родился.

Одинцов появился в Бережновке лет пять назад. В потертых, в обтяжку, джинсах, какие мужики его возраста в деревне не носят, и с маленьким плоским магнитофоном. Магнитофон с набором песен блатных Михаил вскоре по пьяному делу утопил, а еще раньше начисто разругался с матерью и сестрой. Шумная его жизнь родне по вкусу не пришлась. Из дома и перебрался к Ленке Козыревой, бывшей комендантше общежития ПМК, а теперь работающей продавцом в орсовском магазине деревообрабатывающего комбината. Идиллией в их совместной жизни и не пахло. Знал Иван, что подвыпивший Одинцов не раз колотил Ленку, а та на прошлой неделе выгоняла Одинцова из дома, и летел по лестнице чемодан с рубашками и штанами. Наверное, тот самый, с которым выставила его первая жена.

Оба, и Михаил и Ленка, любили гульнуть. На этой почве и ссорились и мирились. Еще знал участковый, что Ленка приторговывает водкой, а сам Одинцов браконьерничает, хотя занимается этим с большой осторожностью, где-то на стороне, вдалеке от села.

— Слышь, Иван, — заворочался по другую сторону костра Одинцов. — Может, простишь?

— Я тебе поп, что ли, прощать или не прощать? Ты закон нарушил, теперь отвечай.

— Да брось ты! Ну кому легче станет, что я в тюрьму сяду? Еще хуже оттуда выйду. А с рыбой я завяжу, честное слово. Пчелами буду заниматься.

— Хватит, Михаил! Чего зря торговаться. Знал ведь, на что идешь.

— Нет, не хватит, — привстав на корточки, замотал головой Одинцов. — Завтра поздно будет. Мне тебя сегодня убедить надо, пока мы здесь вдвоем, вместе у костра лежим. Ты Нарыжного Петра помнишь?

— Как же не помню! Ну и что?

Нарыжный, бывший председатель колхоза в Бузиновском, куда сегодня ехал и не доехал Федченко, был осужден прошлой осенью, получил три года и отбывал наказание в соседней области. Известен он был хлебосольством. Подвыпив с очередными проверяющими из района или области, Нарыжный стучал себе в грудь и рассказывал, какой он кристальной честности человек. Машину, и то за десять лет председательства не купил, а дом, вон он под старой крышей, и забор того и гляди свалится. Не думает о своем благополучии — все для колхоза. Только колхозу от его бескорыстия не легче было. Кроме гостей, расплодились, накатав дорожку к председателю, разные деловые люди из теплых республик — брались возводить коровники, сеять лук и арбузы. Уезжали, оставляя недостроенные коробки, которые годами заливало дождем и заваливало снегом. За ночь многотонными рефрижераторами вывозились арбузные и луковые плантации.

Когда пришли руководить районом новые люди, после первой же проверки вскрылись такие факты, что сразу возбудили уголовное дело. Явилась комиссия к председателю домой — и только головами от изумления завертела. Хлам во дворе, старая мебель в комнатах, а в дровяном сарае — залежи пустых бутылок. Может, пятьсот, может, тысяча — считать не стали.

— Вы Нарыжного посадили и нарадоваться не можете, — зло говорил Одинцов, — и в областной газете про него писали, и в районной. Вот какие мы принципиальные. А Нарыжный был просто-напросто дурак! Носился со своими банкетами да пикниками как с писаной торбой, не разглядел, что жизнь вокруг меняется. Сообразил, когда приговор зачитали! Таких придавить большого труда не составляет. Как и меня. Конечно, я сошка мелкая — не председатель, и дурак такой же, как Нарыжный! Но ведь есть и другие. Которые такими делами ворочали, а едва унюхали перемены, зарылись, как караси в ил. Огляделись немного и снова взялись за старое. Или думаешь, послушали высоких слов по радио и ловчить перестали? Как бы не так! Их словами не возьмешь. Осторожнее стали. Поменьше выпячивать стали особняки, машины да прочее богатство. А в остальном? Ты, Иван, себя, наверное, уважаешь? За честность, принципиальность. Может, оно и правильно. Бычков на колхозных пастбищах с колхозным стадом ты не выращиваешь, как Матвейчук, который до тебя был. В магазин с заднего хода не ныряешь. С людьми справедливый. Но почему у тебя эта справедливость от сих и до сих?

Ивана начинал все больше раздражать этот разговор, который скатывался на знакомую колею. Один вор попался и теперь скулит, почему других не взяли.

Иван, отвернувшись, подставил спину огню. Подтянул колени под подбородок и сунул ладони за пазуху. Китель был противно влажноват, чего уж тогда говорить про ватник. После такого купания да ноябрьской ночи на песке — прямая дорога в больницу. Воспаление легких в два счета можно словить. Натворил Одинцов дел, теперь на рассуждения о справедливости потянуло.

