Борис Дмитриевич Шанько

Под парусами через два океана

Иллюстрации Г. Филипповского

«Славные традиции воскрешаются…»

С такой фразой из самого конца книги Бориса Дмитриевича Шанько «Под парусами через два океана», которую теперь мы представляем читателям, грех не согласиться. Эта книга — первая в истории послевоенной маринистики — повествует о дальнем походе парусных судов. Такие описания длительного плавания, особенно кругосветного, пользовались большим успехом в XIX веке, когда российские корабли под парусами бороздили все океаны. Впоследствии эта добрая традиция стала забываться, а после октября 1917 года дальние плавания под парусами стали просто редкостью. Отчасти это объяснялось утерей судостроительного опыта. Отечественная промышленность освоила строительство пароходов, теплоходов и военных кораблей. Про парусники почти забыли. Если и случались плавания советских учебных парусников, то это были, как правило, старые суда иностранной постройки, доставшиеся нам «по наследству». К тому же жесткий контроль за выходом в море малотоннажных прогулочных или рыболовных судов вообще стал проблемой для любителей дальних плаваний под парусами. Зато в изобилии размножились так называемые яхт-клубы на вновь появившихся водохранилищах. По счастью, на таких вот, с позволения сказать, «рукотворных морях» выросла неплохая плеяда российских яхтсменов, которые даже преуспели на международных соревнованиях. Потому трудно всерьез принимать кочующую всюду фразу о России — как великой морской державе. Держава — потому что держит побережья дюжины морей под неусыпным контролем. В послевоенные годы о паруснике можно было только мечтать или читать о множестве яхтсменов, покорителях океанов, имеющих возможность свободно плавать по всем морям и океанам. По сути дела, побережья Советского Союза стали закрыты не столько для посещений иностранных мореплавателей, сколько для собственных граждан. К примеру, повергает в уныние отсутствие парусных судов на обширном дальневосточном побережье, где есть все условия для строительства судов и плаваний, в том числе с выходом в Тихий океан. Даже владельцы моторок имели право выходить в море только от восхода до захода солнца с регистрацией отхода и прихода. Напрочь были загублены традиции каботажного и прибрежного промыслового и любительского плавания на парусных судах и гребных лодках. Результатом этого созданного морского концлагеря и стала наша непристойная отсталость в плаваниях под парусами. И потому где-то вырвавшийся за пределы России парусник — будь то яхта или учебный барк — становился знаменитым, а все его участники едва ли не героями…

Нечто подобное постигло команду трехмачтовой шхуны «Коралл». Весной 1947 года шхуна отправилась в небывалый вояж от берегов Латвии до Владивостока. Автор книги — капитан дальнего плавания — многие годы бороздил моря и океаны на торговых судах советского морского флота и однажды был «брошен» на престижное, но малознакомое советским морякам испытание — плавание на настоящем парусном судне, прекрасной трехмачтовой шхуне, чтобы довести ее в наши дальневосточные воды и тем укрепить тамошний каботажный флот. Несомненно, Борис Дмитриевич Шанько — пионер возрождения парусного флота Советского Союза. Но случилось это отнюдь не от избытка любви к парусным судам. История появления в советском морском пространстве сразу более чем сотни прекрасных парусников столь же загадочна, как и само плавание нескольких из них на другой конец земного шара. Героическая эпопея с парусниками, которые, начиная с 1947 года, под красным флагом Страны Советов, стали маячить во всех океанах, стоит того, чтобы она осталась в памяти потомков. Итак, откуда же взялась «исландская шхуна» «Коралл» в порту Лиепая весной 1947 года…

После окончания войны стало ясно, что от Финляндии — союзницы поверженной Германии, по репарациям ничего, кроме финских домов, не получить. Кому пришла в голову блестящая идея построить для Советского Союза большую партию парусников, в строительстве которых финны имели богатейший опыт, — теперь неведомо. Так, начиная с 1946 года, началась эпопея парусного оснащения России, доселе знавшей лишь британский «Лауристон», ставший в советское время «Товарищем», который в довоенное время прославился рейсами к берегам Южной Америки. Это сейчас российские яхтсмены бороздят океаны и даже совершают кругосветные плавания, в том числе и в одиночку… И вот с 1946 по 1953 год мы становимся обладателями шхун и баркентин, которые стали украшать своими причудливыми силуэтами многие порты Советского Союза. Исландская шхуна «Коралл» в построечных списках финских фирм «Лайватеолисус» (г. Турку) и «Ф. В. Холминг» (г. Раумо) значилась под номером четыре и, следовательно, была одной из первых, оказавшихся в советском порту. Что же до других прочих, то здесь еще одна тайна. Как известно, никаких чертежей и подробностей технологии строительства новым владельцам не досталось. Разумеется, был общий чертеж с расположением помещений и схемы парусного вооружения, — и только. Построенные финнами парусники сослужили нам добрую службу. И ни разу никто не попытался возобновить строительство таких судов, как только они стали приходить в негодность. Так что эта книга об одном из исчезнувших навсегда эпизодов небывалой парусной эпопеи в Советском Союзе. Может, кто-то еще помнит отдельные имена парусников, которые были когда-то учебными судами морских училищ, перевозили грузы на Балтике, Черном и Азовском морях, собирали рыбные уловы или возили готовую продукцию с многочисленных в то время рыбоконсервных заводов на побережьях Охотского моря. Вот некоторые имена баркентин и шхун: «Альфа», «Вега-2», «Горизонт», «Зенит», «Капелла», «Кропоткин», «Менделеев», «Меридиан», «Секстан», «Сириус», «Тропик», «Чайка», «Глобус», «Восток», «Запад», «Север», «Юг», «Кодор», «Штурман»… Все эти прекрасные суда теперь уже или сгнили, или стоят где-нибудь в качестве плавучих причалов или ресторанов…

Но вернемся в весну 1947 года. Наши моряки с энтузиазмом восприняли возможность постичь плавание под парусами и возродить традиции русских кругосветных плаваний XIX века. Один этот малоизвестный парус-брифок чего стоил. Несомненно, капитан Шанько, посланный из самой Москвы, возглавил команду из пятнадцати моряков и оправдал все возложенные на него надежды. Никто из команды не сбежал в заграничных портах. Все дружно критиковали отсталый и жестокий капитализм и его ненависть к рабочему классу своих стран — забитому и угнетенному, но горячо верующему в товарища Сталина, который поможет им в недалеком будущем прогнать прочь своих эксплуататоров и построить такое же светлое и гуманное общество, каковое уже есть в странах социализма. Все моряки дружно сочувствовали «угнетенным» пролетариям, особенно цветным и чернокожим; люто ненавидели жвачку и «кинохалтуру» Голливуда; свободное время на борту шхуны проводили на митингах, вечерах вопросов и ответов, а также за выпуском стенгазет и составлением договоров о соцсоревновании с другим однотипным парусником «Кальмар», который вечно обгонял под парусами «Коралл» и тем вызывал искусственно подогреваемый ажиотаж, известный как «догнать и перегнать», неизвестно в точности для чего именно…

Похоже, замысел обогнать своего конкурента привел к идее установить на шхуне комплект прямых парусов. Довольно дорогостоящая затея завершилась тем, что на Гавайских островах советские моряки сделали солидный заказ на изготовление реев, парусов, блоков, такелажа. В результате исландская шхуна с непременным для такого типа вооружения брифоком превратилась в шлюп — парусное судно с прямыми парусами. Конечно, такой тип вооружения обеспечивает судну преимущество в районах с постоянно дующими попутными ветрами (пассатами). Кажется, затея с перевооружением обеспечила «Кораллу» преимущество над «Кальмаром» в переходе от Гавайских островов до Владивостока и, следовательно, победу в социалистическом соревновании… Естественно, новый комплект парусов в наших дальневосточных водах оказался ненужным — не те погодные условия…

Все эти подробности изо дня в день расписывались в стенгазете, которая заодно критиковала и нерадивых. Однако, судя по книге, таковых так и не нашлось, кроме кота Васьки, — семнадцатого члена экипажа — безответственно игнорировавшего партийные собрания и митинги с неизменными концовками: «Слава великому Сталину…» Впрочем, эти фразы о великом вожде и надписи, якобы оставленные иностранными грузчиками на переборках в трюме шхуны: «Привет русским товарищам! Да здравствует Сталин!», были только в первом издании книги Шанько в 1952 году. На следующий год, когда великий кормчий скончался, книгу срочно исправили. Остались одни лишь славословия в адрес партии, и в 1954 году вышел в свет «исправленный» вариант книги. Он-то и послужил основой для настоящего издания…

Но не следует обвинять автора в избытке патриотизма и приверженности культу личности. Тогда это был повседневный стиль жизни, и без славословий вождю или в крайнем случае «любимой партии» такую книгу о безобидном плавании на паруснике издать было невозможно. Потому не следует корить автора за то, что моряки с отвращением взирали на иностранцев или их не интересовали заморские города… Все это, мягко говоря, написано в угоду партийной цензуре. Нынешнему читателю общение с теми героями, может, и покажется смешным, но пусть они извлекут из этого горький урок на тему о правах человека, о свободе слова и печати. Давайте радоваться разнообразию мира, восхищаться природой и не мешать жить людям так, как они этого хотят. Уроки внешнего и внутреннего порабощения мы уже прошли, и они, скорее всего, будут продолжаться, может быть, несколько по-другому. Свобода, да еще в безбрежном океане, — для нас все еще вещь экзотическая…

Главный лейтмотив предлагаемой читателю книги — познание мастерства управления парусами. Автор с нескрываемым восторгом и упоением, увлеченно и подробно повествует о подготовке к плаванию, об освоении довольно мудреного искусства управления парусным судном. И нетрудно заметить пристальное внимание автора к собственным достижениям в этом деле. Нелегкий и самоотверженный труд матроса на парусном судне редко где описан с такими драматическими подробностями. И гордость за то, что моряки немалого добились в неведомой ранее стихии плавания под парусами, подчас переполняет автора необыкновенной гордостью. И он уже воображает, что наши моряки — лучшие в мире, и порой для доказательства этого капитан Шанько предпринимает довольно рискованные эксперименты. Например, в гавань Гонолулу на Гавайских островах он входит под парусами в довольно свежую погоду, хотя плавание по узкому, огражденному буями фарватеру, рекомендуется по местным правилам проводить только под двигателем. Внутренний голос автора, обращенный к читателю: «Это мы освоили, это мы можем, это мы делаем не хуже других, нам нет равных в этом деле», заметен на протяжении всей книги. Другая, уже упомянутая сторона повествования — это дух невероятного согласия и единения всего экипажа, его одинаково агрессивный настрой к чуждому и проклятому капитализму и даже неприятие прекрасных и удивительных городов — всего лишь дань слепому идеологическому целеуказанию о неприемлемости чуждого советскому человеку образу жизни. Конечно, нынешнему читателю нетрудно понять, что «негры» в своем отечестве — это прежде всего сами советские люди той незабываемой эпохи… Но, повторяем, эта политизированная канва в странствии по морям и странам понимается без особых комментариев. Это — дань эпохе, и книга эта есть продукт той эпохи. За партийными митингами в разгар шторма читатель увидит авторскую уловку, которая в то время всегда заключалась в том, чтобы у цензора не оставалось сомнений в преданности автора царившим в ту пору порядкам. И от этого не кажутся хуже пленительные пейзажи открытого моря, описанием которых автор вполне овладел. Его восторги и увлеченность океаном, в том числе описания штормов и морского быта, ставят его книгу в один ряд с лучшими произведениями на морскую тему.

В заключение хотелось бы рассказать об авторе, но, к сожалению, сведений о нем сохранилось немного. Удалось выяснить, что книга о плавании на «Коралле» не была единственной. В списке его произведений — объемистые сочинения по организации дальних переходов крупных соединений малотоннажных судов, наставления по заправке топливом и водой на переходе морем, проблемы якорных стоянок рыболовецких судов на промысле — всего шесть книг, датированных 1953–1963 годами. Шанько — несомненный ветеран дальних плаваний на парусниках в послевоенное время — останется в доброй памяти тех, кто тешит себя надеждами на морское величие России не только в области военной, надеюсь, что Океан — эта всемирная свободная территория — станет доступным для всех россиян, которым по душе плавание под парусами…

Василий Галенко, штурман дальнего плавания,

яхтенный капитан

Москва, июнь 2000 г.

«Коралл»

Ранним утром 26 апреля 1947 года поезд, на котором я ехал, подходил к Лиепае. За окном, сквозь сетку мелкого дождя, мелькали знакомые фабричные трубы, очертания зданий, телеграфные столбы. Вот наконец вокзал, встречающие, и поезд останавливается.

Быстро накинув шинель и взяв чемодан, выхожу на перрон. Меня никто не встречает, да и не может встречать, так как я никому не сообщал о своем приезде. Мне хотелось сначала одному, спокойно и не торопясь, со стороны осмотреть то новое для меня судно, которое мне поручено провести через Атлантический и Тихий океаны в воды советского Дальнего Востока и которое более чем на полгода должно стать моим домом.

В порт я иду пешком, чемодан легок, дорога знакома. Хочется пройтись, собраться с мыслями и еще раз продумать все то, что мне предстоит сделать немедленно после приемки нового судна.

Утро только начинается, и на мокрых пустынных улицах лишь изредка мелькают фигуры прохожих.

Прошел месяц, как по вызову министерства я уехал отсюда в Москву, сдав пароход «Барнаул» новому капитану, а кажется, что это было только вчера. В Москве, после выполнения ряда заданий, я был приглашен в кабинет заместителя министра. После недолгого разговора о выполненной работе и моем последнем плавании на «Барнауле» он внимательно посмотрел на меня и сказал:

— В Лиепае стоят две парусно-моторные шхуны, которые в начале мая должны выйти на Дальний Восток. Вы как-то просились на парусное судно. Так вот, не хотите ли принять одну из шхун?

Предложение было столь неожиданным, что я несколько растерялся и не сразу нашелся, что ответить.

В моей памяти возникли два стройных силуэта трехмачтовых парусных шхун, которые я видел в Лиепае месяц назад. Еще тогда я любовался красивой погибью их корпусов и думал о тех счастливцах, которые поведут эти шхуны по голубым просторам океана в далекий путь, воскрешая то тонкое искусство управления парусным судном, которым так славились русские моряки времен парусного флота.

— Если вы еще не решили, — немного подождав, сказал с улыбкой заместитель министра, — подумайте и завтра дайте ответ.

Я встал и, овладев собой, сказал, что согласен, что дорожу доверием и что-то еще. Говорил я торопливо и, по-видимому, не совсем связно.

— Ну что же, — сказал заместитель министра, когда я запнулся и замолчал, — я не сомневался в вашем согласии. Садитесь, продолжим наш разговор.

Заместитель министра коротко объяснил мне, какое значение придается вновь возрождаемому парусному флоту нашей страны в водах Дальнего Востока. Этот флот призван осуществлять перевозки мелких партий груза между многочисленными рыбными заводами Приморья, Сахалина и Камчатки, избавляя большие пароходы от необходимости захода в пункты, расположенные в значительном удалении от направления основного рейса.

— На шхуне «Кальмар», — сказал в заключение он, — пойдет старый, опытный капитан-парусник товарищ Мельдер, капитан второй шхуны «Коралл» заболел. Выход в самое ближайшее время.

Это было 18 апреля 1947 года. 19 апреля приказ о моем назначении капитаном парусно-моторной шхуны «Коралл» был подписан, и 24-го я вновь был в министерстве. Выслушав мой рапорт об окончании всех дел, связанных с оформлением документов, заместитель министра протянул мне руку и просто сказал:

— Счастливого плавания.

В тот же день я покинул Москву. Короткий путь до Риги, пересадка на поезд, идущий в Лиепаю, и вот я вновь иду по знакомым улицам.

До порта, где стоят обе шхуны, уже совсем близко. Еще один поворот, и я на берегу старинного морского канала, делящего Лиепаю на Старый и новый город. В новом городе расположено большинство фабрик и заводов, и он мало чем отличается от других наших городов. Старый же город с его узкими кривыми улицами и высокими шпилями кирок, возвышающимися над остроконечными крышами домов, представляет собой типичный прибалтийский город, архитектурный облик которого напоминает смесь средневековья и современности.

Сквозь висящий над каналом густой туман тщетно пытаюсь разглядеть среди леса корабельных мачт высокие мачты шхун. Мне уже хочется быть на «Коралле» и поскорее взяться за дело.

С моря налетают свежие порывы ветра, покрывая темной рябью свинцовую поверхность воды канала. Туман неожиданно редеет, и я вижу высокие стройные мачты парусных кораблей, гордо поднимающиеся над более короткими и неуклюжими мачтами, — три и немного поодаль еще три. Они не так уж далеко от меня.

Предъявив документы, вхожу на территорию порта и прохожу мимо громадного красавца парохода «Аскольд». Он стоит под выгрузкой, и большие портальные краны то и дело вытягивают над ним свои длинные стрелы, похожие издали на шеи гигантских ящеров. Высоко в воздухе проплывает громадный ящик на стальном тросе, спускающемся с конца стрелы крана. Другие такие ящики уже стоят на железнодорожных платформах, и маневровый паровоз-«кукушка», суетливо посвистывая, подталкивает очередную пустую платформу под тот ящик, что сейчас величественно плывет на двадцатипятиметровой высоте от борта парохода к железнодорожному полотну.

Лавируя между ящиками, штабелями бочек и мешков, автомашинами и железнодорожными платформами, прохожу мимо еще нескольких стоящих под погрузкой пароходов и выхожу к каналу.

Прямо передо мной, левым бортом к стенке канала, стоит парусник. Он сразу кажется мне почему-то лучше, чем тот, другой, что стоит немного дальше, хотя, как я потом убедился, они были одинаковы. На борту парусника четкая белая надпись: «Коралл».

Делаю несколько шагов по направлению к нему и останавливаюсь. Нет, не так должно произойти мое первое знакомство с кораблем, обдуманное мною еще в пути. Поставив чемодан около огромной бочки с водой, стоящей у стены, на которой висит табличка с надписью: «Место для курения», закуриваю и начинаю изучать корабль издали. Внимательно разглядываю его мачты, погибь стеньг, проводку снастей. Вокруг меня грохочет жизнь порта. Несколько раз пробегает с вагонами паровоз-«кукушка», гудят автомашины, снуют люди, но это не мешает мне, и я тщательно изучаю все, что вижу на корабле. Я придаю очень большое значение этому знакомству издали. Потом на палубе, когда вся эта паутина снастей будет высоко над головой, заметить дефекты будет куда сложнее. Кроме того, придя на судно, нужно уже иметь полное и точное представление о тех первоочередных работах, которые необходимо провести. «Жаль, что не стоят паруса, — думаю я, — ну да ничего, сегодня же, если позволит погода, будем сушить их, и тогда посмотрим, как выглядит „Коралл“ под парусами».

Где-то в городе заревел гудок, ему тотчас откликнулись другие. С тревогой прислушиваюсь, палубу «Коралла» от меня сейчас закрывают проходящие мимо вагоны, которые опять куда-то толкает, сопя и фыркая, как усталая лошадь, все тот же хлопотун-паровоз. Мне не видно, пошел ли вахтенный к рынде. Но вот не успел начать отбивать склянки соседний пароход, как зазвенела рында на «Коралле». Ревниво прислушиваюсь, как бьет матрос. Бьет хорошо, четко, звонко, через равные промежутки. Смотрю на часы: да, ровно 8. На кормовом флагштоке «Коралла», поднимаясь, трепещет по ветру красное полотнище флага. Беру чемодан и иду на корабль.

На борту судна, около трапа, меня встречает смуглый черноглазый матрос в ватной куртке и в парусиновых брюках, заправленных в рабочие сапоги. Его голова, с густым ежиком черных волос, уже заметно тронутых сединой, непокрыта. Вся его сухощавая, подобранная фигура говорит о большой физической силе и выносливости. Глаза смотрят твердо и пристально. Смуглое горбоносое лицо серьезно.

— Вахтенный матрос Сергеев, — говорит он и выжидающе смотрит на меня и на мой чемодан. Я прошу провести меня к капитану или лицу, его заменяющему.

Сергеев вводит меня через небольшой коридорчик в маленькую опрятную кают-компанию и, произнеся: «Прошу обождать здесь», — выходит.

Кают-компания очень мала — всего на четыре-пять человек. Все ее убранство состоит из стола, двух диванчиков и буфетного шкафа. Но все сияет чистотой, той морской чистотой, которая сразу бросается в глаза на судне и является верным показателем того, как относятся к своему плавающему дому люди, его населяющие.

По коридору раздаются шаги. Дверь открывается, и на пороге появляется человек в морском кителе.

— Второй помощник Каримов. Чем могу служить?

Я представляюсь и показываю приказ министерства. Внимательно прочитав его, Каримов вскидывает на меня глаза, улыбается, обнажая ровный ряд белоснежных зубов, и говорит:

— Очень рад. Наконец-то и мы начнем по-настоящему готовиться к выходу в море. Разрешите проводить вас в вашу каюту.

В каюте, которую он открывает ключом, идеально чисто, но его глаза все-таки с некоторой тревогой в какую-то долю секунды обегают все помещение, пока он стоит на пороге.

— Прошу, — говорит он, сторонясь в дверях.

Вхожу, снимаю мокрую шинель и осматриваюсь. Небольшая уютная каюта, где все предусмотрено и все размещено так, чтобы, занимая как можно меньше места, давать как можно больше удобств. Тепло и непривычно тихо.

— Ну, теперь давайте знакомиться ближе, — обращаюсь я к Каримову, стоящему у двери. — Меня зовут Борис Дмитриевич. А вас?

— Александр Иванович, — улыбнувшись, отвечает он. И сейчас же, согнав улыбку, подчеркнуто официально спрашивает: — Когда думаете начать приемку судна?

— Сейчас же, — отвечаю я, — вот только умоюсь.

Через десять минут я уже сижу за столом и, прихлебывая горячий чай, просматриваю судовые документы и список команды — судовую роль. Одновременно слушаю рассказ сидящего напротив меня Каримова о состоянии судна, численности экипажа, проделанных работах и о всем том, о чем он считает необходимым доложить мне.

Мне очень нравится манера Каримова отвечать: внимательно выслушав вопрос, он немного задумывается, потом, прямо глядя в глаза, точно и обстоятельно отвечает. Переспрашивать его не приходится. На вид ему лет тридцать. Он смугл, кареглаз, строен и широкоплеч. Во время болезни капитана он временно исполнял его обязанности. Сейчас он сдает, а я принимаю судно и команду.

Проверив документы, я в сопровождении Каримова выхожу на палубу, чтобы осмотреть судно. Ветер уже окончательно разорвал серую пелену облаков, и только отдельные их клочки быстро проносятся по небу. Солнце ярко освещает знакомую панораму города и порта. Все кругом блестит, свежевымытое и как будто помолодевшее.

И черные громады пароходов, и кирпичный склад, и деревья за оградой порта, чуть тронутые зеленой дымкой распускающейся листвы, и далекие шпили в Старом городе — все выглядит молодо и радостно. Ослепительно сияют солнечные блики на воде канала, как бы по мановению волшебного жезла превратившейся из серо-свинцовой в голубую и блестящую.

С высыхающей палубы «Коралла» поднимается пар. Несколько человек в проолифенных штормовых куртках резиновыми скребками усердно сгоняют воду в шпигаты. Среди работающих я вижу Сергеева, который что-то произносит, и тотчас все лица оборачиваются в нашу сторону. Внимательные, ощупывающие глаза нескольких человек исследуют меня с головы до ног. Проходя мимо группы матросов, я здороваюсь, они отвечают вразнобой и провожают глазами меня и Каримова.

Обойдя палубу и все судовые помещения, мы спускаемся в машинное отделение. Навстречу нам спешит высокий молодой человек со спокойными серыми глазами.

— Павел Емельянович Жорницкий, старший механик, — представляет Каримов.

— Как машина?

— В полном порядке, — отвечает он быстро. — Гарантирую двести двадцать пять лошадиных сил и скорость семь узлов.

Предводительствуемые Жорницким, показывающим свое хозяйство, обходим машинное отделение. Все в полном порядке. На металлических листах палубы ни соринки, чисто и аккуратно. Закончив обход, втроем выходим наверх.

Осмотр судна закончен, и я прошу представить все документы по судовым механизмам. Просмотрев документы, которые тоже оказываются в порядке, отпускаю Жорницкого и вместе с Каримовым иду в свою каюту. Сейчас уже около полудня, и дел по передаче судна у нас осталось немного.

Даю распоряжение Каримову в 13 часов поставить паруса для просушки их ветром.

— Не забудьте проверить швартовы. Шкоты не выбирайте втугую, чтобы паруса слегка заполаскивали. Когда закончите постановку парусов, доложите мне.

— Есть, будет исполнено. Разрешите идти?

Я отпускаю его и прошу прислать мне вахтенный журнал для записи момента приемки судна.

Каримов уходит, осторожно и плотно прикрыв за собой дверь. И я остаюсь один.

Не все, что я услышал от Каримова, мне нравится. Длительное отсутствие капитана и старшего помощника дало себя знать. На палубе не все снасти убраны и развешаны, некоторые ванты ослабли, другие, наоборот, перетянуты, чехлы на парусах кое-где расшнурованы. Хозяйской руки хорошего боцмана здесь не чувствовалось. Неприятной новостью было также сообщение Каримова о том, что никто из команды никогда не плавал на парусных судах, что занятий с личным составом по парусному делу не проводилось и что по штату не хватает нескольких человек, в том числе старшего помощника и боцмана. Да, работы много, очень много.

Вот сейчас мне принесут судовой вахтенный журнал, я сделаю в нем запись о вступлении в командование, и с этой минуты вся ответственность за сохранность корабля, его безопасность, мореходность, внешний вид, за здоровье и жизнь всех членов команды целиком ляжет на мои плечи. Но я готов к этому. Часы, проведенные на «Коралле», уже позволяют мне иметь более или менее верное представление о судне и его экипаже. Беспокоит лишь мысль, сумею ли закончить все до отхода. Времени осталось очень мало, а многие работы еще не начаты. После рабочего дня решаю собрать команду и ближе познакомиться с людьми, ведь в конечном итоге они и будут решать успех подготовки и всего перехода.

Мои размышления прерывает стук в дверь. Входит Каримов и кладет на стол раскрытый вахтенный судовой журнал. В это время на «Коралле» громко и четко начинают бить склянки.

Прослушав все четыре двойных удара, Каримов одобрительно говорит:

— Сергеев. Хорошо бьет, так, пожалуй, только он да Шарыгин бьют.

— Лучше, если бы так умели бить все матросы, а не два человека, — замечаю я. — Ну вот, так и запишем: судно принял в двенадцать ноль ноль.

Я делаю запись в журнал и отпускаю Каримова.

— Ну, теперь все, — вслух произношу я, когда он выходит, — можно приниматься за работу. Посмотрим сегодня, как команда разбирается в снастях бегучего такелажа.

Снова стук в дверь, и в каюту с подносом входит невысокий молодой человек с умным подвижным лицом. Поставив поднос на край стола, он начинает расставлять тарелки.

— Как ваша фамилия?

— Пажинский, — отвечает он. — Я моторист, а по совместительству судовой артельщик и иногда, — он улыбается, — буфетчик.

После обеда еще раз перелистываю судовые документы. В них значится: «…парусно-моторная шхуна „Коралл“ построена в 1946 году в городе Раума, в Финляндии».

Заводской строительный номер «Коралла» — четыре. Значит, верфь только начала постройку судов такого типа и возможны всякие мелкие упущения. Посмотрим.

«Основные размеры судна: длина корпуса без бушприта — сорок метров, ширина наибольшая — девять метров». Сочетание длины и ширины хорошее, судно остойчиво и поворотливо. «Осадка с полным грузом четыре метра кормой». Ну что ж, осадка не очень большая, но и не маленькая. «Грузоподъемность полная — триста четыре тонны». Как раз то, что нужно для переброски небольших партий груза в условиях Дальнего Востока. «Вооружение — трехмачтовая исландская шхуна». Исландская — потому что имеет добавочный парус брифок на брифок-рее. «Тип парусов — бермудские». Для малоопытной команды такой тип наиболее подходящий, так как максимально прост и в постановке, и в уборке, удовлетворенно думаю я. Такими парусами управлять легко. Недаром бермудские паруса приняты почти на всех спортивных яхтах, где при минимальном количестве команды нужно добиться максимальной быстроты в подъеме и спуске парусов. «Высота мачт — 32–35 метров». Порядочно. Как будут работать наверху люди? Нужно ежедневно проводить тренировки.

«Материал корпуса — дерево». Дерево, идущее на постройку морских судов, должно обладать особыми качествами. В первую очередь оно должно быть сухим — влажная древесина под влиянием температуры будет рассыхаться и лопаться. Дерево не должно иметь никаких загниваний, даже самых ничтожных, должно быть прямослойным, особенно на мачтах, должно иметь минимальное количество сучков. Имела ли верфь подходящее дерево? Если нет, то хлопот в рейсе прибавится. При осмотре судна мне не совсем понравилось дерево на мачтах. Проверю.

«Двигатель мощностью 225 лошадиных сил». Я уже его видел. «Скорость хода под мотором при тихой воде 7,5 узла, под парусами при ветре 4–6 баллов — 6–8,5 узла». Паруса и машины, взаимно дополняя друг друга, должны обеспечить быстрый и безаварийный переход.

«Запас топлива: в основных цистернах — на семь ходовых суток, в добавочных цистернах — на тринадцать суток». Итого, значит, на двадцать суток. Этого вполне достаточно, вряд ли придется столько работать машине на любом из участков пути.

«Запас воды в основных и добавочных цистернах на 20 суток». Вот это маловато. Некоторые переходы между портами будут продолжительнее. Придется ввести жесткий режим расхода воды.

«Команда по штату семнадцать человек». Команда невелика, а главное, к тому же сейчас не хватает основных специалистов.

А в общем шхуна мне нравится.

Откладываю в сторону папку с судовыми документами, с удовольствием вдыхаю неповторимый запах парусного судна, которым пропитан весь «Коралл» и который состоит из тонкой смеси запахов смолы, просмоленной пеньки, сухого дерева и льняной ткани.

Смотрю на часы. Сейчас должны начать постановку парусов под просушку. Солнце светит ярко, поверхность канала немного рябит. Вряд ли ветер сильнее четырех баллов. Выхожу из каюты и поднимаюсь на полуют. Резко и отрывисто бьют склянки. Из носовых помещений, один за другим, быстро поднимаются матросы. Каримов уже на палубе. Он отдает команду, и все устремляются к фок-мачте. Часть людей снимает чехол с фока, часть на полубаке поднимает кливера. Работают быстро и с охотой, но бессистемно и неумело. Вот пошел наверх бом-кливер, но шкоты у него не закреплены, и парус полощет по ветру. Шкоты, как змеи, извиваются и прыгают по палубе полубака. Их ловят и крепят. Вот медленно пошел вверх отсыревший огромный фок. Работать тяжело, команда часто отдыхает, чувствуется отсутствие навыка и умения расставить силы. Перехожу на левый борт и смотрю отсюда. Вот наконец все носовые паруса, кроме брифока, поставлены. Команда поднимается на полуют и начинает разбирать снасти бизани. Мимо меня, тяжело дыша, проходят два матроса: один пожилой, невысокий, но очень крепкий, с густой проседью на висках, а другой с широким молодым лицом, курчавыми каштановыми волосами, с расстегнутым воротом, из-под которого видна широкая, мало тронутая загаром грудь. Первый, вероятно, Шарыгин, решаю я. Он на судне самый старый. Ему, кажется, сорок два, вспоминаю я данные списка команды. А как же фамилия второго? Но в это время Каримов кричит с надстройки:

— Решетько! Сюда!

Молодой матрос быстро поворачивается и хватается за поручни трапа. Ловкое движение — и он уже наверху.

— Борис Дмитриевич! — кричит Каримов. — Брифок ставить?

— Ставьте, — отвечаю я и, выйдя на стенку, останавливаюсь у той же бочки, около которой стоял утром. Теперь «Коралл» одет парусами, ветер наполняет их, слегка заполаскивая. Стою и любуюсь, но тут же замечаю, что кое-где паруса не посажены до места. Несколько матросов быстро, но как-то неловко поднимаются по вантам на брифок-рей. Вот трое уже наверху, двое начинают, неуверенно ступая по пертам, расходиться по рею к его нокам, третий, я узнаю Шарыгина, остается на середине рея. На полубаке, запрокинув голову, стоит Каримов и что-то громко командует. Слов не слышу, они тонут в грохоте порта.

Возле меня останавливаются прохожие. Они разглядывают судно и обмениваются одобрительными замечаниями.

На корме соседнего парохода тоже показываются люди. Оба наших матроса уже достигли ноков брифок-рея и снимают с паруса чехол. С левого берега Сергеев, с правого, в сторону канала, — Решетько. Ноки выдаются за борт и висят в воздухе на двадцатиметровой высоте.

«Напрасно послал Александр Иванович на брифок-рей Решетько, — думаю я. — Сам ведь говорил, что он еще неопытный, на судне работает впервые».

Только успеваю об этом подумать, как сзади раздается испуганное восклицание. Каримов что-то кричит, бросается к вантам правого борта и быстро бежит вверх. Решетько висит на руках, крепко держась за парус, уложенный на рей. Ноги его болтаются в воздухе. Но вот он подтягивается на руках, ловит перты ногами и что-то успокоительно кричит Шарыгину, который быстро двигается к нему. Затем они вдвоем снимают чехол с паруса, Каримов помогает им, и парус, заполоскав, скользит вниз и наполняется ветром. На полубаке подбирают шкоты. Люди спускаются вниз. Каримов идет ко мне, он тяжело дышит, но улыбается.

— Решетько на рей не посылать, — говорю я ему, — пускай привыкает пока внизу.

Смотрю на часы и не верю своим глазам — четырнадцать сорок. Значит, для того чтобы поставить паруса на стоянке, у стенки, при весьма умеренном ветре, пришлось затратить один час сорок минут.

— Нет, так дело не пойдет, — обращаюсь я к Каримову. — С завтрашнего дня постановку парусов будем проводить ежедневно с утра, если будет позволять погода. Нужно научиться ставить за пятнадцать — двадцать минут. Людей сегодня же вечером распишем по определенным местам и твердо установим, что должен делать каждый. В семнадцать часов соберите команду в кают-компании.

— Есть! — отвечает он, и мы продолжаем любоваться шхуной. Конечно, она будет хорошо ходить под парусами. К нам присоединяется Сергеев.

— Александр Иванович, — говорит он, — смотрите: «Кальмар» тоже ставит паруса.

Мачты «Кальмара» также покрываются парусами, и маленькие фигурки матросов копошатся на брифок-рее.

— Они часто ставят паруса, не реже, чем раз в три-четыре дня, — добавляет Сергеев и выжидательно смотрит на меня.

— Мы будем ставить каждый день, — отвечаю я.

Сергеев оживляется, его суровое лицо проясняется.

— Вот это правильно. Мы их еще вызовем на соревнование и «обставим», — говорит он убежденно и скупо улыбается.

К нам медленно, типичной морской развалкой, подходит капитан «Кальмара» Александр Александрович Мельдер. Он низок ростом, коренаст, его обветренное лицо темно-кирпичного цвета изборождено морщинами. Маленькие голубые глаза под белесыми бровями смотрят приветливо. Мы здороваемся. Я встречался с ним раньше, и мы знакомы.

— Вы назначены на «Коралл»? — спрашивает он. Услышав мой утвердительный ответ, Мельдер долго молчит и потом замечает: — Это хорошо.

И снова молчит. Его молчание меня не удивляет. Александр Александрович славится как один из самых опытных моряков-парусников и как один из самых молчаливых людей. Больше чем два слова подряд он произносит очень редко. Всем, кто его знает, известно также, что он очень добр и очень застенчив. Команды тех судов, на которых он плавает, обычно относятся к нему прекрасно и очень его любят.

Все это известно и Каримову, которого тоже не удивляет молчание Мельдера. Сергеев уходит на судно, а мы втроем еще долго стоим и молча смотрим на мачты, покрытые парусами. Потом Мельдер говорит:

— Левые бизань-ванты ослабли. — Немного помолчав, добавляет: — Заходите к нам, — кланяется и уходит.

Мы с Каримовым также идем на судно. Прохожу в штурманскую рубку, достаю график перехода и принимаюсь подсчитывать расстояние по трассе маршрута и уточнять порты заходов. Переход большой и тяжелый, но очень интересный. Необходимо запастись продовольствием, подсчитать потребное количество питьевой воды на наиболее длинный переход в Тихом океане, заказать запасные тросы для бегучего и стоячего такелажа, проверить расход горючего при возможных встречных ветрах. Да, многое еще нужно сделать перед выходом в море.

Подсчитываю и одновременно наблюдаю, как команда во главе с Каримовым убирает паруса. Матросы очень спешат и поглядывают в сторону «Кальмара». Очевидно, там тоже убирают паруса, и матросы «Коралла» хотят сделать это быстрее.

Убрать быстрее не удается. Это видно уже по тому, что перед концом работы темп немного сбавляется. Очевидно, «Кальмар» закончил и больше перегонять некого. На брифок-рей поднимаются Каримов, Сергеев и Рогалев — крепкий рослый матрос, временно исполняющий обязанности боцмана. Уборка проходит без каких-либо инцидентов. Каримов с Сергеевым еще раз проходят вдоль палубы, проверяя, как убраны снасти и надеты чехлы. «Странно, — думаю я, — почему Сергеев, а не Рогалев? Исполняет ведь обязанности боцмана Рогалев».

В 17 часов Каримов докладывает, что команда собрана в кают-компании. В маленькой кают-компании очень тесно, часть людей стоит в коридоре. Внимательно оглядываю лица. Ведь это люди, с которыми нужно пройти почти 8000 миль при различной погоде и многих непредвиденных случайностях, которые предусмотреть сейчас невозможно. Среди лиц, уже виденных мною сегодня, есть и незнакомые. Вот высокий пожилой матрос с густой проседью в черных волосах и добрыми, спокойными карими глазами — это Быков, исполняющий обязанности повара, о нем мне рассказывал Каримов. А вот два моториста, это видно по их рукам. Один из них — средних лет, высокий и плотный — Костев, а второй, конечно, Олейник. Молодой черноволосый, среднего роста, с открытым лицом — он самый молодой на судне: ему 24 года.

Представляюсь команде и начинаю говорить о задачах перехода, о том, для чего нужен парусный флот в водах Дальнего Востока, о том доверии, которое оказано нам поручением проложить трассу переходов парусных судов. Рассказываю о славных традициях русского парусного флота, о необходимости следовать этим традициям. Напоминаю, что на нас, как на первое советское парусное судно, идущее в такой дальний путь, будет обращено очень большое внимание в иностранных портах и что мы должны высоко держать честь нашего флага.

Подчеркиваю, что необходимо отлично работать с парусами и содержать судно в образцовом порядке. Времени до выхода в море у нас осталось немного, и необходимо упорно работать и учиться. Как пример, которому нужно подражать в смысле скорости и четкости работы с парусами, привожу «Кальмар».

В конце сообщаю о том, что с завтрашнего утра парусные учения будут проводиться ежедневно, а свободное от учебы время будет занято судовыми работами. Закончив свое выступление, прошу задавать вопросы.

Небольшая пауза. Затем меня спрашивают о времени выхода, о маршруте, о том, как будем идти: под парусами или под мотором, где получим все недостающее и т. д. Чередуются вопросы и ответы, завязывается беседа, и мы долго обмениваемся мнениями. Потом, пожелав всем хорошего отдыха, я ухожу.

После ужина вдвоем с Александром Ивановичем Каримовым раскрепляем матросов по местам при работе с парусами. Судно нужно начинать готовить уже завтра, откладывать больше нельзя. Останавливаемся на кандидатуре боцмана. Рогалев для этой должности не подходит. Предлагаю назначить матроса Сергеева. Мне нравится его хозяйское отношение к судну. Кроме того, мне кажется, что у него твердый характер. Если такой человек захочет быть боцманом, то из него выйдет очень хороший руководитель палубной команды. Каримов соглашается. На этом считаем вопрос решенным.