Вспомнилось, как лет семь назад, здесь же, на Волге, вместе с оперативником из отдела гнались за Лехой Семенютой. Того, конечно, с Одинцовым не сравнишь — три отсидки и уже после третьей взломал колхозную кассу, пробив голову сторожу железным шкворнем. Шли по неровному льду с торчащими зубцами торосов и сугробами по пояс. Вернее, не шли, а тащились, едва не падая от усталости. А впереди, изредка поворачиваясь всем телом, осаживал Семенюта обоих милиционеров выстрелами из обреза. Осталось в памяти, как противно выла картечь, рикошетя от льдистого замерзающего снега. Оба не спешили пускать в ход пистолет, изредка стреляя поверх головы Семенюты, заставляя вжиматься его в снег. Уже на берегу из последних сил обошли Семенюту с двух сторон. Тот пальнул вверх последний раз и, отбросив обрез, сел на четвереньки. Трезвея, сообразил, что можно и самому под пулю попасть.

Позже Федченко встречался с Семенютой на допросе у следователя. Сторож умер от удара железякой по голове, и Семенюта не скрывал радости, что случилось это не сразу, а на третий день. Потому что эти три дня меняли статью уголовного кодекса, по которой его должны были судить. Если бы сразу умер старик, то всплывало убийство, за которое могла быть и высшая мера. А теперь другая статья, помягче. Потому и радовался Семенюта, и не было ему дела до старика, которого похоронили и которого он даже в лицо разглядеть не успел. И от этой радости — своя жизнь спасена — пускался он в рассуждения, что нет на свете справедливости. Везде крадут, и в тюрьме тоже, и сторожу, значит, такая вот судьба выпала, а убивать он его не хотел. Следователь прокуратуры, молодой паренек, года три назад закончивший институт, обстоятельно записывал показания, а у Федченко ходили на скулах желваки. Хотелось ударить по столу кулаком, чтобы разлетелись в стороны листы, на которых лгал, изворачивался, пытался смягчить будущий приговор жестокий и пустой человек, рассуждающий о справедливости.

— Слышь, Иван. Ты послушай, меня, не спи. Может, по-другому все повернешь. Ты Архипова знаешь? Ну так вот, я для него рыбу ловлю. Получается, что он как бы хозяин надо мной. Мне, значит, на полную катушку, а ему, как и раньше, почет и уважение! Вот она справедливость!

Знал ли Федченко Александра Васильевича Архипова? Еще бы не знать! Пол-Бережновки работало на деревообрабатывающем комбинате, что был расположен в трех километрах выше села, на берегу Волги. А занимал Архипов на комбинате должность заместителя директора по хозяйственной части. Можно и завхозом назвать, только никто и никогда завхозом его не назовет, потому что пользуется Архипов не только в районе, но и во всей области авторитетом.

Комбинат заложили лет двадцать назад, когда нашли неподалеку нефть. На окраине Бережновки выросла новая улица, и село вошло в разряд перспективных. Метили сделать его райцентром, но нефть внезапно иссякла, и село осталось селом, обманув надежды тех, кто присматривал себе посты районного масштаба. А комбинат рос. Баржи и плоты шли с верховьев Волги, доставляя лес, крайний дефицит для здешних, степных, граничащих с пустынями районов.

Большой силой был Архипов. Директор Муханов, тот больше производством занимался, то в район, то в область мотался, и Архипов решал многие вопросы.

Федченко часто приходилось бывать на комбинате. В основном следил за состоянием пожарной охраны. Как-то помогал работникам БХСС проверять документацию. Хищений не обнаружили. Так, по мелочи кое-что. Приходилось и с Архиповым разговаривать, даже с личными просьбами обращаться. Однажды доски выписывал, в другой раз линолеум понадобился. И хотя на комбинате линолеум не производят, удружил Александр Васильевич, выписал ему двадцать четыре метра. Все честь по чести, квитанция, оплата. К кому еще обращаться? Полы в доме холодные, снизу дует, а младшему Мишке тогда года не исполнилось, без конца болел.

И Архипов к Федченко тоже с просьбами обращался. Как-то просил с дружинниками за территорией комбината ночью подежурить. Дежурили. Несунов человек пять задержали. В другой раз просил помочь техосмотр в ГАИ пройти. Обрадовавшись, что может помочь отзывчивому человеку, сказал: конечно, какой вопрос! Хоть завтра с утра, хоть в любой день поедут в райцентр и пройдут без очереди техосмотр.

Вспомнилось, как Архипов, помолчав, спросил: а можно ли не ездить в район? Участковый не понял, и замдиректора объяснил, что ему некогда. Может, Федченко возьмет его документы и отметит в ГАИ без него?

— Так нельзя, — улыбаясь, объяснил Иван. — Надо ведь машину предъявить, номера сверить и прочее. Но это мы быстро сделаем.

Архипов тогда поцокал ногтем по столу и сказал, что ладно, не надо, как-нибудь обойдется. А техосмотр прошел без Федченко. И, кажется, «Жигули» свои в райцентр не гонял. Без участкового обошелся. С его связями — и не обойтись!

— Я и раньше рыбой понемногу баловался, так, подзарабатывал. А два года назад поймал меня наш рыбинспектор Фирсов. Составил протокол, рыбу и лодку отобрал. Шагай, говорит, когда надо, вызову. Жена узнала — в слезы. Опять под суд! К кому за помощью обращаться? Идем, говорит, к Александру Васильевичу. Может, он что придумает. Короче говоря, вытащил меня Архипов. Как уж он с Фирсовым договаривался, но протоколу рыбинспектор хода не дал, а меня на полсотни, как за нарушение правил рыбной ловли, оштрафовал. Я тогда в ПМК слесарем работал. Предложил мне Архипов перейти на насосную станцию дежурным. Зарплата, правда, меньше, но он пообещал, что в накладе не останусь. Через какое-то время вызывает меня бригадир и спрашивает, не разучился ли я рыбу ловить. Намеками да оговорками, мол, есть к тебе предложение от уважаемых людей опять рыбой заняться. Покажут место, где тебя не тронут, прямо напротив комбината, а за безопасность будешь добычей, то есть рыбой и икрой делиться.

— Он что, называл фамилию? — спросил Федченко.

— Нет, что ты! — замотал головой Одинцов. — Ни в коем случае. Но все так складывалось. И то, что Архипов меня вытащил, а на кой я ему? Судимый, бродяга — кто ж я еще? И то, что бригадир наш у Архипова вроде шестерки был — каждый знает. По десять раз на день в кабинет забежит, все какие-то поручения выполняет. Ну, в общем, начал я снова ловить. Там, где указали — напротив комбината. Фирсов, рыбинспектор, меня будто и не замечает, а когда областная инспекция что-то затевала или совместный с милицией рейд, меня загодя предупреждали.

— А как же сегодня попался?

— Неувязка. Издержки производства. Я еще с вечера, раньше тебя знал, что Фирсова на совещание вызвали. Только не думал, что ты один в такую погоду на Волге появишься.

— Ты кому рыбу и икру за покровительство отдавал?

Одинцов, не отвечая, подкладывал ветки в огонь. Искры желто-красным дождем рассыпались над песком.

— Дров до утра может и не хватить, — пробормотал он, опять укладываясь на ивовую подстилку. — Кому было приказано, тому и отдавал. Скажут место и время, я подвожу, что требуется. Тянул он с меня крепко.

— Тебе эти люди за рыбу сколько-нибудь платили?

— Нет. Но бригадир часто выписывал премии, иногда наряды липовые оформлял на разгрузку-выгрузку. Намекал, что, мол, от него, ну, значит, от Архипова. Вот и стал я такой же шестеркой, как наш бригадир. — Одинцов с усилием засмеялся. — К тому времени я знал, что таких шестерок для поручений и услуг, кроме меня, немало. Кто турбазу охранял, кто бригады шабашников возглавлял. Делами большими он ворочает. А рыба и икра, как я понял, служила ему для расчета с нужными людьми. Ну, для подарков, что ли, или взяток. Деньги ведь не каждый возьмет, а от банки черной икры или куска осетрины кто откажется? Основной заработок у него по другим статьям идет. Скажем, бригада шабашников. Оформляет своего человека, он числится в списках, даже раз-другой появится в бригаде на несколько дней, а в конце сезона ему закрывают наряды наравне со всеми. Я почему об этом говорю? Сам прошлым летом в такой бригаде два дня работал. А осенью в ведомости за девятьсот рублей расписался. Будто бы в свободные от дежурства дни с ними весь сезон работал, коровник строил. Пятьдесят рублей дали мне за труды, остальное передали кому положено.

— Архипову?

— Что ты! Лично он никогда ничего не возьмет. Нашему бригадиру передал, а тот дальше по инстанции.

— Где эта бригада работала?

— Тут, недалеко, — неопределенно махнул рукой Одинцов, уходя от прямого ответа.

Одно время поговаривали, что Архипова снимают. Знал Федченко, что крепко не поладил Архипов с главным инженером деревообрабатывающего комбината — Ключниковым.

Главный инженер был из местных, бережновских. Работал в районе, проявил себя толковым специалистом, потому и назначили на должность главного, хотя и тридцати лет не исполнилось. Только долго не удержался, нынешним летом был снят. Разное про него говорили: и что заносчив не в меру, и дело организовать не умеет, и закладывает за воротник вместе с подчиненными. Ключников после увольнения вернулся на прежнее место работы.

— Михаил, — спросил Федченко, — что за конфликт у Архипова с Ключниковым произошел?

— Съесть он Архипыча хотел, — подумав, отозвался Одинцов. — Да зубы поломал.

И замолчал. Поднявшись с корточек, шагнул в темноту и, вернувшись с кривой веткой, стал подгребать в костер подгоревшие головешки. Поглядывая искоса на Федченко, чувствовал, тот заинтересовался всерьез. Спросил почти равнодушно, словно не о нем речь шла:

— Ну как насчет ружья? Ей-богу, я в тебя не стрелял. Вверх пальнул, для испуга.

— Ну не стрелял, значит, не стрелял!

Продолжая ковыряться в костре, Одинцов ожидал, что еще скажет участковый. Потом снова уселся на свое место и заговорил. Но уже веселее, потому что знал — Федченко зря обещать не будет. Значит, действительно про выстрел не скажет. А это значило, что можно надеяться на условный приговор.