От Каримова узнаю, что мой бывший пароход «Барнаул» стоит в Лиепае, и решаю завтра же побывать на нем. Может, удастся перевести кого-нибудь из матросов с «Барнаула» на «Коралл». Там я знаю всех людей, и ошибиться будет трудно.

Около полуночи Каримов уходит. Первый день на судне окончился. Впереди длинная череда дней и работа — большая, интересная и благодарная.

Первые шаги

С утра следующего дня началась усиленная подготовка к походу. Ежедневно проводились парусные учения, начали поступать необходимые материалы и продовольствие. До позднего вечера шли судовые работы. Команда делала все возможное, чтобы окончательно привести судно в порядок и «обставить» «Кальмар», как выразился Сергеев.

После разговора с Каримовым я вызвал его к себе. Сергеев вошел настороженный и мрачный. За день до моего приезда он получил замечание от Каримова и, очевидно, решил, что сейчас последует разнос.

— На «Коралле» нужен хороший боцман, — обратился я к нему. — Мы с Александром Ивановичем считаем, что, если вы захотите, вы будете хорошим боцманом.

Сергеев с удивлением посмотрел на меня, как бы не веря тому, что слышит, затем опустил глаза, перевел дух и твердо сказал:

— Я буду хорошим боцманом.

— Ну, вот и хорошо, — ответил я. — План работ возьмите у Александра Ивановича. Приказ по судну будет отдан через десять минут. Можете идти.

К работе он приступил немедленно, и своим блестящим видом и образцовой дисциплиной «Коралл» впоследствии был немало обязан ему.

В течение дня мне удалось побывать на «Барнауле». Старший помощник, Александр Семенович Мельников, плававший на «Барнауле» еще вместе со мной, выразил желание перейти на «Коралл» и плавать со мной, как и прежде.

Вопрос о его переводе был решен очень быстро. Капитан «Барнаула» Владимир Петрович Зеньков также хотел плавать со своим прежним старпомом, который находился в этот момент в Лиепае, и не возражал против перехода Мельникова на «Коралл». Правда, Зеньков не дал мне ни одного матроса, но посоветовал обратиться к капитану парохода «Кильдин» нашего же министерства. «Кильдин» стоял в Лиепае на ремонте, и его капитан мог бы помочь мне в отношении матросов. После моего посещения «Кильдина» на «Коралл» прибыли два матроса — Ильинов и Гаврилов.

Накануне Первого мая из Ленинграда прибыли вновь назначенные второй механик Григорий Федорович Буйвал и радист Владимир Александрович Сухетский. Теперь вся команда была укомплектована.

Одновременно из Москвы пришло распоряжение выходить совместно с «Кальмаром» и «Барнаулом», который должен был в пути снабжать нас продуктами питания, оказывать врачебную помощь и т. д. Выход был назначен на утро 7 мая. По моим подсчетам наша подготовка должна была закончиться 5–6 мая.

Третьего мая удалось произвести первую пробу «Коралла» на ходу. С утра на судно прибыл девиатор. Отдав швартовы и развернувшись, «Коралл» под мотором пошел на внешний рейд для производства работ по устранению девиации компасов. Этим работам, перед выходом в продолжительное плавание, придается очень большое значение: малейшая ошибка в показаниях судового компаса, не учтенная на судне, может привести к тяжелым авариям и даже к гибели судна, в особенности при плохой видимости, ночью или во время тумана. Магнитный компас, которым пользуются еще и сейчас[1], был изобретен в Китае более двух тысяч лет назад. Он основан на принципе притяжения одного конца стрелки компаса магнитным полюсом Земли. Но магнитные полюсы Земли не совпадают с ее географическими полюсами, а следовательно, и магнитные меридианы не совпадают с меридианами географическими. Угол, на который под действием сил земного магнетизма стрелка компаса, располагающаяся в плоскости магнитного меридиана, отклоняется от истинного, то есть географического меридиана, называется склонением компаса. Величины склонения вычислены, и сообразно им на специальных магнитных картах нанесено направление магнитных меридианов. Данные о величине склонения для того или иного района нанесены на всех морских картах. Таким образом, эту ошибку компаса учесть очень легко. Но есть еще одна ошибка, которую без предварительной специальной работы перед началом плавания учесть невозможно. Это девиация компаса.

Каждое судно, даже деревянное, но имеющее на себе некоторое количество железа, подвергается действию земного магнетизма, и железо на нем, намагничиваясь, само начинает влиять на магнитную стрелку компаса, отклоняя ее от магнитного меридиана. Угол, на который стрелка магнитного компаса отклоняется от линии магнитного меридиана, называется девиацией. Величина девиации зависит от места, где находится судно, от количества судового железа и от того, насколько близко оно расположено от стрелки компаса.

Для того чтобы устранить это отклонение магнитной стрелки, применяются магниты. Располагая их на определенном расстоянии от стрелки компаса, можно добиться ее минимального отклонения от магнитного меридиана. Приведение таким образом магнитной стрелки в плоскость магнитного меридиана называется уничтожением девиации. Такие работы производят периодически, так как судовое железо перемагничивается под влиянием перемены широт, курса судна и так далее и его влияние на стрелку компаса изменяется, что влечет за собою изменение угла ее отклонения от магнитного меридиана.

Полностью уничтожить девиацию магнитного компаса практически невозможно. Остаточный угол отклонения магнитной стрелки, не уничтоженный магнитами, называется остаточной девиацией, которая вычисляется для каждого курса судна и сводится в особую таблицу.

Зная склонение для данного района, величина которого не зависит от курса судна, и учитывая остаточную девиацию, нетрудно вычислить общую поправку компаса для каждого данного курса в данном районе и точно направить судно в нужном направлении.

При изменении количества железа или его места на судне — при выгрузке, погрузке, ремонте и так далее — уничтожение девиации и определение остаточной девиации в каждом случае обязательно.

Хотя на «Коралле» было относительно мало железа, но и то, что имелось: двигатель, его фундамент, газоотвод и различные мелкие железные детали — оказывало свое влияние на компас. Уничтожение девиации, проведенное верфью при постройке «Коралла», уже не могло удовлетворять потребностям мореплавания, так как «Коралл» долго стоял в порту в одном положении и его железо уже успело перемагнититься, а следовательно, и его влияние на стрелку компаса изменилось.

С девиатором на борту «Коралл» идет по морскому каналу, направляясь к внешнему рейду. По правому борту остается «Кальмар», он пойдет уничтожать девиацию после нашего возвращения. За «Кальмаром» виднеется громадный корпус парохода «Зоя Космодемьянская». Дальше «Днепропетровск» и еще корпуса и мачты судов. Стою на кормовой надстройке и внимательно смотрю вперед. Судно еще не знакомо на ходу, еще не известно, как оно слушается руля, какие у него «привычки» и особенности. Рядом со мной стоит Александр Иванович. Он улыбается.

— Вы не знаете, Борис Дмитриевич, — говорит он, — до чего надоело стоять на одном месте и до чего приятно, что мы наконец начали двигаться. Прямо не верится, что через четыре дня мы выйдем в море.

На руле застыл Шарыгин. Его бронзовое лицо сосредоточенно и серьезно, руки крепко держат штурвал. Ровно и четко отбивая такт, похлопывает мотор. «Коралл» идет средним ходом: быстрее в порту ходить запрещается.

Над головой безоблачное небо, солнце, отражаясь в мелкой ряби канала, мешает смотреть вперед. С моря навстречу «Кораллу» тянет легкий бриз.

Слева огромный полосатый Лиепайский маяк. В тени его башни маленький домик портнадзора, оттуда что-то кричат, но я не могу расслышать. При помощи мегафона переговоры ведет девиатор, который потом подходит ко мне и говорит:

— Предупреждают, что в аванпорту отдельные плавающие льдины.

Справа остается вход в зимнюю гавань, также заполненную кораблями.

Сделав крутой поворот, мы выходим в аванпорт. Все его огромное пространство чисто и пустынно. Отдельные плавающие льдины, небольшие и изъеденные солнцем, белеют где-то ближе к берегу и мешать нам не будут. Вывожу корабль на середину и уменьшаю ход до малого. Теперь управлять судном будет девиатор. Он уже стоит у главного компаса с записной книжкой в руках.

«Коралл» набирает ход, разворачивается, и работа по уничтожению девиации начинается.

Внимательно наблюдаю за тем, как слушается судно руля, как быстро развивает инерцию, какой радиус его циркуляции, — все это может пригодиться при расхождении с другими судами, при швартовках в портах.

Мимо борта проплывает небольшая, доживающая свои последние дни хрупкая льдина. Волна из-под носа «Коралла» обрушивается на нее и с шуршанием отламывает большой кусок. Льдина переворачивается и остается позади.

Наперерез «Кораллу» из северной части аванпорта быстро идет военная шлюпка под парусами. Идет вполветра. Парус без единой морщинки, крен градусов пятнадцать. Немного не дойдя до нас, шлюпка слегка склоняется под ветер и проходит у нас под кормой. На руле молодой офицер в синем кителе. Несколько матросов, держа шкоты в руках, смотрят на нас.

— Здорово ходят, — говорит новый матрос с «Кильдина» Гаврилов — белокурый, курносый, голубоглазый крепыш. — Ну, да и мы в Полярном ходили не хуже, а, пожалуй, даже лучше.

Он недавно демобилизовался из военно-морского флота, на его фланелевке колодка орденских ленточек, среди которых выделяются ленточки Красного Знамени и медали Нахимова.

— Вот как мы пойдем? — полувопросительно отзывается Быков и смотрит наверх, на наши высокие стеньги.

— Пойдем хорошо, — отвечает подошедший Сергеев. — Уж конечно не с такими шлюпками равняться в скорости хода «Кораллу».

Гаврилов принимает вызов, и между ними завязывается спор о скоростях, которых можно достигнуть на шлюпке и на шхуне, об умении управлять теми и другими. В конце концов Гаврилов сражает боцмана вопросом:

— Вот ты споришь и сам не знаешь о чем. Я-то ходил на шлюпках, а ты ходил под парусами на «Коралле»? Ну вот, а толкуешь!..

Сергеев молчит, а потом, обращаясь ко мне, говорит:

— Может быть, после окончания уничтожения девиации попробуем походить под парусами? — и смущенно добавляет: — Очень хочет вся команда попробовать.

— Сейчас нельзя, — отвечаю я, — «Кальмар» ждет девиатора, послезавтра перейдем сюда, в аванпорт, и до выхода еще походим под парусами.

Сергеев оборачивается к Гаврилову и убежденно говорит:

— Ну вот тогда и поймешь, что почем.

Гаврилов насмешливо улыбается, и они оба уходят. Наконец, закончив работу и застопорив машину, девиатор спускается с рубки.

— Все в порядке, можно возвращаться, — говорит он. — Пока будем идти назад, я подсчитаю таблицу девиации.

Даем полный вперед, описываем несколько циркуляций вправо и влево. С полного переднего даем полный задний, делаем несколько поворотов, и судно направляется к входу в канал. Теперь, кажется, «привычки» судна делаются ясней и понятней. Входим в канал. В обратном порядке проплывают мимо борта вход в зимнюю гавань, маяк, молы, пароходы. Приближаемся к месту прежней стоянки и видим, что оно уже занято «Барнаулом». Места больше нет, и мы швартуемся к борту «Барнаула», предварительно развернувшись носом на выход, — маневр в узком канале, по обеим сторонам которого стоят суда, довольно сложный, в особенности для парусника с множеством выступающих за борт деталей. Но я уже верю в судно, верю в команду и спокойно провожу маневр.

На борту «Барнаула» стоит Мельников с чемоданом в руках. Он закончил сдачу дел и готов перейти на «Коралл». Делюсь с ним своими наблюдениями над маневренными качествами «Коралла» и прощаюсь с девиатором, который, вручив мне таблицу девиации, спешит на «Кальмар».

Положительно, «Коралл» мне нравится. Он легок на ходу и хорошо слушается руля. В его команде очень опытные моряки, и в ближайшем будущем они будут неплохими парусными матросами.

Проходит два дня. 5 мая вечером, закончив все дела на берегу, собираемся выйти в аванпорт, ночевать там на якоре и с утра 6 мая походить под парусами в море около порта.

Отдав швартовы, «Коралл» под мотором идет по каналу. С бортов пароходов машут руками и фуражками моряки, они уже знают, что «Коралл» не вернется в гавань, что он сейчас уже начинает свой рейс. Проходим мимо борта «Днепропетровска», мощно гудит его сирена — прощальный салют моряков: три длинных гудка. «Коралл» отвечает воздушной сиреной — тифоном, следующий пароход тоже гудит, с его мостика машет фуражкой капитан. На палубе «Кальмара» снуют люди, он тоже готовится сниматься с якоря. Мельдер машет фуражкой. Вот белый красавец «Сестрорецк» — пассажирский пароход. Он только вчера пришел из рейса, вдоль его борта толпятся люди. Он тоже гудит. Едва успеваем отвечать. Недалеко от выхода в аванпорт на надстройке показывается Жорницкий.

— Борис Дмитриевич, скоро ли выход, а то стравим весь воздух из баллонов, нечем будет менять хода при постановке на якорь, — говорит он.

Его беспокойство понятно, сжатый воздух из баллонов, который приводит в действие тифон, необходим и при запуске, и при переменах хода двигателя.

— Уже выходим, — отзываюсь я. — Нельзя же не отвечать, люди от чистого сердца желают счастливого плавания, а мы пройдем молча.

— Оно-то так, — отвечает Жорницкий и, прислушавшись, поднимает руку. — Ну, а теперь очередь «Кальмара».

Далеко в канале мощно гудит пароход — три гудка, за ним другой, третий. Ответов «Кальмара», находящегося от нас на большом расстоянии, не слышно. Однако ясно — «Кальмар» пошел.

Выходим в аванпорт и становимся на якорь. Люди на палубе оживленны, выражение лиц у всех праздничное. Рейс начинается. Немного погодя из канала выходит «Кальмар», проходит мимо и, красиво развернувшись, становится на якорь севернее нас.

Солнце опускается за волноломами в море. Седьмого и мы пойдем туда за солнцем, чтобы, обогнув около двух третей земного шара, прийти снова к берегам нашей Родины. Тихо и тепло. Медленно сгущаются сумерки, и одна за другой вспыхивают на небе неяркие звезды.

С утра 6 мая предполагавшиеся маневры под парусами не состоялись. На море полный штиль. Чтобы использовать время, объявляю учебную водяную тревогу со спуском спасательного вельбота на воду. На «Коралле» спускают вельбот в первый раз, и дело идет медленно. Наконец вельбот на воде. Объявляю шлюпочное учение. Вельбот под командой Мельникова уходит. Матросы гребут хорошо, чувствуется опытность и умение. Немного спешит и путается Решетько, иногда зарывая весло в воду. Сергеев сидит загребным и старается дать правильный темп.

Ко мне подходит новый второй механик, Григорий Федорович Буйвал. Это невысокий коренастый человек, с густым ежиком русых с проседью волос, с серыми спокойными глазами. Я вижу его во второй раз. Предъявив мне назначение, он тотчас переодевается в рабочее платье и с тех пор почти не выходит из машины. То он что-то чистит, то регулирует, то проверяет. Видно, что работу свою очень любит. Вот и сейчас у него в руках кусок обтирки, которой он вытирает замасленные руки.

— Смотрите, — говорит Григорий Федорович, — «Кальмар» тоже решил спустить вельбот.

Мы наблюдаем. Там дело идет не быстрее, чем у нас, видно, и они спускают вельбот в первый раз.

— Нужно будет, — продолжает Григорий Федорович, — подработать пункты договора, потом вынести их на обсуждение общего собрания и затем вызвать «Кальмар» на соревнование.

Он улыбается и добавляет:

— По спуску шлюпки мы их уже «обставили».

Действительно, на «Кальмаре» что-то заело, и вельбот косо висит над водой без движения. Но вот он снова начинает спускаться, выравниваться и достигает воды. В это время к «Кальмару» направляется наш вельбот, матросы сильно гребут, и он ходко идет, вспенивая воду. Немного не доходя до «Кальмара», наш вельбот поворачивает, матросы перестают грести, держа весла лопастями параллельно воде, и Мельников, привстав, кричит что-то старпому «Кальмара» Авдееву, спускающемуся в шлюпку. Тот отвечает, и оба смеются. Потом вельбот «Кальмара» отходит от борта и выравнивается с нашим.

— Никак, гонки надумали устроить, — говорит подошедший моторист Костев.

На вельботах совещание, старпомы о чем-то спорят, размахивая руками, потом оба указывают на виднеющийся в отдалении буй, выравнивают шлюпки, и Мельников начинает, взмахивая рукой, громко считать, так громко, что слышно у нас: «Раз! Два! Три!»

По последнему счету матросы обоих вельботов сильно нагибаются вперед и делают первый взмах веслами. Мы напряженно смотрим. Вельботы должны пройти мимо нас. Вот они быстро приближаются, неся перед собой белые буруны. Как будто идут ровно. На стороне команды «Кальмара» свежие силы, они только что сели за весла, в то время как наши уже гребут минут тридцать. Но зато матросы «Коралла» уже немного привыкли друг к другу, выработали темп, а у кальмаровцев этого еще нет. Ближе, ближе, вот вельботы проходят вдоль борта. Вельбот «Кальмара» на четверть корпуса впереди. Напряженно слежу за нашим вельботом. Матросы гребут, уронив головы на грудь, широкими сильными гребками, выгибая весла дугой. Мельников, привстав на корме и держа рукой румпель, в такт гребцам нагибается всем корпусом.

— Раз!.. Раз!.. Раз!.. — командует он хрипло.

Глаза прикованы к далекому бую и, кажется, ничего больше не видят. Вельботы пролетают мимо. Теперь ясно видно, что оба идут очень быстро.

Рядом появляется Каримов с двумя биноклями и протягивает один из них мне. Мне кажется, что наш вельбот опережает. Да, совершенно точно, он уже более чем на полкорпуса впереди.

— Наша берет! — кричит Каримов.

Вельботы уже около буя, и наш вельбот, легко отличимый по широкой спине Мельникова в синей куртке на корме, идет более чем на корпус впереди. Вельботы пролетают мимо буя, и матросы перестают грести. Я оглядываюсь. На лицах Буйвала, Каримова и Костева явное волнение и гордость победы.

— Здорово, — говорит, переводя дух, Григорий Федорович. — Я даже вспотел, как будто сам греб, — добавляет он и вытирает капли пота на лбу.

— Вот это молодцы, — произносит Костев.

Каримов молчит и смотрит в бинокль, по его лицу видно, что он также счастлив.

Вельботы возвращаются вместе и расходятся к своим судам. Наш вельбот швартуется к борту, и матросы поднимаются на палубу.

— Пусть поучатся!.. — задорно кричит Гаврилов.

— Если бы у них все гребли, как Огнянников, было бы нам на орехи, — рассудительно возражает Шарыгин.

— Эх, нужно было им кончик с кормы показать, — смеется Рогалев.

Все тяжело дышат, оживленны и веселы. Когда вельбот уже поставлен на корму на бакштов, подходит Мельников и говорит:

— Простите, что без разрешения, но я им предложил пройтись вместе, а они ответили, что с нами ходить неинтересно, слишком медленно, ну и пришлось вызвать и… — он улыбается, — показать им, что с «Кораллом» шутки плохи. — Он меняет тон и добавляет: — А ведь, когда они вышли вперед, я думал — конец. Ну, да ребята не подвели.

Подзываю гребцов и благодарю за поддержание чести корабля.

И они расходятся, гордые своей победой.

Вечереет. В сумерки из канала под ходовыми огнями выходит «Барнаул» и становится на якорь между нами и выходом в море.

Около 3 часов 7 мая к борту подходит портовый катер с представителями пограничной охраны и таможни, которые официально оформляют выход «Коралла» за пределы Советского Союза. По окончании процедуры они желают нам счастливого плавания, крепко жмут руки и спускаются в свой катер. Теперь наших соотечественников мы увидим только во Владивостоке, через пять-шесть месяцев.

До восьми, когда назначен отход, еще можно отдохнуть, но мне не спится в эту последнюю ночь перед выходом. Еще раз обхожу палубу, ко мне присоединяется Мельников. Заглядываем в помещение команды, там тоже не спят. Придя к себе в каюту, начинаю снова перебирать в памяти: все ли сделано, все ли проверено?

В семь тридцать поднимаюсь наверх. Солнце уже взошло, в море легкий туман и полный штиль. Море как зеркало. Из трубы «Барнаула» прямым столбом валит черный дым, там поднимают пары. На палубе «Кальмара» движение. Смотрю в бинокль. Команда что-то крепит. На корме стоит Мельдер и смотрит в сторону «Барнаула», тоже, очевидно, ждет сигнала сниматься с якоря.

Восемь ноль-ноль. На «Барнауле» начинают выбирать якорь. Мельников уже на палубе, подаю команду, и Сергеев начинает выбирать наш якорь. Смотрю на «Кальмар» — там тоже выбирают якорь. Вот «Барнаул» дает ход и направляется к выходу в море, за ним «Кальмар», пропускаем их и занимаем место концевого. С сигнальных будок у ворот аванпорта нам машут бескозырками. Мы отвечаем тремя прощальными гудками. Прощай, родная земля, на долгих полгода!

«Паруса ставить!»

Штилевое море. Горизонт затянут густой дымкой. Море и небо имеют одинаковый бледно-голубой цвет и совершенно сливаются друг с другом. Идущий милях в пяти впереди «Барнаул» кажется висящим в воздухе, и густой султан черного дыма из его трубы, поднимающийся столбом вверх и немного отклоняющийся к корме, выглядит неправдоподобно, как нарисованный. Немного правее так же «висит в воздухе» «Кальмар». Вода, как гладкое тяжелое масло, расступается под носом «Коралла» и мелкими гребешками скользит вдоль его бортов, сливаясь с кильватерной струей за кормой. Ровно и четко работает двигатель.

Давно скрылся в белесой мгле низкий берег Латвии со шпилями Лиепаи и высокой полосатой башней маяка. Мы держим курс к берегам Швеции, в порт Карлсхамн, расположенный в обширной бухте Ханз, чтобы сдать небольшую партию груза с «Барнаула».

Сейчас мы пересекаем поперек Балтийское море, связывающее нашу Родину с широкими просторами океанов. С незапамятных времен южные берега моря были населены славянскими племенами. Отважные славянские мореходы бороздили воды Балтики, водя тяжело груженные корабли, рыбацкие карбасы и остроносые боевые лодьи. Смело вступали они в бои с пиратствовавшими племенами норманнов, населявшими соседнюю Скандинавию и посягавшими на русские земли. С честью выходили славянские витязи из этих боевых испытаний, прославившись тем, что никогда не сдавались в плен, ведя бой до последней возможности и предпочитая гибель сдаче. Вплоть до VIII века нашей эры держали они все море под полным своим контролем, называя его Варяжским морем, по имени своих старейших и наиболее хищных морских противников — варягов-норманнов. Славные ушкуйники Великого Новгорода — купцы, воины и мореходы, грозные наследники древних славян на Варяжском море, также вписали славные страницы в историю борьбы нашей Родины за морские просторы со всеми теми, кому не хотелось выпускать Русь на мировые торговые пути.

Мореходы и непревзойденные пушкари кораблей Ивана Грозного вновь напомнили всем беспокойным и алчным соседям, всем любителям легкой наживы, что русские никогда не позволят оттеснить их от Балтийского моря. Легкие скампавеи[2] и тяжелые боевые корабли Петра Первого, окончательно разбив один из сильнейших в то время флотов — шведский флот, держали под своим контролем всю Балтику.

Черными холмами вскипают воды Балтики в часы зимних штормов, остервенело ревет ветер над вспененной водой, неся тучи брызг, моментально покрывающих слоем льда палубу и борта. Трудно приходится кораблям, застигнутым зимним штормом на просторах Балтийского моря.

Но сейчас море спокойно. Даже самой маленькой ряби не видно на его зеркальной, отражающей небо поверхности. Только кильватерная струя корабля далеко-далеко тянется за кормой да двумя морщинами, теряясь вдали, расходятся в разные стороны небольшие волны из-под носа судна.

Свободные от вахты матросы толпятся на палубе. С досадой поглядывают они на то место, где должен быть горизонт, и переводят глаза на голые мачты «Коралла». Давно уже все подготовлено к подъему парусов. Заботливо разобраны, разнесены и развешаны ходовые концы снастей, смазаны блоки и проверено натяжение вант. Всей команде хочется испытать свои силы на настоящей, а не на учебной постановке парусов — первой в их жизни. Хочется потягаться с «Кальмаром» в быстроте. Вчерашняя победа на состязаниях по гребле окрылила их, придала уверенности в своих силах. На последних учебных постановках парусов команда добилась небывалого еще для нее времени — 30 минут. Все матросы уверены, что в море они покажут еще лучшее время и наконец приблизятся к тому, еще пока недостижимому, времени в 15–20 минут, которое было определено при начале парусных учений. Но тщетны их надежды: на море полный штиль, и они стоят на палубе, перекидываясь невеселыми шутками. Радость первого дня плавания омрачена. Зато с веселым лицом выходит на палубу старший механик Жорницкий. Остановившись рядом с Каримовым и Мельниковым, он говорит с улыбкой:

— До Карлсхамна двести миль, завтра к полудню придем. — И добавляет: — Расчет вести можно точно, машина — вещь надежная.

Каримов молчит, да и что ответишь. Но неожиданно вмешивается Мельников.

— Машина, конечно, вещь надежная, — говорит он, — да только не проработать ей весь путь без остановки, а вот задует ветерок, и сам рад будешь остановить свой «сверхмощный» двигатель.

Солнце начинает спускаться к невидимой линии горизонта. Все так же гладкая вода скользит вдоль бортов, и только широкая мертвая зыбь, идущая откуда-то с севера, плавно покачивает судно. Тихо…

Перед рассветом на горизонте справа мелькают искорки проблесков плавучего маяка Эландсрев, стоящего у южной оконечности шведского острова Эланд. Зыбь прекращается, теперь мы уже идем под прикрытием шведского берега в водах бухты Ханэ. Впереди чуть видны два небольших огня — это «Барнаул» и «Кальмар».

Медленно светает, с не видимого в темноте берега тянет теплый слабенький бриз, донося запах полевых цветов. Небо за кормой светлеет все больше. Бледная, чуть розоватая полоса на горизонте постепенно делается все ярче, краснеет и расширяется, занимая полнеба. Из-за горизонта медленно показывается край оранжево-красного солнца. Оно постепенно поднимается и наконец, оторвавшись от горизонта, повисает в воздухе. Вот уже смотреть на него делается больно. Сквозь легкую сиреневатую утреннюю дымку отчетливо проступает недалекий холмистый берег с разбросанными среди зеленых полей белыми башенками. Это ветряные мельницы. В бинокль отчетливо видно, как медленно вращаются их крылья. Кое-где среди групп деревьев видны дома, тоже белые, с красными остроконечными черепичными крышами. Дальше по курсу берег изгибается и уходит к северу, вырисовываясь в виде волнистой темной линии. Отдельные детали на нем уже неразличимы.

Между нами и «Кальмаром», который идет в двух-трех милях впереди, с моря, в сторону берега, быстро проходят два рыболовных катера. Это рыбаки спешат после ночной рыбной ловли к берегу, чтобы успеть доставить свой улов на рынок. Близко по корме у нас проходит еще один. Два шведа из-под широких желтых зюйдвесток с любопытством смотрят на парусное судно. Под их ногами на дне катера блестит пойманная рыба.

Немного дальше еще несколько рыболовных катеров. А вот флаг, стоящий на поставленной сети, по курсу виднеются еще такие же флаги. Начинаем лавировать и несколько часов идем среди рыбаков, оставляя их справа и слева и обходя многочисленные сети.

Около 11 часов прямо по курсу возникает волнистая темная линия берега.

Поворачиваем вправо, направляясь в глубину бухты, и приближаемся к берегу, около которого стоит несколько пароходов. Это уже внешний рейд Карлсхамна. Сам городок и порт скрыты за поросшим лесом островком. Подходим ближе, оставляя остров несколько в стороне слева, и город уже виден полностью. Он невелик — нагромождение серых, крытых черепицей маленьких домиков, лепящихся к гранитным скалам. Около некоторых из них небольшие садики. Ближе к центру дома двух-трехэтажные. За волноломами порта виднеются мачты, видимо, небольших судов. Над пустынными набережными торчат длинные, ажурные хоботы кранов, и глубоко в гавань выдается эстакада для погрузки гранитных плит, составляющих существенную часть экспорта страны.

Население этого портового городка немногим превышает десять тысяч человек, значительная часть из них занята на находящемся здесь самом большом в Швеции комбинате по переработке семян масличных культур. На окраине виднеются несколько фабричных труб.

Ровно в 12 часов, пройдя 204 мили от Лиепаи, мы становимся на якорь на внешнем рейде. «Кальмар» подходит вслед за нами и становится на якорь у нас по корме. И только «Барнаул» направляется в порт, чтобы сдать небольшую партию груза, предназначенного для Карлсхамна. Он задержится здесь всего часов на шесть.

После того как отгрохотала увлекаемая якорем якорная цепь и судно, развернувшись, остановилось, невольно вспоминается вчерашний разговор Жорницкого с Мельниковым. Жорницкий был прав: машина — вещь надежная. Однако наша задача сделать так, чтобы и паруса «Коралла» стали вполне «надежной вещью».

День выдался теплый и тихий. Посоветовавшись с Мельниковым, решаем произвести покраску всего судна снаружи. Завтра День Победы, и мы должны встретить его празднично. Покраситься же в Лиепае перед выходом не было никакой возможности, так как все люди были заняты подготовкой судна к выходу.

Вызываю боцмана и даю распоряжение подготовить краску и кисти, потом собираю всю команду и объясняю задание.

Костев от имени всей команды заверяет, что мотористы не отстанут от матросов, и даже Быков заявляет, что он только временно повар, а как матрос он тоже примет участие в покраске.

Через десять минут вдоль бортов судна уже висят беседки, на которых работают люди. На палубе около всех надстроек также копошатся матросы. Красят поголовно все, начиная от Мельникова и кончая Быковым, который, сбросив с себя отличительные атрибуты кока — колпак и фартук, помогает матросам.

В разгар работ к борту подходит небольшой моторный катер со шведским флагом на корме. На борт «Коралла» поднимаются два человека: высокий швед в форменном морском костюме и в большой белоснежной фуражке — лоцман и второй, среднего роста в темно-зеленом костюме с большими золотыми пуговицами — таможенный чиновник. Узнав, что на борту «Коралла», кроме балласта, никакого груза нет и что «Коралл» не собирается заходить в порт, а лишь дожидается выхода «Барнаула», оба посетителя утрачивают к нам интерес. Уже стоя около борта, в ожидании своего катера, лоцман спрашивает, куда идет шхуна. Отвечаю: «Владивосток».

Оба шведа удивленно поворачиваются ко мне и переспрашивают еще раз. Получив тот же ответ, они с сомнением качают головами, очевидно, полагая, что я шучу. На всякий случай желают счастливого плавания и удаляются. Работавший около, на покраске надстройки, Шарыгин спрашивает:

— Что? Не верят, что идем на Дальний Восток?

— Да, — отвечаю я. — Сомневаются.

— Ну да это, конечно, их дело, — говорит Шарыгин. — Их парусники не ходят так далеко.

Через четыре часа после начала работы покраска корпуса была полностью закончена. Работа выполнена быстро и хорошо. Матросы переговариваются на палубе, подшучивая над Быковым, тщетно пытающимся смыть с рук черную краску, которой красили корпус судна снаружи.

В 19 часов из-за острова показывается «Барнаул» и медленно движется к выходу в море. С его мостика передают семафором: «Кораллу» идти головным.

Снимаемся с якоря и выходим вперед, держа курс прямо на юг. Теперь идем мы в немецкий порт Росток, в советской оккупационной зоне. Справа отступает за корму небольшой островок с маячной башней на его вершине. В море тихо, чуть-чуть тянет встречный бриз. Надежды на свежий ветер нет, и команда, уставшая за день, расходится отдыхать.

В синеватых сумерках наступающего вечера исчезают за кормой очертания берега и островов. Только справа чуть заметная темная неровная полоска земли, за которую опускается солнце. Темнеет. Справа, далеко на горизонте, начинает мигать маяк, немного дальше чуть виден в бинокль еще один. Небо постепенно покрывается звездами. Сначала вспыхивают наиболее яркие. Вот голубая Вега, красноватый Арктур, вот созвездие Орла, Лебедь, а вот уже ясно видна Большая Медведица и немного в стороне от нее неизменный путеводитель древних мореплавателей — Полярная звезда.

Все это верные и неизменные друзья, которые всегда помогут определить место судна в море, найти верный путь.

С трудом отрываюсь от такой знакомой и всегда такой новой роскошной картины звездного неба и захожу в рулевую рубку. Здесь темно, только небольшая лампочка внутри компаса освещает лицо рулевого.

На руле стоит Ильинов, один из матросов, пришедших с «Кильдина». Это высокий, сухощавый блондин с короткими вьющимися волосами, серыми глазами и сильно загоревшим желто-коричневым лицом. Не отрываясь смотрит он на компас. Вот чуть дрогнула картушка и слегка повернулась в сторону, на полградуса разошелся заданный курс с курсовой чертой. Плавно, спокойно на две рукоятки поворачивает Ильинов штурвал и, немного погодя, отводит его обратно. Судно выровнялось на курсе, и снова молча, неподвижно стоит рулевой, не спуская глаз с компаса. Внизу глухо и мерно работает машина.

Выхожу из рубки и останавливаюсь на корме. Шипя, смыкается за кормой слабо фосфоресцирующая вода. Далеко позади видны три огня: на одной высоте зеленый и красный и высоко над ними белый — это огни «Кальмара». Еще дальше видны огни «Барнаула». Он идет чуть правее нас.

Подходит Каримов.

— Прямо по курсу огни, — говорит он.

Действительно, впереди по всей дуге горизонта видны скопления небольших огоньков. Это рыбаки. Мы подходим ко входу в пролив Хамрарне между датским островом Борнхольм и берегом Швеции. Это излюбленное место датских и шведских рыбаков. Уменьшаем ход. Каждый рыбачий катер держит огонь, второй огонь — на небольшом плавучем буе на конце выпущенных с катера сетей. Между этими огнями стоят сети. При нашем приближении с катеров показывают добавочные огни в сторону выметанных сетей. Катеров много, кругом мелькают и вспыхивают огни, и разобраться в обстановке очень трудно. Сбавляем ход до малого. На смену Каримову поднимается Мельников, но и Каримов не уходит, и мы втроем до боли в глазах вглядываемся в мигающие и вспыхивающие огни.

Вызванный на руль Шарыгин внимательно слушает команду. С носа то и дело доносится голос Гаврилова:

— По носу буй! Слева катер! Идем вдоль сети!

Сзади нас маневрирует «Кальмар», еще дальше «Барнаул». Чтобы не потерять кормовые огни друг от друга в этом море вспыхивающих огней, сокращаем дистанции между судами насколько возможно.

Так продолжается часа четыре. Но вот впереди огоньки редеют, и за ними ясно виден проблесковый огонь маяка, стоящего на небольшом скалистом островке и показывающего дорогу в пролив Хамрарне. Последний поворот вдоль длинной сети — и перед нами чистое море. Навстречу из пролива идет большой пароход. Еще дальше вправо видны проблески маяка на шведском берегу. Прокладываем курс на входной буй у шведского порта Троллеборг и расходимся с встречным пароходом левыми бортами.

«Кальмар» уже также вышел из зоны рыбачьих огней и идет в точку нашего поворота, «Барнаул» отстал и еще маневрирует среди рыбаков. Дождавшись, когда «Кальмар» повернет за нами на новый курс, увеличиваем ход. Теперь обстановка ясна. За кормой чуть сереет небо. Мы с Каримовым спускаемся вниз. Мельников остается один.

Девятое мая. Утро Дня Победы. В светло-голубом небе Балтики ослепительно сияет солнце, с юга дует свежий ветер, небо безоблачно. Настроение команды праздничное: наконец можно испытать свои силы и свое умение в постановке парусов. Все с нетерпением ожидают только команды. В полдень мы должны повернуть в узкий фарватер, идущий на юг через районы, обильно усеянные минами. Ветер будет нам прямо по носу, а узость фарватера не позволит лавировать и паруса придется убрать. Но мне не хочется обманывать ожидания команды, да и самому не терпится проверить, как пройдет первая постановка парусов в море, и я отдаю приказание ставить паруса.

С кормовой надстройки, усиленный мегафоном, гремит голос Мельникова:

— Пошел все наверх, паруса ставить!

На полубаке, склонившись у входа в носовое помещение, повторяет команду Сергеев и от себя добавляет:

— Живо, живо!

Быстро, один за другим, выскакивают из помещений матросы и бегут по своим местам. Те, кто в момент команды был на палубе, уже держатся за снасти. Смотрю на часы и говорю Мельникову:

— Начинайте постановку с носовых парусов. Ставьте все, за исключением брифока и стень-стакселей.

Мельников начинает командовать, и, хотя он ставит паруса в море в первый раз, он действует без ошибок, спокойно и уверенно.

Матросы работают с максимально возможной для них быстротой. В одно мгновение слетают с парусов чехлы, быстро идет наверх фок, его фал тянут бегом, таща ходовой конец вдоль палубы. Почти одновременно взлетают и, захлопав, наполняются ветром бом-кливер и кливер. За ними поднимают другие паруса. Смотрю на работу команды и думаю, что не зря потрачено столько времени на ежедневный подъем парусов в Лиепае, не зря кропотливо, десятки раз повторялись команды, запоминались названия снастей, разучивались различные приемы.

На «Кальмаре» паруса еще не ставят. Интересно: будут ставить или нет? Громко кричит возле меня Мельников:

— Очистить грота-фал. Живо!

Фал, поднимающий грот, задел за краспицы, и грот, поднятый до половины, полощет ветром. К вантам одновременно бросаются двое: с правого борта Сергеев, с левого — Рогалев. Бегут по вантам хорошо. Но почти у цели у Рогалева от торопливости срывается нога, он быстро выравнивается, но время упущено, и Сергеев уже на краспице и освобождает фал. Вот он кричит вниз:

— Чисто. Давай! — и начинает быстро спускаться.

Рогалев спускается тоже.

— Разом, взяли! — кричит Каримов, и команда, все ускоряя темп, сначала шагом, потом бегом тянет фал. Парус на месте. Мимо меня пробегает Гаврилов, он тяжело дышит, но глаза у него блестят. Вероятно, он сейчас и не помнит спора с Сергеевым на Лиепайском рейде и своих скептических замечаний по адресу шхуны и ее парусов.

Из камбуза высовывается Быков и кричит:

— Давай! Давай, Гаврилов!

Он искренне страдает. Сегодня праздник, и у него важная задача — приготовить праздничный обед, в связи с чем Мельников запретил ему отрываться от своего дела для работы с парусами.

Но вот поднята бизань, выровнены шкоты, смотрю на часы и не верю своим глазам: 23 минуты, это считая вместе с задержкой в подъеме грота.

Время для «Коралла» рекордное. В мегафон объявляю результаты постановки парусов и выражаю уверенность, что в следующий раз результаты будут еще лучшими.

Паруса наполнены ветром. «Коралл», немного накренившись на правый борт, идет левым галсом вполветра. Ставлю ручку машинного телеграфа на «стоп». Мотор делает еще два-три выхлопа и замолкает, наступает непривычная тишина. «Коралл» вступил под паруса, и теперь только ветер двигает его вперед. Посылаю Ильинова заметить отсчет лага: хочется определить скорость судна без мотора при дующем сейчас пятибалльном ветре.

Из машинного отделения показывается Жорницкий и присоединяется к толпящимся на палубе матросам. Все смотрят то наверх, на надутые паруса, то за борт, чтобы примерно определить скорость хода. Для них для всех, впервые в жизни идущих под парусами на парусном судне, все очень интересно. Сейчас же вспыхивает спор, быстрее или медленнее идет сейчас «Коралл» по сравнению с тем, как он шел под мотором.