— Ключников хоть и молодой, но Архипова сразу разглядел. О чем у них разговор был, не знаю, но невзлюбили они друг друга крепко. Архипыч как посмотрит на главного, аж зубами скрипит. Я думаю, Ключников догадывался о делах Архипова и хотел вывести его на чистую воду. А получилось по-другому. Ты, Николаич, знаешь, что дисциплина у нас на комбинате всегда слабой была. Кто доску после смены домой прихватит, кто с работы раньше уйдет, а про ночную смену и говорить не приходится — там вообще бардак. Взялся Ключников за дисциплину, сменил некоторых мастеров, кого премии лишил, кого уволил. Ну и, само собой, появились недовольные. А тут приехало какое-то начальство, обнаружило новое оборудование, которое почти год в ящиках стояло, хотя по плану должно было уже давать продукцию. Каких-то деталей к нему не прислали. Все это в вину главному инженеру. Мол, по старинке работаешь, новую технику гноишь. Ну, может, все бы выговором закончилось, но на общем собрании встает один из мастеров и говорит: Ключников такой-сякой, грубый, заносчивый и, мало того, пьет с подчиненными. А им за это хорошие наряды закрывает. И называет фамилию. Что оказалось? На пасху зашел к отцу Ключникова приятель, один из комбинатовских рабочих. Ну, сели за стол обедать, и Ключников-младший, на свою беду, тоже к отцу пришел. Выпили они сколько-то. А все знают, что главный инженер мужик непьющий и весь этот сигнал из пальца высосан, можно было и промолчать. Ключников покраснел, но отпираться не стал. Было дело, говорит, выпил я с ними за компанию стопку. Ну и пошло-поехало. Обиженные да недовольные голоса подали. Опять про высокомерие и заносчивость, хотя сроду за Ключниковым этого не водилось. Ярлыков поналепили, он тоже не сдержался, начал огрызаться, а кончилось сам знаешь чем. Без Архипова вся эта история не обошлась, хоть сам он и молчал. Зато половина выступающих — его люди, это я точно знаю. Ты не спишь, Николаич?

— Нет, — ответил Федченко.

А сам Одинцов вскоре заснул. Как-то сразу. Словно, выговорившись, истратил все силы. Да оно и время уже часам к трем ночи приближалось. Ледяной сыростью тянуло от воды, и подмерзший песок уже почти не проваливался под ногами.

Одинцов спал сном смертельно уставшего человека, беспокойно ворочаясь, порой что-то бессвязно бормоча. А Иван долго еще продолжал сидеть у костра, нахохлившись, втянув голову в плащ, и думал-передумывал о том, что рассказал ему Одинцов. Непросто все получается. Давеча, когда ружье у него отбирал, мыслишка веселая мелькнула: ведь отличился ты, Иван! И как же! Вооруженного преступника задержал, который в тебя стрелял. Жизнью рисковал. Такое не часто бывает. Наверное, поощрение какое-то выйдет. Могут и майора присвоить. Чем черт не шутит! Возьмет начальник управления дело, а там одних благодарностей штук двадцать. Капитаном давно уже ходит, почему бы и не присвоить! Может, и статью в газету напишут — тоже приятно.

А теперь все как-то по-иному поворачивается. Конечно, Одинцов преступник, браконьер. А с другой стороны, похоже, что загнали его в угол, надели цепочку и тащат как бычка. Тащат люди гораздо опаснее браконьера Одинцова. Люди, о которых Ивану приходилось читать в газетах после окончания судебных процессов, к которым относился брезгливо и одновременно с долей любопытства. Откуда они взялись? Почему приобрели такую силу? Потом он заснул. По другую сторону костра на подстилке из ивовых прутьев и сунув ладони за пазуху. Так казалось теплее.

А утро было совсем другим. Как будто и в помине не было вчерашнего ветра, вздымающего холодные серо-зеленые валы. И клочья туч унесло куда-то за кромку оранжевого обрыва, высвеченного поднявшимся из-за леса солнцем. Голубой и спокойной была Волга, и мелкие волны чуть шлепали о мокрый песок. И чайки, которые исчезали от непогоды на целую неделю, опять с криком носились над водой, выхватывая что-то невидимое с поверхности воды.

Костер догорел. Угли подернулись пеплом, а от вчерашней кучи хвороста осталось несколько мелких веток да кусок коры. Федченко собрал их и бросил на угли. Долго дул, пока не появился дым и не выбился один, потом другой язык пламени. Одинцов еще спал. Подошва на его левом сапоге подгорела и пучилась потрескавшимся бугром. Федченко поддернул спадающие галифе, механически ощупал кобуру с «Макаровым». Тяжесть оружия напомнила о дробовике Одинцова. Вчера вечером он оставил его воткнутым стволом в песок. Но ружья нигде не было.

— Эх, Мишка, Мишка...

И снова пришел на память вчерашний разговор. Архипов Александр Васильевич... Да черт с ним, с ружьем, а вот как с этим разговором быть? Не похоже, что Мишка врал.