Ко мне подходит радист Сухетский — полный, крепкий мужчина среднего роста.

— Мне приходилось плавать, — говорит он, — и на теплоходах, и на пароходах, и на танкерах, и на ледоколах, даже на буксирах, а вот под парусами, на паруснике иду в первый раз в жизни. Много читал Станюковича, у него очень хорошо описаны парусные плавания, но никогда не предполагал, что сам когда-нибудь пойду под парусами.

— Парусное дело нужно и должно любить каждому моряку, — говорю ему я.

— Да, — отвечает он, — я читал капитана Лухманова, он очень хорошо описывает свое плавание на «Товарище» из Мурманска в Аргентину. Вот это действительно был патриот парусных плаваний.

В это время Мельников кричит с надстройки:

— «Кальмар» ставит паруса!

Поднимаюсь на надстройку. На «Кальмаре» уже стоят кливера и ползет вверх фок. На корме «Коралла» собирается вся команда, идет оживленный обмен мнениями. Кто говорит, что у них дело идет быстрее, чем у нас, кто, наоборот, доказывает, что они там возятся и что мы поставили паруса значительно быстрее. Сергеев убежденно говорит:

— Мы, конечно, обставили их и еще не раз обставим. Мне тоже кажется, что работают они не быстрее нас.

Пока все наблюдают за «Кальмаром», оглядываю горизонт впереди. Почти на самом горизонте, немного левее нашего курса, показывается что-то белое. Беру бинокль: трехмачтовая шхуна, видимо немного меньше нашей, идет встречным курсом, неся все паруса и правя вполветра правым галсом. Вот это встреча! «Кальмар» забыт. Вся команда собирается на носу, наблюдая за быстро сближающимся парусником.

— Вот и встретили, так сказать, товарища по оружию, — с улыбкой говорит Мельников, стоя около меня на полуюте и также рассматривая парусник в бинокль. Мы расходимся с ним левыми бортами в 100–120 метрах друг от друга. Это шхуна с гафельным вооружением, конечно, меньше нашей, на бизань-мачте развевается шведский флаг. Команда шхуны стоит на борту и смотрит в нашу сторону. На полуюте фигура с биноклем у глаз, очевидно — капитан. Такие шхуны часто встречаются в Балтийском море у берегов Швеции, вдоль которых они совершают перевозки мелких партий груза. Обычно они ходят под мотором, но при хорошем ветре поднимают в помощь ему паруса.

Шхуна удаляется в сторону Борнхольма, и, проводив ее глазами, я проверяю отсчет лага. Наша скорость равна 7,2 мили в час. Это очень неплохо при ветре в пять баллов.

Но вот на шведском берегу, который тянется справа в расстоянии пяти-шести миль, показываются фабричные трубы и шпили кирок. Это Троллеборг, небольшой портовый городок на самой южной оконечности Швеции. Отсюда выходят почтовые, пассажирские и грузовые паромы, связывающие Швецию с континентом. Эти паромы представляют собой огромные плавучие сооружения, вмещающие одновременно два железнодорожных состава. Сейчас, как назло, ни одного из них не видно, хотя ходят они здесь часто.

Отсюда мы должны повернуть на юг по фарватеру. Надо начинать уборку парусов. Вызывать наверх никого не приходится — все на палубе. Быстро убираем паруса, пускаем мотор и около входного буя круто поворачиваем по фарватеру. От буя к бую спускаемся к югу.

Прошло уже два года, как отгремели пушки на Балтике и разгромленная Советской Армией гитлеровская Германия капитулировала, а многочисленные минные заграждения до сих пор покрывают значительные участки южной части моря, представляя опасность для мореплавателей.

Многие тысячи мин уже вытралены, многие сорваны со своих мест штормами и в грохоте взрывов окончили свое мрачное существование.

Большая часть оставшихся минных заграждений нанесена на карты, и корабли не ходят в местах их расположения, а если и пересекают их, то только по очищенным и огражденным фарватерам. По одному из таких фарватеров и идет сейчас «Коралл», направляясь к берегам Германии. При хорошей видимости, в тихую погоду, плавание по фарватеру не представляет труда. Но совершенно иначе обстоит дело, когда спускается густой туман во время осенних и зимних штормов. При ограниченной до предела видимости пароход, идущий по фарватеру, ежеминутно рискует незаметно выйти за границы безопасной зоны, где ему угрожает смертельная опасность.

В 12 часов собираем всю команду. Хорошая погода позволяет «сервировать стол» на открытом воздухе, и матросы располагаются вокруг возвышающегося над палубой комингса — закрытого люка второго трюма. Около каждого матроса стоит стакан виноградного столового вина из так называемых «тропических запасов». Поздравляю команду с праздником Победы, благодарю за отличную работу с парусами, и мы провозглашаем тост за нашу великую Отчизну. Среди морских просторов Балтики гремит дружное «ура». Потом Буйвал зачитывает проект телеграммы с поздравлением командам наших спутников — «Кальмара» и «Барнаула». Текст телеграммы принимается единогласно. В дружеской обстановке проходит праздничный обед.

Вечером собираем общее собрание экипажа. На повестке дня: утверждение проекта договора социалистического соревнования с «Кальмаром» и выборы редакции стенной газеты «Коралл». После детального обсуждения и некоторых добавлений договор принимается и вручается Сухетскому для передачи по радио на «Кальмар». Ответственным редактором стенной газеты единогласно избирается Сухетский.

Темнеет. От буя к бую, руководствуясь вспыхивающими на них огоньками, оставляя слева остров Рюген, который древние славяне, населявшие этот остров, называли Руяна, продолжаем идти по фарватеру и около 23 часов становимся на якорь около порта Варнемюнде, от которого по каналу должны идти в Росток. На якоре будем ждать наступления утра. «Кальмар» и «Барнаул» становятся недалеко от нас. От Карлсхамна пройдено 199 миль.

Берега Германии

Тихое солнечное утро. Легкий ветерок покрывает море мелкой рябью, и оно ослепительно блестит. От берега, зеленеющего в отдалении, быстро приближается катер с бело-красным лоцманским флагом. Вот он подходит к борту «Кальмара», затем, сделав разворот, направляется к нам.

Спускаем с борта штормтрап — веревочную лестницу с деревянными перекладинами. Катер, фыркая, подходит к борту, отрабатывает задним ходом, гася инерцию и выбрасывая на поверхность вспененной воды тысячи мелких пузырьков, и мягко стукается о борт. Немолодой высокий немец, в поношенном синем костюме и помятой фуражке, поднимается на палубу, держа в одной руке потрепанный макинтош, а в другой маленький потертый чемоданчик. Он быстро идет к корме, и я встречаю его на полуюте. Здороваемся. Он крепко жмет мне руку своей широкой жесткой рукой. Морщинистая кожа обтягивает резко выдающиеся скулы его загорелого лица.

Подаю команду «выбирать якорь» и провожу лоцмана в штурманскую рубку. «Кальмар» уже снялся с якоря и идет к каналу, на его мачте развевается бело-красный флаг, указывающий на присутствие на борту лоцмана. Ильинов поднимает такой же флаг у нас.

Лязгая, ползет из воды мокрая якорная цепь, звенит удар в рынду, в воде осталась только одна смычка — 25 метров цепи, глубина здесь 20 метров, сейчас якорь оторвется от грунта. Захожу в рубку и ставлю ручку машинного телеграфа на «малый вперед». Ильинов становится у руля, а я приготавливаюсь переводить рулевому команды лоцмана, которые, по установившейся традиции, лоцманы всего мира произносят по-английски. Но этот лоцман удивил меня и Ильинова. Повернувшись к переднему стеклу рубки, он говорит: «Прафо, малий хот». По привычке я перевожу — «Право», но, спохватившись, замолкаю.

Ильинов повторяет: «Есть право». Я отхожу в сторону и наблюдаю.

«Коралл» идет к выдающимся в море двум каменным дамбам, между которыми начинается канал. На западной дамбе белеет башенка маяка. «Кальмар» уже идет по каналу, и его высокие мачты двигаются довольно далеко впереди. Лоцман обращается ко мне и просит поднять наши позывные. Каждому судну любой страны присвоено сочетание из четырех флагов международного свода сигналов, называемое позывными судна. По этим сочетаниям флагов, записанным в особые книги, можно установить название судна, какой стране оно принадлежит и кто его хозяин.

Отдаю соответствующее приказание, и Гаврилов быстро поднимает наши позывные.

Медленно входим в канал. Справа по берегу разбросаны строения пригорода Ростока — Варнемюнде. Это небольшой городок с населением около шести с половиной тысяч человек, являющийся аванпортом Ростока и связанный железнодорожным паромом с Данией.

Строения и набережная Варнемюнде остаются позади, и мы идем между зелеными берегами канала. Покрытые молодой травой луга кое-где пестрят цветами, несколько коров пасутся на лугу. Вдоль канала бежит узкая дорожка. Еще дальше левый берег покрыт густым лесом, преобладает дуб. Канал узок, и кажется, будто едешь по шоссе у опушки леса.

Канал, соединяющий Варнемюнде с Ростоком, не является искусственным сооружением. Небольшая река Варнов, протекающая по территории Мекленбурга и имеющая всего 130 километров длины, от города Ростока образует озеровидное расширение, которое у Варнемюнде соединяется с Балтийским морем. По этому-то «озеру» и проложен углубленный фарватер, доступный для морских судов. «Озеро» узко, и фарватер занимает его ширину почти полностью, образуя канал.

Впереди показываются краны, фабричные трубы, корабельные мачты — это судостроительный и судоремонтный завод, расположенный на западном берегу, справа от нас. От судостроительного завода канал, расширяясь, поворачивает влево, и сразу перед нами открывается панорама города и порта. Порт механизирован слабо, судов в нем мало.

Подходим к деревянному причалу, у которого уже стоит «Кальмар». Настил причала старый и гнилой, многих досок не хватает.

После обеда команда под наблюдением Мельникова занялась устранением различных мелких недостатков в вооружении судна, обнаруженных при плавании под парусами. Работа спорится, тем более что на «Кальмаре» ведутся те же работы и команда «Коралла» не хочет отстать.

Вечером на «Коралл» приходят старший помощник капитана «Кальмара» Авдеев, матрос Огнянников и радист Дзюба и от имени команды «Кальмара» заявляют о принятии вызова на социалистическое соревнование. Они принесли с собой экземпляр договора с добавочными пунктами, выдвинутыми «Кальмаром». От имени команды «Коралла» договор подписывают Мельников, Буйвал и Сергеев.

— Ну, теперь все обусловлено, — говорит с улыбкой Сергеев, подписывая договор. — Уверен, что соревнование выиграем. Держись, «Кальмар».

Однако на представителей «Кальмара» такая уверенность не производит большого впечатления. Огнянников только усмехается, а Авдеев спокойно замечает:

— Цыплят по осени считают.

Потом устанавливаются сроки и способы проверки хода социалистического соревнования и уточняются некоторые пункты договора. После чая на столе появляется традиционная морская игра — домино. Авдеев в паре с Огнянниковым выступают против наших «чемпионов» — Рогалева и Гаврилова. «Кальмар» оказывается непобедимым. Вторая пара, так сказать, запасные игроки, Сергеев и Сухетский, тоже терпит поражение. Огнянников подмигивает Сергееву и насмешливо произносит:

— Предзнаменование довольно грозное для одной из соревнующихся сторон.

На что Сергеев мрачно отвечает:

— Игра — игрой, а дело — делом.

После игры принимается решение во время рейса провести межкорабельный шахматный турнир по радио.

Сухетский и радист «Кальмара» Дзюба обязуются обеспечить своевременные передачи ходов турнирных партий.

Затем начинаются рассказы о разных, преимущественно комических, случаях из богатой приключениями жизни моряков. До позднего вечера не смолкает веселый смех в кают-компании.

Утром 11 мая получаем распоряжение зайти еще в один германский порт — Висмар, около границы советской оккупационной зоны в Германии, где «Барнаул» должен закончить свои грузовые операции.

Не теряя времени, через два часа после получения распоряжения, оформляем отход и отдаем швартовы. С тем же лоцманом отходим от стенки причала, разворачиваемся в пустынной гавани и по каналу выходим в море.

«Барнаул» дымит далеко впереди, «Кальмар» идет у нас за кормой. Уменьшаем ход, к борту «Коралла», пофыркивая, спешит лоцманский катер. Подписываю лоцманскую карточку. Лоцман прощается и желает нам счастливого пути. «Топрий пут», — говорит он и, улыбаясь, спускается по штормтрапу на катер.

Дует ровный четырех-пятибалльный ветер с востока, и море покрыто белыми барашками. Ярко светит весеннее солнце, по голубому небу изредка пробегают рваные клочья облаков. Тень от них иногда проносится над «Кораллом» и превращает море вокруг из сияющего и зеленоватого в тусклое и серое. «Коралл» под всеми парусами, слегка накренившись на правый борт, идет полный бакштаг левого галса. Слева на горизонте чуть темнеет полоска германского берега. Немного правее и сзади нас, тоже под всеми парусами, идет «Кальмар». Окружающую тишину нарушает только характерное шипение разрезаемой воды за бортом да пощелкивание лага на корме.

Мелькают, поднимаясь и опадая, гребни небольшой зыби, слегка поскрипывают мачты, и временами слабо гудит ветер в туго натянутых парусах.

Сегодня подъем парусов, включая постановку брифока, занял всего 23 минуты и прошел отлично. Теперь остается только тренировать людей на скорость и четкость. «Кальмар» поднимал паруса после нас, и его время было 20 минут.

К ночи ветер стихает, и «Коралл» начинает терять скорость. Приходится убрать паруса и в течение всей ночи идти под мотором. На рассвете снова принимаем лоцмана, и 12 мая, пройдя по длинному извилистому фарватеру между широких отмелей, входим в порт Висмар и швартуемся к бетонной стенке. От Ростока пройдено 77 миль.

* * *

В тихое пасмурное утро 16 мая «Коралл», отдав швартовы, осторожно работая задним ходом, вышел из гавани. Почти четырехсуточная стоянка в порту Висмар была использована для подготовки судна и замены некоторых снастей. «Кальмар» произвел покраску корпуса и надстроек и теперь выглядит так же нарядно, как и «Коралл».

Во время стоянки в Висмаре начался шахматный турнир с «Кальмаром», матросы и мотористы ходили в гости на «Барнаул» и на стоявший напротив нас пароход «Верхоянск» и вели бесконечные разговоры о предстоящем переходе. Судовая библиотека пользовалась большим успехом. Пажинский не успевал обменивать книги.

Вышел первый номер стенной газеты «Коралл», и Сухетский с законной гордостью демонстрировал его гостям с «Кальмара» и «Верхоянска».

В город ходили редко. В этом небольшом провинциальном городке — узкие извилистые улочки с тонким бордюром крытых кирпичом или известняком тротуаров, над которыми свешиваются с вделанных в стену металлических шестов или золоченый крендель, или макет золоченого же будильника, или какое-нибудь другое изображение товаров, продающихся тут же в лавке. Тесно обступив улицы, тянутся старинные готические постройки, над которыми возвышаются шпили кирок. Зелени сравнительно мало, да и та в основном находится в западной части города, где расположены особняки и стандартные многоквартирные дома.

От узких, тихих улочек, остроконечных крыш и шпилей кирок веет стариной. Так же, вероятно, выглядели они и во времена «Ганзы» — торгового и политического союза северонемецких городов средневековой Германии. Немного западнее от Висмара, в пределах английской зоны оккупации, расположен и главный город «Ганзы» на Балтийском море — Любек, бывший древний славянский город Любица, ставший в XII веке, после порабощения прибалтийских славян, немецким городом. Центр древней торговли на Балтике находился в те времена в городе Висби, на шведском острове Готланд, значительную часть населения которого составляли славяне. Великий Новгород также имел в Висби свой гостиный двор и принимал деятельное участие в товарообмене между странами Восточной и Западной Европы.

После завоевания славянских земель в Прибалтике племенами тевтонов и разгрома Висби датчанами морская торговля в значительной своей части перешла к ганзейским городам, Любеку и его соседям, среди которых не последнее место занимал Висмар. Тогда его улочки были гораздо оживленнее. Их заполняли пестрые толпы ганзейцев — моряков, бюргеров и просто морских разбойников. Так же свешивались над их шумным потоком, бурлившим в узких улицах, своеобразные вывески-макеты — эмблемы цехов. Сейчас здесь тихо. Лишь иногда простучит деревянными подошвами туфель проходящая немка или, мягко шурша шинами и урча стареньким мотором, на малом ходу пробирается потрепанный «опель». По утрам тишину улиц нарушают рабочие, живущие в пригородах и прибывающие в порт на речных моторных трамваях — «ферри». Громко и оживленно разговаривая, они поглядывают на гнилые доски причалов и руины домов, по-хозяйски прикидывая, сколько времени потребуется им на то, чтобы восстановить все это. Перед ними непочатый край работы, и они с энтузиазмом берутся за нее, за восстановление городов, заводов, каналов, за построение новой, демократической, свободной, миролюбивой Германии.

Вопреки нашим предположениям, стоянка затянулась, и команды с радостью встретили известие о выходе в море.

Миновав районы отмелей у Висмара, «Коралл» лег по фарватеру ко входу в Кильский фиорд.

«Барнаул» и «Кальмар», вышедшие из Висмара часа на три раньше, давно скрылись из виду. На море тихо и пасмурно. То справа, то слева, иногда далеко от фарватера, иногда прямо на нем на некрупной пологой волне раскачиваются зеленые буи с зелеными фонарями-мигалками на верхушке решетчатой ажурной фермы и с белой надписью: «Wreck». Такими буями обозначаются затонувшие суда. Средняя глубина моря в этом районе 20–25 метров, и каждое более или менее крупное затонувшее судно своими надстройками и выступающими частями угрожает подводной части неосторожно приблизившегося к нему судна. Их очень много, этих жертв последней войны. Некоторые из них так велики, что вода не смогла скрыть их полностью, и над поверхностью выступают изуродованные корпуса.

Начинает смеркаться, и зеленые мигающие огоньки над затонувшими судами мелькают со всех сторон.

Впереди по курсу ярко вспыхивает огонь на Кильском плавучем маяке, стоящем у входа в Кильский фиорд.

Семнадцатого мая около 3 часов под проводкой лоцмана, взятого нами на плавучем маяке, подходим к небольшому местечку Хольтенау, возле которого расположены входные шлюзы Кильского канала. Некоторое время лежим в дрейфе, дожидаясь сигнала, который должен известить, что батопорт открыт, камера шлюза свободна и можно заходить.

В глубине бухты мелькают огни, их очень много — это город и военно-морская база Киль с судостроительными и судоремонтными заводами, главная база германского флота на Балтийском море во время обеих развязанных Германией мировых войн и отправной пункт морского «дранг нах Остен». Сейчас здесь хозяйничают англичане, которые содействуют восстановлению этой военно-морской базы.

В районе шлюзов сплошное море огней, и разобраться в них довольно сложно. Я не был здесь после войны и с большим интересом жду входа в шлюзы, чтобы посмотреть, в каком они находятся состоянии после американских бомбежек этого района с воздуха в «шахматном порядке».

В период Второй мировой войны Кильский канал являлся важнейшим стратегическим объектом. Соединяя Кильский фиорд на Балтийском море с устьем реки Эльбы в Северном море, он позволял в течение нескольких часов перебрасывать военные корабли любого класса с одного театра военных действий на другой, и лишение германского флота этой удобнейшей коммуникации парализовало бы маневренность германских военно-морских сил. Кроме военного значения, Кильский канал также очень важен для торгового судоходства, значительно сокращая путь из Балтийского моря в Северное.

Начатый постройкой в 1887 году Кильский канал был открыт в 1895 году. Постройка после русско-японской войны крупных военных кораблей заставила германское правительство решиться на перестройку канала. Работы по модернизации канала были начаты в 1909 году и закончились только в 1915 году, во время Первой мировой войны 1914–1918 годов. Модернизация заключалась в расширении и углублении канала. При длине в 98 километров канал достигает ширины по дну 102 метра и глубины 11,3 метра.

Но вот наконец шлюз свободен, лоцман подает команду, и «Коралл» осторожно двигается ко входу в шлюз. Еще немного — и он медленно скользит вдоль высокой, облицованной розовым гранитом стенки камеры шлюза, намного превышающей высоту самой верхней надстройки «Коралла». На стенку летят бросательные концы, при помощи которых немецкие матросы выбирают швартовы, и «Коралл» мягко прижимается бортом к нешироким деревянным плотам вдоль стенок камеры шлюза, установленным для того, чтобы суда не повредили гранитной облицовки.

Сверху на палубу «Коралла» спускается деревянный трап. Захватываю папку с судовыми документами и поднимаюсь на стенку оформлять проход через Кильский канал. Наполнение шлюза будет продолжаться минут 15–20, и времени вполне достаточно.

По залитым светом дуговых фонарей гранитным плитам пустынной стенки, разделяющей две расположенные рядом камеры шлюзов, иду к небольшому двухэтажному зданию, в котором помещаются лоцманы и где происходит оформление прохода через канал. Обе камеры шлюза, стенка и все постройки целы, нигде не заметно никаких следов разрушений или восстановления. Все так же, как было здесь и до войны.

Навстречу попадаются два матроса-швартовщика. Оба — уже пожилые, очень худые и бедно одетые. А вот немного дальше — английский младший офицер в полной форме. Он с независимым видом прогуливается вдоль камеры шлюза, так, как будто это набережная Темзы у Вестминстерского аббатства.

Захожу в длинное низкое помещение; несколько пожилых немцев — молодежи совершенно не видно — работают за столами. Передаю документы и узнаю, что «Барнаул» и «Кальмар» прошли здесь четыре часа назад. Немцы молча возятся с документами, лишь изредка роняя односложные замечания. Временами, нарушая тишину, звонит телефон с какого-нибудь из контрольных постов на канале, сообщая о проходе того или иного судна.

Четверо лоцманов, сидя около двери на скамейке, вполголоса о чем-то разговаривают. Все они тоже почти старики, одеты бедно, лица худы и морщинисты. Закуриваю сам и угощаю их советскими папиросами. Один из лоцманов курит сигарету. Взяв папиросу, он аккуратно тушит сигарету и прячет ее в карман. Табак здесь очень дорог, и сигареты являются чуть ли не валютой. На сигареты продаются и покупаются вещи, часто уникальные, сигаретами иной раз платят за работу.

Спрашиваю, кто из них поведет «Коралл». Высокий худой старик, в сильно поношенном макинтоше и грубых ботинках, говорит, что очередь его и пойдет он. На вопрос, каким ходом пойдем и будет ли с нами рулевой, лоцман отвечает, что скорость прохода каналом для судна с машиной, подобной нашей, не ограничена, рулевого можно не брать, да, впрочем, если бы я и захотел его взять, то все равно свободных рулевых нет.

Оформление документов закончено, и вместе с лоцманом идем на «Коралл». Только успеваем спуститься на палубу, как батопорт камеры шлюза со стороны канала начинает двигаться, уходя в специальное укрытие в стенке камеры. Швартовы отданы, и «Коралл» малым ходом выходит в канал. Балтийское море, первое из многочисленных морей, лежащих на нашем пути, пройдено.

Навстречу по каналу двигается громадная черная масса парохода. Расходимся с ним и увеличиваем ход до полного. Справа и слева тянутся скупо освещенные гирляндой редких фонарей берега канала. Они покрыты густым кустарником, местами холмисты и заросли лесом. Ниже, у самой воды, в скудном свете фонарей видна уходящая в воду каменная кладка пологих берегов. Впереди, на фоне звездного неба, смутно виднеется силуэт высокого моста. Пролет моста настолько высок, что судно любой величины может пройти под ним. Мост цел, и по нему быстро мелькают огоньки автомашин.

Команда почти в полном составе стоит на палубе, многие идут Кильским каналом в первый раз. Когда «Коралл» приближается к мосту, кажется, что высокие стеньги непременно заденут за мост. Все глаза обращены вверх.

Вот мост уже над нашими головами. Стоящий рядом Решетько облегченно вздыхает: «Прошли». Каримов успокоительно, но не совсем уверенно говорит: «Конечно, прошли».

Через канал перекинуто четыре моста, подобных этому, и один старый разводной. Повреждение любого из них вывело бы канал из строя на значительное время, лишив флот гитлеровской Германии важнейшей коммуникации. Но все мосты, представляющие собою крупные и хорошо видимые мишени, целы. И я невольно вспоминаю разрушенные кварталы жилых домов Ростока, Висмара и многих других городов.

Канал пустынен, встречных судов нет. В густом кустарнике на берегу заливаются соловьи. Здесь уже настоящая весна. Зелень распустилась, и прохладный ночной воздух напоен запахом сирени и еще каких-то цветов. Минуем несколько расширенных мест канала, в которых расходятся крупные суда, и вступаем в его прямую часть, идущую по низменной равнине долины Эльбы. Все так же тянется бесконечная гирлянда фонарей над черной водой.

Скоро рассвет. Матросы, свободные от вахты, расходятся отдыхать. На палубе остается только Сергеев, который сидит на полубаке у брашпиля, накинув на плечи парусиновый плащ. На полуюте поеживается от предутренней свежести Каримов, да старик-лоцман устроился в рулевой рубке около переднего стекла и изредка вполголоса командует рулевому.

По мере наступления утра в воздухе повисает легкий белый туман, звезды скрываются. Сырость пробирает до костей.

Уже совсем засветло, тихим пасмурным утром входим в шлюзовые камеры Брунсбюттеля. Их тоже две, и они, как и в Хотельнау, расположены рядом. Только стенки их сделаны из серого бетона.

Неразговорчивый лоцман желает нам счастливого плавания и поднимается на стенку. На его место спускается другой, тоже пожилой и бедно одетый. Он поведет нас по Эльбе до выходного плавучего маяка Эльба-1.

Через 15 минут шлюзование закончено, и «Коралл» идет по Эльбе.

Река здесь широкая, и низменные берега ее теряются в серой мгле. Можно подумать, что идешь в море, и только грязно-коричневые волны да типичная пена пресной воды напоминают, что мы идем по большой реке.

Эльба имеет длину 1165 километров и является одной из крупных рек Европы. Когда-то, еще до X века, ее берега были заселены племенами полабских славян, и называлась она тогда Лаба. Движение немецких феодалов на восток, начавшееся в X веке и продолжавшееся до XII века, привело к потере славянами всего южного побережья Балтийского моря. Разобщенные племена славян не смогли оказать достаточно сильного сопротивления и были разбиты. Позднее полабские славяне неоднократно восставали против захватчиков, но восстания жестоко подавлялись, и остатки исконных хозяев земель или отошли на восток, или растворились в среде пришельцев. Вверх по течению Эльбы, в 100 километрах от ее устья, расположен Гамбург — крупнейший порт и второй по величине после Берлина город Германии, один из важнейших центров германской судостроительной промышленности.

Лавируя между многочисленными отмелями, «Коралл» идет к морю по обставленному черными коническими буями фарватеру. Слева на берегу появляются характерные силуэты портовых кранов, фабричные трубы, строения, низкие стенки волноломов с маяками-мигалками на краях. За ними виднеется целый лес мачт. Это Куксхафен — военный порт в устье Эльбы. Отсюда начинаются воды Северного моря.

Среди множества мачт в Куксхафене возвышаются четыре высокие мачты с рядом длинных рей на каждой. Это доживает свой век один из громадных четырехмачтовых парусников, которых в Германии до войны было около двух десятков. Эти корабли ходили с несрочными грузами, вроде диабазовой брусчатки, служащей для покрытия мостовых, в Австралию, оттуда с грузом шерсти возвращались обратно, совершая каждый рейс кругосветное плавание. Ходили они и в Южную Америку. Теперь те из них, которые уцелели после войны, медленно разрушаются в различных портах Западной Германии. А какое хорошее учебное судно можно было бы сделать из такого громадного парусного корабля!

Проходим мимо Куксхафена по так называемому Куксхафенскому рейду.

Сейчас рейд пустынен, только несколько тральщиков, обгоняя нас, идут в море. Суда военные, и команды на них военные. Официально они обязаны снимать германские минные заграждения в Северном море, неофициально — это ядро будущего военного флота Западной Германии.

Минуем Куксхафенский рейд. Берега совершенно скрываются, и только черные конические буи указывают направление фарватера.

Недалеко от плавучего маяка Эльба-3 на встречном курсе показывается громадный пароход. Его корпус выкрашен светло-серой краской, трубы и мачты — кремово-желтого цвета. Он быстро сближается с нами. Многочисленные палубы парохода густо усеяны толпящимися вдоль бортов людьми. Сближаемся. Люди на палубе одеты в военную форму Соединенных Штатов Америки. У многих в руках фотоаппараты, и они усиленно щелкают ими, наводя объективы на «Коралл».

— Что это? — спрашиваю я лоцмана.

— Американские солдаты, — отвечает он, — возвращаются после двухдневного отдыха в Англии.

Пароход проходит очень близко, и широкая волна, поднятая его носом, сильно качает «Коралл». На корме парохода развевается американский флаг.

На горизонте показывается плавучий маяк Эльба-1, возле него виднеются мачты парусника. Это «Кальмар». А немного в стороне — «Барнаул».

Когда мы подходим ближе, от плавучего маяка отделяется лоцманский катер и, попыхивая дымком, быстро бежит нам навстречу. Уменьшаем ход. Лоцман собирается покинуть наше судно и вдруг неожиданно говорит:

— Я много лет плавал на парусных судах, это было очень давно. Мы ходили вокруг земного шара. Теперь плавать негде. Немецкого флота нет, а плавать с американцами… — Он грустно машет рукой и прощается. — Желаю вам счастливого плавания, капитан. — Он жмет мне руку и спускается в катер.

«Барнаул» и «Кальмар» снимаются с якорей. «Барнаул» держит сигнал: открыть радиовахту. Через пять минут Владимир Александрович подает мне радиограмму. Читаю: «Следуем Плимут. Зеньков». Вслед за «Барнаулом» и «Кальмаром» проходим мимо плавучего маяка. Теперь мы уже в Северном море. Небо пасмурно, и горизонт затянут густой дымкой. Северный ветер, силой два-три балла, не может обеспечить хорошей скорости под парусами, и мы вынуждены продолжать движение под мотором. С севера подходит широкая пологая зыбь, и «Коралл», то поднимаясь, то опускаясь, начинает кивать бушпритом. А позади нас, как бы провожая «Коралл» в далекий путь, кивает бушпритом плавучий маяк Эльба-1 да несколько чаек с печальными криками парят за кормой.

Крутой поворот на новый курс, и плавучий маяк виден сбоку, — он окрашен в красный цвет, и только высокая решетчатая башня, стоящая посредине между мачтами судна, на которой установлен маячный фонарь, окрашена в желтый цвет. Вдоль борта большими белыми буквами написано: «Elbe-1».

Судя по высокому, с красивой погибью, корпусу с приподнятым носом, остаткам какой-то фигуры под бушпритом, когда-то это был настоящий «пенитель морей», «наездник циклонов» — клипер. Сколько десятков тысяч миль прошел он в дни своей молодости под разными широтами, неся над собой высокую белую гору туго надутых парусов! Теперь, состарившийся и переделанный в плавучий маяк, он провожает в море сотни других счастливых кораблей, которые идут в разные концы земного шара, и приветливо кивает им своим изуродованным бушпритом.

Прощай, верный друг моряков! Наш путь ведет нас далеко вперед, и много миль еще оставит за кормой наш корабль, пока наступит его старость.

В тумане

К вечеру засвежело. Северный ветер разводит крутую волну, и «Коралл» начинает покачивать. Давно скрылись в туманной дымке крутые красноватые берега острова Гельголанд, служившего важнейшей военно-морской базой германского флота во время Первой мировой войны и являвшегося передовым пунктом так называемого «Мокрого треугольника», т. е. треугольника германских крепостей в Северном море[3].

Накрывая стол к ужину, Пажинский ставит штормовые решетки. Видимость ухудшается. Правда, при таком ветре сплошного тумана быть не может, но густые и продолжительные его заряды будут обязательно. Очень хочется перейти под паруса, но, учитывая, что это будет первое ночное плавание под парусами, я задумываюсь. В это время в рубку входит Мельников.

— Борис Дмитриевич, — обращается он ко мне, — «Кальмар» ставит паруса. Разрешите и нам?

— Давайте, — говорю я и вслед за ним выхожу из рубки. Все сомнения летят прочь. Отставать от «Кальмара», конечно, не годится. Да и Мельдер — слишком опытный капитан, и раз он считает, что паруса ставить можно, значит, это так и есть.

Несмотря на наступившую темноту и свежий ветер, команда справляется с работой прекрасно, и мы вступаем под паруса.

Темнеет. Время от времени налетают волны тумана. «Барнаул» и «Кальмар» видны только изредка. Скоро они скрываются в тумане совсем. Начинаем подавать туманные сигналы.

Темная ночь. Ее темнота еще усиливается низко нависшим, совершенно черным небом и густыми, продолжительными, часто повторяющимися зарядами тумана.

В полной тишине при свежем шестибалльном северном ветре «Коралл» под всеми парусами несется вперед.

Вскипают и всплескивают гребни волн, иногда вкатываясь на палубу пенными потоками. Кренится и зарывается в воду подветренный борт. Как черные привидения возвышаются над палубой одетые парусами мачты. Верхушки их исчезают в темноте. На носу чернеет фигура впередсмотрящего.

Сейчас «Коралл» сдает экзамен на настоящее морское плавание. Плохая видимость, свежий ветер, темнота ночи — все это очень осложняет обстановку. Около меня молча стоит Мельников. Как и я, он весь превратился в зрение и слух. Где-то недалеко идут «Барнаул» и «Кальмар», могут попасться навстречу и другие суда. Как будут работать матросы при перемене курса в непривычных ночных условиях?

С сожалением вспоминаю, что в Лиепае только два раза ставили паруса ночью. Нужно было больше тренировать команду на ночных работах с парусами.

Когда «Коралл» входит в густую полосу тумана, мачты окончательно скрываются из виду. Мельников берется за ручку тифона, и резкий звук сигнала как бы замирает у самого борта, не в силах пробиться сквозь густую завесу тумана. Через минуту сигнал повторяется, и так продолжается до тех пор, пока «Коралл» не проходит полосу тумана. Между сигналами напряженно вслушиваемся. Но ничто не нарушает тишину ночи, только ветер посвистывает в снастях да всплескивают под правым бортом гребни волн.

Во время прохождения одного из зарядов тумана в промежутке между сигналами неожиданно слышу впереди, далеко, резкий звук сирены. Мельников немедленно отвечает, и мы оба, наклонившись вперед, напряженно прислушиваемся. Но впереди совершенно тихо, и через минуту Александр Семенович снова берется за ручку тифона. Вдруг прямо по носу, в непосредственной близости от нас, раздается оглушительный вой сирены, и тотчас же на полубаке звенит удар в рынду и раздается испуганный крик Гаврилова:

— Справа по носу судно!

Скорее автоматически, чем сознательно, командую:

— Лево на борт! Грот и бизань-шкоты травить!

Шарыгин с молниеносной быстротой вращает штурвал, на палубе слышен топот и голос Сергеева:

— Давай! Давай! Живо!

Нос «Коралла» бросается влево под ветер, и из тумана, неся перед собой громадный белый бурун, выскакивает острый высокий нос военного корабля. С бешеной скоростью проносится он вдоль нашего правого борта, мелькает длинный ряд освещенных иллюминаторов. Оглушительно хлопает над головой вышедшая из ветра бизань.

— Одерживай! Право руля! — кричу Шарыгину, и он быстро вращает штурвал в обратную сторону, отбрасывая корму «Коралла» от несущегося мимо судна. Мимо пролетает корма с характерным прямым срезом, белый султан воды из-под винтов… и все исчезает в тумане. «Американец. Крейсер», — мелькает в голове. «Коралл» приходит на курс… бизань наполняется ветром. — Ложитесь на курс! — командую Шарыгину. — Грот- и бизань-шкоты стянуть!

Далеко за кормой громко ревет сирена пронесшегося судна. Судя по тому, что я успел заметить, это, вероятно, американский легкий крейсер водоизмещением 10 тысяч тонн. Скорость его была не менее тридцати узлов. На такой скорости он просто прошел бы сквозь «Коралл», и тот, кто в этот момент оказался бы не на палубе крейсера, вероятно, не почувствовал бы даже толчка.

Два раза успевает дать сигнал наш тифон, когда наконец Мельников нарушает молчание.

— На волосок прошел… — медленно произносит он. — Замешкайся Шарыгин на руле или ребята на палубе… и конец плаванию «Коралла». Но какой все-таки мерзавец! Прет полным ходом в тумане. Вы не заметили, кто это?

— По-моему, американский легкий крейсер, — отвечаю я, — но за абсолютную точность не ручаюсь.

Я говорю так же медленно, как и Александр Семенович, и мой голос так же, как и его, немного дрожит. Момент был очень серьезный. И мы снова молча стоим на надстройке, вслушиваясь в тишину ночи.

Через полчаса шхуна выходит из черно-серого, густого, как кисель, тумана в темноту ночи. Здесь видимость лучше.

Стряхнув с себя осевшие на плаще крупные капли воды, спускаюсь с надстройки и захожу в рулевую рубку. Неподвижно стоит Шарыгин около штурвала. Его лицо, еле освещаемое светом компаса, напряженно и серьезно. Он только мельком взглядывает на меня и снова, не отрываясь, смотрит на компас.

— Молодцом, Александр Васильевич, — говорю я, обращаясь к нему, — немного задержались бы с поворотом, и наделал бы он нам дел.

Шарыгин спрашивает, кто это был, и, услышав мой ответ, говорит:

— Он нарушает все правила: идет сумасшедшим ходом и не уступает дорогу парусному судну. Неужели выполнение международных правил для них необязательно?

Я целиком разделяю возмущение Шарыгина и, выкурив папиросу, возвращаюсь к Мельникову, который, отрывая от глаз бинокль, обращается ко мне:

— Немного правее нас, впереди, кажется, огонек; рыбак или кормовой огонь судна. Посмотрите.

Смотрю в бинокль и сначала ничего не могу различить. Но вот действительно как будто мелькает огонек.

Он медленно, очень медленно приближается. Нет сомнения, это какое-то судно, идущее немного медленнее, чем мы, и почти одним с нами курсом.

«Может быть, „Барнаул“ или „Кальмар“, — думаю я. — Следует подвернуть поближе». Командую Шарыгину изменить курс на пять градусов вправо и приказываю немного подобрать шкоты. Сильнее начинает свистеть ветер в снастях, «Коралл» пошел круче к ветру.

Немного погодя на надстройку в брезентовом плаще с поднятым капюшоном поднимается Сергеев.

— Почему вы не отдыхаете? — спрашиваю я.

— Какой там отдых! — отвечает он. — Погодка неважная, да и ребята работают ночью в первый раз. Нужно помочь.

— А как люди?

— Люди в порядке. Немного укачивается Решетько, но ничего, работает. Привыкает.

Огонек неизвестного судна приближается. Вдруг высоко над ним вспыхивает сигнальная лампочка и начинает давать знак вызова: точка, тире, точка, тире, точка, тире. Подхожу к поручням, на которых укреплен ключ лампочки Морзе, и даю несколько длинных тире: «ясно вижу». Клотиковая лампочка неизвестного судна передает: «Кто обгоняет меня? Я — „Барнаул“». Отвечаю: «Коралл». «Барнаул» спрашивает: «Не видели ли „Кальмара?“» Отвечаю: «Нет, не видел» — и начинаю поворот на прежний курс, параллельный курсу «Барнаула». Некоторое время идем рядом метрах в двухстах друг от друга. Потом «Барнаул» передает: «Хорошо идете, сколько имеете хода?» Отвечаю: «Восемь узлов».

Начинает понемногу светать, и во мгле уже чуть виден силуэт «Барнаула», он медленно отстает.

* * *

Сплошная белесая мгла низового тумана. Утренние солнечные лучи не в силах пробить ее. Лишь временами, при прохождении наиболее тонких слоев тумана, около судна вдруг возникает полукруг радуги, но он быстро пропадает, и снова все вокруг белесое или мутно-серое.

С легким попутным ветром «Коралл» спускается к югу, ко входу в пролив Па-де-Кале, называемый англичанами Дуврской узкостью. Пролив неширок — всего 32 километра, что равняется 17,28 морской мили, и вход в него преграждается рядом длинных песчаных мелей, тянущихся параллельно английскому берегу. Приливы и отливы создают между отмелями сильные течения, очень опасные для мореплавателей, в особенности при плохой видимости. А густые туманы в этих местах — явление очень частое. Дурной славой пользуется у моряков пролив Па-де-Кале, и многие суда, потеряв ориентировку в тумане, окончили свое существование на отмелях у берегов пролива.

Минувшая война и здесь оставила свои страшные следы. Много кораблей нашло свою могилу в проливе и на подходах к нему. Часть их затонула, и теперь над ними, как надгробные памятники, стоят зеленые буи с лаконичной белой надписью: «Wreck»; часть выбросилась на отмели и теперь кучей ржавых обломков громоздится над поверхностью воды, создавая своеобразные барьеры, смертельно опасные для любого судна.

Давно уже мы потеряли из виду «Барнаул», и «Коралл», беспрерывно подавая звуковые сигналы, как бы ощупью продвигается вперед. То справа, то слева раздаются гудки встречных и обгоняющих судов. Но они идут умеренной скоростью, следя за сигналами, и уступают дорогу парусному судну. Здесь очень много судов — большинство морских торговых путей Северной и Центральной Европы сходится в Па-де-Кале.

Иногда из тумана выплывают фарватерные буи. Строго говоря, фарватера, как такового, здесь не существует, море очищено от мин. Здесь проходит много американских судов, и их владельцы не стали бы рисковать сохранностью кораблей или платить колоссальные взносы за страховку от подрыва на мине. Но буи еще остались, и мы придерживаемся их для того, чтобы время от времени контролировать направление своего движения.

Все рассчитано: и скорость судна, и возможный дрейф, и направление, и сила течения в данный момент. Но на душе неспокойно. Самое неприятное в море — это отсутствие видимости, туман. Моряк, ведущий судно в тумане, чувствует себя, пожалуй, так же неуверенно, как и человек, идущий с завязанными глазами. Для ориентировки в тумане нужно как можно чаще измерять глубины под судном и, сопоставив полученные результаты с данными, нанесенными на карту, проверять свое местоположение. Но глубины у входа в пролив не отличаются характерностью и контролировать себя по ним очень трудно. Изредка показывающиеся из тумана буи служат добавочными, очень полезными ориентирами.

Стою на надстройке и внимательно прислушиваюсь к гудкам судов. Позади меня стоит Каримов и подает звуковые сигналы тифоном. На палубе, на правом борту, Сергеев и Гаврилов периодически измеряют лотом глубину. На полубаке — впередсмотрящий моторист Олейник. Машина не работает. Механики и старший моторист Костев возятся около двигателя. Мотористы работают на палубе наравне с матросами.

— Справа по носу буй! — кричит Олейник.

Я тоже вижу в тумане его увеличенный рефракцией силуэт.

Вот он метрах в тридцати по нашему правому борту. Две чайки сидят на нем и спокойно смотрят на проходящее судно. Одна из них жалобно квохчет и, взлетев, пропадает в тумане, вторая остается на месте. Они привыкли к виду часто проходящих судов, и это их не беспокоит. Мы медленно проходим мимо буя, и его очертания тают за кормой.

К полудню ветер начинает немного свежеть и отходит к востоку. Туман временами редеет, временами сильно сгущается.

— Ну, пошли опять заряды, — говорит Каримов. — Вот уж действительно туманная Англия. Скоро поворот в пролив. Хоть бы немного прояснилось.

— Ничего, — отвечаю я, — зарядами идти легче, чем в сплошном тумане. Временами все же видимость есть. До поворота мили четыре, что-нибудь увидим.

Перед поворотом Мельников сменяет Каримова. Справа раздается отдаленный мерный звон колокола.

— Ну, сейчас поворот, — замечает Александр Семенович, — начинаются затонувшие суда.

Звук колокола справа замирает, но на смену ему справа по носу начинает звонить другой; слева, как бы перекликаясь с ним, звонит еще один.

Каримов спускается с надстройки и останавливается у резных поручней полуюта. К нему подходит Решетько.

— Александр Иванович, — спрашивает он, — это что за звон? Сергеев говорит, что на затонувших судах. Как же они звонят?

— На буях, установленных над затонувшими судами, — говорит Каримов, — или около них под фонарем подвешивается колокол. Буй качается на волне, и колокол звонит. Такие буи с колоколами обычно ставятся в местах, где преобладают туманы. Ясно?

— Ясно, — отвечает Решетько не совсем уверенно. И немного погодя спрашивает: — Неужели здесь так много затонувших судов? Вроде больше даже, чем на подходах к Кильскому каналу.

— Конечно, больше, — отвечает Каримов, закуривая.

По времени подходим к точке поворота. Густой заряд тумана. Видимости никакой. Но поворачивать нужно. Судя по карте, прямо по курсу много затонувших судов, да и незачем слишком удаляться к французскому берегу. Отдаю команду:

— К повороту! По местам стоять!

Сергеев повторяет команду, и матросы разбегаются по местам. На минуту мелькает мысль: преждевременный поворот может привести к большой отмели, усеянной затонувшими судами. Отработать задним ходом под парусами невозможно. Но я гоню эту мысль. Ошибки быть не может, все учтено, и я командую поворот на новый курс.

Через пятнадцать минут, как бы для того, чтобы успокоить меня, завеса тумана разрывается, и справа на расстоянии не более полутора миль, показывается длинный барьер из нагромождения погибших судов. С торчащих в разные стороны обломанных мачт кое-где свисают обрывки снастей. Высоко в воздух задраны изуродованные пробитые кормы и носы, над которыми возвышаются смятые дымовые трубы. Все покрыто ржавчиной, и издали кажется, что кладбище кораблей густо покрашено железным суриком.

Несколько в стороне от этого страшного памятника войны покачиваются, уныло звоня, два зеленых буя. За ними дальше виднеется фарватерный буй.

Немного подворачиваем, и когда налетает следующий заряд тумана и покрывает все мутно-серой мглой, мы уже на курсе и снова двигаемся на ощупь в тумане, вслушиваясь в гудки встречных судов, и снова, справа и слева, печально звонят колокола на морских надгробных памятниках.

К концу дня входим в самую узкую часть канала, видимость несколько улучшается. В густой дымке белеют знаменитые меловые скалы Дувра. По всему берегу торчат высокие решетчатые мачты радарных установок[4] и радиостанций. Их ажурные силуэты усеивают все окрестные холмы.

Дальше за мысом чуть виднеются башня маяка, волноломы и строения города. Это — Дувр, ключ к Английскому каналу, как именуют англичане пролив Ла-Манш. Во время Второй мировой войны здесь проходила передовая линия обороны Англии.

Отворачиваем немного влево, чтобы не быть прижатыми течением к опаснейшему мысу этой части Ла-Манша — Данджнесс. Дальше пролив расширяется, и навигационных опасностей в нем нет, но начинает… смеркаться, и туман вновь густеет. Впереди беспокойная ночь.

* * *

Во второй половине дня 20 мая должны, по счислению, подойти к мысу Старт-Пойнт, за которым нужно поворачивать ко входу в Плимут. Туман по-прежнему покрывает все своим плотным покровом, и лишь изредка сквозь серую мглу ненадолго мелькает белый диск солнца. Ветер дует порывами, иногда достигая силы четырех баллов, иногда затихая до полного штиля, и тогда паруса опадают, свешиваются складками и хлопают на размахах качающейся шхуны.

Совершенно ясно, что ветер скоро либо прекратится совсем, либо изменит свое направление. Машина уже давно подготовлена к пуску.

Несколько раз при уже совсем стихшем ветре собираюсь поставить машинный телеграф «на малый вперед» и вызвать команду на уборку парусов, как ветер начинает дуть снова. Наполняются паруса, слегка кренится «Коралл», журчит вода за бортом, и начинает щелкать счетчик лага на корме.

Неожиданно, после длительного затишья, ощущается чуть заметное движение воздуха навстречу судну. Не может быть! Смотрю на воду. С юго-востока в направлении ранее дувшего ветра идет пологая зыбь, но с противоположного направления, со стороны океана, идет уже ясно различимая рябь. Паруса начинают полоскать и наполняться в обратную сторону, — нет ничего опаснее такого положения для судна под парусами.

Не успеваю вызвать наверх команду, как ветер уже обстенил паруса, и шхуна начинает двигаться назад. На наше счастье, ветер пока еще слаб, всего два балла, и перейти на другой галс сравнительно легко. Однако ветер усиливается, и медлить нельзя. Быстро меняем галс и при все усиливающемся ветре идем в крутой бейдевинд правого галса, удаляясь от невидимого в тумане мыса Старт-Пойнт. Ветер свежеет и быстро доходит до силы в четыре-пять баллов. Шхуна кренится, тучи брызг по временам поднимаются под правой скулой. Поручни мокры, и стекла в рулевой рубке сереют, как будто запотевают.

Туман явно редеет. Еще немного — и вот справа начинает проступать черный силуэт высокого скалистого мыса.

Мельников кивает в сторону берега:

— Вовремя сменился ветер. При прежнем курсе нас бы довольно близко прижало к этим «камешкам».

Под «камешками» он подразумевает высокие скалы, торчащие из воды у берега, около которых взлетают вверх столбы воды и пены от разбивающихся волн.

Туман быстро исчезает, относимый назад свежим ветром, и скоро от него остается только мутная полоса за кормой.

Вечернее небо чисто. Кое-где на нем, как легкие мазки невидимой гигантской кисти, плывут перистые облачка, солнце ярко блестит, и после долгого пребывания в мутно-серой мгле слепит глаза. Море из свинцово-серого превращается в зеленовато-синее, и пенные гребешки сияют ослепительной белизной.

Справа возвышается мыс Старт-Пойнт. Его скалистые обрывистые берега, веками выдерживающие натиск моря, сильно разрушены. Многочисленные скалы торчат из воды вокруг мыса, окаймленные бурунами. Обрыв берега изрезан множеством трещин, хорошо видимых в бинокль. Выше обрыва зеленеют густые рощи. На фоне зелени рельефно, как нарисованное, виднеется белое здание с башенкой для маячного фонаря и второе такое же — с мачтой сигнального поста.

Мы поднимаем наши позывные. На сигнальном посту запишут их и в случае необходимости при запросе сообщат, когда и каким курсом прошел «Коралл» мимо поста. Если есть какое-либо сообщение для «Коралла», то пост немедленно передаст его. Такие посты установлены на всех мысах и во всех местах, около которых сходятся пути кораблей. Пост молчит. Значит, для нас ничего нет. Впрочем, мы имеем радиосвязь с министерством в Москве, и любое сообщение может быть передано нам по радио непосредственно.

Когда мы уже проходим мыс, с кормы раздается голос Ильинова:

— Слева по корме «Барнаул» и «Кальмар»!

Позади на фоне полосы тумана, постепенно выходя из нее, показывается «Барнаул». Немного левее видны высокие мачты «Кальмара». Они без парусов. «Кальмар» идет под мотором.

— Почему он идет под мотором? Неужели испугался идти в тумане под парусами? — спрашивает Решетько.

— Скоро и мы пойдем под мотором. Как только поворачивать, так сейчас и долой паруса. А нам вон туда идти, — показывает Ильинов в сторону круто удаляющегося к северу, за мысом Старт-Пойнт, берега.

Каримов опускает бинокль и говорит:

— «Кальмар» идет под мотором, потому что идет с «Барнаулом», шел бы один, так, конечно, Александр Александрович не убирал бы парусов.

«Нет, — думаю я, — паруса убирать пока не будем, да и незачем, ветер хороший, видимость тоже. Начнет темнеть — уберем».

Но вот и точка поворота. Вызываем команду наверх, и Мельников начинает поворот. Куда девалась прежняя мешковатость, растерянность, незнание снастей и маневров? Люди работают четко, быстро и весело.

И хотя впереди им предстоит еще много работы, пока они сдадут настоящий экзамен на право называться моряками советского парусного флота, с ними уже не страшно выходить в океан.

Поворот проходит гладко, без задержек. Часа через два, с наступлением сумерек, уберем паруса и ночевать уже будем в порту.

Темнеет. На фоне берега, в глубине обширной бухты, один за другим вспыхивают огоньки. Чуть левее нашего курса зажигается маяк. Входя в аванпорт, мы должны оставить его справа. Круче к ветру уже идти нельзя. Убираем паруса и пускаем мотор. После длительного перерыва ровно и четко начинает работать двигатель. Жорницкий с видом именинника поднимается на полуют и облокачивается о поручни.

— Все-таки без машины не обошлись, — обращается он к Мельникову.

Александр Семенович усмехается.

— Да нет, просто решили немного прокрутить твой «сверхмощный» двигатель. А то он, чего доброго, совсем заржавеет, и придется его капитально ремонтировать, — шутит Мельников.

Жорницкий, чтобы перевести разговор, обращается ко мне и спрашивает, будем ли мы заходить ночью в порт или будем ждать на якоре у входа.

— Если лоцман встретит, зайдем, — отвечаю. Я понимаю Жорницкого, ему досталось за последние дни, так как Мельников не пропускал ни одного случая, чтобы не подтрунить над ним. Даже в очередном номере стенной газеты был помещен дружеский шарж на наших механиков. На этом неплохо сделанном Рогалевым рисунке были изображены механики, с тоской смотрящие на наполненные ветром паруса и говорящие друг другу:

«Неужели он не перестанет дуть?»

«Придется переконструировать мотор и сделать от него привод к мясорубке на камбузе. Больше, кажется, ему нет здесь применения».

Эта карикатура вызвала много шуток. Буйвал смеялся вместе со всеми, но Жорницкого она, кажется, сильно задела. А сейчас Павел Емельянович вновь чувствует себя отлично.

Около 23 часов подходим к проходу между волноломами. Лоцманского катера не видно, и я решаю идти в аванпорт, чтобы стать там на ночь на якорь. Проход неширок, каких-нибудь 80 метров. Вспыхивающий яркий свет маяка у входа слепит глаза и мешает ориентироваться. Когда свет гаснет, совершенно ничего не видно. Сбавляем ход до малого и осторожно двигаемся вперед.

Неожиданно справа, на высокой горе, смутные очертания которой черной массой проектируются на фоне звездного неба, начинает мигать прожектор. Луч направлен на нас. Совершенно очевидно, что это сигнальный пост и что он что-то запрашивает. Прошу Мельникова разобраться, в чем дело, а сам продолжаю следить за движением судна, стараясь держаться ближе к маяку. Другую сторону прохода видно плохо.

Мельников читает то, что передает прожектор, и говорит:

— Спрашивают, какое судно, откуда и куда идем.

— Пишите: «Советская шхуна „Коралл“. Лиепая — Владивосток, последний порт захода — Висмар. В Плимуте будем брать топливо, продовольствие и воду».

Мельников нажимает ключ клотиковой лампочки и начинает медленно «писать». Он еще не успевает окончить, как мы минуем маяк и входим в аванпорт. Навстречу быстро бегут огоньки лоцманского катера. Останавливаю машину и посылаю Каримова на палубу встретить лоцмана. Нужды в нем уже нет, но порядок есть порядок.

Лоцман поднимается на борт и направляется к корме.

После обычных приветствий и вопросов о длине судна, глубине осадки и т. д. лоцман, высокий, крепкий, худощавый мужчина, спрашивает:

— Куда идет судно?

— Владивосток, — отвечаю я.

Лоцман переспрашивает, я повторяю. Тогда, немного помолчав, он произносит:

— Прошу прощения, что беспокою господина капитана, но в наше время очень странно видеть парусное судно, идущее в такой далекий вояж. Тем более, — немного подумав, добавляет он, — русское парусное судно. Русские ведь мало плавают под парусами.

— Ну, ничего, скоро вам придется вводить в гавань очень много русских парусников, — шучу я. — В течение ближайших лет много их будет идти этим же путем. Да зачем далеко ходить, — я показываю в сторону моря, где на горизонте видны огни «Барнаула» и «Кальмара», — там идет еще один русский парусник, и он также пойдет на Дальний Восток.

— О, это очень хорошо, — кивает головой лоцман, — нет лучшей школы для моряков, чем плавание под парусами. Тот не моряк и недостоин звания «летучей рыбы», кто не ходил под парусами в дальние вояжи. — И, немного помолчав, добавляет: — Мистер Джон Бейдл искренне удивится, а он удивляется очень редко. — И тут же поясняет: — Мистер Бейдл — старый лоцман и бывший капитан парусного клипера. Он сейчас там, на лоцманском катере, пошел встречать те корабли. Но он не знает, что там тоже есть парусник, и тем более не предполагает, что это русский. Когда мы подошли к вашему борту, он, увидев ваши мачты, определил, что это швед, и удивился, так как уже очень давно шведские парусники не ходят так далеко. Хотел бы я видеть его лицо, когда он будет здороваться с вашим капитаном и узнает, что капитан русский, — смеется лоцман. Я тоже смеюсь, представляя себе диалог удивленного лоцмана с неразговорчивым Мельдером.

Медленно, малым ходом двигаемся по обширному аванпорту. В Плимуте я не был очень давно, пожалуй, лет пятнадцать, и теперь с интересом оглядываюсь по сторонам. Ночная темнота скрывает все вокруг. Однако бросается в глаза бедность освещения города, только вдоль берега ряд ярких огней, дальше все тонет во мраке, и лишь изредка кое-где горят уличные фонари. Смотрю на часы. Скоро полночь. Правда, англичане, а особенно жители таких провинциальных, хотя и больших городов, ложатся спать очень рано — часов в 10 вечера, но все же освещение на улицах прежде оставалось. Теперь его почти не видно.

Справа над горой, с которой мигал прожектор, много красных огней, это, очевидно, огни на верхушках радарных установок и радиомачт, предупреждающие об опасности пролетающие самолеты. Но вот что это за красные огни, висящие в воздухе над ярко освещенными корпусами каких-то многочисленных судов, занимающих почти всю правую сторону аванпорта и мимо которых, судя по нашему курсу, мы должны пройти?

— Однако сколько здесь американцев! Что же это — английский или американский порт? — В голосе Мельникова звучит ирония.

— Почему вы решили, что это американцы? — поворачиваюсь я к нему.

— Да вот видите, они держат на мачтах красные огни. Эту моду они завели еще во время войны. Теперь их легко узнать.

Я не спорю. Александр Семенович в течение всей войны плавал между портами Дальнего Востока и Америкой. Я в это время находился на Балтике и этих «мод» американцев, конечно, не знаю.

Неожиданно с одного из судов, стоящих под красным фонарем, в «Коралл» ударяет яркий, слепящий луч прожектора. Он деловито ощупывает сразу ставшую сияющей шхуну.

— Гот дам, — чертыхается лоцман и ставит ручку машинного телеграфа на «стоп». Луч слепит беспощадно и идти наугад опасно. Ощупав всю шхуну от носа до кормы и от ватерлинии до топов мачт, луч исчезает. Некоторое время, ослепленные ярким светом, мы ничего не видим перед собой. Затем постепенно начинают различаться огни стоящих на якоре судов, потом огни города и, наконец, темный силуэт горы с красными огнями над ней. Лоцман дает ход. Медленно двигаемся дальше, обходя американские суда. Непонятно, кто же здесь хозяева — англичане или эти люди на судах под красными огнями, которые не считаются ни с безопасностью другого судна, ни с лоцманом на его борту?

Миновав группу судов с красными огнями, приближаемся к огромному силуэту корабля, стоящего без огней. Даем задний ход и ровно в 0 часов 21 мая отдаем якорь. От Висмара по лагу пройдено 780 миль. Отсюда начнется настоящее океанское плавание вдали от берегов.

Лоцман прощается и, очевидно, не в силах забыть обидного осмотра, что-то ворча себе под нос, спускается на палубу. Через несколько минут подбегает катер и увозит его.

В проход между волноломами медленно входят огни «Барнаула» и «Кальмара».

«Ворота океана»

Начинает светать. Бледнеют красные огни на радарных мачтах и судах, стоящих в аванпорту. Резче проступают очертания гор на берегу и силуэты кораблей. К своему удивлению, в нашем соседе, который ночью не имел ни одного огня, узнаю английский гидроавианосец «Альбатрос». Его характерный корпус очень трудно спутать с каким-либо другим. Но в каком он виде! Он весь оборжавел, вооружение снято, на трубе глухая крышка из досок и брезента. Совершенно очевидно, что судьба судна решена и оно предназначено на слом.

Вот уже ясно вырисовываются американские корабли, которые так бесцеремонно рассматривали нас ночью. Их восемь: два крейсера, четыре эсминца и два громадных военных транспорта, а между ними и нами стоит большой танкер постройки прошедшей войны, что видно по его корпусу и сильному зенитному вооружению. Какова его национальная принадлежность, определить трудно, потому что флага на танкере нет.

Аванпорт очень велик. Его образуют три отдельных волнолома, преграждающих доступ океанской зыби в обширную естественную бухту, окаймленную невысокими горами и со всех сторон окруженную старинными фортами и цитаделями.

Эта обширная удобная бухта, на берегу которой стоит Плимут и дальше, в устье реки Теймар, — Девонпорт, издавна использовалась английскими судовладельцами и «рыцарями легкой наживы».

У причалов Плимута начинали свои разбойничьи набеги английские пираты Френсис Дрейк и Томас Кавендиш, вначале просто морские разбойники-корсары, действовавшие с разрешения правительства и платившие ему определенный процент с награбленных ценностей и имущества, а впоследствии адмиралы английского королевского флота. Отсюда они ходили к берегам Индии, Мексики, Перу. Смерть и разорение несли они повсюду, и смена черного пиратского флага («Веселого Роджерса») на английский королевский штандарт («Юнион Джек») не изменила характера их деятельности. В руках судовладельцев Южной Англии сосредоточилась монополия «торговли» с заокеанскими странами и транспортировка грузов в Европе. Как и многие другие города, Плимут получил право доставлять негров — «черную кость» в Америку и на острова Антильского архипелага.

Основой своего благосостояния Плимут обязан работорговле. В трюмах английских кораблей побывали многие тысячи негров. Часть из них была продана в рабство, а часть нашла свою смерть в этих плавучих тюрьмах.

Огромные сокровища, добытые за пределами Англии путем порабощения туземцев и морского грабежа, доставлялись в Плимут и другие портовые города Англии и превращались в капитал.

Один за другим гаснут огни в городе и на стоящих на якоре судах. Сквозь утренний туман все рельефнее проступают очертания окружающих рейд гор и городских построек в глубине бухты. Все серо здесь, как бы посыпано пеплом. Старые бастионы у подножия гор, городские здания, причалы, улицы — все подернуто серой вуалью. В течение нескольких столетий англичане использовали для строительства местный известняк, и его хмурый серый цвет стал господствующим в этом городе, названном «воротами океана».

Здесь все застыло в состоянии вековой давности, и кажется: еще пронесутся века над этим городом, и все так же будет стоять он нагромождением серых домов и бастионов, и так же медленно и тягуче будет протекать жизнь его обитателей. Видимость прежнего величия в неприкосновенности внешнего вида и уклада жизни вековой давности.

Я стою на корме и смотрю на город.

— Скучный какой-то город, — замечает Мельников, стоящий около меня. — Серый сам и стоит на серых скалах, и все кругом, даже небо и то серое.

— Да, скучноватая картина, — соглашаюсь я. — В Девонпорте, там, дальше, должно быть, немного оживленнее. Большие заводы, первоклассный порт. А здесь — здесь Англия середины прошлого столетия, чопорная старая Англия.

Мельников показывает в сторону выхода из Девонпорта. Один за другим из-за старого бастиона в строю кильватера выходят новенькие сторожевые корабли. Хотя они довольно далеко от нас, но мы совершенно ясно видим, что все четыре появившиеся из-за бастиона корабля идут под красными флагами. Беру бинокль: нет никакого сомнения, это турецкие флаги.

— А суда-то новенькие и явно английского типа, — говорит Мельников.

— Верно, — говорю я. — А вот и пятый показался. Сколько же их будет?

— Да уж наверное не меньше десятка. Вооружают турок потихоньку.

Турецкие суда проходят через аванпорт, салютуя флагами американским кораблям, которые, кстати сказать, даже не считают нужным ответить им. Минуя волнолом, корабли выходят в море и скрываются в утренней дымке.

Первые лучи восходящего солнца золотят верхушку горы и установленные на ней высокие решетчатые мачты. Рейд еще в тени, и предутренний ветерок забирается за воротник и заставляет поеживаться.

Спускаюсь вниз и начинаю готовить документы. Сегодня нужно успеть оформить приход, сделать необходимые заявки, добиться получения компасного мастера и девиатора (чтобы установить компас в более удобном для работы месте — на крыше рулевой рубки), составить и отослать в наше консульство в Лондоне рейсовое донесение за проделанный переход. Словом, дел много.

Около девяти часов утра я слышу, как под бортом пыхтит катер. Затем раздается стук в дверь, и ко мне в каюту входят трое англичан: представитель портовых властей, таможенный чиновник и агент, обслуживающий наши суда в портах Плимут и Девонпорт. Оформление прихода занимает около часа. После этого предъявляю агенту заявки «Коралла» на топливо, воду и продовольствие и заказ на компасного мастера. Просмотрев заявки, он предлагает проехать с ним в контору. Насчет компасного мастера обещает «выяснить возможности».

Все вместе выходим на палубу. Отдаю приказания Мельникову о судовых работах на сегодня, и я готов. Спускаемся в катер. Рулевой и моторист с интересом разглядывают меня. У обоих в зубах наши советские папиросы «Казбек». Очевидно, пока мы сидели в каюте, они уже побывали на борту шхуны и познакомились с командой. Фыркая и чихая, мотор начинает работать. Отходим от борта и идем к городу. Поворачиваюсь к корме и придирчиво рассматриваю «Коралл» издали. Все как будто в порядке.

Еще пять минут, и, пройдя узкий вход во внутреннюю гавань, катер швартуется к обросшим водорослями ступенькам длинной каменной лестницы, ведущей на стенку. Сейчас отлив, кое-где обнажилось дно, и воздух насыщен нестерпимым запахом разлагающихся водорослей и гниющих отбросов. Поднимаемся наверх. Широкие ступеньки покрыты выбоинами, заполненными водой. Над лестницей в стенку вделана мемориальная доска. На ней написано, что в 1788 году отсюда отправлено первое судно с переселенцами в Австралию.

Что это были за «переселенцы», совершенно ясно. Долгое время Австралия служила местом пожизненной ссылки, и под переселенцами нужно понимать каторжан. Вскоре мое внимание привлекает вывеска на одном из домов — «Бординг-хауз „Золотая корона“» значится на ней.

Бординг-хауз — гостиница с пансионом для моряков, закончивших рейс, получивших расчет и ожидающих найма на другое судно. В былые времена около бординг-хаузов всегда царило оживление. Здесь можно было увидеть и подвыпивших моряков, и ловких, пронырливых вербовщиков, рассказывающих о райских условиях службы на какой-нибудь утлой посудине, и просто любителей покутить на чужой счет.

Обычно по утрам отсюда тянулись унылые вереницы моряков, завербованных накануне. Без единого пенса в кармане, с тяжелой после попойки головой, неся за плечами «ослиный завтрак»[5], чтобы начать новое плавание на старом, полуразвалившемся судне, брели они в порт. А после тяжелого плавания их снова ждал бординг-хауз в каком-нибудь порту, снова короткий разгул, вербовщики и новое плавание.

Сейчас около бординг-хауза пустынно и тихо. Только у входа в полном одиночестве сидит на раскладной скамеечке старый, дряхлый моряк с короткой трубкой в зубах и невидящими глазами смотрит перед собой. Кто он? Привратник ли, взятый хозяином из отплававших свой век моряков; последний ли жилец этого заведения, который за долгую трудовую жизнь только и скопил на старость в бординг-хаузе? Его худую шею прикрывает потертый старенький шарфик, а куртка морского образца усеяна бесчисленным количеством хитроумных заплат. Брюки под стать куртке, ботинки на толстенной подошве тоже латаны, а на голове совсем ветхая фуражка, надвинутая на самые брови.

Проходим еще немного, и вот мы в конторе агента. Небольшое скромное помещение с несколькими клерками и пышная вывеска на фронтоне дома. Агент, принимая заказ, то и дело жалуется на застой в делах. На заявке на продовольствие он делает отметку о том, что русский капитан должен подробно написать, для чего ему нужно иметь именно такое количество. Вспоминаю, что в Англии до сих пор карточки на все виды продовольствия и на подавляющее большинство промышленных товаров. Правда, на «черном рынке» можно достать все что угодно, и этот же самый агент по другим расценкам доставит все заказанное без всяких разрешений. Оформив все бумаги, по указанному агентом адресу направляюсь в магазин морских пособий, где, возможно, удастся получить и компасного мастера.

В минувшую войну город довольно сильно пострадал от воздушных налетов. Целые кварталы сметены с лица земли. Сейчас руины убраны, и остались громадные пустыри, усыпанные серым щебнем. Зелени очень мало. В городе только один парк на горе, возвышающейся напротив входа в бухту. Среди уцелевших зданий преобладает старинный стиль архитектуры. Улицы узкие и кривые. Костюмы встречных скромны, лица усталые. Пять с половиной лет войны и воздушных бомбежек не прошли бесследно.

Вполне уверенный вид имеют только многочисленные американские моряки, в полной форме прогуливающиеся по улицам. Их много. Вот навстречу мне идет целая ватага матросов. Они громко смеются, в зубах у них сигареты, карманы набиты шоколадом и жевательной резинкой. Подходя к указанному мне агентом магазину, вижу пьяного американского матроса, шагающего по середине мостовой в обнимку с девушкой. Да, до войны в Англии так не ходили…

Небольшая витрина нужного мне магазина завалена всевозможными морскими принадлежностями. Тускло поблескивают какие-то старинные компасы, секстанты, термометры, астролябии, здесь же выставлены морские непромокаемые штормовые куртки, зюйдвестки, сапоги. На синем свитере лежит трубка и особый непромокаемый кисет. Около — несколько морских лоций.

Толкаю дверь, над головой дребезжит звонок, делаю два шага вниз по ступенькам и оглядываюсь. Маленькое помещение, так же как и витрина, завалено всем, что только может потребоваться моряку. Небольшой полированный прилавок разделяет комнату пополам.

На звук дверного звонка открывается дверь, ведущая, очевидно, в жилые комнаты, и из нее выходит маленький худенький старичок, чрезвычайно опрятно, но бедно одетый. Его розовое дряблое личико подпирает твердый высокий крахмальный воротничок. На покатых плечах потертая визитка красно-коричневого цвета, узкие брюки, несмотря на аккуратно заглаженную складку, мешочками свисают около колен и сзади, ботинки на толстой подошве, какие носят в Англии малосостоятельные люди. На голове черный старенький котелок, немного великоватый и надвинутый на уши.

Быстрой, семенящей походкой старичок выходит из-за прилавка и идет навстречу. Комната мала — и, сделав два-три шага, он уже около меня. Приветливо улыбаясь, обнажая аккуратные фарфоровые зубы, он представляется: мистер Симпсон.

Мой ответ — капитан советской шхуны «Коралл» — вызывает целый поток приветливых выражений, вопросов и пожеланий. Старичок говорит очень быстро, суетливо двигая руками, все время улыбаясь и заглядывая в глаза. У него резко выраженный акцент кокни[6], жителя населенного беднотой Ист-Энда, и я с трудом понимаю его быструю речь. Разбираю только, что он очень рад видеть капитана русского парусника, что русские замечательные, сильные люди, что в течение всей прошедшей войны он был твердо уверен в победе русских, которых еще никто и никогда не побеждал, что в молодости он также много плавал на «чайных клиперах»[7] и что сегодня в утренних газетах уже сообщалось о приходе в порт первых советских парусных кораблей, ранее никогда не заходивших в Плимут. Он еще много говорит, суетясь и шаркая ножками, но я окончательно перестаю понимать его. Воспользовавшись небольшой паузой, прошу порекомендовать мне компасного мастера и девиатора для перестановки компаса на шхуне и уничтожения девиации.

Мистер Симпсон все так же суетливо рекомендуется компасным мастером и девиатором и выражает желание завтра же утром приступить к работе. Быстро договариваемся о сроках и стоимости работ, после чего я, попрощавшись со словоохотливым хозяином, направляюсь к себе на шхуну.

Возвращаюсь я другой дорогой. Но и здесь на моем пути все те же узкие, кривые улочки со старинными домами и усыпанными серым щебнем пустырями, все те же американские матросы. Но вот на одном углу совсем необычное зрелище: два американских полицейских в полной форме. Они стоят, заложив руки за спину, в руках у них клобы[8].

Их белые шапочки лихо заломлены набекрень, и глаза с профессиональной зоркостью следят за фигурой удаляющегося молодого англичанина в морской куртке.

Но вот передо мной открывается рейд, и я выхожу на набережную. Недалеко от стоящего на приколе гидроавианосца «Альбатрос» — танкер и несколько американских кораблей.

Катер уже ждет меня, и я испытываю огромное облегчение, ощутив под ногами палубу «Коралла».

* * *

По окончании рабочего дня несколько человек команды во главе с Буйвалом уволились на берег. К моему удивлению, еще засветло все вернулись на судно. На вопрос, почему они так рано вернулись, Григорий Федорович с усмешкой отвечает:

— Делать-то на берегу нечего. Прошлись, посмотрели немного, заглянули в магазины — там все по карточкам, зашли в кино, но с середины картины ушли. Мы смотрели какой-то американский боевик, Шарыгин насчитал около двадцати таких ударов, которыми награждали друг друга «герои» картины, что после каждого из них человек должен был бы стать в лучшем случае инвалидом второй группы, а у них даже волосы не растрепались. Как только можно показывать такую чепуху, просто не понимаю…

Через некоторое время выхожу на полуют. Густая темнота обволакивает рейд, и только на американских кораблях светятся красные огни на мачтах. Воздух насыщен влагой, и как сквозь густую вуаль, на небе проглядывают яркие звезды. Около второго трюма сидят матросы и делятся впечатлениями.

— Вот так и получилось, — ворчит Шарыгин, — шли в Англию, а попали вроде в Америку. На улицах — американская полиция, американские матросы. В лавках — американские сигареты. Товары тоже почти все американские. Автомобили — старых марок. Все по карточкам, дороговизна. В кинотеатрах — американские фильмы. Мордобой и стрельба, стрельба и мордобой.

— Ну что ж, посмотрели Англию, а теперь можно и отдохнуть, — говорит Каримов, и все расходятся.

* * *

Мимо быстро несущегося автомобиля мелькают дома, прохожие, встречные автомобили, старомодные леди с холеными, величественно шагающими на цепочках кошками, американские моряки, витрины магазинов, пустыри, полицейские в белых, лихо заломленных шапочках с клобами в руках. На машине агента едем с Мельдером в Девонпорт, где уже два дня стоит под погрузкой угля «Барнаул». Нужно побывать у Зенькова и зайти в контору топливной фирмы, уточнить заказ на топливо для «Коралла» и «Кальмара».

Машина вылетает из узких улочек города на шоссе «Си-Фронт», огибающее по берегу гору с парком. Это — излюбленное место отдыха местных богачей. Слева расстилается бухта, справа тенистые аллеи и газоны парка. Под обрывом, по краю которого идет шоссе, — купальни, курзалы, вышки для прыжков в воду. Но сегодня будний день, и здесь довольно пустынно. Вот кто-то плывет к мосткам купальни. На сине-зеленом фоне воды резко выделяется красная шапочка пловца. С высоты в прозрачной воде видно каждое его движение.

Справа в аллеях виднеются фигуры людей, спящих на скамейках. Это — безработные, для которых ночлег под крышей не по карману. Аллеи внезапно кончаются. На невысоком холме, возвышающемся среди луга, покрытого яркой зеленью, на гранитном пьедестале стоит позеленевший от времени памятник английскому мореплавателю и пирату времен королевы Елизаветы — адмиралу Френсису Дрейку. Облаченный в средневековые доспехи и шлем, он держит левую руку на эфесе меча, а правой опирается на земной шар. У подножия памятника, на скамейках, пригревшись на солнцепеке, спят безработные да несколько детей играют в песке под присмотром нянек. Луг кончается, еще несколько аллей, крутой спуск — и мы въезжаем в район доков Девонпорта. Несколько крутых поворотов по узким, вымощенным камнем улицам — проходам между складами, и вот мы у цели путешествия. Машина останавливается, и шофер показывает, куда надо пройти, объясняя, что дальше ехать нельзя.

Идем между зданиями складов и контор. У одного из складов толпятся молчаливые, хмурые докеры. Их больше полсотни. Это люди, ожидающие работы. Некоторые из них перебрасываются между собой отдельными фразами, другие ждут молча и терпеливо, держа в зубах давно пустые трубки. Когда мы равняемся с ними, из склада выходит плотный стивидор[9] с огрызком сигары в зубах и пальцем манит к себе ближайших докеров. Несколько человек направляются к нему и, остановившись, вопросительно смотрят на того, в чьих руках обед для семьи, плата за квартиру и, что греха таить, — щепотка доброго табака для изгрызенной пустой трубки.

Стивидор подходит и осматривает каждого с ног до головы, как барышник, покупающий лошадь. Наконец он выбирает одного и через плечо большим пальцем показывает в сторону склада, бесцеремонно отталкивает другого, который кажется ему недостаточно сильным и ловким, покровительственно хлопает по плечу третьего и, повернувшись на каблуках, направляется в склад. За ним идут двое счастливцев. Остальные докеры безмолвно и разочарованно смотрят им вслед.

Проходим склады и выходим на набережную. Несколько пароходов стоят под погрузкой, большая же часть причальных стенок пуста.

«Барнаул» стоит под угольным краном. Кран ковшом захватывает уголь из большого штабеля на берегу и с грохотом высыпает его в открытый люк бункера.

Мельдер смотрит на часы.

— Сейчас начнется обед, — говорит он.

Мы останавливаемся и ждем, когда кран перестанет работать, чтобы не лезть в угольную пыль.

На стенке набережной недалеко от нас лежит большой старый якорь, на нем сидит парень в морской куртке. Мельдер показывает на якорь рукой, поворачивается и идет, я иду следом за ним. Язык жестов Александра Александровича мне понятен. За всю дорогу он не проронил ни слова и после предложения обождать обеденного перерыва, кажется, больше не собирается нарушать молчание. Подходим к якорю и садимся на его гигантскую лапу. Достаю портсигар, протягиваю его Мельдеру и встречаюсь взглядом с нашим соседом, сидящим на веретене якоря. Протягиваю портсигар и ему. Он встает, берет папиросу, благодарит и, нюхая табак, с любопытством разглядывает мундштук.

В Англии не курят папирос. Большинство курит трубку, меньшинство — сигареты. Запах английского табака, приготовленного не таким, как у нас, способом, не похож на запах нашего.

Одет парень в обычный костюм английских моряков и докеров: грубая морская куртка с большими карманами, такие же брюки, крепкие поношенные ботинки и приплюснутая фуражка с большим, нависшим над глазами, потрескавшимся козырьком. Шея обернута грубым шерстяным шарфом. Лицо сильное, с широко расставленными серыми глазами. На шее, под подбородком, золотисто-рыжеватые колечки норвежской бородки. На вид ему лет двадцать пять. Загар дальних плаваний уже почти сошел с его щек.

Закуриваю и протягиваю ему спички. Он зажигает папиросу и рассматривает коробку спичек, затем спрашивает:

— Вы русские? Моряки?

— Да, — отвечаю я. — А как вы узнали?

— На спичках написано. Да и никто больше не даст безработному матросу закурить.

— Давно без работы?

— Шестой месяц. Раньше были сбережения, теперь плохо. — Помолчав, качает головой: — Очень плохо.

— Почему ушли с судна?