Федченко медленно шагал по кромке сырого песка. Было приятно просто идти и не думать ни о чем. Ни об Одинцове, ни об Архипове. Смотреть на спокойную голубую воду и ощущать кожей лица едва уловимое солнечное тепло — середина ноября, а все же чуть-чуть греет солнышко. На редкость денек. Один из последних, а может, самый последний хороший день перед зимой. Завтра опять сорвется с северо-востока ветер. На недели задувает он в здешних степных краях и потащит сначала дождь, а потом снежную мокрую крупу — хорошего сухого снега раньше января никогда не бывало.

Иван подошел к разбитой казанке. Крепко его вчера Одинцов ударил. Нос лодки сплющило в гармошку и повело набок. Не спеша зашагал к костру, который опять прогорел и слабо дымился. Присев на корточки, толкнул Одинцова:

— Вставай. Застынешь.

Мишка разлепил глаза. Зевая, поднялся и стал ощупывать колено.

— Ноги ломит. Наверное, опять суставы воспалились. В прошлом году месяц в больнице отлежал. — Потом, оглядевшись по сторонам, обрадованно ахнул: — Денек-то какой, а!

— Утопил ружье?

— Ага, — легко согласился Одинцов. — Ночью, с дури. Но ты не расстраивайся, что улика пропала, я и без ружья во всем сознаюсь. Как я с рыбой ехал, как ты меня догонял, как я с испугу вверх шарахнул, а потом опять же с испугу в твою лодку врезался. И сколько положено отсижу. А тебе не иначе как большая звездочка на погон выйдет...

— Брось, — перебил его Иван, — не было никакого ружья.

— Было. Ружье было. А вот разговора ночного не было. Про Архипова и про разное-всякое.

Начиная понимать, что имеет в виду Одинцов, участковый внимательно смотрел на него. Ждал, что еще скажет Мишка.

— Понимаешь, Иван, — почти ласково заговорил Одинцов. — Проснулся я сейчас, гляжу на Волгу. Вода голубая, песок под ногами шуршит, во-он пароходик пошел. И до чего мне себя жалко стало, аж заплакать хочется. Неужели это все уже не для меня?

Улыбался Одинцов. Земляк участкового, с которым много лет жили на соседних улицах, с кем вместе еще в самом раннем детстве бегали в лес за терном. Но не очень веселая улыбка была у Одинцова.

— Боишься?

— Боюсь.

— Его?

— Точно. Давай, Иван Николаевич, забудем побасенки ночные. Мало ли чего с дури да с испугу наговорил! Вчера тюрьмы испугался, а сегодня наплевать.

— Легко у тебя, Михаил, все получается, — сказал участковый. — Раз-два, повернем по-другому. Ты хоть себя чуть-чуть уважаешь? За кого в колонию пойдешь? Чтобы он пил-жрал сладко и дела свои обделывал...

Ни к чему был этот разговор. Одинцов уже перестал улыбаться, молча слушал Ивана. Не выдержав, швырнул в воду горсть песка.

— Хватит! Чего ты мне душу травишь! С кем ты собрался связываться? Ведь я тоже не мальчик, понимаю, что к чему. За какое место ты Архипова ухватишь? Или я тебе дельное что-нибудь сказал? Нет, Архипова свалить не так-то просто. А что со мной будет? Думаешь, в покое оставят, пока вы Архипова дергать будете? Или башку в темном переулке расшибут, или в сарай банку икры подбросят и вас же вызовут. Попробуй открутись, когда все село знает, что я рыбкой балуюсь. Нет, слишком я с ними тесно повязан.

Федченко смотрел на него, медленно разламывая на кусочки небольшой сухой прутик.

— Значит, пусть остается как есть? Нельзя таких людей безнаказанными оставлять. От них вся зараза идет...

Иван продолжал говорить, но чувствовал, что рвется та непрочная нить понимания, которая успела связать их за долгую ноябрьскую ночь.

— Хватит! — повторил Одинцов. — Я скажу, что ты заставил меня под угрозой оговорить Архипова. Пистолетом махал, в тюрьму обещал упрятать. Понял? Лучше давай оставим. Ты меня поймал, составляй протокол, я подпишу...

Они сидели шагах в двадцати друг от друга. Одинцов на бачке из-под бензина, Федченко — на носу искореженной лодки. Мишка набирал на ладонь мокрый песок, долго его рассматривал, выискивая мелкие камешки, потом швырял горстью в воду.

Говорить уже не о чем. Они просто ждали. Судов сегодня было больше. Прошел пассажирский теплоход, наверное, на стоянку в Астрахань, за ним цепочкой вдоль берега — несколько небольших сейнеров.

Через час или два их кто-нибудь заметит и заберет с этого острова. А что будет дальше? Иван поднялся, провожая глазами сейнеры. Он отвезет Одинцова в отдел, составит какие положено документы, и, наверное, Мишку закроют в камеру. А как с Архиповым? Ведь Одинцов действительно почти ничего конкретного не сказал. Эмоции, домыслы. Начальство любит доказанность. Федченко задержал вооруженного преступника. Это конкретно и доказуемо. Преступление раскрыто, преступник не собирается отказываться. Еще одна единица в графу раскрытых преступлений, еще один плюс к работе отдела.

Архипов — не маленький человек. Чтобы за него взяться, нужен веский довод. Будет ли рапорт участкового этим доводом? Возможно, назначат проверку финансовой деятельности комбината, подключат БХСС и контрольно-ревизионное управление. Но что это даст, если Архипов переместил свою деятельность глубже? Конечно, он не занимается откровенными хищениями. Наверняка понял, что сейчас не то время. Комбинат с его возможностями, дефицитными материалами — средство влиять на нужных людей, делать деньги с их помощью. Например, выводить подставных лиц в бригадиры шабашников. Значит, проверять все подряд строительные бригады по району? Но искать и доказывать это очень трудно. Потому что не только шабашники, но и председатели колхозов, через кого он устраивал своих людей в бригады, ничего не скажут. Рассудят: как, мол, дело повернется, неизвестно, а в немилость замдиректора ДОКа попадать не хочется — наплачешься без леса.

Архипов для многих нужный человек. В том числе и для высоких людей. Да что говорить! Когда новое здание милиции делали, вся столярка от Архипова шла. Если бы не он, еще бы два года строили, попробуй дождись фондов!

Некоторым очень не понравится, когда за него возьмутся. Начнутся осторожные звонки: что стряслось? Одинцов от показаний откажется — это очевидно. Хуже того, он действительно начнет утверждать, что Федченко под угрозами заставил оговорить Архипова. Начнут разбираться с участковым. А может, действительно там что-то было? Какое тут уж повышение в звании.

Иван встал и медленно пошел по кромке мокрого песка. Было в жизни и такое, когда ему говорили или намекали — сюда не лезь, разберутся без тебя! И он не лез. Он маленький человек, ему приказано, он выполняет. И, отгоняя царапающее беспокойство, что не все делается, как надо, и понятие справедливости смещается по чьему-то велению, думал, а вернее, заставлял себя думать, что, конечно, есть люди, которые разберутся и которые не чета ему — сельскому детективу, засидевшемуся капитану с десятилетним образованием. Так было и с председателем колхоза Нарыжным. Никто с ним не разбирался. Это уже после, через многие годы, загремел он под суд.

Почему все так сложно? Даже когда укладывается в самую простую схему. Он догнал и задержал преступника. Теперь осталось доставить того в отдел милиции, оформить документы и закрыть в камеру. Зло будет наказано. За это и получает свой хлеб.

Островок полтораста шагов в длину. Временное пристанище для двоих, которых свел здесь случай.

— Гляди, лодка! — крикнул Одинцов. — Вон «Прогресс» в нашу сторону идет. Я же говорил.

Сдернув шапку, он махал ею над головой, хотя и так было ясно, что их заметили. Кажется, не слишком переживал Мишка, смирился, а может, надеялся, обойдется, уляжется, как, наверное, уже не раз.

«Не обойдется», — яростно зашептал Иван. Чего тогда стоят все его рассуждения о справедливости, если теперь принять решение мешает даже не страх, а мелкая боязнь, и хочется отойти, предоставляя решать другим. Откуда взялся тот маленький человечек, забегающий вперед и суетливо приглашающий следовать за ним, обходя углы, зная, что так легче прожить! Не обойдется!

Федченко смотрел на белую лодку, которая, огибая косу, приближалась к ним. И кто-то, привстав над стеклом, тоже махал им в ответ. Наверное, из своих, сельских. В здешних местах незнакомого человека встретишь редко.

Страх

Отрывки из повести

Банда Зубарева, бывшего мамонтовского офицера, прекратила свое существование в мае 1922 года, истребленная почти поголовно в короткой жестокой рубке отрядом чоновцев и милиции. Сумели уйти лишь несколько человек, о которых долго ничего не было слышно. Потом, в конце лета, они объявились вновь — трое из банды, когда-то наводившей страх на всю округу.

Подворье Галашкиных, наверное, самое богатое в селе. Дом, как и у всех, саманный, но под настоящей дощатой крышей, а в глубине двора — несколько сараев и катухов.

Украшенную резьбой калитку открывает сам хозяин, Галашкин Василий, грузный мужик лет пятидесяти, с расчесанной по-купечески на две стороны бородой.

— Гражданин Галашкин? — спрашивает Смоляков.

— Он самый.

Отвечает не спеша, потом, раздвигая губы в подобие улыбки, приглашает зайти. За спиной заливается, бренча цепью, крупный пес со свалявшейся шерстью.

— Цыц! Мишка, убери Тузика, — командует кому-то Василий.

Парень лет семнадцати, в рубахе распояской, оттаскивает хрипящего пса.

— Гражданин Галашкин, покажите, где у вас конюшня.

— Жеребчика, что ли, своего украденного ищете? Или у вас кобылка была? Напрасно, мы такими вещами не занимаемся.

Они подходят к конюшне. Галашкин распахивает ворота.