Он усмехается:

— Почему уходят с судов моряки? Потому, что суда перестают плавать. На этом месте перестал плавать и мой пароход. Вон он стоит. — Моряк показывает рукой в сторону.

Оборачиваюсь. Сзади нас, за большим пакгаузом, находится небольшая квадратная гавань, в которой тесно, борт к борту, сплошь занимая все пространство между причальными стенками, стоят десятка три судов различной величины. Их трубы наглухо завязаны брезентом. Палубы пусты. Это корабли, поставленные на прикол из-за отсутствия работы для них. Такие «кладбища» вполне пригодных к работе кораблей имеются во всех английских портах. Сотни пароходов стоят без движения, и тысячи моряков остались без работы.

— Который ваш? — спрашиваю я.

— Шестой с краю. Вон тот с красной трубой, «Готфорд».

Пытаюсь разглядеть пароход, но с красными трубами их несколько, да и не все ли равно который…

— Хороший корабль, — говорю я, чтобы сделать приятное своему собеседнику, ибо нет ничего приятнее для моряка, чем похвала кораблю, на котором он плавал или плавает.

— О да, — оживляется моряк. — Он делал по десять с половиной миль. Мы ходили в Южную Африку: Кейптаун — Саутгемптон. Всю войну. Последний раз мы пришли из Кейптауна в декабре прошлого года, и больше «Готфорд» никуда не ходил. Даже отсюда туда, — он машет рукой в сторону морского кладбища, — его перетащили буксиром.

Он замолкает и задумывается.

— У нас был хороший капитан. Очень хороший человек, не такой, какие бывают капитаны обычно. Он был старый человек. На этом корабле он плавал с его постройки — двенадцать лет. Он плакал, когда уходил с мостика, я сам видел, я тогда надевал чехлы наверху. У него большая семья где-то на севере. Сейчас очень много безработных капитанов. А какой у вас капитан? Хороший или нет? Так редко попадаются хорошие капитаны. У вас тоже, да?

Я отвечаю, что капитан у нас хороший, что плохих у нас почти не бывает.

— Я знаю, — говорит он, — мне говорили те из моих друзей, кто ходил во время войны в порт Мурманск. Но люди все-таки остаются людьми и хороших капитанов мало. Они все держат руку хозяев.

Я объясняю ему, что у нас хозяев нет. Он кивает головой без особой уверенности.

В это время Мельдер, не принимавший, как обычно, участия в разговоре, говорит:

— Пошли, — и показывает рукой в сторону «Барнаула», на котором уже тихо и облако угольной пыли рассеялось.

Мы встаем и прощаемся с нашим собеседником. Он крепко жмет руку и, печально улыбаясь, говорит:

— Удачи и попутного ветра.

Мы благодарим и идем к трапу «Барнаула».

Мельдер вновь нарушает молчание:

— Хороший парень!

— Да, хороший, — соглашаюсь я.

И мы поднимаемся на палубу «Барнаула», стараясь не касаться руками покрытых густым слоем угольной пыли перил.

* * *

Сегодня воскресенье. С раннего утра в аванпорту показываются небольшие яхточки и шверботы. Редкие облачка скользят по небу, гонимые свежим четырехбалльным северо-восточным ветром. На закрытом со всех сторон рейде зыби нет, и десятки суденышек, красиво накренившись, бороздят его по всем направлениям. Некоторые из них проносятся очень близко от нас, и яхтсмены, что-то крича, приветливо машут нам руками. Среди яхтсменов много девушек. Красные, белые, голубые и даже черные паруса мелькают по всему рейду.

У нас на борту нет парусной шлюпки, и матросы с завистью наблюдают за яхтами. Днем матросы и мотористы занимаются судовыми работами, по вечерам читают, играют в домино, в шахматы или, собравшись на палубе, поют под аккомпанемент мандолины и гитары. Сегодняшнее развлечение очень кстати, тем более что по случаю воскресного дня судовые работы не производятся и команда не занята.

На американских кораблях тоже спускают несколько шлюпок и пытаются ходить под парусами. Но очевидно, что этому виду спорта большого значения американцы не придают. Из четырех шлюпок удовлетворительно пошла только одна, остальные вернулись к борту кораблей. Зато непрерывным потоком везут моторные катера американских матросов на берег.

— Ну, сегодня хоть не увольняйся на берег, совсем забудешь, что находишься в Англии, — говорит Решетько, смотря на катер, переполненный американскими матросами и направляющийся к берегу.

— Сейчас бы на шлюпке походить, — мечтательно говорит Гаврилов. — Ты вот не понимаешь этого, а до чего здорово, когда свежий ветерок да хороший рулевой! Как на автомашине — вода так и мелькает.

— Качает на ней сильно, — сконфуженно произносит Решетько.

— Качает… — насмешливо тянет Гаврилов. — Эх ты, моряк!

— Ну чего пристал к человеку? — вступается Сергеев. — Не все рождаются моряками, а из Димитрия хороший моряк со временем выйдет, если он только будет плавать. Будешь, Дмитро?

— Нет, я, пожалуй, после этого рейса домой на Черниговщину. Там дела богато. Да и скучаю я по своим местам.

В 9 часов 30 минут 27 мая к «Кораллу», бодро пофыркивая, подбегает небольшой катер. Развернувшись и отработав задним ходом, он швартуется к нашему борту. На корме катера все в том же черном котелке и поношенной визитке стоит мистер Симпсон. Заботливо поддерживаемый Ильиновым и Решетько, он тяжело поднимается по штормтрапу на палубу «Коралла». Отдышавшись и поздоровавшись со мной, он вместе с Каримовым приступает к работе. Часа через полтора Александр Иванович докладывает, что установка компаса закончена. Снимаемся с якоря и идем на середину аванпорта для определения и уничтожения девиации.

Весеннее солнце ослепительно блестит, отражаясь тысячами ярких бликов в ряби на воде. С берега налетают порывы ветра, играя нашим кормовым флагом. Мы на середине аванпорта, маневрируем, определяя и уничтожая девиацию. Словоохотливый мистер Симпсон устал, его маленькая сухонькая фигурка выглядит еще меньше, но он усиленно бодрится и все время старается показать, что он еще совсем лихой моряк и палуба — вполне привычное и удобное для него место.

Работая, он непрерывно рассказывает Каримову о разных плаваниях, всяких происшествиях на судах времен парусного флота, известных капитанах и так далее. Он часто перебивает самого себя и совершенно не смущается тем, что большую часть его рассказов Каримов не понимает.

— Хотите, я расскажу вам о плавании «чайных клиперов» и клиперов, возивших шерсть из Австралии? Вы знаете, какие премии платили фирмы капитану, приведшему первое судно в сезоне? — И он начинает быстро и оживленно рассказывать, одновременно посматривая на компас, передвигая магниты и командуя рулевому.

Когда работы закончены, мы направляемся мимо места своей прежней якорной стоянки во внутреннюю гавань Плимута для приемки топлива, пресной воды и продовольствия. Завтра мы должны выйти в океан и идти на остров Мадейра. Завтра начнется первый океанский переход.

Около входа в гавань нас поджидает лоцманский катер. Принимаем лоцмана и пересаживаем совершенно усталого мистера Симпсона на катер. На прощанье он крепко жмет мне руку, улыбается, обнажая фарфоровые зубы, оживленно говорит, желая счастливого плавания и всяких удач, но его маленькие выцветшие глазки смотрят печально и серьезно.

Проходим узкие ворота и по каналу идем к месту приемки топлива. Нас уже ожидают. На берегу суетятся рабочие, налаживая длинный гибкий шланг для подачи топлива. Рядом стоит большая автомашина — цистерна с пресной водой, около нее тоже приготовлен длинный шланг. Немного дальше — крытая грузовая машина с продовольствием для нас.

Через два часа все готово, мы выходим в аванпорт и становимся на якорь на прежнем месте, недалеко от «Альбатроса».

Наступает вечер. На судне кипит работа. Команда под руководством Мельникова готовит корабль к выходу в море. Все крепится по-походному, разбираются и проверяются снасти, туго зашнуровываются чехлы на спасательном вельботе и рабочей шлюпке, укладывается поудобнее и сортируется полученное продовольствие. В машине тоже возятся механики, проверяя и подготавливая двигатель. До ближайшего порта Фуншал на острове Мадейра более 1200 миль, а какие погоды ждут «Коралл» впереди, никому не известно.

Внимательно перечитываю еще раз лоцию Бискайского залива. Чем встретит нас этот грозный залив, известный морякам всех стран мира? Вдаваясь в берега Европы глубокой подковой, открытой в сторону северной части Атлантического океана, этот залив пользуется дурной славой гнезда штормов.

Океанская зыбь, гонимая ветрами, заходя в залив, образует неправильные высокие и крутые волны — «толчею», как говорят моряки, представляющую опасность не только для малых, но и для крупных кораблей. Даже при высоком давлении и хорошей погоде может неожиданно налететь галерна[10] и наделать нам много хлопот. Завтра перед выходом проверим еще раз все судно. Лишняя проверка не мешает.

По пути фрегата «Паллада»

В пепельно-серой мгле, постепенно скрываясь, тает за кормой Плимут со своими старинными фортами и лесом мачт американских кораблей между ними.

Дует сильный попутный ветер. Поставив все паруса, «Коралл» стремительно мчится на юг. Слева, немного позади, чуть накренившись и распустив огромные крылья белоснежных парусов, будто птица в полете, скользит по волнам «Кальмар». Под его носом вскипает, поднимаясь почти до бушприта, и опадает пенный бурун. Вдали виднеется смутный силуэт «Барнаула».

Сегодня с утра началось оформление выхода. Стараясь не упустить хорошего попутного ветра, задувшего с утра и обещавшего благоприятные условия плавания, мы делали все, что от нас зависело, чтобы ускорить оформление, но, несмотря на это, только к 15 часам смогли сняться с якоря и, предводительствуемые «Барнаулом», вышли из ворот аванпорта.

Оформивший отход английский офицер, подтянутый и худощавый, покидая судно и поглядывая на наши мачты и подготовленные к постановке паруса, говорит:

— Сегодня очень хороший ветер, Англия провожает вас хорошей погодой. Желаю счастливого плавания.

Сейчас же по выходе из ворот аванпорта мы начали постановку всех парусов.

Труднее всего было поставить брифок. С тревогой смотрел я на работавших в тяжелых, непривычных условиях на брифок-рее Каримова, Сергеева и Рогалева. Сильный ветер рвал из рук парус и, завывая в снастях, раскачивал людей на пертах.

Но все прошло гладко. Закончив постановку парусов и выключив мотор, «Коралл», кренясь, зарывая в воду подветренный борт и быстро набирая скорость, начал обгонять «Барнаул». Когда оба судна поравнялись, над мостиком «Барнаула» взвился сигнал: «Желаю счастливого плавания. До встречи на острове Мадейра».

И вот скрывается за кормой «Барнаул». Впереди тяжелые волны, увенчанные пенистыми гребнями, бесконечными грядами катятся к горизонту.

Втроем, с Мельниковым и Каримовым, стоим на полуюте и смотрим вперед.

Перед нами широкие просторы Атлантического океана: наступила пора суровых испытаний, проверки знаний и выдержки, силы, ловкости и умения — всего того, что успела усвоить команда за период плавания в европейских морях.

«Что ожидает „Коралл“ впереди, в долгом плавании через Атлантику? Как будет вести себя в часы грозных непогод команда, только-только привыкающая к парусам? Как перенесет шхуна возможные штормы и ураганы? Как встретит нас овеянный грозной славой Бискай?» — Такие мысли теснились в моей голове, и я снова и снова старался припомнить, все ли сделано для подготовки судна и команды к океанскому переходу и не забыто ли что-нибудь.

Мысль о том, что команда уже показала свое умение работать с парусами и что беспокоиться нечего, немедленно вытеснялась другой, тревожной мыслью: но ведь то были моря, а здесь океан, ни одного еще шторма не встретил «Коралл» на своем пути и не сдал еще экзамена на аттестат зрелости в условиях океанского плавания. Внимательно смотрю на небо. Низкие черно-серые облака, гонимые семибалльным ветром, быстро несутся по серому небу, обгоняя «Коралл», но барометр стоит высоко и метеостанции не передают штормовых предупреждений. Впереди бесконечная даль, покрытая пенными, серыми гребнями, и на многие тысячи миль до самого берега закованной льдом Антарктиды — никакой земли, кроме отдельных небольших островков, к одному из которых мы сейчас держим путь.

Океан… Сердце какого моряка не забьется учащенно, радостно и тревожно при одной мысли о тебе!

А мы, мы стоим на пороге Атлантики. Завтра на рассвете пройдем остров Ушант, который со своим полосатым маяком проводил не одно поколение моряков в заокеанские рейсы, и пойдем все дальше на юг по пути отважных мореходов нашей Родины, прокладывавших для человечества новые морские пути в Атлантическом и Тихом океанах и под всеми созвездиями нашей планеты пронесших русский морской флаг.

Имена русских моряков-первооткрывателей и их кораблей можно встретить на морских картах всех районов земного шара. Только за первую половину XIX века русские моряки совершили 36 кругосветных плаваний — в два раза больше, чем англичане и французы, вместе взятые. В этот же период русскими был открыт последний, до того еще не известный континент — Антарктида.

Отрываюсь от своих размышлений. Мельников уже ушел в рулевую рубку. Недалеко от меня стоят Каримов и Сухетский. Сухетский что-то оживленно говорит. Прислушиваюсь:

— …Он очень любил море. Послушай, как он писал об океане. — И Сухетский читает на память стихи. С первых строк узнаю отрывок из стихотворения «Океан» капитана дальнего плавания Дмитрия Афанасьевича Лухманова:

…Я видал океан, истомленный жарой

И охваченный сонною негой,

Я видал его хмурой холодной порой,

Засыпаемый хлопьями снега.

Я видал его в страшные бури и в штиль,

Днем и ночью, зимою и летом.

Нас связали с ним сказки исплаванных миль,

Океан меня сделал поэтом.

И покуда живу, и покуда дышу,

Океанский простор не забуду.

Его шум, его запах я в сердце ношу,

Он со мною всегда и повсюду.

Сухетский замолкает. Наступает длинная пауза, потом Каримов медленно говорит:

— Написано здорово. Видно, что он очень любил море и, главное, понимал его. Да и как не любить его? — Он окидывает взглядом широкий горизонт изрытого волнами океана.

Смотрю на обоих, и мне ясно, что ими владеет то же настроение, что и мной. «Они настоящие моряки, и с такими людьми плавать можно», — удовлетворенно думаю я, и на сердце делается спокойно.

К утру 29 мая ветер немного стих. Но «Коралл» по-прежнему, неся все паруса, легко делает по восьми миль в час. На горизонте никого не видно. «Кальмар» ночью отстал или разошелся с нами, и безграничная пустыня океана окружает нас со всех сторон. Мы уже вступили в воды Бискайского залива, он сравнительно приветлив и спокойно встречает нас. По серому небу несутся тучи, пенятся гребни волн, вкатываясь каскадами на палубу подветренного борта, но барограф чертит ровную прямую линию, и ничто не предвещает ухудшения погоды.

Однако пройти Бискай нужно как можно скорее. Никто не может поручиться, что внезапно не появится какой-нибудь из его многочисленных неприятных сюрпризов. И мы спешим. Только пройдя мыс Финистерре — северо-западную оконечность Пиренейского полуострова, — можно быть спокойным.

Свободные от вахты матросы сидят на комингсе второго трюма и оживленно беседуют.

Сухетский с Пажинским заперлись в кают-компании и готовят новый номер стенной газеты — «океанский», как они его называют. Работа кипит.

Сергеев с Гавриловым заняты починкой мягких кранцев. Гаврилов, обращаясь к сидящему около них Быкову, тоном учителя объясняет ему способы починки кранцев. Быков великолепно знает все сам и только отмахивается.

— Вот и учи такого, — с притворным возмущением произносит Гаврилов. — Я тебя в люди хочу вывести, матросом хочу сделать, а не то пропадешь ты со своими кастрюлями. Будешь стараться понять, может быть, через полгода научишься. Верно, боцман? — обращается он к Сергееву. — Конечно, кастрюльки по плите двигать — не кранцы плести, но попробовать научить можно.

— Ты еще в школе двойки получал, когда я кранцы плел, — возмущается наконец Быков.

— Рассердился, значит, понятливый, — торжественно произносит Гаврилов, и они оба весело смеются.

К вечеру 29 мая ветер вновь засвежел. Круто кренясь на попутной волне, «Коралл» быстро идет вперед. Пасмурный горизонт резко очерчен. Видимость очень хорошая, вокруг никого, и только волны, вздымаясь длинными грядами с белым буруном на вершине, провожают нас. Взлетает вверх корма на гребне волны, круто кренится шхуна, с шумом и плеском уходит в воду правый подветренный борт, пенные потоки заливают палубу, и низко, почти к самой вспененной поверхности моря, склоняется бушприт. Потоки воды, покрывая фальшборт, наполняют палубу и добираются до средины судна. Комингс трюма, как остров, возвышается над вспененной водой. Застигнутый волной Пажинский, шедший от полубака на корму, вскакивает на комингс, отряхивая промокшие выше колен брюки.

Стоящий на трюме Сергеев сердито кричит:

— Сколько раз нужно говорить, нельзя ходить по подветренному борту! Смоет, потом лови. Ох уж эти мне механики…

Пажинский что-то смущенно отвечает, оправдываясь. Свист ветра и шум воды заглушают его слова.

Но вот «Коралл» плавно поднимается. Потоки воды устремляются в штормовые шпигаты, и волна, как бы выскочив из-под киля шхуны, отходит вправо, обгоняя судно. Ее задняя поверхность поката и сплошь покрыта причудливыми узорами пены. А слева над кормой, закрывая горизонт, уже вздымает белую гриву следующая волна. С громким шипением на ее вершине опрокидывается гребень и пенным каскадом устремляется на судно. Кажется, все, что есть на палубе, будет сметено в воду. Но вновь взлетает вверх корма, и пенный гребень ныряет под судно. Вот уже и эта волна, увенчанная пеной, выскакивает из-под правого борта. И так без конца. Неутомимый океан гонит волны одну за другой. Свистит ветер, и до самого горизонта за кормой вздымаются и обрушиваются белые гребни.

Далеко слева и впереди от курса на горизонте показывается силуэт большого судна. Форма его какая-то странная — передняя часть похожа на обычный большой океанский пароход, а корма, украшенная ажурными фермами, обрублена и напоминает очертания плавучего дока. Странное судно идет наперерез нашему курсу. Подзываю Каримова и приказываю поднять кормовой флаг. При встречах в океане вдали от берегов моряки с незапамятных времен приветствуют друг друга приспусканием кормового флага. Но в пустынных водных просторах кормовой флаг обычно не несут и поднимают его лишь при появлении на горизонте другого судна или при приближении к берегам.

Флаг поднят и трепещет по ветру. Суда продолжают сближаться. Поведение встречного судна начинает меня беспокоить. Пеленг не меняется, а это первый признак того, что суда сойдутся в одной точке и может произойти столкновение. Внимательно вглядываюсь. В бинокль отчетливо видны надстройки и палуба, людей не видно. Судя по курсу, эта нескладная громадина идет из района Бордо в Южную Америку.

— Похоже на большой морской паром или на плавучую мастерскую, — говорит около меня Каримов. — Что это за пестрый флаг у него на корме? Никак не могу разобрать. Ветер держит его перпендикулярно к нам.

Но меня тревожит другое. По существующим международным правилам предупреждения столкновения судов в море пароход должен уступить нам дорогу: во-первых, мы идем под парусами, и любое судно, идущее под механическим двигателем, обязано уступить дорогу в море парусному судну, которому значительно труднее маневрировать, чем пароходу или теплоходу, во-вторых, он видит левый борт «Коралла» и показывает ему свой правый, а каждое судно, видящее идущее наперерез ему другое судно справа от себя, обязано уступить дорогу, замедлив ход или повернув под корму встречного судна.

Но этот пароход продолжает идти, не меняя ни курса, ни скорости. По тем же международным правилам, судно, которому должны уступить дорогу, в данном случае «Коралл», не имеет права менять курс или скорость, чтобы не сбить с толку судно, уступающее дорогу.

Складывающееся положение не нравится мне все больше и больше. Пароход приближается, и теперь уже ясно, что если один из нас не изменит курса или скорости, то столкновение неизбежно. Уменьшить скорость или менять курс «Кораллу» нельзя, так как в этом случае последствия столкновения, если оно произойдет, лягут целиком на «Коралл», как нарушивший международные правила. Все это так, но встречный пароход, очевидно, мало интересуется правилами. Столкновение с «Кораллом» ему не страшно, он настолько больше шхуны, что может взять ее к себе на палубу, и он продолжает идти своим курсом.

Проходит еще десять минут, больше медлить нельзя. Уменьшить ход мы сразу не сможем, а повернуть еще можно. Будет ли после поворота столкновение или нет, это еще неизвестно, а вот если не поворачивать, то будет обязательно.

Быстро поворачиваюсь к Каримову:

— Вызывайте людей к повороту!

И сейчас же раздается его голос:

— Пошел все наверх! К повороту на ветер по местам стоять!

Пока я поднимаюсь на надстройку, чтобы оттуда командовать маневром, все уже на местах. С надстройки пароход кажется еще ближе. Невооруженным глазом видно, что его палубы по-прежнему пусты. Теперь дорога каждая минута, и мы начинаем поворот.

Команда быстро работает, травя и подбирая концы. Послушная рулю, с выведенными из ветра носовыми парусами, шхуна круто уклоняется влево на ветер, выходя на контркурс с встречным пароходом. Он по-прежнему идет своим курсом, и на его палубах и надстройках не видно ни души. Выходим на новый курс, ставим паруса по-новому, и вот «Коралл», сильно накренившись на правый борт, вполветра расходится на встречных параллельных курсах с незнакомцем. Снова поворачиваем вправо на прежний курс и, обрезая корму встречного судна, продолжаем следовать дальше. Маневр прошел очень хорошо. На надстройку, тяжело дыша, поднимается Мельников. Он совершенно мокрый, и вода ручейками сбегает с его брюк.

— Какой-то бандит, — говорит он и переводит дух, — смотрите, и флаг убрал!

Действительно, флаг на корме парохода исчез. Хотя никто не видел, кто и когда его убрал.

— Где это вас? — спрашиваю я.

— Когда повернули, шхуну повалило, ну и черпнули бортом, а я как раз был на правом борту около брасов. Вот меня и Решетько с головой и накрыло. Ну, да это ничего, вода здесь не особенно холодная, — смеется Мельников.

Несмотря на протесты, отсылаю его переодеться.

Прошу Каримова собрать матросов и, обращаясь к ним, благодарю за отлично проведенный маневр. Говорю, что на нашем пути мы можем встретить еще много провокаций, подобных этой, и мы должны быть всегда бдительны. Отмечаю их отличную работу во время маневра, с которым они справились, как настоящие моряки-парусники.

Говорю, а сам смотрю на них, и много мыслей теснится у меня в голове.

Вот стоит Александр Васильевич Шарыгин, старый опытный моряк, пользующийся заслуженным уважением всей команды. Его ноги мокры до колен, значит, тоже не уберегся. Открытая голова серебрится сединой, загорелое мужественное лицо спокойно и внимательно. Рядом с ним — Гаврилов, широкоплечий, с кудрявыми белокурыми волосами, мокрыми прядями спадающими на лоб. Вот черноволосый, стройный Олейник, моторист, ставший матросом. Вот высокая могучая фигура Рогалева, работающего за двоих в минуту опасности. Сзади него стоит мокрый с головы до ног Решетько. Рядом с ним виднеется небольшая ловкая фигурка Пажинского, а немного в стороне с хмурым, твердо очерченным лицом, тоже весь мокрый, Сергеев. Дальше на палубе стоят Буйвал и Костев. Они тоже работали во время аврала, и оба промокли. За их спиной улыбается высокий Быков.

Сумерки сгущаются, становится совсем темно, и я отпускаю людей. Свободные от вахты матросы расходятся — кто переодеваться и сушиться, кто отдыхать. На небе сквозь редкие разрывы туч кое-где начинают проглядывать звезды.

Если тучи сплотятся и низко летят,

Скоро все ванты твои затрещат.

Если ж на части начнут разрываться,

Ставь паруса, их не стоит бояться.

— Кажется, есть такая примета, — смеется Каримов и показывает на разрывы в облаках. — Да и барометр вроде начал понемногу подниматься, — добавляет он.

— Да, такая примета есть. Погода улучшается, — соглашаюсь я и, еще немного понаблюдав за все больше и больше светлеющим небом, говорю: — Счастливой вахты. Если что-нибудь увидите, скажите. — Последнее добавляю больше для порядка, так как великолепно знаю, что Александр Иванович сделает все, что нужно, и немедленно доложит мне в случае необходимости.

Спускаюсь на палубу, прохожу на полубак и останавливаюсь около бушприта. Отбрасываемая носом судна вода с шумом расступается, и белый бурун под бушпритом то бросается вверх, когда шхуна зарывается носом, то глубоко опускается вниз, когда шхуна поднимает нос на волну. Над головой туго надутые кливера, а за спиной, закрывая остальные мачты, черная громада брифока. С наслаждением вдыхаю воздух океанских просторов, чуть-чуть пропитанный запахом соли. Вдоль борта в воде вспыхивают яркие синевато-белые огоньки, будто кто-то щедрой рукой усыпает самоцветными камнями путь корабля. Это небольшие морские животные — моллюски, вспыхивающие фосфорическим светом при внешнем раздражении. Сейчас их раздражает вода, разбрасываемая носом «Коралла».

Под всеми парусами «Коралл» продолжает идти вперед, разрезая сине-фиолетовую воду Бискайского залива. Сейчас мы проходим траверз мыса Финистерре, на расстоянии 120 миль от него. Пользуясь наконец наступившей хорошей погодой, произвожу астрономические наблюдения для определения своего места. Каримов помогает мне, замечая моменты по хронометру.

Закончив обработку наблюдений, с удовлетворением отмечаю, что воды Бискайского залива остались позади.

По-прежнему пустынны просторы океана. После встречи с пароходом-паромом, не пожелавшим уступить нам дорогу и этим нарушившим все международные правила и правила морской этики, мы не встречаем никого. Это объясняется тем, что мы, следуя наиболее выгодными для нас как для парусного судна курсами, не придерживаемся обычных торговых путей. Вообще же Атлантический океан — самый оживленный из всех океанов земного шара. До Второй мировой войны три четверти всех мировых морских грузоперевозок осуществлялось через Атлантический океан. Около одной трети мирового улова рыбы и больше половины улова ракообразных также приходилось на его долю.

Атлантический океан издавна привлекал внимание человечества. Еще за 1200 лет до нашей эры финикияне вышли на его просторы через Гибралтарский пролив. Их торговые и разбойничьи экспедиции доходили до Касситеридов, как назывались тогда Британские острова. Около 470 лет до нашей эры известный карфагенский мореплаватель Ганон, следуя вдоль побережья Африки на юг, дошел до экваториальной полосы. Греческие мореплаватели стали появляться в Атлантическом океане начиная с 330 года до нашей эры. С 210 года до нашей эры по их следам пошли римляне. Искали удачи и новых земель в океане племена норманнов, достигшие Исландии, Гренландии и Северной Америки.

На широких океанских путях долгое время шла борьба между Испанией и Португалией, между Голландией и Англией, между Англией и Францией. Корабли корсаров, берберийских пиратов, пиратствующих адмиралов королевы Елизаветы и прочих любителей легкой наживы пересекали океан из конца в конец, неся с собой смерть и разрушения. Начинаясь в различных пунктах африканского побережья, главные пути работорговли шли через Атлантический океан и сходились у голландских владений в Карибском море, в Кюрасо, признанном центре работорговли.

Свое значение важнейшей морской коммуникации океан не потерял и сейчас.

* * *

К полудню 31 мая на траверзе Лиссабона благоприятствовавший от самого Плимута ветер изменился на южный и достиг силы в восемь баллов. Попытка лавировать против ветра чуть не стоила нам спасательного вельбота.

Идя круто к ветру, «Коралл», имеющий в трюмах только 100 тонн балласта, сильно дрейфует и кренится, зарываясь бушпритом в гребни волн.

Одна из вкатившихся на палубу волн захлестнула комингс первого трюма, на котором стоит вельбот, и чуть не сорвала его с кильблоков. Однако крепления вельбота выдержали. Пришлось убрать паруса и пустить мотор. Но это ни к чему не привело. Слабый мотор оказался не в силах выгрести против волн и фактически только удерживал «Коралл» на месте. Ветер стал достигать силы девятибалльного шторма, и мы решили лечь в дрейф и переждать до ослабления ветра. Небо было покрыто редкими облачками, солнце сияло, барометр стоял высоко, и ничто не предвещало шторма. Очевидно, усиление ветра носило чисто местный характер.

Правее нас в океане находятся Азорские острова, известные еще карфагенянам и неоднократно посещавшиеся норманнами и арабами. В районе этой группы островов всегда находится область высокого давления. Вокруг нее часто образуются циклоны, устремляющиеся к северу и достигающие значительной силы. В данном случае ветер не носил характера циклона, а скорее относился к антициклоническим ветрам, обычно непродолжительным.

Поставив фор-стаксель и бизань, ложимся в дрейф, ибо лечь в дрейф на парусном судне при сильных противных ветрах, достигающих силы шторма, — очень выгодный маневр. Судно почти не теряет места, оставаясь примерно в одной точке, и не испытывает сильных напряжений, неизбежных при лавировке против ветра. Двигаясь по небольшой дуге вперед и назад, судно фактически остается на месте, имея незначительное движение по ветру.

Неожиданно с характерным свистящим шумом скользит вниз с рея брифок и со страшным грохотом заполаскивает по ветру. Шхуна сразу получает сильный крен и начинает дрейфовать по ветру. От сильных рывков брифока, площадь которого превышает 130 квадратных метров, фок-мачта сотрясается, готовая сломаться каждую минуту. Положение сразу становится очень серьезным.

Не успеваю схватить мегафон, как Каримов, бывший около меня на надстройке, пулей бросается вниз и бежит по залитой водой круто накрененной палубе к вантам фок-мачты. Выскочившие из носового кубрика Сергеев и Рогалев спешат туда же.

Команда убрать и закрепить брифок застает их уже на планшире. Быстро, часто срываясь, бежит по вздрагивающим и вибрирующим при толчках паруса вантам Александр Иванович. По вантам левого борта так же бежит Сергеев, за ним Рогалев. Остальные матросы, скользя и падая на мокрой наклоненной палубе, до середины судна покрываемой вкатывающимися волнами, быстро поднимают парус к рею, «берут его на гитовы».

После того как брифок поднят к рею, «Коралл» несколько выравнивается, но парус продолжает биться по ветру, и дрейфующая шхуна круто кренится, раскачиваясь на бортовой волне. Концы рея, выдающиеся на три метра за борт судна, то низко опускаются к пенной воде, то высоко взлетают вверх. Трудно представить, что в этих условиях человек может не только подняться на фок-мачту, но встать ногами на проволочные перты и, упираясь в рей животом, подтягивать и убирать тяжелую парусину, рвущуюся из рук и грозящую сбросить смельчака в воду или на палубу. Но Каримов, Сергеев и Рогалев не сдаются. Крепко упершись ногами в перты и продев выше локтей руки в штормовые поручни на рее, они упорно тянут и подбирают парус. Однако совершенно ясно, что работа им почти непосильна.

Даю распоряжение Мельникову, руководящему авралом, послать на брифок-рей еще двух человек, и тотчас Ильинов и Гаврилов бросаются к противоположным бортам и, добежав по вантам до рея, расходятся по пертам. Сейчас парус удается уложить и хорошо закрепить с помощью нового сезня — тонкого прочного троса, которым крепят паруса к реям. Шхуна выравнивается и снова начинает свое движение по дуге вперед и назад. Матросы разбирают спутанные водой ходовые концы снастей на палубе. Все промокли, но не чувствуют холода и, возбужденные только что миновавшей опасностью, работают быстро и напряженно.

Каримов поднимается на надстройку.

— Ну, здорово справились, — обращаюсь я к нему, — совсем марсофлотцы, ничего не скажешь. А все-таки отчего упал брифок?

— Вероятно, ослабла одна сезнь. Ветром трепало парус, сезнь лопнула, парус пошел вниз, за ней лопнули другие сезни, и в результате чуть не потеряли мачту, — говорит он.

— Сезни заменили? Крепление проверили? — спрашиваю я.

Он отвечает, что сезни заменены новыми, и крепления проверены им лично.

Немного погодя вижу, как на брифок-рей поднимается Мельников, сопровождаемый Сергеевым, и тоже проверяет крепление паруса.

К вечеру ветер стихает до пяти баллов и отходит к юго-западу. Мы снимаемся с дрейфа и продолжаем прерванный путь к острову Мадейра.

Происшествие с сорванным ветром брифоком остается в центре внимания команды, и вышедший на другое утро очередной бюллетень стенной газеты «Коралл» почти полностью посвящен ему.

Статья Буйвала начинается следующими словами автора повести «В окопах Сталинграда» В. Некрасова:

«Людей, ничего не боящихся, нет. Все боятся. Только одни теряют голову от страха, а у других, наоборот, все мобилизуется в такую минуту и мозг работает особенно остро и точно. Это и есть храбрые люди».

Дальше идет разбор действий команды.

На следующий день с утра погода продолжает улучшаться. На безоблачном небе ослепительно сияет солнце. Ветер отошел к западу и продолжает отходить через северо-запад к северу. Неся все паруса, «Коралл» со скоростью шесть-семь миль в час идет на юг. С каждой милей делается все теплее и теплее. На палубе уже появились первые любители загара, подставляющие свои белые спины лучам весеннего солнца.

Все наслаждаются солнцем и теплом, вдвойне приятным после туманов и холодных ветров Северного моря, Ла-Манша и Бискайского залива. Под бортом журчит вода, ласково обтекая корпус судна, пологая зыбь, изредка увенчанная небольшими барашками, догоняя «Коралл», мягко подталкивает его вперед. Ничто не напоминает о свистящем ветре и грозно вздымающихся валах вчерашнего дня.

Произведя астрономические наблюдения и определив свое местонахождение на полдень, связываемся по радио с «Кальмаром» и «Барнаулом». После обычных вопросов, все ли в порядке, сообщаю им свою точку и в ответ получаю их места. Мельников уходит в рубку нанести полученные данные на карту и, немного погодя, высунувшись из двери, кричит:

— Борис Дмитриевич! «Кальмар» и «Барнаул» немного правее и сзади нас, расстояние по прямой около тридцати миль. Идут вместе!

Мы сейчас проходим параллель Гибралтарского пролива, сопровождаемые относительно холодным Канарским течением, которое отделяется от Гольфстрима напротив Ла-Манша и идет на юг вдоль Пиренейского полуострова и берегов Африки, сливаясь, не доходя до островов Зеленого Мыса, с Северным экваториальным течением. Слева и впереди нас в 350 милях лежит Африка, и ее близость сказывается в сильном потеплении воздуха.

Рассчитав по карте расстояние, оставшееся до острова Мадейра, вместе с Александром Семеновичем выходим из рубки.

Часов около 14 справа по курсу над горизонтом неясными точками, принятыми нами сначала за морских птиц, показывается несколько самолетов. Они кружат на одном месте, то взмывая вверх и пропадая в синеве неба, то круто пикируя и исчезая за горизонтом. Наблюдая за ними, замечаю на четкой, ровной черте горизонта силуэт какого-то судна. Приглядевшись, узнаю характерные формы большого авианосца. Он быстро идет справа налево, пересекая наш курс, и над ним кружат самолеты, то взлетая с палубы, то опускаясь на нее снова.

Пытаюсь определить тип и национальную принадлежность корабля, но расстояние слишком велико.

— Борис Дмитриевич! Идут к нам, — говорит стоящий рядом Мельников.

Опускаю бинокль и смотрю на небо. Сначала ничего не могу рассмотреть и спрашиваю:

— Где?

— Вон, вон, — показывает Александр Семенович, — а вот еще два пошли.

Теперь и я различаю в небе несколько точек, быстро приближающихся к нам. С высоты им, вероятно, хорошо виден парусник, одетый белыми парусами.

— Поднять кормовой флаг, — говорю я Мельникову и берусь за бинокль. После нескольких попыток ловлю в бинокль передний самолет. Он идет невысоко, и хорошо видно, что это небольшая машина типа истребителя. На его плоскостях синие круги с белыми звездами.

— Американец, — говорю я, ведя бинокль за самолетом.

— Да, американец, — подтверждает Александр Семенович.

— Как флаг?

— Флаг поднят.

Немного не дойдя до «Коралла», передний самолет переворачивается на крыло, круто пикирует и на бреющем полете делает круг над нами, близко срезая нам нос и корму. Два других самолета, повторив маневр первого, следуют за ним. Сделав несколько кругов и зайдя из-под солнца, самолеты строем фронта, с оглушительным грохотом проходят над топами мачт, разворачиваются и, набирая высоту, удаляются в сторону авианосца, постепенно растворяясь в синем небе.

— Осмотр закончен, — улыбается Мельников и опускает бинокль.

— Да, проверили, — отвечаю я, переводя бинокль на силуэт авианосца.

— Молодежь… учится… — ворчит Гаврилов, — зайти из-под солнца и то еще не умеют. Им ближе к нашему курсу заходить надо было бы. Немцы в этом отношении много башковитее были. Зайдет под солнце, слышишь — воет сиреной, а ни черта не видно. Посмотришь и совсем от солнца слепнешь, а кругом уже пошли рваться фугаски. С теми пришлось повозиться на Севере.

— Как называется авианосец? — спрашивает Каримов, высовываясь из рулевой рубки. — Нужно же записать его в вахтенный журнал.

Тщетно вглядываюсь в бинокль, на таком расстоянии название разглядеть невозможно, да американцы обычно и не пишут его на борту, а заменяют порядковым номером судна каждого класса. На некоторых судах эти номера, нанесенные белой краской на носу, хорошо видны, на авианосцах же, кроме того, они обычно пишутся еще на полетной палубе, чтобы летчик мог найти свой авианосец. На этом корабле номер на носу есть, но разобрать его невозможно.

— Судя по силуэту, — говорю Каримову, — авианосец так называемого эскадренного типа. Названия не вижу, а номер не могу различить. Запишите просто: «Американский авианосец предположительно типа „Эссекс“».

Авианосец, сопровождаемый кружащими над ним самолетами, скоро скрывается, уходя в сторону Гибралтарского пролива.

По-прежнему сияет солнце и переливаются пологие синие волны, вокруг снова пустынно, воздух чист и прозрачен.

Остров Мадейра

Используя установившийся ровный ветер, «Коралл» продолжает идти к острову Мадейра, делая по 170–180 миль в сутки. Далеко слева, вне видимости, остаются Канарские острова, принадлежащие франкистской Испании. Температура с каждым днем поднимается все выше и выше. Начали появляться и первые жертвы «солнечного увлечения», высмеянные в очередном номере стенной газеты. Пришлось приказом запретить работать на солнце без рубашек.

По вечерам в кают-компании идет оживленное обсуждение очередного шахматного хода. Турнир с «Кальмаром» в полном разгаре, и игра идет с переменным успехом. Обсудив ход, поспорив и наконец вручив его Сухетскому для передачи на «Кальмар», команда обычно собирается на палубе на втором трюме, и в темноте вспыхивают огоньки папирос и слышатся веселый смех и шутки. Иногда раздается ровный, спокойный голос Григория Федоровича, рассказывающего о местах, которыми мы проходим. Дважды провожу беседы и я.

Как сейчас вижу перед собой темные силуэты парусов, наполненных ветром, бесконечно прекрасный купол усыпанного яркими звездами неба, в тени паруса на трюме группу молчаливо и внимательно слушающих людей, огоньки папирос. А кругом беспредельная даль океана, по временам вспыхивающая белым, светящимся фосфором гребнем волны, — пустая и черная. Изредка с плеском на палубу судна вкатывается волна, разбивается о трюм и быстро сбегает за борт, оставляя яркие голубовато-белые огоньки светящихся моллюсков.

После беседы начинаются вопросы. И когда вопросы иссякают, желаю всем спокойного отдыха и ухожу, а команда продолжает сидеть, разговаривая, или вдруг раздается звон гитарных струн, к гитаре присоединяется мандолина, и вот уже несется над водой родной мотив советской песни.

В один из таких вечеров, спустившись на палубу и дослушав до конца рассказ Жорницкого, объяснявшего слушателям разницу между двигателями болиндер, дизель и обычным бензиновым мотором, я обращаюсь к команде и объявляю, что завтра к 17 часам мы должны подойти на видимость о. Мадейра.

Тотчас сыплются вопросы: чем знаменит остров, кому он принадлежит, что на нем производится, кем он населен?

Очень пригодилось мне то, что я недавно прочел об этом небольшом острове, имеющем площадь всего в 815 квадратных километров. И я рассказываю команде о том, что остров был открыт в первой половине XIV века и с 1420 года включен в состав Португальского королевства. Во время наполеоновских войн остров несколько раз переходил из рук в руки, но в конце концов остался в составе Португалии. На острове неоднократно вспыхивали восстания против колониального гнета Португалии, но они подавлялись с исключительной жестокостью. Основа экономики острова — производство высокосортного десертного вина и тростникового сахара. Прочих продуктов питания не хватает, и их привозят из метрополии.

Все интересует моих слушателей: и происхождение острова, и рыбные богатства вокруг него, и климат.

Ответив на вопросы, обращаюсь к Жорницкому:

— Как машина? Завтра будем пускать?

— Машина в полном порядке, можно пускать в любую минуту, — отвечает он, покосившись на весело кашлянувшего Мельникова.

* * *

После полудня 4 июня горизонт начинает покрываться густой дымкой. Ветер ослабевает до четырех баллов. Скорость «Коралла» безнадежно падает. Ясно, что к 17 часам к острову Мадейра мы не придем.

Жарко. Уже успевшие загореть матросы возятся на палубе, и их бронзовые торсы блестят от пота. Около 16 часов Мельников докладывает, что работы закончены и команде разрешено отдыхать. Но отдыхать никто не хочет. Завязывается спор о том, кто первый увидит берег. Матросы устремляются на полубак, а наиболее азартные — Гаврилов и Сухетский — поднимаются на брифок-рей. На горизонте ничего не видно. Постепенно азарт спадает, и команда уходит с полубака. Остаются только Олейник у бушприта да Гаврилов и Сухетский на рее.

— Берег близко, — замечает Мельников, указывая на двух чаек, парящих в воздухе. И вдруг, протягивая руку вперед, говорит: — Смотрите, берег!

Смотрю по направлению его руки в бинокль, но ничего, кроме серо-голубой мути, не вижу. Пробую разглядеть без бинокля и около самой воды различаю продолговатые вертикальные белые пятна, просвечивающие сквозь дымку.

— Похоже, что это осыпи. — Голос Мельникова звучит неуверенно.

Действительно, сходство есть. Проходит немного времени — и белые пятна уже ясно различимы. Около них что-то чернеет. Конечно, это берег. Вершина острова, достигающая высоты 1846 метров, скрыта дымкой, а береговая черта видна.

— Земля!..

— Справа по носу земля! — кричат с брифок-рея Сухетский и Гаврилов.

— Земля-то земля, — произносит поднявшийся на надстройку Каримов, — а вот «Кальмара» наши наблюдатели и не заметили. Вон он идет. Под мотором.

Действительно, сзади нас и чуть правее, у самого горизонта, идет «Кальмар», его мачты голы; очевидно, Мельдеру надоело плестись по четыре-пять миль, и он перешел под мотор. Увлекшись «открыванием земли», мы прозевали его появление. Но где же «Барнаул»? Зову Сухетского с его наблюдательного пункта на рее и прошу запросить об этом по радио «Кальмар». Но «Кальмар» сам вызывает нас и сообщает, что от «Барнаула» отстал ночью при ослабевшем ветре и что с утра идет под мотором. Теперь все ясно.

Вечереет. Дымка немного рассеивается, и береговая черта острова Мадейра видна уже совершенно отчетливо. Чуть левее из воды торчит другой небольшой низкий остров — Порто-Санто. В пролив между этими островами и направляем свой путь. Порт Фуншал расположен на противоположном, южном, берегу острова Мадейра, и мы должны обогнуть остров. «Кальмар» уже почти догнал нас, ветер окончательно слабеет, начинаем уборку парусов и включаем двигатель.

С наступлением темноты на острове Порто-Санто вспыхивает маяк, и около 23 часов мы входим в пролив. Справа черной громадой возвышается остров Мадейра, кое-где на берегу видны огоньки — это рыбачьи деревушки. Здесь много рыбаков, ибо каждый, кто не является владельцем виноградника или батраком у этого владельца, должен рыбачить, чтобы как-то существовать. Справа, невдалеке от нас, на воде показывается одинокий слабый огонек, удаляющийся в сторону Мадейры. Приглядевшись, уже можно различить идущую под парусом небольшую рыбачью лодчонку.

Слева чуть виднеется в темноте низкая черта острова Порто-Санто. На этом небольшом островке среди просторов океана жил перед своим знаменитым плаванием через Атлантический океан «в Индию» Христофор Колумб.

Впереди на фоне звездного неба вытянулся длинной, высокой и узкой горной грядой остров Дезерта-Гранде. Будто исполинское морское чудовище высунуло свою спину из морских глубин. На обрывистых скалах этого острова нет постоянных жителей. Только иногда приезжают сюда охотники с Мадейры и Порто-Санто поохотиться на одичавших коз и кроликов, или рыбачья лодка, застигнутая непогодой, ищет убежища в его открытых бухточках.

Поворачиваем вправо, огибая Мадейру, и вот уже виднеются огоньки Фуншала. «Кальмар» идет за кормой, и мы быстро двигаемся к цели. Немного погодя равняемся с Фуншалом и ложимся в дрейф, чтобы с наступлением рассвета идти на рейд. Становиться на якорь нужно близко от берега, что в темноте делать не совсем удобно.

Ночью Фуншал кажется большим городом, вдоль берега горят яркие фонари, многочисленные огоньки, амфитеатром окружая небольшую бухточку, высоко поднимаются на гору. Теплый ветер доносит с берега запах земли, зелени и цветов.

До рассвета еще около шести часов, но почти никто не спит. Взоры всех устремлены на темную громаду острова. Все уже знают, что здесь когда-то бросал свой якорь фрегат «Паллада», на борту которого находился писатель Гончаров, что этот остров посетили многие другие корабли русского флота и что здесь становился на якорь советский учебный парусник «Товарищ», шедший в Аргентину.

Перед самым рассветом со стороны океана показываются огни парохода. «Барнаул» или не «Барнаул»? Огни приближаются, и вот на мачте начинает мигать клотиковая лампочка. Да, конечно, это «Барнаул». Он обогнул остров с противоположной стороны и теперь спешит к порту. Немного не доходя до нас, он тоже останавливает машину и ложится в дрейф.

Как только первые лучи солнца начинают золотить обрывистые, голые вершины острова Дезерта-Гранде, мы разворачиваемся и идем к берегу. Навстречу нам бежит маленький катеришко с огромным португальским флагом на корме и с бело-красным лоцманским флажком на некоем подобии мачты на носу. Круто повернув под носом «Барнаула», он идет назад, и «Барнаул» послушно следует за ним. Лоцман повел его на якорную стоянку. На самом малом ходу двигаемся к рейду, сзади нас разворачивается «Кальмар». На рейде пусто, только несколько рыбачьих лодок стоит у самого берега да за коротким молом, выдающимся слева от подножия старинного форта с бойницами и зубчатыми стенами, видны мачты и труба какого-то небольшого парохода.

При дневном свете город оказывается очень маленьким. Все здания на набережной, окаймляющей бухту, ярко выраженного мавританского стиля, в один-два этажа, окрашены в белый, розовый и голубой цвета. Выше несколько ярусов домов, к которым можно проехать по спирально поднимающейся улице, являющейся продолжением набережной, или пройти напрямик по нешироким лестницам, сложенным из серого ноздреватого камня.

За домами, до самой вершины, тянутся бесконечные виноградники. Среди виноградников вьется шоссе, по сторонам его кое-где белеют маленькие домики и стоят столбы с фонарями, свет которых ночью и создавал впечатление большого города.

Несмотря на ранний час, на набережной много народу, разглядывающего наши суда. Особенно много людей около небольшой пристани на сваях, виднеющейся напротив нас. Там стоит несколько рыбачьих лодок, привезших на продажу свой ночной улов, и около них в ярких пестрых одеяниях толпятся женщины с корзинками в руках.

«Барнаул» отрабатывает задним ходом, поднимая бело-зеленый бурун под кормой, и с грохотом, отчетливо слышным в тихом утреннем воздухе, отдает якорь.

Лоцманский катер бежит к нам навстречу. Стопорим ход, и он разворачивается у нас под бортом. На нем два человека: моторист, он же рулевой, и лоцман. Оба одеты в серые полувоенные костюмы, а у лоцмана на голове громадная фуражка с невероятной величины гербом над козырьком. Голова моториста не прикрыта. Оба они босиком. По их смуглым, дочерна загорелым лицам трудно установить их национальность. Моторист с черными короткими курчавыми волосами, на верхней губе небольшие усики щеточкой. Лицо лоцмана украшено пышными черными усами, которые торчат в разные стороны. Он что-то кричит и машет рукой. Совершенно ясно, что мы должны следовать за ним и он покажет место, где стать на якорь. Я успокоительно машу ему рукой, но он не унимается и, грозно топорща усы, продолжает кричать. Медленно следуем за катером. Проходим мимо «Барнаула» и приближаемся к лодкам, стоящим у берега. Вдруг катер, идущий впереди, дает задний ход, и лоцман, подпрыгивая у него на корме, поднимает страшный крик.

— Задний ход! — кричу я в свою очередь, так как расстояние между носом судна и катером угрожающе сокращается. И, когда шхуна начинает забирать ход назад, даю команду: — Стоп машина! Отдать левый якорь! Две смычки в воду!

Машина останавливается. С грохотом летит в воду якорь. Когда якорная цепь вытравлена на заданную глубину, с полубака подходит взволнованный Мельников.

— Какой-то оглашенный, — говорит он. — Шум поднимает, как будто у него пожар. Дал задний ход, не предупредив, и чуть не попал под судно.

В это время катер пробегает мимо, спеша навстречу «Кальмару». Лоцман, стоя на корме, опять что-то кричит, показывая два пальца и указывая на воду.

— Ладно, без тебя догадались, две смычки в воде, — отмахивается Мельников, — нужно было раньше говорить.

Пузырьки, поднятые винтом, расходятся, вода из молочно-белой делается снова голубоватой и прозрачной, и с кормы отчетливо видно дно, усеянное камнями и многочисленными кустами водорослей, морскими звездами и еще какими-то животными, ползающими по дну. Вот серебристой стайкой проносится небольшой косяк мелкой рыбешки. Выше плывет большая медуза с лиловыми разводами и длинными шевелящимися щупальцами, пучком свешивающимися вниз.

Небольшим течением нас разворачивает бортом к берегу. Прямо напротив стоит группа людей, рассматривающих парусник под советским флагом. Это все мужчины в широкополых потрепанных соломенных шляпах, босиком. Одеты кто во что. Все очень смуглы, и у большинства такие же, как и у нашего лоцмана, усы.

За их спиной ряд пальм и какой-то дом с открытыми террасами: присматриваюсь — кофейня. Несмотря на ранний час, она открыта. Немного правее — двухэтажный дом с бесчисленными балконами и террасами, с полотняными навесами, с двумя гербами на стене и флагом над воротами. Около ворот — машина. Это — дом губернатора острова.

— Борис Дмитриевич, — подходит Каримов, — к нам идет катер.

Действительно, отойдя от «Барнаула», к нам быстро приближается катер. Спускаем трап, и на палубу поднимаются трое очень смуглых и черноволосых людей. Поднявшийся первым, в каком-то нелепом котелке, полосатом пиджаке и белых брюках, на ломаном английском языке рекомендуется агентом, второй — таможенным чиновником. Третий, в серой форме с пистолетом на поясе, босиком, с голыми до колен ногами — полицейский. С большим трудом объясняюсь с посетителями. Агент и таможенный чиновник кое-как говорят по-английски, полицейский не понимает ни одного слова. После передачи агенту заказа на продовольствие и пресную воду и предъявления таможенному чиновнику судовых документов последний, показывая на полицейского, объясняет, что он останется у нас до тех пор, пока судно будет стоять на рейде.

Около полудня к борту подходит катер с заказанным продовольствием. Полицейский вновь не спускает глаз с матросов, передающих на борт мешки с овощами и корзины с мясом, рыбой и фруктами. На палубу поднимается старшина катера. Подписываю счета, и мы готовы к выходу. Теперь ждем только, когда закончит погрузку угля «Барнаул» и примет воду и продовольствие «Кальмар».

К 15 часам «Барнаул» начинает выбирать якорь. К нашему борту подбегает лоцманский катер, и полицейский, облегченно вздохнув, не попрощавшись, быстро спускается в него. Начинаем сниматься и мы. Вся стоянка заняла восемь часов десять минут. После тысяча двухсоттридцатидвухмильного перехода это маловато, но задерживаться здесь нечего. Все впечатление от прекрасного, живописного уголка природы испортил полицейский, торчавший у нас на борту.

Впереди тысячемильный переход до следующего порта захода — Порте-Гранде на острове Сан-Висенте в группе островов Зеленого Мыса. Медленно отступая и как бы вырастая в высоту, отходит назад остров Мадейра. Над островом возвышается пик Торринхас, самая высокая точка острова. При хороших условиях погоды он виден с моря свыше чем на 60 миль.

На море полный штиль. За кормой, догоняя нас, дымит «Барнаул», чуть левее идет «Кальмар».

Немного погодя проходим среди группы рыбачьих лодок. На одной из лодок машут платком. Но вот минуем последнюю лодку, впереди безбрежная даль гладкого как стекло океана. Ни пенистого гребня в синей водной пустыне, ни птичьего крика, ни свиста ветра в снастях. Пологая мертвая зыбь подходит справа по корме, и ее выгнутая, как отлитая из прозрачного синего стекла, поверхность поката и блестяща. Кое-где на воде белыми островками сидят группы чаек, при нашем приближении поднимающихся вверх и садящихся на воду немного дальше. Солнце палит нещадно. Душно. И только движение воздуха навстречу судну немного освежает лицо. Штиль, изнуряющий штиль…

На закате солнца «Барнаул» обгоняет нас и «Кальмар» и, дымя, уходит вперед.

Ночь не приносит облегчения. Жарко, и команда, покинув душные кубрики, располагается на трюмных люках под голыми мачтами. Сегодня не слышно смеха и шуток, обычных в ночной прохладе. Все молча устраиваются на ночь.

В каюте очень душно, и мне не хочется спускаться вниз.

Стою на корме и смотрю вперед. Поведение барометра мне не нравится. Он то резко падает, то вновь начинает подниматься. Правда, морская поговорка гласит:

Стрелка скачет вверх и вниз —

То погоды лишь каприз,

Если ж медленно паденье,

Жди надолго измененья.

Я и не жду «надолго измененья», но возможность шквала, и к тому же очень сильного, налицо. Правда, мы без парусов, но рангоут очень высок, а откуда и какой силы налетит шквал, неизвестно.

В зеркальной глади океана отражаются бесчисленные звезды, в точности повторяя рисунок неба, и только у самого борта в расступающейся под корпусом воде они дробятся и исчезают. Горизонта не видно, он закрыт густой дымкой, а именно там, на горизонте, должно возникнуть черное пятно тучи, несущей шквал. Рядом со мной стоит Каримов и внимательно вглядывается в горизонт. Позади нас машинный люк, и оттуда столбом поднимается вверх горячий, пропитанный запахом масла воздух. В машине сейчас нелегко, и машинной команде достается. Вот из двери надстройки под нами выходит на палубу, ища прохлады, моторист Костев. Он в одних брюках и легких сандалиях. В свете иллюминатора радиорубки видно, что все его тело блестит от пота, как будто его с ног до головы облили водой. На шее у него кочегарская сетка. Он вытирает ею лицо, с наслаждением дыша полной грудью. Нам душно, а ему, поднявшемуся из раскаленного машинного отделения, кажется, что здесь, наверху, прохладно.

Наступление дня тоже не приносит облегчения. По-прежнему, как густое масло, переливаются пологие волны мертвой зыби, покачивая «Коралл»; по-прежнему неподвижен раскаленный воздух. До металлических частей невозможно дотронуться. Из пазов палубы жирными черными каплями выступает смола. Мачты «Кальмара» чуть видны на горизонте, он правее и впереди нас. От пожарного рожка оборудуем перед обедом на палубе душ из забортной воды. Это должно немного освежить команду и одновременно предохранить палубу от рассыхания. И так уже во многих местах появились трещины.

Как только душ начинает работать, около него выстраивается очередь.

Не дождавшись, когда до него дойдет черед, Сухетский бежит в машину и просит прибавить напор, после этого открывает второй рожок и ложится на палубу под струю. Из машины один за другим поднимаются механики и долго, фыркая, плещутся в струе.

За обедом у всех появляется аппетит, снова раздаются веселые шутки, и томительный зной переносится легче.

Перед ужином купание повторяется. Средство борьбы со зноем найдено.

К вечеру над штилевым морем слева за кормой появляется небольшое черное пятно, напоминающее вершину дальнего острова. Палящий зной и духота усиливаются. Дышать на раскаленной палубе трудно.

Пятно быстро увеличивается в размерах, расплываясь в ширину, поднимаясь вверх. Быстро подходит Мельников.

— Шквал?

— Да, шквал. Проверьте еще раз, все ли задраено на палубе и закреплено на местах. Усильте крепления вельбота.

— Есть, будет сделано, — отвечает Александр Семенович, и вскоре вся команда уже занята работой на палубе.

Черная туча, окаймленная клубящимся облачным валом, уже закрывает половину неба и быстро надвигается на солнце. В воздухе по-прежнему никакого движения, вода так же масляниста и гладка, но горизонт под тучей быстро чернеет.

— Ветер, — протягивает руку Каримов.

Еще несколько минут, и солнце, на мгновение окрасив в серо-палевый цвет вал облаков, скрывается за ним. Сразу темнеет, и только впереди ярко блестит освещенная солнцем вода, и голубеет небо. Черная полоса на воде быстро приближается к судну. Уже можно различить бесчисленные белые гребешки на ее поверхности. «Коралл» плавно падает на один борт и, высоко задирая бушприт, скользит с проходящей вперед волны.

— Десять градусов право! — командую я Рогалеву, стоящему на руле.

«Коралл» поворачивается кормой к приближающемуся шквалу.

Первый порыв ветра, густо зарябив воду, проносится над судном. Сразу делается прохладно и тихо. Еще мгновение, и черно-белая полоса пенной воды — под самой кормой. Оглушительно, разноголосо ревет ветер в снастях.

Лежавший на трюме небольшой кусок доски, подхваченный ветром, ударяется о фок-мачту и падает за первый трюм. Пена летит по ветру и тысячами брызг покрывает судно. Далеко-далеко впереди еще видна узкая полоска голубого неба, а вокруг уже вздымаются пенные гривы волн, и круто кренится, раскачиваясь с борта на борт, «Коралл», высоко поднимая то корму, то нос на попутной зыби.

Крепко держась за поручни, поворачиваюсь против ветра. Дышать невозможно. Воздух забивает рот, горло, с силой давит на глаза, и брызги срываемых с гребней волн больно секут лицо.

Все видимое пространство покрыто пеной и взлетающими вверх гребнями, горизонт окутан каким-то серым туманом.

Возле меня показывается фигура Мельникова, пробирающегося вдоль поручней; он что-то кричит, захлебываясь воздухом, но расслышать его невозможно — голос тонет в оглушительном реве ветра. Александр Семенович безнадежно машет рукой и, потеряв равновесие, чуть не падает. Удержавшись, опять хватается за поручни и, обняв меня за плечи, кричит в самое ухо:

— Дождь!

И сейчас же, точно по команде, все исчезает в мутной пелене, и потоки воды обрушиваются на нас. В одно мгновенье мы оба мокры до нитки. Сразу темнеет.

Нагибаюсь к его уху и кричу:

— Шкоты! Фалы! Потравить!

Александр Семенович кивает головой и, пробираясь вдоль поручней, исчезает за сеткой дождя. Немного погодя вижу несколько фигур, направляющихся по палубе к мачтам. Стремительно кренится «Коралл», на палубу, взбрасывая высокий султан пены и брызг, устремляется поток воды. Одна из фигур падает на колени, сбитая водой, другая поддерживает ее, ухватившись за леер. «Коралл» быстро выпрямляется, задирая нос, и падает на другой борт, прижимая обе фигуры к комингсу трюма, они встают на ноги и исчезают в серой пелене впереди, вслед за другими.

Неожиданно все вокруг озаряется ослепительно ярким бело-голубым светом. На мгновенье совершенно четко вырисовываются поручни, комингс трюма под ногами, потоки дождя, как бы застывшие в воздухе, серая от пены поверхность воды за бортом, растрепанная грива вала, высоко поднявшегося за кормой, — и снова все пропадает в темноте. Заглушающий все грохот обрушивается на судно.

Через несколько мгновений вновь вспыхивает ослепительный свет и раздается потрясающий грохот. И еще, и еще. При свете одной из вспышек молнии вижу какую-то фигуру, приближающуюся ко мне. Узнаю Пажинского.

— Борис Дмитриевич! Пожар! — кричит он мне на ухо.

— Где?

— В коридоре надстройки! Провода!

Вдоль поручней мы пробираемся к трапу. Я все же успеваю заметить, что сила ветра начинает слабеть. Навстречу нам спешит Каримов.

— Оставайтесь на надстройке, я иду вниз!

— Есть! — отвечает Александр Иванович.

Спрыгиваем на палубу в усыпанную бело-синими светлячками воду. Рывком распахиваю дверь, и мы вскакиваем в коридор надстройки. Здесь сухо, горит электрический свет, в воздухе пахнет гарью, жженой резиной и машинным маслом. Около двери каюты Жорницкого толпится несколько человек.

— В чем дело? Где горит?

— Протекает палуба, вода попала в розетку, короткое замыкание, загорелись провода под обшивкой, сейчас вскроем. Сергеев пошел за топором, — докладывает Жорницкий.

Действительно, в нескольких местах на переборке видны потеки воды. Плохо законопаченная палуба надстройки рассохлась, и в образовавшиеся пазы и трещины свободно устремляется вода.

— Почему не отключили свет в надстройку? — спрашиваю я, показывая на лампочку под потолком.

— Свет отключен, — отвечает Жорницкий, — это аварийное освещение, оно подведено по бронированному кабелю, замыкание невозможно.

С шумом распахивается дверь, и появляется Сергеев с топором в руке. На мгновение рев и свист врываются в коридор. Захлопнув дверь, Сергеев быстро подходит и начинает вскрывать обшивку. Под первой же снятой доской виден дымящийся провод, идущий от выключателя. Потушить его не составляет труда, и Сергеев переходит к следующей доске.

Часа через полтора все опасные места вскрыты и проверены. Всю остальную проводку проверяют Олейник и Пажинский под наблюдением Жорницкого.

Выхожу на палубу. Дождь перестал. Ветер не превышает семи баллов. На небе сквозь разрывы быстро несущихся туч проглядывают звезды. Шквал прошел так же внезапно, как и начался. Освеженный воздух чист и прозрачен. Впереди абсолютный мрак, временами вспыхивающий белыми вспышками молний; позади чистое небо, усеянное звездами, и ровная черта горизонта; над головой проносятся отдельные отставшие облачка.

Еще через полчаса небо окончательно очищается, и лишь черная полоса впереди напоминает о только что прошедшем шквале. Горе паруснику, захваченному таким шквалом под парусами. Со звуком, похожим на пушечный выстрел, разлетаются в клочья его паруса, с треском ломаются стеньги, падая с грохотом на палубу, убивая и калеча людей. Беспомощной игрушкой кружится он под напором волн и ветра, и если остается на плаву после прохождения шквала такой корабль, то в изуродованном корпусе с обломанными мачтами, обрывками парусов и снастей трудно узнать недавнего красавца. Наше счастье, что мы приняли шквал с оголенными мачтами.

Ветер в шесть-семь баллов дует ровно, небо и горизонт чисты. Немного поколебавшись, вызываю людей ставить паруса. Обидно пропускать такой ветер, а шквалов больше ждать нечего.

Аврал проходит успешно, и «Коралл» вступает под паруса. Останавливаем мотор. Однако сейчас же по переговорной трубе предупреждаю Буйвала о необходимости для машинной вахты быть в полной готовности.

Ставить брифок не рискую. Страшно посылать в такую темную ветреную ночь людей на брифок-рей, тем более что «Коралл» сильно качает на поднятой шквалом волне. Да и необходимости спешить нет, так как «Коралл» и без брифока легко делает восемь-девять миль в час.

К утру окончательно устанавливается ровный шестибалльный ветер, и мы ставим брифок и стакселя. Связавшись с «Кальмаром», узнаем, что он миль на десять впереди и правее нас и также идет под всеми парусами.

Незадолго до обеда с правого борта из воды неожиданно выскакивает несколько летучих рыб, которые, распустив свои крылья-плавники, проносятся над водой. Чем дальше, тем их больше, и они, как вспугнутые птицы, вылетают из-под носа «Коралла» и летят далеко в стороны, поднимаясь на довольно значительную высоту. Вся команда собирается на палубе, наблюдая за «рыбной авиацией», как тотчас окрестил Сухетский этих удивительных рыб. Вот одна из них выпрыгивает из воды, распускает свои «крылья» и, быстро вращая хвостом по воде, «набирает ход».

Взлетев на гребень волны, она попадает в ток воздуха и отрывается от поверхности. В следующую секунду она уже на высоте шести — восьми метров несется над поверхностью моря; вот она попадает в другой ток воздуха и взмывает еще метра на три вверх. Ветром ее несет в сторону. Из-под борта вылетает целая стая летучих рыб и, оторвавшись от воды, на «бреющем полете» проносится метров пятьдесят. Потом, как по команде, все рыбы складывают свои плавники и головой вперед ныряют в море.

С наступлением темноты некоторые из «планеристок», привлеченные светом из иллюминаторов, пролетают над судном и, ударяясь о снасти, падают на палубу. Команда с интересрм рассматривает трофеи. Летающая рыба напоминает селедку средней величины. Спинка у нее темная, брюшко белое, а плавники зеленовато-синеватые. Нижнее перо хвоста, служащее для разгона перед отрывом от поверхности воды, удлиненное. Около жабер расположены два плавника, в сложенном вдоль туловища виде достающие до хвоста. Когда они распущены по сторонам, то создают рыбе устойчивую опору и позволяют летать в восходящих потоках воздуха.

Летучие рыбы населяют области океанов с преобладающими постоянными ветрами.

Спасаясь от преследования многочисленных хищников, рыбы выскакивают из воды и, подхваченные током воздуха, пролетают 100–200 метров, вновь ныряют в воду на безопасном от преследователя расстоянии.

* * *

Около полудня 8 июня в штурманской рубке необычайное оживление. Забыв об обычном душе перед обедом, я и оба помощника производим астрономические наблюдения. Сегодня особенно важно получить точные результаты. После полудня мы должны пересечь Северный тропик и вступить в тропическую зону.

Закончив вычисления и подсчитав возможную скорость, определяем, что тропик будет пройден около 15 часов.

Ровно в 15 часов, следуя по лагу, пересекаем тропик в долготе 22°10′ западной и вступаем в тропический пояс. Большинство команды не раз плавало в тропиках, и для них ничего нового в этом нет, но четыре человека вступают в тропики впервые. Это старший механик Павел Емельянович Жорницкий, до этого плававший на зверобойных судах преимущественно в районах Берингова и Чукотского морей; второй механик, наш парторг Григорий Федорович Буйвал, всю свою жизнь проплававший в водах Камчатки; матрос, он же кок, Быков, не выходивший прежде за пределы вод нашего Дальнего Востока, и матрос Решетько, совершающий вообще первое в своей жизни плавание. Издавна на судах нашего флота существовал обычай купать впервые пересекающих экватор. Мы не будем пересекать экватор, но лишить себя удовольствия выкупать новичков никто не хочет, и команда решает совершить это при прохождении тропика.

На палубу пускают воду через наш душ-шланг и, согласно обычаю, обливают новичков в том, в чем их застал момент пересечения тропика. Первым попадает Решетько, ему это не страшно, он работает на палубе в одних трусах и деревянных колодках и со смехом идет купаться, уговаривая подталкивающих его товарищей не трудиться. Вторым идет Буйвал в рабочих брюках, колодках и с кочегарской сеткой на шее, с головой, повязанной платком. Пока его ведут к душу, он тоже смеется и просит разрешения снять брюки, но его толкают под струю воды. Третьим ведут Быкова, который отчаянно отбивается, пытаясь вырваться и снять с себя колпак, куртку и передник, но дюжие руки тащат его под освежающий водопад, и он, махнув рукой, перестает сопротивляться. Жорницкий уже подготовился и, когда очередь доходит до него, быстро занимает место Быкова. После «посвящения» новичков за компанию начинают купаться и все остальные, пользуясь внеочередной возможностью принять душ.

Вступив в тропический пояс, мы быстро двигаемся навстречу солнцу. С каждым днем солнце в полдень стоит все выше и выше над головой, и его лучи жгут все сильнее. На закрытых от ветра местах палубы настолько жарко, что доски обжигают ноги, и краска надстройки вздувается пузырями. Но команда на предыдущих переходах уже немного закалилась, и случаев солнечных ожогов нет.

Вперед и вперед идет «Коралл», и вот наконец около 16 часов 10 июня на горизонте показываются вершины островов Сан-Висенти и Санту-Антан, принадлежащих к обширной группе островов Зеленого Мыса, являющихся колониальными владениями Португалии[11].

Острова черных рабов

Медленно выходят из-за морского горизонта желтовато-серые мрачные вершины островов Зеленого Мыса. Между ними находится пролив, в который мы должны войти. Немного склоняемся влево на ветер, направляя судно посредине пролива. Пролив достаточно широк и глубок.

По мере нашего приближения к входу в пролив ветер, увлекаемый, как в трубу, между высокими островами, начинает усиливаться, и к моменту, когда мы вступаем в пролив, он уже ревет с силой девятибалльного шторма. «Коралл» с невиданной быстротой летит вперед. Мелькают скалистые мысы острова Санту-Антан. Ни клочка зелени, ни признаков человеческого жилья не видно на его берегах. Склоны высоких гор также безжизненны.

Сухой ураганный ветер — гарматан, дующий в декабре — феврале, приносит сюда из Сахары тучи мельчайшего песка. Относительная влажность воздуха тогда падает до 1 %, растительность погибает, деревянные изделия рассыхаются и раскалываются. Глаза и губы сохнут, кожа и ногти покрываются трещинами.

И хотя увлекающий нас в пролив ветер не имеет ничего общего с этим бичом побережья Гвинейского залива, следы действия гарматана видны на каждом шагу.

Слева по носу на высокой черной скале возвышается башня маяка. По обеим сторонам скалы — проходы в обширную бухту Порто-Гранде на острове Сан-Висенти. Проход за скалой — шире, проход по эту сторону скалы — значительно ýже. Со стороны берега в него вдается большой каменистый риф, о который с грохотом разбиваются волны, высоко подбрасывая столбы пены и брызг. Идти широким проливом значительно удобнее, но зато и много дальше, а время быстро приближается к вечеру, и надо торопиться, ибо, как только солнце уйдет за горизонт, после очень коротких сумерек быстро, как всегда в тропиках, наступит ночь. Входить на незнакомый и плохо огражденный рейд ночью мне не хочется. Выбираю узкий пролив и отдаю команду вызвать всех наверх.

С тревогой в сердце начинаю подготовку к повороту. Особенное беспокойство вызывает у меня уборка брифока. «Коралл» сильно качает, и, для того чтобы держаться и работать на рее, нужно много силы и ловкости. Наконец брифок убран и уложен на рее, и только успевают спуститься на палубу усталые люди, как «Коралл» начинает поворот на новый курс. Мы направляемся в проход. Ветер оглушительно свистит в снастях, сильно накреняя шхуну и снося ее к черной скале с маяком. Тучи брызг несутся над палубой, ударяясь в надстройку, в стекла рулевой рубки и паруса. Быстро приближается узкая часть пролива, где проход между камнями рифа и скалой не превышает пяти-шести кабельтовых.

Застыв у руля, напряженно смотрит вперед Шарыгин. Около снастей, заливаемые водой по колено, а временами и по пояс, неподвижно стоят матросы, ожидая команды и внимательно глядя на приближающуюся узкость. С мегафоном в руке, вцепившись в поручни, стоит около меня Мельников. Его глаза также неотрывно устремлены вперед на узкий проход между высокими всплесками на рифе и черной скалой.

Немного подправляю курс, и мы проходим по самой середине пролива. Слева грохочут буруны на каменном рифе, справа волны высоко поднимаются на обрывистые края черной скалы и в пене и брызгах обрушиваются назад. Ветер начинает стихать. Теперь мы идем под прикрытием мыса, на котором возвышается старинный круглый форт, сложенный из серо-желтого камня. На сигнальной мачте развевается португальский флаг.

Впереди виден обширный рейд со стоящими на нем судами. За рейдом на берегу нагромождение серых и белых построек. Это и есть главный порт архипелага Порто-Гранде и город Минделу, второй по величине населенный пункт в группе островов Зеленого Мыса. Прая — главный город и административный центр группы островов — находится на острове Сантьягу, там же резиденция губернатора.

Слева от города, до самого форта, тянутся скалы, справа — песчаная широкая долина, окаймленная по берегу обширным пляжем и уходящая далеко в глубь острова. За долиной, по дуге берега, снова начинаются высокие серые скалы, которые тянутся до чуть виднеющегося далекого выходного мыса. В бухте ветер всего шесть баллов, и «Коралл» спокойно приближается к судам, стоящим на рейде. В бинокль разыскиваю высокие мачты «Кальмара» и скромный силуэт «Барнаула». Неожиданно среди других судов в поле зрения бинокля возникает громадный корпус парохода с красной советской маркой на трубе.

Торопливо перевожу бинокль на корму, но флаг уже спущен, а название за дальностью расстояния в сумерках разобрать трудно. Левее, за группой судов, под самым берегом, три стройные мачты — «Кальмар»; еще немного левее труба с белой маркой Минрыбпрома — это «Барнаул». Изменяем курс и идем в проход между двумя пароходами, к месту стоянки наших судов.

Чуть заметный в почти наступившей темноте, нам навстречу, зарываясь в волнах и поднимая облака брызг, спешит лоцманский катер.

Быстро сближаемся. Немного не доходя до нас, катер разворачивается на обратный курс, и мы следуем за ним. Очевидно, у португальских лоцманов нет обыкновения подниматься на борт иностранного судна, во всяком случае, здесь повторяется то же, что и на рейде Фуншала. Начинаем постепенно убирать лишние паруса, но и при уменьшении парусности мы догоняем катер, который на самом полном ходу стремится оторваться от нас, чтобы не попасть под форштевень.

Уже пройдены все суда, стоящие на рейде. В наступившей темноте все ближе и ближе вырисовывается темное нагромождение береговых скал. Огонек катера продолжает двигаться вперед, к берегу. Слева остается кормовой огонь и силуэт «Кальмара». Проходим еще немного, справа и слева возникает несколько плоских, низких силуэтов каких-то барж, и я отдаю приказание убрать грот. Захлопав, падает парус, и почти одновременно катер впереди неожиданно отворачивает вправо, и с него раздается несколько торопливых свистков. Стоящий около меня Каримов не выдерживает:

— Что ж, он думает, что мы вот так отработаем назад и готово? Не видит, что мы под парусами?

— Лево на борт! — кричу я, стараясь глазами пронизать темноту влево от нас.

— Фок и фор-стаксель долой!

Слева в темноте возникает силуэт низкобортного судна без огней. С шумом падает фок, шхуна, став носом против ветра, сразу теряет ход и, не дойдя до судна, начинает дрейфовать назад. Только теперь слышу, как на оставшемся за кормой катере непрерывно свистит свисток и раздаются какие-то крики.

Сдрейфовав назад и поравнявшись с катером, отдаем якорь.

Когда постановка на якорь закончена, к борту подходит таможенный катер.

После переговоров таможенный чиновник и полицейский офицер уходят, оставив у нас на борту такого же босоногого, как и на фуншалском рейде, но только совершенно черного полицейского. Команда, наученная опытом стоянки у острова Мадейра, расходится отдыхать, не обращая внимания на босоногого блюстителя порядка. Переход протяженностью в 1018 миль закончен.

* * *

Раннее утро. Солнце еще низко, но его лучи уже обжигают. На небе ни облачка. День обещает быть жарким. Шквалистый ветер, покрывающий рейд пеной барашков, туго натягивает якорный канат, заставляя шхуну ходить вправо и влево. Глубина под нами всего около пяти-шести метров. Вода очень прозрачная, и солнечные лучи легко проникают вглубь.

Отчетливо видно покрытое песком и обломками камней дно. На его светлом фоне изредка мелькают темные тени каких-то небольших рыб. Водорослей не видно совершенно. Дальше от берега вода имеет темно-синий цвет, настолько темный, что по сравнению с белизной барашков она кажется почти черной, резко контрастируя с желтовато-серым кольцом побережья бухты. На потрескавшемся камне и ярко-желтом песке никакой зелени, никаких признаков жизни. Серым пятном выделяется расположенный амфитеатром город. Одно- и двухэтажные дома лепятся друг к другу. В бинокль хорошо видно, что только в центре города окна застеклены или имеют легкие жалюзи.

На окраинах, в серых каменных и глиняных домах черными провалами зияют оконные проемы. Здесь живет беднота, составляющая основную часть населения города.

Острова Зеленого Мыса представляют собой архипелаг вулканического происхождения и делятся на две группы: северную — так называемую Наветренную и южную — Подветренную. Почти все 3827 квадратных километров площади островов занимает пустыня. Здесь очень мало подпочвенных вод и речная сеть развита чрезвычайно слабо. Остров Сан-Висенти является одним из самых бесплодных островов архипелага, на нем всего два небольших источника, хотя площадь острова достигает 194 квадратных километров. Растительность островов чрезвычайно скудна и представлена пустынными и полупустынными видами акации, молочаями, тамариском. Свое название острова получили от расположенного в 600 километрах от них, на африканском побережье Зеленого Мыса, самого западного мыса Африки.

Первыми известными нам людьми, посетившими эти острова, были португальские мореплаватели, стремившиеся обогнуть Африку в поисках морского пути в Индийский океан, к богатствам сказочной Индии, и в 1456 году открывшие архипелаг. В середине XV века архипелаг, насчитывающий 180 островов, был присоединен к владениям португальской Короны, а позже приобрел значение промежуточной станции на пути в Индию. Для обслуживания заходящих сюда кораблей нужна была постоянная рабочая сила, и колонизаторы очень просто решили вопрос о заселении этих мертвых скал: они начали привозить на острова негров-невольников, которых ловили или покупали на берегах Гвинейского залива.

Дешевый труд чернокожих рабов применялся на островах в течение долгого времени. Нестерпимая жара, непривычная даже для жителей Африки, непосильный труд и недостаток пресной воды приводили к очень большой смертности среди чернокожих рабов. Чтобы не отвлекать еще живых негров на похороны их собратьев, трупы умерших сбрасывались в море, где их пожирали акулы, которых в районе островов развелось очень много. И хотя в настоящее время умерших не бросают в море, но акулы по-прежнему живут в водах, омывающих острова, в несметном количестве. О купанье даже в бухте и возле самого берега не может быть и речи.

На смену погибшим неграм привозили других, и многие тысячи жителей Нигерии, побережья Конго, Золотого и Слонового берега окончили свою жизнь на желто-серых скалах бесплодных островов, которые получили позорное название «островов черных рабов».

Потомки рабов населяют острова Зеленого Мыса и поныне. Вот мимо «Коралла» проходит ветхая лодчонка с тремя неграми. Одеты гребцы в какие-то невероятные лохмотья, глядя на которые не знаешь, чего в них больше: дыр или материи? Голова одного из негров серебрится сединой.