За перегородкой — серебристый в черных яблоках жеребец. Рядом лошадь с жеребенком. Сергей осматривает их по очереди, задерживаясь у жеребца, треплет его за холку, потом кладет на перегородку полевую сумку и что-то быстро чиркает на листке, вырванном из блокнота. Галашкин беспокойно переступает с ноги на ногу.

— Никита Парфеныч, — не отвечая, зовет он председателя сельсовета, — давай печать! — Дунув на оттиск, читает вслух: «Я, сотрудник уголовного розыска Смоляков Сергей Петрович, в связи с революционной необходимостью реквизирую во временное пользование у гражданина Галашкина коня по кличке Борька, о чем и составлена настоящая расписка».

Накинув уздечку, Смоляков выводит жеребца во двор. Галашкин растерянно смотрит на Сергея.

— Ты что? — опомнившись, кричит он. — Тебе кто такие права дал?

— Ты что ж думаешь, будешь бандитам помогать Советскую власть душить, а мы смотреть станем?

* * *

Никитин, выслушав Сергея, неопределенно поцокал языком.

— Ну, ты даешь! В уезде по головке не погладят за такое самоуправство. Я уж не говорю про Галашкина, с ним шутки плохи, несдобровать тебе, парень!

— Мне это уже обещали, — отмахнулся Смоляков, — послезавтра срок истекает. Я про другое речь веду. Михайлов, Савчук и Галашкин-младший сейчас в Горькой балке, так? Когда мы Горькую балку объезжали, видели два болотца. Одно побольше с соленой водой, второе совсем маленькое, почти лужа, но вода там хорошая. Других озер или источников поблизости нет. Теперь скажи, где они лошадей поят?

— В той самой луже, где еще. В село не наездишься.

— Вот оно! — торжествующе поднял палец Сергей. — Об этом речь. Прошлый раз мы целую ночь у болотца в засаде просидели, но никто не появился. Да никто и не надеялся, Михайлов в степь своих увел. А сейчас появятся непременно ночью.

— Возможно, — помолчав, согласился Иван. — Днем там делать нечего, люди вокруг. Сено заготовляют, скот пасут.

— Вот и я считаю, что лучшего места для засады не найдешь.

Они не взяли с собой больше никого, хотя настаивал Смоляков поговорить с кем-нибудь из сельчан. Как стемнело, встретились на бугре за селом. Ехали молча. Не по себе Смолякову от ночной тишины. Днем легче было, а сейчас какая только чертовщина в голову не лезет.

Не доезжая озерка, они спешились и оставили лошадей в одной из отрожин. Озерцо совсем крохотное — шагов тридцать в поперечнике. Вокруг ни камыша, ни кустов. Они легли в неглубокой ямке, локоть к локтю, положив перед собой винтовки.

Слабый ночной ветерок разогнал остатки облаков. Бледно-голубой лунный свет слегка высветил степь, узкое зеркало воды и несколько одиночных акаций на склоне балки. Сергей снял фуражку, чтобы лучше слушать, и, слегка приподнявшись на локтях, напряженно вглядывался в темнеющий вдали лес. Крупная звезда сорвалась с небосклона, оставляя длинный, почти до самого горизонта, светящийся след. Говорят, чья-то душа покатилась. Может, его собственная? Летит, а время отсчитывает последние минуты. Собственная затея с засадой показалась сейчас ненужной и глупой. А если бандитов не трое, а больше, что они с Никитиным вдвоем сделают? Ему хотелось заговорить, шепнуть хотя бы слово или два, чтобы услышать собственный голос. Пересилив себя, покосился на Никитина. Тот лежал неподвижно, и дыхание его было спокойным и ровным.

Сначала Смоляков услышал негромкое позвякиванье. Откуда оно доносилось, разобрать было трудно. Потом стали слышны голоса. Переговаривались двое, негромко, но и не слишком таясь. Фыркала лошадь, и слегка позвякивали какие-то железки.

Они вынырнули из темноты в полосу зыбкого лунного света внезапно — двое верховых и две лошади отдельно. Сергей разобрал, как один из верховых жаловался другому:

— Сапоги совсем развалились, подметки менять надо или новые...

Он еще успел поразиться обыденности их разговора, так не вяжущегося с тем, что должно было сейчас произойти, и в тот же момент, разрывая тишину, ударила винтовка Никитина. Неловко вскочив на колени, Сергей рванул кольцо и, зачем-то зажмурившись, швырнул гранату. Багрово-красная вспышка высветила на секунду запрокинувшегося в седле человека, взвившуюся на дыбы лошадь и собственную руку, вытянутую после броска вперед.

Гаснущее эхо взрыва прорезал короткий отрывистый треск. На другой стороне озерца пыхнули две, потом еще две вспышки и что-то с тягучим свистом пронеслось над головой. Смоляков, продолжая стоять на коленях, не сразу понял, что это стреляют, и стреляют в него. Никитин рывком прижал Сергея к земле и тоже выстрелил.

Смоляков выдернул из кобуры наган и, целясь в то место, где погасли вспышки, нажал на спуск.