Неподалеку от нас стоит несколько небольших плоских судов. Это водоналивные самоходные баржи, которые привозят из Дакара, с африканского побережья, пресную воду. Это их силуэты возникали вчера справа и слева, когда мы подходили к месту якорной стоянки. Дальше стоит «Кальмар», за ним «Барнаул», за которым виднеется корпус сторожевого корабля под португальским флагом. Левее, между английским и американским пароходами, я вижу пароход с красной советской маркой на трубе. На его корме развевается советский флаг. С трудом разбираю белую надпись на борту — «Псков».

Вот это действительно неожиданная встреча! Кто бы мог подумать, что мы встретим советских людей так далеко от родных берегов?

К нашему борту подходит небольшой, пестро раскрашенный катер. На палубу быстро поднимается среднего роста человек в черном котелке, с желто-коричневым лицом. Одет он в серый костюм. Вновь прибывший рекомендуется агентом и просит передать ему заявку на снабжение; говорит он по-английски плохо, и мы с трудом понимаем его. Агент сообщает, что капитан «Барнаула» просит капитанов «Кальмара» и «Коралла» прибыть к нему и что мы можем воспользоваться его катером, пока он будет уточнять заявку со старшим помощником.

Быстро собираюсь и спускаюсь в катер. Через несколько минут я уже поднимаюсь на борт «Кальмара» и прошу вызвать Мельдера. Пока ходят за Александром Александровичем, я ревниво оглядываю палубу «Кальмара», потом перевожу глаза на рангоут и такелаж. Кажется, у них все в порядке, но не лучше, чем у нас. Правда, снасти кое-где сложены не совсем аккуратно, но больше ничего, даже при самом придирчивом отношении, заметить невозможно.

Появляется Александр Александрович, здороваемся, и я передаю ему приглашение Зенькова.

Пока он собирается, я беседую с его старшим помощником, Владимиром Алексеевичем Авдеевым. Мы обмениваемся впечатлениями о переходе, о состоянии судов. От Авдеева я узнаю, что «Кальмар» пришел в Порто-Гранде часа на три раньше нас. «Барнаул» вошел на рейд через полчаса после «Кальмара». Затем мы с Мельдером спускаемся в катер и направляемся к «Барнаулу».

Владимир Петрович Зеньков встречает нас неожиданной новостью. Из Москвы получено по радио распоряжение соединиться в районе островов с тремя китобойными судами из состава советской китобойной флотилии «Слава», которые должны идти на Дальний Восток тем же путем, что и мы. Наша группа увеличивается вдвое. Китобойная флотилия «Слава» возвращается по окончании китобойного промысла в Антарктике к месту своего базирования, в Одессу, и уже находится на подходах к группе островов Зеленого Мыса.

Предстоящая встреча со славными советскими китобойцами и будущее совместное плавание нас очень радуют.

Зеньков сообщает нам радиопозывные «Славы», длину волны, на которой она работает, и предлагает нашим судовым радиостанциям установить связь со «Славой». Затем мы все втроем собираемся отправиться на берег к портовым властям, чтобы выполнить формальности, обязательные для всех судов, заходящих в порт, а также оформить заказы на продовольствие, ибо неожиданно выясняется, что хозяин катера является только «шипчандлером», то есть мелким агентом, снабжающим суда продовольствием, и может выполнить лишь незначительные заказы.

Через полчаса мы вместе с хозяином катера едем на берег. Лавируя между водоналивными баржами, катер подходит к небольшой бетонной пристани, у которой стоит множество рыбачьих лодок и других мелких судов. Высокий негр, матрос катера, прыгает на стенку и крепит швартов. Он бедно одет и очень худ, но по сравнению с гребцами, которых мы видели утром, выглядит упитанным. Второй негр, исполняющий обязанности моториста и рулевого, остается на катере и помогает нам подняться на стенку.

* * *

Мы сидим в удобных креслах вокруг небольшого столика в прохладном помещении агентской конторы. У потолка вращается огромный, в полкомнаты, пропеллер, создавая освежающее движение воздуха. Одетый во все белое, босоногий слуга-негр, повинуясь кивку хозяина или легкому удару в ярко начищенный гонг, висящий около письменного стола, бесшумно появляется около столика и так же бесшумно откупоривает запотевшие бутылки обжигающе холодного лимонада.

Хозяин конторы, молодой энергичный англичанин с безукоризненным пробором редких рыжеватых волос, одетый в белоснежный накрахмаленный костюм, внимательно слушает нас. Его фирма уже не первый год имеет дело с советскими судами и никогда еще не испытывала никаких затруднений с реализацией счетов в советском торгпредстве в Лондоне. Такими клиентами, как русские, надо дорожить, это он знает твердо.

Оформив заказы, выходим из конторы. После полутемного помещения нестерпимо яркий солнечный свет слепит глаза. Зеньков едет на «Барнаул», а мы с Александром Александровичем направляемся в город. Хочется хотя бы бегло познакомиться с городом, так как вряд ли удастся выбраться на берег, когда начнется подготовка шхун к переходу через океан.

Выходим на «плаццо» — небольшую квадратную площадь, окруженную правительственными зданиями и домами иностранных резидентов, — центр города и место прогулок местной аристократии в вечерние часы. Сейчас еще утро, и площадь довольно пустынна. Единственным украшением этой площади, да и всего города, являются четыре небольшие чахлые пальмы. Больше в городе никакой зелени нет.

От центра города поворачиваем обратно. Улицы быстро пустеют, магазины и кафе закрываются. Наступает время «сиесты», которая здесь продолжается с 11–12 часов до 5–6 часов вечера. В это время обеспеченные люди, спасаясь от жары, отлеживаются в гамаках, учреждения не работают, и город замирает до вечера. Только «черные рабы» — негры — продолжают трудиться под палящими лучами солнца.

Мы направляемся к берегу, пересекаем портовый район и выходим на бетонную пристань. Катера, доставившего нас утром на берег, на месте нет. Мы садимся на тумбу и ожидаем его прихода.

Ослепительно блестит море у берега. По рейду быстро бегут барашки, и все суда на рейде стоят носом против ветра на туго натянутых якорных канатах. Кормовые флаги, переливаясь, трепещут на ветру. В конце рейда на фоне серого, затянутого дымкой острова Санту-Антан торчит из воды черная скала с маяком, мимо которого мы проходили вчера вечером.

На бетонной пристани, свесив ноги, сидят с примитивными удочками в руках несколько негров или мулатов различного возраста и наружности.

Напротив нас сидит пожилой негр. В мокрой тряпочке около него копошится наживка: какие-то маленькие рачки вроде креветок. Удочка — сломанная и перевязанная в двух местах — ветха, леска толстая, вместо поплавка кусочек бамбука, концы которого замазаны какой-то клейкой массой. Он терпеливо сидит под палящими лучами солнца и не отрываясь смотрит на воду. Рыба клюет очень плохо, и рядом с ним на проволочке болтается в воде продетая под жабры только одна пестрая рыбешка, похожая немного на бычка.

Спрашиваю, как ловится рыба; негр испуганно оборачивается, бросает удочку на стенку, встает и, склонившись, что-то говорит по-португальски, затем начинает торопливо собирать рыболовные принадлежности. Мне становится ясно, что он не знает английского языка и мой вопрос принял за замечание белого, возмущенного его близким соседством.

Встаю, подхожу к нему и, показывая на удочку, пытаюсь при помощи жестов и немногих известных мне португальских и испанских слов объяснить, что он может продолжать ловить рыбу и уходить ему незачем. Но негр не понимает меня и, что-то виновато бормоча и часто кланяясь, суетится, вытаскивая свою жалкую добычу из воды и сматывая леску. Его соседи тоже начинают торопливо собираться. Мне очень неудобно, что своим неуместным вопросом я заставляю этих людей покинуть место, где они могут поймать несколько маленьких рыбешек и этим в какой-то степени обеспечить себе скудный ужин. Выручает Мельдер.

— Кто из вас говорит по-английски? — неожиданно спрашивает он.

Один из молодых удильщиков, мулат, низко склонившись, отвечает:

— Я, господин.

Мельдер кивает головой в сторону ответившего и снова погружается в молчание.

Я обращаюсь к мулату и прошу передать всем остальным, что они могут продолжать ловить рыбу, что мы сейчас уйдем и не будем мешать им и что я прошу извинения у этого человека, — я показываю на негра, с которым заговорил вначале, — за то, что испугал его. Переводчик дважды переспрашивает окончание моей фразы и потом, обернувшись к остальным, начинает громко и быстро говорить по-португальски. Рыболовы молча слушают его, иногда переспрашивая и недоверчиво поглядывая на нас. Потом переводчик внезапно обращается ко мне:

— Вы русские? С русских кораблей, пришедших вчера?

Получив утвердительный ответ, он вновь начинает громко и оживленно говорить. Теперь во взглядах, которыми окидывают нас по временам его слушатели, уже нет недоверия, в них любопытство.

Когда переводчик кончает, несколько человек отвечают одновременно. Один машет рукой и быстро-быстро говорит. В его речи улавливаю два знакомых слова: фамилию агента, у которого мы были утром, и почти одинаково звучащее на всех языках слово «капитанос». Очевидно, он видел нас у агента или около конторы и знает, что мы капитаны, а может быть, он видел, как мы приехали на катере и говорили с неграми, привезшими нас.

Все замолкают и смотрят на нас. Потом начинает что-то говорить негр, которого я напугал своим вопросом, его речь часто прерывается паузами, и под конец со слезами на глазах он низко кланяется мне.

— Этот человек просит извинить его за то, что он задержал внимание русского капитана, — говорит переводчик. — Он не знает языка и впервые в жизни говорит с русским. Ему рассказывал его племянник, кочегар на одном пароходе, что русские белые никогда не издеваются над негром, но он не верил ему. Белые — всегда белые. Но теперь, когда русский капитан просит прощения, что помешал ему ловить рыбу, он верит этому. Это первый белый, который говорил с ним по-человечески. И этот белый большой человек — капитан. Теперь до конца своей жизни он будет хранить это воспоминание и расскажет всем, кого увидит, что белый русский капитан говорил с ним и извинился перед ним.

Пока переводчик говорит, все кивают головами, как бы подтверждая правильность его слов.

С пыхтением подходит катер и останавливается около конца пристани. Глубоко взволнованный, подхожу к нашему соседу, желаю ему хорошего улова и, пожав ему руку, направляюсь за Мельдером к катеру. Уже стоя в катере, мы оборачиваемся: рыболовы кучкой стоят на пристани и смотрят нам вслед. Впереди всех стоит наш негр, прижимая левой рукой свою правую руку к сердцу. Моторист запускает мотор, и катер отходит от стенки. Мы машем на прощание руками.

* * *

Рано утром следующего дня, 12 июня, к борту «Коралла» подходит катер, таща за собой на буксире большую лодку, полную оборванных жалких фигур. Это были заказанные мною вчера рабочие, которые будут конопатить палубу над надстройкой. Необходимость этих работ была полностью подтверждена во время ливня, когда едва не случился пожар, но сделать это своими силами из-за малочисленности экипажа при короткой стоянке невозможно.

Катер швартует лодку к борту и швартуется сам. На борт поднимаются трое: полицейский — на смену ночевавшему у нас, толстый негр в фетровой шляпе и с короткой палкой в руках и шипчандлер. Полицейские обмениваются несколькими фразами, и сменившийся спускается в катер. Толстый негр подходит к борту в том месте, где стоит лодка с рабочими, и начинает что-то кричать сидящим в ней. Шипчандлер объясняет, что рабочими будет командовать надсмотрщик «мистер Самбо», и если мы заметим, что они плохо работают, нужно только сказать «мистеру Самбо», и он научит их, как нужно работать. Затем он сообщает, что баржа с водой будет подана к борту завтра с утра и в это же время будет завезено все заказанное нами продовольствие.

Сообщив все это, он что-то повелительно кричит, обращаясь к надсмотрщику, и спускается в катер. Сейчас же надсмотрщик подает какую-то команду, и рабочие из лодки начинают по одному подниматься на палубу. Последний передает наверх ворох пакли, два больших котелка для варки смолы, небольшой железный бочонок со смолой и разные инструменты, нужные для работы. С удивлением и грустью разглядываю этих «рабочих», кучкой стоящих около борта. Почти все они в страшном рванье, без шапок и чрезвычайно худы. Выделяются только двое в синих комбинезонах и синих беретах, оба в очках, на ногах у них сандалии. Очевидно, эти что-то вроде мастеров.

За моей спиной стоят матросы и мотористы и также разглядывают прибывших.

— Как они будут работать? Ведь они едва на ногах держатся, — говорит Олейник. Все остальные молчат.

В это время старый негр пытается снять с планшира бочонок со смолой и, не удержав его, роняет на палубу. Быстро нагибаясь, он пытается поднять бочонок, но, потеряв равновесие, падает, сильно ударившись грудью о бочонок. Тотчас «мистер Самбо» делает шаг вперед и замахивается на неудачника своей короткой палкой. Несчастный съеживается, ожидая удара. Стоящий неподалеку полицейский равнодушно смотрит на эту дикую сцену, как на нечто обычное, само собой разумеющееся. Но надсмотрщик не успевает ударить. Не успеваю и я произнести ни одного слова, как неожиданно из-за моей спины выскакивает Гаврилов, делает два больших шага, плечом отталкивает надсмотрщика и, нагнувшись, легко поднимает бочонок и ставит его на трюм.

Надсмотрщик начинает что-то кричать, и полицейский бросается к нему на помощь.

Скандал готов разгореться. Тогда я вмешиваюсь и объясняю надсмотрщику, что палуба советского судна — это часть советской территории, и я как капитан советского судна категорически запрещаю бить людей у меня на судне, и что, если он не может руководить работами иначе, я буду вынужден просить агента прислать мне другого надсмотрщика.

Угроза производит должное впечатление, «мистер Самбо», кланяясь, говорит, что без палки с этими людьми работать нельзя, так как они страшно ленивы, но что он постарается обойтись на судне без побоев. Потом они обмениваются с полицейским несколькими фразами, и полицейский отходит от группы молча стоящих негров. Подзываю Мельникова и прошу его показать рабочим, что нужно конопатить и где можно разогревать смолу, а сам ухожу в каюту. Проходя мимо буфета, прошу прислать ко мне Гаврилова и Сергеева.

Через несколько минут они уже у меня в каюте. Я говорю Гаврилову, что разделяю его возмущение поведением надсмотрщика, но предупреждаю — мы не должны забывать, что находимся в чужой стране и что подобный поступок может привести к крупному скандалу и провокации.

Выслушав меня, Гаврилов говорит:

— Честное слово, не мог удержаться. Я потому и схватил бочонок, что разрядка была нужна. Если бы я не схватил его, то этому толстому черту дал бы так, что он и костей не собрал бы. Понимаю, что так делать нельзя, но просто не совладал с собой. А на берег, если у них там все так, то мне действительно лучше не ходить.

Я отпускаю его, посоветовав впредь быть более сдержанным. Затем объясняю Сергееву правила поведения в случаях, подобных происшедшему, и поручаю ему наблюдение за командой. Пока я говорю, Сергеев хмуро молчит, опустив глаза и переминаясь с ноги на ногу. А когда я кончаю, он после небольшой паузы говорит:

— Все будет в порядке. — И вдруг, вскинув на меня глаза, добавляет: — Ведь знаете, Борис Дмитриевич, у меня у самого руки зачесались, когда он замахнулся на этого беднягу. Но Вы не беспокойтесь, все будет в порядке.

Отпустив Сергеева, приглашаю в каюту Буйвала, и мы долго сидим с Григорием Федоровичем, обсуждая, как производить увольнение людей на берег, чтобы избежать возможных провокаций. В это время над головой начинают дробно стучать конопатки, и, условившись, что с людьми поедет он сам, мы выходим на палубу.

Надсмотрщик уже расставил рабочих по местам, а сам растянулся в тени фальшборта на палубе. Иду посмотреть, как идет работа. Бойко стучат мушкели, которыми осаживают паклю в пазах между досками палубы. Конопатками работают четверо — двое в синих комбинезонах и еще двое помоложе. Остальные или счищают смолу с палубы, или сметают очищенное в сторону, или скручивают пряди пакли для работающих с конопатками. На носу около судовой бани, в которой решено разогревать смолу, возятся еще двое, открывая злополучный бочонок со смолой и приготовляя для нее котелки. Полицейский сидит возле них в тени полубака. Из надстройки выскакивает Сухетский.

— Борис Дмитриевич, слышу «Славу». Она где-то близко, «Барнаул» уже установил с ней связь. Говорят по радиотелефону. Хотите послушать?

Я спускаюсь в радиорубку. Слушать мешает стук наверху, но все-таки разбираю, что флотилия «Слава» стоит на якоре около острова Сантьягу в пустынной бухте и снабжает всем необходимым трех китобойцев: «Касатку», «Дельфина» и «Белуху», которые должны идти на Дальний Восток. Завтра утром китобойцы присоединятся к нам в бухте Порто-Гранде. Завтра закончим снабжение и мы, и, может быть, послезавтра удастся покинуть эту негостеприимную землю.

Время приближается к полудню, и солнечные лучи жгут немилосердно. Вдруг кто-то громко кричит:

— Акула!

Тотчас все бросаются к борту, каждому хочется посмотреть на страшного морского хищника, тем более что некоторые никогда его раньше не видели. Однако в прозрачной воде на фоне белого, хорошо видного дна нет ничего похожего на длинный веретенообразный силуэт «тигра морей».

— Ушла под корпус, — говорит Шарыгин, — теперь будет сидеть там в тени и поджидать добычу.

— Мы ее сейчас выманим, — отзывается Гаврилов. — Давай пустую банку из-под консервов.

Приносят банку, и Гаврилов, размахнувшись, с силой бросает ее в воду. Банка быстро наполняется водой и, перевернувшись, идет ко дну. И сейчас же из-под борта «Коралла» выскакивает огромное длинное черное сигарообразное тело. В мгновение ока акула уже около тонущей консервной банки и вдруг, внезапно перевернувшись и показав желто-белое брюхо, хватает свою «добычу». Но тотчас же банка с силой вылетает вперед из пасти акулы, а громадная рыба делает резкое движение, и ее хвост ударяет по поверхности воды, подняв высокий всплеск брызг. После этого акула делает круг и, показав спинной плавник над водой, уходит в сторону рейда.

— Ну и здоровая, — говорит Решетько, — расскажешь у нас на Черниговщине, так не поверят, что такие рыбы бывают. Неужели она и человека хватает?

— Вот попался бы ей в зубы, узнал бы, хватает она или не хватает, — отзывается Гаврилов.

— Эх, нужно было на «кошку» ловить, — с сожалением произносит Сергеев, — без всякой наживки взяла бы, видно, что голодная, за банкой как кинулась.

— Ну, что бы ты с ней делал? — говорит Каримов. — Такого здорового черта и на палубу вытащить нечем, да и возни с ней было бы, а толку никакого.

— Ну, толк-то, конечно, был бы, — хладнокровно замечает Быков, — из акульих плавников китайцы замечательный холодец делают, да и печенка у нее вкусная. Мясо тоже неплохое. Довелось пробовать. А из кожи можно сделать шкурки, которые лучше любой наждачной или стеклянной бумаги при работах по дереву.

— Смотрите, а наши негры совсем разволновались, — кивает на корму Ильинов.

Действительно, все рабочие сбились около борта и, показывая на воду, что-то оживленно говорят, строя гримасы, изображающие ужас и отвращение. Даже «мистер Самбо» и полицейский, забыв о своем «достоинстве», также жестикулируют около борта.

Но акула больше не возвращается, и постепенно все принимаются за прерванную работу.

В 12 часов бьет склянка, и Быков выносит на трюм кастрюлю с супом. Команда начинает обедать.

После обеда поднимаюсь в штурманскую рубку и принимаюсь за лоцию Вест-Индии, изучая подходы к острову Сент-Люсия — следующему пункту нашего захода, уже по ту сторону Атлантического океана.

В раскрытой сквозняком двери показывается Мельников.

— Борис Дмитриевич, — обращается он ко мне, — Быков просит разрешения отдать остатки обеда рабочим, говорит, что команда сегодня ела плохо. Жарко, да и купания не было, ну и много осталось. Так разрешите?

Я высказываю сомнение, хватит ли на всех, так как выделять некоторых неудобно. Мельников усмехается.

— Быков утверждает, что хватит на всех, вероятно, просто сварил лишнего. К тому же, говорит, пробовал сварить пшенную кашу на второе, а она плохо вышла, и он сделал другое второе, а вся каша осталась. Так что получается полный обед. Я уже ругал его за кашу. Говорит, у него в пшене большая экономия.

Совершенно ясно, что «остатки обеда» и «неудачная каша», конечно, варились специально. Ну что ж, будем считать их «остатками», и я прошу Мельникова передать Быкову, что отдать «остатки» можно, и одновременно поручаю Александру Семеновичу проследить, чтобы не последовало никаких инцидентов между «мистером Самбо», полицейским и нашими матросами. Он уходит. Прислушиваюсь: все так же дробно стучат конопатки, никакого шума и крика не слышно. Выхожу на палубу полуюта с левого борта, с которого расположен камбуз, и невольно останавливаюсь. Два оборванных негра, сидя на корточках около камбуза с мисками в руках, уплетают «неудачную кашу», сдобренную большим куском масла. Около них стоит высоченный Быков в белом колпаке с половником в руке и приговаривает:

— Кушай, кушай.

Заметив меня, он смущенно улыбается и замолкает.

Негры, услышав шаги, вскакивают и с испугом смотрят на меня, но Быков успокоительно хлопает одного из них по плечу. Негры успокаиваются, но продолжают стоять, и я, чтобы не смущать их, ухожу. Надсмотрщик с полицейским сидят под тентом и о чем-то разговаривают. Остальные негры продолжают работать.

Потом я узнал, что все рабочие по очереди ходили к камбузу и что в конце концов «мистер Самбо» обратил на это внимание, но, памятуя утреннюю сцену, сделал вид, что он ничего не замечает. А может быть, просто решил, что если есть такие «чудаки», которые бесплатно кормят негров, то и пускай кормят, сытый будет лучше работать, и он получит благодарность от хозяина. Так или иначе, а обеду рабочих он не препятствовал.

К вечеру, когда часть команды готовилась к увольнению на берег, в бане, где разогревалась смола, раздался грохот, и из открытой двери вырвался большой клуб черного дыма и пламени. Вслед за этим оттуда выскочил молодой негр и, сделав несколько шагов, упал на палубу.

— Пожарная тревога! — закричал Мельников, и тут же раздался громкий частый бой рынды на полубаке.

Не успел я выскочить из штурманской рубки, как матросы с топорами и ломами устремились к бане. Ильинов и Рогалев быстро разматывали шланг. Олейник бежал с огнетушителем. Внизу в машине застучала пожарная донка, и едва я пробежал полпути, как тугая струя воды ударила из шланга на палубу. С криком бежали негры, бросившие работу. Добежав до бани, я сталкиваюсь с Мельниковым, выскочившим оттуда. Переведя дух, он докладывает:

— Все в порядке, этот бедняга нечаянно опрокинул котелок со смолой на огонь. Смола вспыхнула и сгорела. Огонь дальше не распространился, но негра, вероятно, обожгло.

— Проверьте внимательно еще раз, нет ли где очагов огня, — поручаю я Каримову и вместе с Александром Семеновичем подхожу к группе рабочих, обступивших пострадавшего, который сидит на палубе, держась обеими руками за ногу. Рабочие расступаются, и мы видим, как несчастный пытается встать, но не может. «Мистер Самбо» уже здесь и что-то кричит, размахивая руками. Около него стоит полицейский. При нашем приближении надсмотрщик замолкает и отходит в сторону.

Быстро осматриваем пострадавшего. У него опалены брови, ресницы и волосы, на ноге ожог: весь подъем залит разогретой смолой и, вероятно, сильно болит. Негр тихо стонет и пытается встать, но не может. Матросы подхватывают его под руки и почти несут в кают-компанию, а он твердит, что ему ничего не надо, что он чувствует себя хорошо, и просит оставить его на месте.

Остальные рабочие оживленно обсуждают происшествие, но появляется «мистер Самбо» и, крича, гонит их обратно на надстройку, направив к бане другого молодого негра. Оставляю здесь двух матросов с огнетушителями и шлангом и иду в кают-компанию.

Александр Семенович уже промыл ожог раствором марганцовки и накладывает чистую повязку.

— Знаете, почему он отказывается? — обращается он ко мне. — Боится, что мы с него вычтем деньги за лечение. Очень просит отпустить его, говорит, что у него старые родители и много маленьких братьев и сестер. Насилу успокоил.

Я выхожу на палубу и подзываю надсмотрщика. Когда он подходит, говорю ему, что завтра рабочий, который обварил ногу, должен приехать вместе со всеми на судно, он может работать и ему нужно платить столько же, сколько остальным.

«Мистер Самбо» недоуменно пожимает плечами, но потом говорит:

— Да, да, господин, понимаю. Господин хочет, чтобы Али отработал стоимость лечения. Конечно, с него теперь толку мало, но я привезу его и при расчете он получит полную сумму, чтобы господин мог забрать его деньги.

Я не пытаюсь переубеждать его: пусть будет так. Важно, что Али останется на работе и получит свой заработок.

Через полчаса к борту «Коралла» подходит катер, таща на буксире ту же, что и утром, лодку, и рабочие начинают спускаться в лодку. Последним спускается «мистер Самбо» и, сняв шляпу, желает нам спокойной ночи.

Наступают короткие сумерки, и быстро темнеет. На чистом небе загораются яркие звезды. Только редкие фонари на берегу и огоньки на судах слабо мерцают во мраке ночи. Далеко, в конце рейда, вспыхивает огонь маяка. Наступившая ночь приносит относительную прохладу, и свежий ветер приятно освежает перегретое за день тело.

Почти в 22 часа к борту подходит катер с увольнявшимися на берег, и матросы, поднявшись на палубу, присоединяются к сидящим на трюме. Те, кто не был на берегу, расспрашивают вернувшихся о береговых впечатлениях.

Вскоре команда располагается на ночь, и разговоры стихают.

Проработав у себя в каюте часа полтора, я выхожу на палубу. Из-за голых вершин острова Сан-Висенте взошла луна, заливая рейд, корабли и окрестные скалы своим белым, холодным светом. Иду на нос. Недалеко от грот-мачты около первого трюма сидит на палубе полицейский. Он спит. На полубаке стоит вахтенный Ильинов.

— Кто вас сменяет? — спрашиваю я.

— Гаврилов, в четыре часа.

Немного постояв на ветру, возвращаюсь к себе. Завтра подойдут китобойцы, мы закончим приготовления и скорее в океан.

* * *

Утро 13 июня ничем не отличается от вчерашнего. Так же свистит на рейде свежий ветер, гоня по темной воде белые гребешки, так же мертво и неподвижно стоят залитые ослепительным солнцем скалы, среди которых громоздятся неуклюжие постройки. С утра к борту подходит катер со вчерашними рабочими-конопатчиками, среди которых с удовлетворением замечаю прихрамывающего Али. Держатся они сегодня увереннее, чем вчера, и работа у них так и кипит. Очевидно, они хотят отблагодарить гостеприимно встретившее их судно. При таких темпах есть надежда, что сегодня к вечеру конопатка надстройки и полуюта будет закончена. Даже «мистер Самбо», с недоумением смотря на рабочих, воздерживается от каких-либо замечаний и уже совершенно не обращает внимания на то, что Мельников ведет Али на перевязку.

Заботливый Быков ставит вблизи от работающих ведро с холодной водой и вешает на него чистую кружку. Полицейский тоже немного привык и уже клянчит папиросы у наших матросов.

Около 11 часов далеко в море, левее скалы с маяком, показывается дымок, за ним как будто бы виден еще один или два. Не успеваю как следует разглядеть в бинокль дымки на горизонте, как из рубки высовывается Сухетский и сообщает:

— Китобойцы подходят к рейду — только что радировали, что идут в виду входного маяка.

Известие о приближении наших судов быстро облетает весь корабль, и матросы, забираясь на ванты и фальшборт, смотрят в сторону далеких дымков. Через двадцать минут в бинокль уже отчетливо видны мачты и трубы всех трех китобойцев. Еще пятнадцать — двадцать минут, и три суденышка, поднимая буруны, приближаются к рейду. Вот они проходят мимо крайних, стоящих на рейде судов и направляются к «Барнаулу».

Внимательно разглядываем эти суда, прошедшие уже более 30 000 миль вдали от родных берегов, побывавшие в водах Антарктики, в морях, открытых и обследованных славными русскими моряками. Их когда-то зеленые корпуса покрыты бурыми пятнами ржавчины, волны Атлантики и льды Антарктики сорвали с них краску, трубы закопчены, но чисто отмытые надстройки сияют белизной и, судя по ходу, машины работают прекрасно. Вышедший на катере лоцман указывает места всем трем китобойцам между нами и «Кальмаром».

Через полчаса, воспользовавшись катером, доставившим продовольствие, направляюсь на «Барнаул», куда на шлюпке «Кальмара» уже перебрались капитаны китобойцев.

В небольшой кают-компании «Барнаула» очень тесно. Здесь уже сидят Зеньков, Мельдер, кое-кто из командного состава «Барнаула» и вновь прибывшие капитаны китобойцев. Знакомлюсь. Вот капитан китобойца «Касатка», старший в группе — Федор Леонтьевич Ходов, среднего роста, очень крепкий мужчина, несколько склонный к полноте. Его карие глаза смотрят спокойно и внимательно. Рядом с ним капитан китобойца «Дельфин» — Бастанжи, худощавый пожилой человек небольшого роста, с густой проседью в черных волосах. За его спиной, почти доставая головой до потолка кают-компании, возвышается широкоплечая, стройная фигура третьего капитана — Мирошниченко.

Разговор идет об особенностях рейса, о плавании в Антарктике, о китобойном промысле в южных широтах и в водах Дальнего Востока. Капитаны китобойцев расспрашивают, что делается в Союзе, интересуясь каждой мелочью. Оживленная беседа затягивается до самого ужина, и только к вечеру все разъезжаются по своим кораблям.

На «Коралле», куда я возвращаюсь около девятнадцати часов, уже тихо. Рабочие уехали, и Мельников докладывает, что работу закончить все же не удалось, но что завтра к обеду все будет кончено. Продовольствие уже полностью завезено на судно. Баржа с водой будет подана завтра утром. Судовые работы по подготовке судна к переходу закончены. Али чувствует себя значительно лучше, и рана на его ноге никаких опасений не вызывает. Днем у борта снова видели большую акулу. На судне все в порядке.

В пассатах

С раннего утра 15 июня на судне царит оживление. Снимаются чехлы с парусов, разносятся снасти. Мы готовимся к выходу в океан. Вчера с утра приняли воду, после обеда рабочие закончили конопатку палубы и тепло попрощались с командой, особенно с Быковым. Али, перевязанный в последний раз Александром Семеновичем и снабженный перевязочными материалами, стоял на самой корме лодки и долго-долго махал нам рукой. Даже «мистер Самбо», которому на прощание мы подарили две пачки «Казбека», чтобы он не позарился на сделанные нашими матросами подарки рабочим, махал шляпой с кормы катера.

Сегодня на борту один только полицейский. Но вот около 11 часов подходит катер, забирает и его и передает официальное разрешение властей покинуть порт. Запрашиваем «Барнаул» и, получив ответ «добро», ровно в 12 часов начинаем сниматься с якоря. Ветер свежий, суда на рейде стоят близко друг к другу, и я решаю выходить под мотором.

Медленно ползет в клюз якорная цепь, и ее звенья, лязгая, исчезают в канатном ящике. Вот якорь отделяется от дна, и начинает работать машина. «Коралл» направляется в проход между водоналивной баржей и кормой китобойца «Белуха». На палубе китобойца суетятся люди, приготовляя судно к съемке с якоря. Пройдя «Белуху», начинаем резать нос «Барнаула». Из-за опасности задеть за его туго натянутую якорную цепь мы держим прямо на корму португальского сторожевого корабля. Расстояние быстро уменьшается. Мы должны подойти к нему довольно близко и только тогда начать поворот. Пристально смотрю на корму сторожевика. Возле меня стоит Мельников, Шарыгин — весь внимание и крепко держит ручки штурвала. Несколько португальцев выскакивают из надстройки и застывают, глядя на идущее прямо на них судно. Часовой около кормового флага делает несколько шагов в сторону и отступает к противоположному борту. Все! Больше идти этим курсом нельзя, да и не нужно. Круто повернув, режем корму сторожевика в 10–15 метрах. Все в порядке.

На «Барнауле» трижды гудит гудок, мы отвечаем. Теперь мы увидимся только по ту сторону океана, у острова Сент-Люсия. Лавируя между стоящими на якорях судами, выходим на открытую часть рейда. Справа проплывает корма громадного американского парохода. Он почти пустой и высоко возвышается над водой. На его корме, которая значительно выше нашей надстройки, стоят несколько человек. Один из них — негр в белом колпаке, очевидно, повар, поднимает руку и машет нам. Быков, тоже в белом колпаке, стоит на палубе около камбуза и отвечает ему. Тогда и остальные американские матросы и кочегары машут руками, наши матросы отвечают.

Чем дальше на рейд, тем сильнее ветер, и вот уже первые брызги от разбивающихся о борт, пока небольших волн, летят через судно, кропя палубу и людей. Отдаю распоряжение ставить паруса, и сейчас же, усиленная мегафоном, гремит команда:

— Пошел все наверх паруса ставить!

Люди понимают, что многочисленные наблюдатели со всех судов, стоящих на рейде под самыми различными флагами, следят сейчас за нами, поэтому работают с особенным усердием.

Несмотря на свежий ветер, мгновенно взлетают наверх огромные фок и грот, поставлены бизань и кливеры, с шумом надулся брифок, и «Коралл», кренясь на левый борт, быстро прибавляет ход. Постановка парусов закончена за 16 минут. Поздравляю всех с отличными рекордными результатами. Матросы, улыбаясь и перекидываясь шутками, начинают налаживать снятый на время стоянки палубный душ. Сделав последний выхлоп, замолкает мотор, слышнее делается свист ветра и шум разрезаемой воды за бортом. Все ускоряя ход, «Коралл» выходит из бухты Порто-Гранде.

Далеко справа остается черная скала с маяком, и, обогнув мыс, мы идем по проливу между островами Сан-Висенти и Санту-Антан, направляясь на юг.

Ветер здесь по-прежнему дует с силой девятибалльного шторма, и под всеми парусами «Коралл» проносится мимо безжизненных, окаймленных каменистыми рифами берегов острова Сан-Висенти. Пролив постепенно расширяется, и ветер стихает. Когда справа на горизонте показывается мыс острова Санту-Антан, сила ветра не превышает шести баллов. Поворот вправо, и, обогнув остров Санту-Антан с юга, к 17 часам мы выходим в океан. Бесконечная даль, залитая солнцем и покрытая редкими барашками, расстилается перед нами. За кормой уходят в воду мертвые вершины острова Санту-Антан. Ни пятнышка зелени, ни одной птицы в воздухе. Все мертво и пустынно вокруг нас. Скорее, скорее вперед, подальше от этой безжизненной земли, у которой такое страшное прошлое и не менее страшное настоящее.

К вечеру ветер стихает до пяти баллов. Мы вступаем в зону пассатов Северного полушария. С неизменной силой от четырех до шести баллов здесь всегда в одном и том же направлении — с востока на запад — дуют ветры, которые никогда не стихают и не усиливаются. Эта зона представляет собой идеальное место для плавания парусных судов в западном направлении.

Все рекомендованные пути парусных кораблей пролегают с учетом использования этих постоянных ветров.

* * *

Ослепительно сияет солнце на синем куполе неба. Небольшие белые облачка быстро проносятся, обгоняя судно, и вслед за ними по поверхности океана бегут пятна теней. Под всеми парусами, чуть кренясь на левый борт, «Коралл» пересекает Атлантический океан зоной пассатов. Ровный пятибалльный ветер приятно обдувает лицо. С шипением проносится за бортом вода, покрытая пеной, изредка всплескиваясь на палубу с подветренного борта и быстро стекая в шпигаты. Стайки летучих рыб беспрестанно взлетают из-под носа и бортов судна и, отлетев далеко в сторону, вновь скрываются в воде. Иногда «Коралл» пересекает целые плавучие колонии аргонавтов, так же как и мы плывущих через океан с попутным пассатом. Некоторые из них проходят вплотную около борта, и тогда под самой поверхностью воды совершенно отчетливо видно коричневое тело моллюска величиной с ладонь взрослого человека и такой же величины пузырь, возвышающийся над водой и служащий парусом этому трансокеанскому путешественнику. Голубые, светло-фиолетовые и розовые пузыри, как яркие цветы, то поднимаются на гребни волн, то пропадают между ними. Размеренно течет жизнь на судне во время длительного перехода вдали от берегов. Вертится за кормой вертушка лага, отсчитывая пройденные мили. Через каждый час звенят склянки. В положенное время сменяется вахта. Ровно в 11 и в 16 часов выстраивается очередь около душа на палубе. В 12 часов, определив местонахождение судна, немного изменяем курс. Мы идем по дуге большого круга, и почти ежедневно, после уточнения своего места, приходится подправлять курс.

Дуга большого круга представляет собой часть линии сечения земного шара плоскостью, проходящей через его центр, и является кратчайшим расстоянием между двумя точками на поверхности Земли. Плавание по дуге большого круга на больших океанских переходах на десятки и сотни миль сокращает расстояние между портами.

Дуга большого круга, при нанесении ее на морских картах, составленных в Меркаторской проекции и имеющих меридианы и параллели в виде прямых, взаимно перпендикулярных линий, изображается кривой линией в форме дуги, выгнутой в сторону полюса и пересекающей меридианы под разными углами. При плавании по дуге большого круга смена курса производится один-два раза в сутки после уточнения своего места путем астрономического определения — обсервации.

Кроме обычных наблюдений в полдень, для уточнения своего места мы производим добавочные повторные наблюдения в вечерних сумерках, когда линия горизонта еще отчетливо видна, а на небе уже зажглись наиболее яркие звезды. Каждый раз с сожалением смотрю на верного друга — Полярную звезду, наблюдение которой всегда дает быстро и точно широту места. Но мы слишком далеко ушли к югу, и Полярная звезда очень низко над горизонтом, меньше 20°, а измерять высоты любых светил, находящихся ниже 30° над горизонтом, не рекомендуется из-за возможности больших ошибок, вызываемых преломлением лучей света в атмосфере, так называемой рефракцией.

Незабываемы лунные ночи в пассатах. Сине-черное небо, постепенно светлеющее по направлению к луне, около которой оно ярко-синее, усыпано, как алмазами, переливающимися разными оттенками звездами. Над горизонтом, как бриллиантовое ожерелье, роскошное созвездие Ориона, около которого сияет самая крупная из всех видимых с Земли звезд — бело-голубой Сириус. Гонимые ветром небольшие белые облачка, закрывая луну, на мгновение принимают янтарный оттенок и снова бело-голубой снежной кучкой несутся по небу. Широкий лунный след, переливаясь, блестит на поверхности воды от борта судна к далекому, четко очерченному горизонту. Лениво всплескивают за бортом гребни попутной волны, как самоцветами, вспыхивая светящимися моллюсками. Над головой, посеребренные луной, возвышаются туго надутые паруса, отбрасывая на правый борт густую тень. Ласковый, теплый ветер слегка заигрывает наветренным краем паруса. Тишину нарушает только металлическое щелканье счетчика лага на корме да шипенье воды за бортом, раздвигаемой идущим вперед судном. Иногда с шумом оторвется от воды стайка летучих рыб и, блеснув в лунном свете своими крыльями-плавниками, исчезнет в темноте.

Закончив астрономические наблюдения и вычисления места судна, долго стою на полуюте, не в силах оторваться от красоты ночного океана, который ласково и нежно приподнимает и опускает «Коралл» на своей мощной груди.