Как это часто бывает в скоротечном ночном бою, Сергей не понял, когда все кончилось. Рядом, тяжело и хрипло дыша, ворочался Никитин.

— Ты чего, Василич? — позвал он.

— Ничего... — и после паузы: — Зацепило меня, помоги гимнастерку снять. — Охнул от боли, цыкнул на Сергея: — Башку не высовывай, может, кто остался.

— Да нет, две лошади валяются и еще кто-то... Убитый вроде.

Он кое-как перевязал Ивана, разорвал на полосы свою нательную рубашку. Пуля попала в левое плечо возле ключицы и вышла из лопатки. Никитин поднялся, сделал шаг, другой.

— На ногах держусь, значит, жить будем...

Сергей, держа карабин наперевес, обошел озерцо. На пригорке, у самой воды, лежали две убитые лошади, возле одной из них скорчился парень лет двадцати с рыжеватой редкой бородкой. Рубаха на груди и животе набухла кровью, облепив тело. Правый рукав разорван в клочья, перебитая рука, вывернутая в локте, продолжала сжимать поводья. Подметки сапог были подвязаны проволокой. Наверное, это он жаловался своему спутнику на развалившиеся сапоги, а вот сейчас никаких сапог ему не надо. Как все просто. Это был первый убитый им враг, и Смоляков стоял словно завороженный, уставившись в лицо парня.

— Ну, что там? — позвал Никитин. — Галашкина Дмитрия подстрелил?

— Кажется, его, — сказал Сергей.

Негромкое ржание заставило Сергея обернуться. Шагах в десяти стояла его пропавшая Зорька. Он осторожно подошел к лошади, обнял ее за морду. Под рукой почувствовал кровь. И тебе, бедолага, досталось...

Когда они выбрались из балки, солнце стояло уже высоко. Саня шел впереди, держа на поводу Зорьку. Иван сидел прямой и неподвижный, только подергивалась, как от зубной боли, щека. Галашкина везли, привязав поперек седла.

— Тот, второй, который из маузера стрелял, Савчук, — проговорил сквозь стиснутые зубы Иван. — Маузер только у него был. Ты их не оставляй в покое, куда им без лошадей бежать? Мужики тебе помогут, вот увидишь...

Сергей едва успел подхватить обмякшее тело.

— Помоги слезть, — попросил Никитин, — я лучше пехом пойду, голова кружится. — Через несколько шагов он обессиленно опустился на траву. — Отдохну немного. Ты положи мне под голову что-нибудь, — быстро заговорил он, — подними голову, слышишь...

Сергей, опустившись на колени, приподнял ему голову. Белое, почти бескровное лицо с глазами, утонувшими в черных полукружьях, смотрело мимо Сергея.

— Сейчас поедем, сейчас...

Он почувствовал, как на мгновение напряглось и тут же обвисло тело Никитина.

— Ваня, слышь, Ваня... — позвал он.

Изо рта Никитина черной ниткой змеилась кровь, и пальцы, которыми он в последнюю секунду отыскал ладонь Смолякова, были ледяными.

Сергей положил тело Никитина на площади, у сельсовета, выбрав клочок невытоптанной травы у крыльца. Шагах в пяти положил Галашкина. Кто-то ему помогал, но лица Смоляков разобрать не мог: все плыло, как в тумане. Он опустился на крыльцо, сунул лицо в ладони. На площади гомонили, стекаясь со всех концов, люди. Ему нельзя было так сидеть, и Сергей поднялся, глядя перед собой.

Страшно закричав, кинулась к телу Ивана жена. Потом его куда-то понесли. Галашкины, вся большая семья, стояли кучкой в стороне. Здесь тоже кричала, рвалась к телу какая-то женщина, но ее не пускали.

— Галашкины сына забрать просят, — осторожно тянули Смолякова за рукав, — позволите?..

— Пусть...

А немного позже по одному, по двое сошлись на площадь десятка полтора мужиков с винтовками и охотничьими ружьями, ведя на поводу коней. Некоторые в буденовках и старых красноармейских фуражках со звездочками.

Однорукий учитель Костя Лобачев подошел к Смолякову.

— Слышь, Сергей Петрович, собрался народ. Давай решать с Михайловым. Хватит, нагулялся.

Сергей молча смотрел на людей, стоявших вокруг. Они ждали его, и надо было вести их, оставляя позади прошлое со всеми переживаниями, смятением и страхом.

Примечания

1

Явная ошибка автора. Красного цвета в СССР в 30-40-х годах была купюра номиналом в три червонца, «тридцатирублёвка». — Прим. Tiger’а.

2

Эй, парень, иди-ка сюда! — (нем.).

3

Знакомьтесь, русский солдат досыта навоевался и сейчас идет домой к себе на печь. Людвиг, будь другом, сделай пару снимков. — (нем).

4

Натуральное пугало! — (нем ).

Content

Першанин Владимир Николаевич Последний конвой

Владимир Першанин Последний конвой Повести и рассказы

Последний конвой

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Старая мельница

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Такая далекая осень

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Остров на двоих

Страх Отрывки из повести

Примечания