Но вот на баке звенит склянка, два сдвоенных удара — два часа ночи. Оставляю Александра Ивановича достаивать вахту и спускаюсь вниз.

Через полчаса Сухетский стучит в дверь моей каюты:

— Радиограмма с «Барнаула»!

Он вручает мне мелко исписанный листок. Зеньков сообщает, что согласно полученным распоряжениям, всем судам, идущим на Дальний Восток, предложено вместо острова Сент-Люсия идти к острову Сент-Томас в группе Виргинских островов, расположенных восточнее Пуэрто-Рико. Такое изменение совершенно неожиданно.

Быстро поднимаюсь в штурманскую рубку и, сообщив Каримову о перемене пункта захода, начинаю рассчитывать по карте, где удобнее пересечь цепь Антильских островов, чтобы, выйдя в Карибское море, идти к месту нового назначения.

После недолгих размышлений выбираю удобный и достаточно широкий пролив между островами Доминика и Гваделупа. Подсчитав количество миль и наивыгоднейшие курсы, решаю ложиться на новый курс завтра в полдень. Захватив лоцию этой части Вест-Индии, спускаюсь к себе и принимаюсь за изучение нового участка пути.

Виргинские острова, или острова Девы, расположены в цепи Малых Антильских островов, к западу от группы Подветренных островов. В непосредственной близости от Виргинских островов расположен остров Пуэрто-Рико, которым начинается цепь Больших Антильских островов.

Антильские острова были открыты Христофором Колумбом в 1492 году. Колумб принял их за архипелаг, расположенный в непосредственной близости от Индии, и острова получили название Вест-Индии.

Группа Виргинских островов была открыта также Колумбом в 1494 году и, как и все Антильские острова, подверглась варварскому разграблению испанскими колонизаторами, истребившими коренное население островов.

Острова Антильской гряды обезлюдели, и на месте селений, окруженных обширными возделанными полями, поднялись непроходимые джунгли, скрыв под своей листвой остатки сожженных и разрушенных строений. Где прежде жил и трудился человек, пользуясь всеми благами богатой природы тропиков, бегали громадные ящерицы — игуаны, громко кричали в ветвях попугаи да большая змея подстерегала неосторожную обезьянку.

На крупных островах в цепи Больших Антильских прибывающие непрерывным потоком испанские колонисты вели плантационное хозяйство, основанное на рабском труде привозимых из Африки негров. Особенно широкого размаха ввоз негров достиг в XVII веке в связи с общим подъемом плантационного хозяйства Вест-Индии.

Мелкие острова, в том числе и Виргинский архипелаг, долгое время были фактически необитаемы.

Но скоро на этих островах появились новые хозяева. Испанцы безудержно грабили древние города Центральной и Южной Америки, разрушая и уничтожая их культуру. Награбленные драгоценные металлы, камни, пряности и редкие породы деревьев потоком лились через океан и растекались по всей Европе. Испания богатела на зависть прочим европейским государствам.

Этот поток драгоценных грузов привлек внимание морских разбойников — пиратов.

Предприимчивые «джентльмены удачи» стали искать базы где-либо вблизи от путей испанских галионов, вывозивших сокровища. Их выбор остановился на островах Вест-Индии, полукольцом окружающих Карибское море. Постепенно пираты объединялись и создали своеобразную разбойничью коалицию, так называемую Флибусту, располагавшую десятками кораблей и базами на островах.

Главная база флибустьеров, преимущественно французов и англичан по национальности, сначала находилась на острове Св. Христофора, а затем была перенесена к берегам острова Сан-Доминго, на котором ныне расположена республика Гаити.

Одна из крупнейших баз флибустьеров находилась на острове Сент-Томас в группе Виргинских островов. Колоссальные богатства собирались у флибустьеров. Некоторые американские состояния, как, например, состояние известного миллиардера Моргана, ведут свою родословную от удачливых и известных своей жестокостью капитанов флибустьерских судов. История сохранила имя другого предводителя флибустьеров — капитана Флинта, также собравшего неисчислимые богатства. «Остров сокровищ» Стивенсона описывает один из фантастических поисков кладов, зарытых флибустьерами.

С упадком могущества Испании в XVII–XVIII веках началась борьба европейских государств за острова Вест-Индии. Часть из них была захвачена Англией, часть Францией, Голландией и Данией, часть объявлена самостоятельными республиками. Почти одновременно в XVIII веке началось уничтожение колоний флибустьеров.

После разгрома Флибусты Виргинские острова оказались в руках Англии и Дании. Соединенные Штаты Америки, стремясь установить свое влияние на страны Центральной и Южной Америки, спешили сделать приобретения в районе Карибского моря. На Данию неоднократно оказывалось давление, с тем чтобы заставить ее «продать» принадлежащие ей острова. Наконец в 1916 году прямой угрозой захвата островов Соединенные Штаты принудили Данию продать эти острова за 25 миллионов долларов и за «признание» датского суверенитета над Гренландией, и без того являвшейся датской территорией.

В марте 1919 года острова площадью в 345 квадратных километров с 26 тысячами жителей перешли в собственность Соединенных Штатов Америки.

На острове Сент-Томас была создана военная база. Остров Сент-Томас — один из крупнейших в группе Виргинских островов. На этом острове находится административный центр всей группы, город Шарлотта-Амалия с населением в 10 тысяч человек. Подходы к острову несложны и имеют достаточные глубины, но вокруг разбросано очень много островков, совершенно не населенных и не имеющих никакого навигационного ограждения. Следовательно, нам нужно было так рассчитать, чтобы подойти к острову обязательно в светлое время суток.

* * *

Из-за чистого утреннего горизонта поднимаются горные вершины острова Доминика, немного правее в дымке угадывается остров Гваделупа. Неся все паруса, «Коралл» приближается к Антильской островной гряде. Переход через Атлантический океан подходит к концу, сегодня около полудня мы вступим в воды Карибского моря.

Почти прямо по курсу, чуть вправо, на фоне подернутых голубоватой дымкой высоких гор Гваделупы показывается низкий остров — Мари-Галант.

Оба острова и несколько близлежащих мелких островов принадлежат Франции. На территории этой колонии, площадь которой равна примерно 1,8 тысячи квадратных километров, живет 270 тысяч негров и мулатов, подвергающихся жестокой эксплуатации со стороны тысячи проживающих здесь европейцев — чиновников и плантаторов.

На палубе оживление, вся команда наверху. Вчера, после ужина, я рассказал все, что знал об истории, природе и экономике Антильских островов, и сегодня все с интересом рассматривают приближающуюся землю.

Остров Мари-Галант напоминает большой зеленый холм, покрытый густым тропическим лесом. О берег острова, окаймляя его белоснежными кружевами, разбиваются волны, подгоняемые неутомимым пассатом. Поравнявшись с островом, ложимся на курс, ведущий к островам Виргинской группы. Остров Доминика, как утюг возвышающийся над водою, остается за кормой. Справа от нас все рельефнее обрисовываются очертания горных склонов острова Гваделупы, мы идем уже Карибским морем. Атлантический океан пройден. Правда, ничего не изменилось вокруг нас: так же покрывает воду барашками пассат, который дует в Карибском море, вплоть до самого берега Центральной Америки; так же ласково светит солнце и белые облачка проносятся по небу. Но настроение уже совершенно другое: близится к завершению еще один этап пути.

На берегу Гваделупы уже можно различить группу строений, к которой идет, блестя белым парусом, рыбачья лодка.

Сразу за строениями начинается темная полоса леса. Наш курс постепенно отводит нас все дальше и дальше от берега острова. Наступают сумерки, и остров совершенно исчезает из виду. Быстро наступает темнота, и зажигаются яркие созвездия. Длинный светящийся след остается за кормой. Вода светится фосфорическим светом, кажется, что плывешь по горящему морю, и только чудом не загорается «Коралл». Неожиданно из-под судна, где-то на большой глубине, появляется большое овальное светящееся пятно. Оно быстро движется в прозрачной воде в сторону от нас, напоминая большой голубой искрящийся щит.

— Что это? Скат? — спрашивает Каримов.

— Нет. Вероятно, морская черепаха, — отвечаю я, и мы следим за голубым пятном. Оно быстро удаляется и вдруг, перевернувшись, вертикально уходит в глубину.

— Какая большая, — замечает Каримов, — вероятно, не меньше полутора метров в длину. Они так и живут в воде?

— Вообще они живут в воде, но иногда выходят и на берег. Свои яйца — немногим меньше куриных, но только без скорлупы — они откладывают в песок на морском берегу, там из согреваемых солнцем яиц и выводятся маленькие черепахи. Местные жители находят яйца черепах очень вкусными, а американцы употребляют их как одну из составных частей яичного порошка.

Впрочем, сами черепахи достаточно вкусны, черепаший суп считается деликатесом. Из щитов черепах выделываются гребни, пуговицы, портсигары и другие изделия. Гребни имеют здесь особенно большой спрос, так как женщины в странах Латинской Америки, по испанской моде, носят их в волосах по нескольку штук сразу.

Мы не спускаем глаз с голубого пятна, пока оно совершенно не исчезает в глубине.

С палубы, где около второго трюма собрались свободные от вахты матросы и мотористы, слышится голос Буйвала.

— Эти моря, — говорит он, — долгое время были ареной самых дерзких и кровавых преступлений пиратов-флибустьеров. Не довольствуясь нападением на суда, они не брезговали и работорговлей, а также грабили города Новой Испании, как тогда называли нынешнюю Мексику и Центральную Америку. Владельцы Новой Испании — испанцы — не оставались в долгу и при случае жестоко расправлялись со своими противниками.

— Ну, все! Полная победа! — громко восклицает подошедший Сухетский. Сейчас последним ходом Павел Емельянович объявил мат Выставному. Счет партий 4:2 в пользу «Коралла». Шахматный турнир с «Кальмаром» закончен. Результаты и ход турнира — завтра в очередном бюллетене.

Все присутствующие очень довольны таким исходом матча и выражают уверенность, что нам удастся добиться победы и в соревнованиях по скорости хода судна.

— А где сейчас «Кальмар»? — спрашиваю Сухетского.

— Пересекает Антильскую гряду к северу от Гваделупы, только что прошел последний мыс и вышел в Карибское море.

На следующее утро, определив свое место, немного склоняемся влево, держа курс на восточную оконечность острова Санта-Крус. Справа лежит обширная коралловая отмель Сабо, к которой приближаться опасно. Близость островов Антильской гряды, остающихся у нас справа, сказывается во всем. Белоснежные чайки то и дело показываются около «Коралла» и, распластав крылья, парят за кормой. За бортом одна за другой проплывают огромные медузы. Иногда большие группы плавающих водорослей расцвечивают море вокруг бурыми, коричневыми и красными пятнами. Матросам приходится все время выбирать вертушку лага и очищать ее от длинных водорослей.

К вечеру слева далеко на горизонте показывается остров Санта-Крус. Ветер неожиданно начинает слабеть. Соответственно скорость хода падает до пяти узлов. Это уже нехорошо. Надежды прийти на видимость острова Сент-Томас к полудню начинают казаться нереальными, но переходить под мотор не хочется, да и как-то совестно идти пассатом без парусов. Пока я размышляю, с полубака раздается громкий испуганный крик:

— Виден грунт! Отмель!

Мгновенно с мегафоном в руке на надстройку выскакивает Мельников, и едва я, бросившись в штурманскую рубку, успеваю крикнуть ему: «Поворот оверштаг!», раздается громкая команда:

— По местам стоять! К повороту оверштаг! Кливер и стаксель — шкоты раздернуть! Право руля! Брифок на правую! Пошел брасы!

Быстро ставлю ручку машинного телеграфа на «Готовьсь». Аврал в полном разгаре. Полощут по ветру кливера и брифок, на полуюте, тяжело дыша, Решетько и Быков стягивают шкоты бизани. «Коралл» уже подходит носом к линии ветра и заметно теряет ход. Слева, там, куда мы только что шли, катятся ровные волны, никаких бурунов, верных признаков отмели, не видно, но вода имеет какой-то беловатый оттенок. Подхожу к борту и, наклонившись, всматриваюсь в воду. Солнце стоит еще высоко, и его косые лучи пронизывают воду на большую глубину. Прямо под нами видно дно. Оно совершенно белое, как будто состоит из песка и каких-то камней. Приглядываюсь — колония белых кораллов! Да, но по карте здесь глубина до 40 метров. Мы сейчас должны пересекать обширное мелководье, тянущееся от острова Санта-Крус по направлению к коралловой отмели Сабо. В чем же дело?

«Коралл» ложится на другой галс. В штурманской рубке звенит машинный телеграф — машина готова. Обращаюсь к Мельникову:

— Убирайте паруса, оставьте фор-стаксель, фок и бизань. Когда закончите, ложитесь на прежний курс. После поворота убрать бизань. На полубак впередсмотрящего. Непрерывно измерять глубину. — И когда Мельников начинает командовать, спускаюсь в рубку и по переговорной трубе передаю в машинное отделение: — Машину держать в полной готовности, по первому требованию дать полный ход назад!

— Есть, в полной готовности полный назад, — глухо слышится голос Павла Емельяновича.

«Коралл» начинает поворот.

Медленно, под значительно уменьшенной парусностью, двигаемся вперед. Непрерывно измеряем глубину. Настороженно стоят у фалов оставшихся парусов матросы, готовые в любую минуту по команде убрать их. На судне совершенно тихо, не слышно ни разговоров, ни шуток, только возгласы Рогалева нарушают тишину:

— Пять метров!

— Шесть с половиной!

— Десять метров!

— Семь и три четверти!

Быстро наступают сумерки, и дно уже больше не просвечивает сквозь воду. Если не выйдем на глубокое место до наступления ночной темноты, то придется до утра становиться на якорь. И вот наконец долгожданное:

— Двенадцать метров!

— Шестнадцать метров!

— Пронос!

— Восемнадцать метров!

— Пронос!

— Пронос!

Лот не достает до дна. Выжидаю еще около получаса и даю команду ставить паруса.

Паруса поставлены. Восходящая луна заливает их серебристым светом. «Коралл» постепенно прибавляет ход. Все тихо и спокойно. Часа через полтора даю машине отбой, но еще долго стою на надстройке, вглядываясь в темноту. Давно сменился Мельников и вышел на вахту Каримов, когда я наконец захожу в штурманскую рубку и начинаю по карте анализировать появление неизвестной отмели.

Конечно, пройденная нами колония кораллов находится на отмели острова Санта-Крус, но на карте таких малых глубин нет. Беру лоцию, в ней также нет никаких указаний на пятиметровую коралловую банку. Когда я записываю в судовой журнал ее широту и долготу, в рубку заглядывает Каримов.

— Что, так и нет этой банки на карте и в лоции? — спрашивает он.

— Нет, ничего нет.

— Ну что ж, будем считать, что открыли новую банку, — улыбается он, — название ей можно дать по имени корабля — «Коралл», кстати, оно и подходит к характеру банки.

— Давать название рано, а сообщить о нашей находке, конечно, следует. Правда, здесь большие суда ходят очень редко, но при осадке около пяти метров идти опасно.

Древняя база Флибусты

Около 14 часов 26 июня прямо по носу показываются из воды горные вершины острова Сент-Томас. Минуем два небольших острова — Френчмен-Кэп и Парусный корабль (последний представляет собой скалу, очень похожую на корабль, идущий под парусами), и остров Сент-Томас виден уже отчетливо. Он горист, и большое горное седло, возвышающееся на нем, густо покрыто тропическим лесом, темно-зеленая листва которого красиво гармонирует с синим небом и синей, испещренной белыми барашками водой.

По мере нашего приближения остров как бы вырастает из воды. На далеко выдающемся в море мысе на фоне зелени белеет маячная башня.

Города, находящегося в закрытой бухте, пока не видно. Но вот мы проходим мыс с маяком и карантинной станцией, расположенной за маяком, и перед нами открывается довольно узкий и длинный проход между заросшими лесом обрывистыми берегами, ведущий в бухту. Навстречу бежит белый лоцманский катер с тентом из тонкоплетеной циновки.

Команда уже стоит по местам, мы быстро приводим к ветру и убираем паруса. Когда через десять минут катер подходит к нашему борту, матросы заняты укладкой парусов. С катера поднимается на борт высокий худощавый мужчина с сильно загорелым лицом, одетый во все белое. Он представляется: капитан порта и одновременно лоцман. Он будет ставить «Коралл» на якорь в бухте Сент-Томас. Через пять минут мы уже идем по проходу.

Ветер, изменив направление под влиянием конфигурации берега, дует теперь нам навстречу. Собравшись на палубе, команда рассматривает берега. Посредине прохода из воды торчит небольшая скала, увенчанная красным призмовидным знаком с фонарем-мигалкой на его вершине. Проход сужается, и лоцман, очевидно, нервничает, ведя судно непривычной конструкции. По-моему, предлогов для опасения нет. Спокойно стоит у штурвала Шарыгин, ровно работает двигатель, судно послушно следует движению руля.

На вид лоцману за пятьдесят, он очень худ, лицо изрыто глубокими морщинами и имеет чуть желтоватый оттенок. Очевидно, он болел или болен малярией. Держится лоцман очень деловито, но иногда с любопытством окидывает взглядом матросов на палубе, бросает быстрые взгляды на меня и Каримова, стоящего у машинного телеграфа.

— Пришла ли в порт советская шхуна «Кальмар»? — спрашиваю я его.

Он начинает быстро и оживленно говорить. Да, шхуна «Кальмар» пришла сегодня около полудня. Он сейчас поставит нас на якорь, а завтра с утра мы сможем перейти к стенке. Откуда идет судно? Капитан «Кальмара» говорит, что из Балтийского моря, но он боится, что они не поняли друг друга. Балтийское море ведь так далеко.

С трудом слежу за его быстрой речью, полной американизмов и условных терминов, искажающих язык. Когда он делает паузу, отвечаю, что действительно шхуна идет из Балтийского моря, из порта Лиепая, во Владивосток.

— О! Очень большой рейс, — отзывается лоцман. И вдруг спрашивает: — Скажите, ваши матросы русские?

И когда я отвечаю утвердительно и в свою очередь спрашиваю, чем вызван его вопрос, он убежденно говорит:

— Русские редко плавают так далеко, и то не на парусных судах. Для этого нужно быть хорошими моряками, а Россия — сухопутная страна.

Я советую ему ознакомиться с историей мореплавания и тем вкладом, который внесли в него русские моряки, а заодно и с современными плаваниями советских судов во все страны мира, включая и воды Антарктики. Он что-то смущенно бормочет, но мы входим в бухту и, занятый судном, я не слышу его.

Перед нами открывается панорама города Шарлотта-Амалия и порта Сент-Томас. Великолепно закрытая бухта имеет почти круглую форму. По дуге берега, по склонам трех невысоких холмов, амфитеатром расположен город. На одном из холмов над городом возвышается серая старинная башня. В правом углу бухты небольшое расстояние покрыто густой зеленью, над которой возвышаются обрывы холма, домов там не видно. Дальше по окружности бухты расположен порт. Высокая бетонная причальная стенка, краны, склады. Около стенки стоят два громадных парохода, за ними в самом конце виднеются «Кальмар» и два китобойца, пришедшие раньше нас.

Городские строения большей частью белые. Береговое шоссе, опоясывающее всю бухту, склоны гор над городом и портом — все утопает в зелени.

Многочисленные разнообразнейшие пальмы, бананы, какие-то кустарники, покрытые причудливыми цветами, бамбуковые рощи, широкие кроны не известных мне деревьев, раскинувшиеся над более низкими растениями и обвитые лианами, перемешаны между собой и покрывают все видимое пространство.

Ветер здесь совершенно не ощущается, и мы медленно двигаемся по зеркальной воде бухты. Подойдя к небольшому мысу напротив входа, отдаем якорь.

Переход через Атлантический океан продолжался одиннадцать суток и четыре часа. За это время шхуна прошла расстояние в 2250 миль.

Попрощавшись, лоцман съезжает на берег, а команда еще долго, не торопясь, посматривая на тропические заросли, укладывает паруса и снасти. Спустившись к себе, подбираю документы, необходимые для оформления захода в порт. Кроме обычных документов, требующихся в каждом порту, здесь, как, впрочем, во всех портах, принадлежащих Соединенным Штатам, необходимо еще сдать несколько экземпляров списков команды на специальных бланках, оставленных нам лоцманом, с обязательным заполнением более чем двадцати граф. На каждого члена команды нужно привести массу разнообразных данных, вплоть до роста, цвета волос, глаз и особых примет. Александр Семенович вызывает каждого матроса в штурманскую рубку, на глаз определяет его рост и подбирает соответствующее определение для цвета глаз и волос. Прочие данные заполняются по мореходной книжке.

Пока занимаемся подготовкой документов, становится темно. Выхожу на полуют. Там, где расположен город, в глубокой темноте блестит множество электрических огней. К центру они сливаются в сплошное море света. Над этим морем огня беспрестанно вспыхивают и переливаются различными цветами и оттенками светящиеся рекламы, с утомительной назойливостью сообщающие о лучших дешевых товарах, о новой системе подтяжек, о последнем слове Голливуда — сногсшибательном «ультраковбойском» фильме, каких-то изумительных противомозольных пластырях, о ночном клубе с выступлением неизменных «герлс» и тому подобных вещах. Хотя приемы американской рекламы хорошо знакомы мне по прошлым посещениям Америки, однако я никак не ожидал встретить такую американизацию в этом экзотическом уголке, заброшенном в теплом тропическом море.

С берега слабо доносится звук музыкального инструмента, похожего на банджо. Как громадные светляки, мелькают яркие огни автомобильных фар на прибрежном шоссе. Огибая обрывы холма, они на секунду бросают свет на нас, слепят глаза, и светящаяся дорожка протягивается от берега по направлению судна. Воздух насыщен густым запахом тропического леса, состоящего из сложной смеси запахов различных цветов, нагретой земли, гниющего дерева и листьев и еще каких-то запахов, происхождение которых установить очень трудно.

Иногда легкий бриз доносит и другие запахи — запах отработанного бензина, пригорелого кокосового масла и дыма.

Около кормового якорного фонаря мелькает какая-то тень. Сначала я не обращаю на нее внимания, но назойливое мелькание заставляет меня посмотреть вверх. Огромная совершенно черная бабочка, размах крыльев которой больше размаха крыльев воробья, бьется о стекло фонаря. Я никогда не занимался коллекционированием бабочек, предпочитая в те годы, когда все мальчики собирают коллекции насекомых или гербарии, заниматься поисками морских ракушек, панцирей высохших крабов и прочих интересных вещей, выбрасываемых на песок волнами Черного моря.

Однако сейчас азарт охотника за бабочками неожиданно овладевает мною. Мысль, что такой экземпляр можно привезти на Родину и подарить какому-нибудь музею, заставляет меня броситься к флагштоку и, сняв фуражку, застыть с ней, как с сачком в руках. Но бабочке, очевидно, надоело безрезультатно биться о твердое стекло, и после очередной попытки проникнуть к манящему ее огню она исчезает в темноте. С разочарованием жду еще немного. Бабочка не показывается, и я надеваю фуражку.

— Что, неудача? — раздается сзади меня голос Мельникова.

— Да, понимаете, улетела, — смущенно отвечаю я.

— Уже несколько минут, как я поднялся на полуют, но не хотел вам мешать, — говорит, подходя, Александр Семенович и, облокачиваясь на перила, продолжает: — Какая все-таки большая.

И мы еще долго стоим на корме и говорим о богатстве и причудливости природы тропиков, вспоминая различные виды животных и растений, виденные в прошлых плаваниях.

* * *

Около 9 часов утра следующего дня к борту «Коралла» подходит катер и на палубу поднимаются три американца, одетые в военную форму. Зайдя ко мне в каюту, они представляются; это представитель полиции, офицер так называемого «эмигрантского бюро» и врач. Начинается процедура оформления прихода в порт. Тщательно проверяются документы, впрочем, не все. Даже разрешение американского консула в Плимуте на заходы в порты Америки ненадолго задерживает их внимание, зато списки команды с многочисленными данными и мореходные книжки изучаются с особой тщательностью. Офицер «эмигрантского бюро» просит вызвать всю команду по одному в кают-компанию и начинает сверять данные списков с действительностью. Сижу как на иголках, опасаясь, что какой-нибудь цвет глаз или волос не совпадет и получатся неприятности. Но все идет нормально. После сверки данных каждый попадает к врачу, который внимательно осматривает всех, щупает пульс, а некоторых даже выслушивает. Придраться не к чему — все здоровы. После проверки врача офицер «эмигрантского бюро» ставит штамп в мореходных книжках.

Все это порядочно надоедает, и, когда наконец кончается осмотр, я облегченно вздыхаю. Власти покидают судно, и сейчас же на смену их катеру подбегает катер лоцмана. Снимаемся с якоря и направляемся к месту стоянки «Кальмара». Подходим малым ходом и швартуемся у стенки. На берегу стоят матросы с «Кальмара» и приветственно машут нам руками.

Осмотр властями задержал нас на рейде на три часа, сейчас уже полдень. Как только ставят трап, я направляюсь на «Кальмар» узнать о времени получения топлива и воды, местонахождении агента, а также поделиться впечатлениями о переходе через океан.

Через час, когда я возвращаюсь на «Коралл», около борта уже стоит машина агента, и несколько чернокожих рабочих возятся со шлангами для подачи пресной воды.

Поднявшись на судно, лицом к лицу сталкиваюсь с пожилым американцем в белом костюме и соломенной шляпе. Мельников представляет меня. Американец улыбается и начинает уверять, что заказ на продовольствие будет выполнен сегодня же, что воду сейчас начнут подавать и что он готов выполнить любой заказ капитана. Это — агент. Мне он не нравится. Несмотря на улыбку, глаза его смотрят холодно и жестоко. Улыбаются только одни губы, обнажая ряд длинных желтых зубов. Агент просит меня поехать к нему в контору, в город, оформить заказ. Мне не хочется ехать, но, вспомнив, что нужно заказать несколько американских карт входа в Панамский канал, я соглашаюсь и прошу немного подождать меня. Не успеваю пройти к себе в каюту, как входит Жорницкий и просит взять его с собой. Я охотно соглашаюсь, и через десять минут мы мчимся по гладкому шоссе, окаймленному пальмами.

Агент сам правит машиной и не мешает нам с Павлом Емельяновичем любоваться природой. Слева гладкая темно-синяя вода бухты, справа густые заросли. Быстро мелькают перед глазами причудливые очертания деревьев и кустарников, они густо переплелись между собой, и под их тенью царит глубокий зеленоватый мрак. Так же первобытно выглядели эти заросли и во времена появления здесь первых европейцев, во времена владычества буйной ватаги флибустьеров, и сейчас, если бы не постоянная борьба человека с ними, через несколько лет они похоронили бы под собой и это шоссе, и весь город, так же как похоронили все, что осталось от прежних хозяев острова. Но вот внезапно стена зарослей обрывается. Справа неширокая долина, почва которой возделана и засажена сахарным тростником. Сворачиваем налево и останавливаемся возле двухэтажного дома.

По деревянной лестнице поднимаемся на второй этаж в контору. Здесь все просто и даже примитивно. В большой неопрятной комнате с тростниковыми жалюзи на окнах работает несколько клерков — американцев и креолов. Здесь же стоит стол агента, заваленный ворохом каких-то бумаг.

Садимся и начинаем проверять заявку. Это сделать нетрудно, так как она очень мала. В основном это свежее продовольствие и лед для его сохранения. Агент очень удивлен таким ограниченным размером заявки. Он здесь же спрашивает, что предпочитает капитан: ямайский ром, или голландский джин, или, может быть, виски «белая лошадь», сколько ящиков нужно привезти на судно? Он недоумевает, когда я отвечаю, что ни одного ящика брать не буду.

— Я обслуживаю второе русское судно. Первое — это «Кальмар». Там тоже не взяли ничего из напитков. Может быть, русские не пьют или не знают, какой хороший напиток ром?

Я отвечаю, что русские пьют, как и все люди, но предпочитают делать это дома. А на работе, в море, русские действительно не пьют.

— И, — добавляю я, — мы приехали сюда оформить заявку, а не обсуждать, кто, когда и что пьет.

— О да, о да, — поспешно говорит агент и спрашивает, что еще угодно заказать капитану. Я заказываю карты, отказываюсь от машины и, попрощавшись, вместе с Павлом Емельяновичем выхожу из конторы. Нам обоим хочется пройтись немного пешком и посмотреть город, а до порта не так уж далеко.

Медленно идем по улице. Взад и вперед снуют люди. В подавляющем большинстве это негры, белых очень мало. Негры и мулаты одеты бедно. Американцы — в основном служащие государственных учреждений, военные или агенты различных фирм. Вот торопливо идет худощавый молодой человек, его лицо покрыто веснушками, рыжие волосы курчавой шапкой покрывают голову, голубые глаза с любопытством обращены на нас. Его белый костюм далеко не свеж и кое-где заштопан, белые туфли на ногах давно пережили свою молодость. Под мышкой он держит сверток. Это, вероятно, мелкий клерк спешит по поручению своего патрона.

Совсем иначе выглядит другой американец, который только что вылез из автомобиля и раскуривает толстую сигару. Этот одет безукоризненно. На пальцах сверкают кольца.

На углу под громадной пальмой стоит рослый полицейский с неизменным клобом в руках.

Там, где кончаются дома, вверх по склону холма вьется узкая дорога, огражденная двумя стенами зеленой чащи.

— Может быть, пройдемся минут пятнадцать? — говорит Павел Емельянович. — Интересно, что представляют эти заросли дальше…

Мы сворачиваем в сторону и направляемся вверх по дороге. Ветви над головой сходятся так густо, что затемняют солнечный свет, и мы идем в зеленом полумраке лиственного туннеля. Но прохлады в этом полумраке мало. Воздух насыщен испарениями. Дурманящий запах орхидей и других цветов смешивается с запахом гнили. В кое-где пробивающихся сквозь листву солнечных лучах танцуют в воздухе столбы каких-то мелких насекомых. Толстые лианы, как огромные змеи, свешиваются над головой. Невольно вздрагиваешь, когда думаешь, что одна из этих лиан может и в самом деле оказаться змеей, подстерегающей добычу. Какие-то маленькие птички, весело попискивая, снуют в листве, под зеленым куполом. Это колибри. С цветка на цветок порхают огромные нарядные бабочки. Высоко наверху, вероятно на самом верхнем ярусе зеленой «крыши», оживленно тараторят попугаи. Очень хочется посмотреть, какие они здесь; мы останавливаемся и пытаемся сквозь плотный покров листвы разглядеть их. Неожиданно попугаи поднимают невероятный крик, раздается хлопанье крыльев, шуршание листьев, и вновь все стихает.

— Улетели, — разочарованно произносит Павел Емельянович.

— Что же их испугало? — недоумеваю я. — Судя по следам, этой дорогой пользуются люди, и если бы птицы были столь пугливы, то не вертелись бы в этом районе.

Не успеваю я закончить фразу, как над головой раздается шорох ветвей, визг, какое-то щелканье и бормотание. Стайка маленьких обезьянок проносится по веткам, не задерживаясь над нами. Нам не удается разглядеть их как следует, только несколько быстрых теней мелькает над головой, и снова все стихает.

Дорога выходит на небольшую поляну. С одной стороны полукругом стоит стена деревьев, увитая причудливой сетью лиан. Тянутся к солнцу колонны высоких пальм, заросли бамбука, огромные фикусы и древовидные папоротники. С другой стороны — крутой скат в долину, покрытый группами кустарников. Далеко внизу видны плантации сахарного тростника, мимо которых мы проезжали сегодня на машине. Присаживаемся на большой камень у дороги. Закуриваем и любуемся далеко уходящей в глубь острова долиной. Бесконечные заросли тянутся по склонам невысоких гор, по обеим ее сторонам. Огромным ярко-синим куполом опрокинулось над нею небо.

Уходить не хочется. Каждый моряк, подолгу бывающий в море, обычно очень любит зелень — лес, деревья, мягкую траву — все то, чего он бывает лишен в течение долгого плавания.

— А все-таки наши леса куда приятнее, — говорит Павел Емельянович. — У нас все родное и понятное, а здесь как-то даже устаешь от этого нагромождения деревьев и всяких растений.

Я не отвечаю, но перед моими глазами возникают березки подмосковных рощ, перелески средней полосы, сосновые боры и густая тайга нашей бескрайней Родины. И так вдруг хочется увидеть именно эту белую родную березку, потрогать ее рукой, полежать около нее на траве, что я закрываю на секунду глаза и, открыв их вновь, с неприязнью окидываю взглядом густое переплетение тропического леса.

— У нас сейчас лето, — продолжает Жорницкий, — конец июня, скоро земляника, малина начнут поспевать. Выйдешь вот так в лес, а тут кукушка где-нибудь закукует. — Он тяжело вздыхает. — Иволги заливаются. Под самым небом ласточки носятся, а еще выше парит ястреб. Все ходит кругами, высоко-высоко… А перепела в овсах?.. Да… далеко ты от нас, наша Родина!

Он встает, поднимаюсь и я.

Метрах в пятидесяти от нас из-за небольшого холмика выскакивает и, миновав быстрыми прыжками открытое пространство, скрывается в лесу странный зверек. Его окраска отливает золотистыми оттенками, длиной он около полуметра, на спине заметный горб. Задние конечности, как и у нашего зайца, значительно длиннее передних, но уши короткие и на заячьи не похожи.

— Заяц не заяц, — говорит Павел Емельянович, — прыгает вроде зайца, а видом мало похож.

Это агути, или горбатый заяц. Мне однажды довелось видеть их в зоологическом саду. Очень странно, что мы встретили его так близко от города. Впрочем, понятно: он большой любитель сахарного тростника, а плантация рядом.

Фауна островов Вест-Индии чрезвычайно бедна. Крупных млекопитающих здесь нет. Животный мир представлен мелкими обезьянами, летучими мышами и грызунами: агути и рисовой крысой. На более крупных островах водится опоссум. Птиц также мало, в основном это различные породы попугаев и колибри, встречаются гигантские козодои, синеголовый голубь и дятлы. С уничтожением лесов и разведением плантаций животный мир сократился еще больше.

По той же дороге мы направляемся в обратный путь. Идти назад легче, так как мы спускаемся под гору. Очень быстро снова оказываемся в том районе, где пытались разглядеть попугаев. Наверху опять слышно щелканье клювов, возня и бормотание. Теперь уже нам удается рассмотреть несколько птиц. Это небольшие попугаи ярко-зеленой окраски с бледно-оранжевым воротником, красной макушкой и несколькими длинными розовыми перьями на голове. Они сидят по нескольку штук в ряд на ветках и быстро боком передвигаются, то сближаясь, то снова расходясь в разные стороны. Иногда, сблизившись, они пытаются клювом схватить друг друга, и тогда поднимается хлопанье крыльев и возня. И все время они что-то оживленно тараторят.

Немного дальше видим небольшую стайку белых хохлатых попугаев — какаду. Они крупнее своих зеленых собратьев, но так же крикливы и суетливы. Еще немного спускаемся вниз и выходим на прибрежное шоссе. Свежий морской бриз кажется удивительно приятным, как будто мы вышли на улицу из закрытой оранжереи.

Климат Вест-Индии жаркий и влажный. Пассат приносит с океана громадное количество осадков. Их выпадает здесь до трех тысяч миллиметров в год, что почти на тысячу миллиметров больше, чем в Батуми.

Лесов на Виргинских островах осталось немного, да и то главным образом в местах малодоступных для разведения плантаций — на склонах гор и холмов. Но там, где леса сохранились, они отличаются чрезвычайным богатством и разнообразием видов тропических растений.

По шоссе, с обеих сторон окаймленному высокими кокосовыми пальмами, идем мимо плантаций сахарного тростника. Его здесь разводят в основном для изготовления того самого ямайского рома, который так усиленно предлагал нам агент. Кроме того, тростниковый сахар, как и лавровая эссенция, является статьей экспорта из Сент-Томаса.

* * *

Вечером по возвращении из города матросы и мотористы собираются на втором трюме.

— Только что, когда мы возвращались из города, недалеко от порта, там, где бамбуковые заросли, — оживленно рассказывает Олейник, — видим, через дорогу прыгает какое-то животное. Прыгает, как лягушка, а величиной с кролика. Мы за ним, вот, думаем, сейчас поймаем зверька. И вдруг это животное замерло как раз посредине шоссе, сидит и не двигается. Подошли вплотную, посветили фонариком, а это жаба! Да такая большая, не меньше тридцати сантиметров длиной. Спина серая, с черными пятнами, по бокам шеи огромные мешки. Сидит и на нас смотрит. Посмотрели мы и пошли дальше, уж больно противная.

Те, которые не были на берегу, относятся к рассказу Олейника с недоверием.

— Может, тебе показалось? — говорит Костев. — Жаба как жаба, ну немного крупнее наших, а ты уж и тридцать сантиметров, и мешки на шее. Ты припомни получше, может, она не так уж и велика?

Вмешавшись в разговор, подтверждаю правоту Олейника. Такие гигантские жабы действительно водятся в Южной и Центральной Америке, а также на Антильских островах. Называются они ага. Их размеры действительно велики, достигая 25 сантиметров в длину и 12 в ширину. Огромные мешки на шее — это ушные кожные железы. В некоторых местах этих жаб очень много, они встречаются даже в населенных пунктах. Ведут они ночной образ жизни, днем прячутся в камнях и выходят на поиски пищи только с наступлением темноты. Питаются червяками, улитками, насекомыми и мелкими земноводными.

Затем я рассказываю о том, что произошло с нами сегодня. Матросы слушают, и, когда я заканчиваю рассказ, наступает тишина, в которой слышнее становится грохот от погрузки угля на «Барнаул».

Когда я ухожу, команда еще долго остается на палубе, делясь впечатлениями дня.

Поздно вечером в каюту входит Буйвал.

— Сейчас приходили представители «Кальмара», — говорит он, — проверяли ход выполнения договора социалистического соревнования. По моим подсчетам, по всем пунктам мы их опережаем. Вот только они впереди нас в скорости хода. Как бы нам подтянуться?

Я отвечаю, что это очень трудно, но придумать что-нибудь можно и должно, и мы начинаем перебирать наши возможности. Результаты получаются не очень утешительные. «Кальмар» явно быстроходнее нас, однако сдаваться нельзя. Мы расходимся поздно ночью, так ничего и не придумав, но с твердой уверенностью, что выход будет найден.

Я часто ломаю голову над тем, как повысить быстроходность «Коралла».

На переходах учитывается все, самая малейшая возможность выиграть несколько миль. Александр Александрович тоже учитывает все мелочи, но в равных условиях «Кальмар» нас бьет. Признать же свое поражение по этому пункту не хочется. И я верю, что положение не безнадежное и что не все возможности «Коралла» использованы.

С утра следующего дня на судне аврал — подготавливаем шхуну к переходу через Карибское море в порт Колон, откуда начинается Панамский канал.

Около одиннадцати часов дня на борту появляются полицейский офицер и офицер «эмигрантского бюро», начинается процедура оформления отхода. Она мало чем отличается от процедуры разрешения на заход, разве только тем, что врача на этот раз нет и никто не щупает пульс у матросов. После проверки документов оба офицера обходят все судно и удаляются на берег, на смену им появляется лоцман.

Выходить очень трудно, почти вплотную около носа «Коралла» — корма «Кальмара», в трех-четырех метрах под кормой — нос китобойца «Белуха». Машиной работать нельзя. Лоцман предлагает мне услуги своего катера, чтобы вытащить шхуну на середину бухты, но я отказываюсь. «Коралл» — парусное судно, прямо с берега дует несильный ветер, моряки называют такой ветер отжимным. Этот ветер заменит нам буксир и развернет судно носом в бухту и кормой к берегу.

Отдаем носовые швартовы и поднимаем стаксель и кливер. Паруса надуваются, и нос судна быстро отходит от стенки. Когда судно разворачивается перпендикулярно берегу, отдаем кормовой швартовый конец, пускаем мотор и убираем паруса. Шхуна, развернувшись, под мотором идет к выходу из бухты. Группы рабочих у портовых строений смотрят нам вслед.

Вся стоянка заняла немногим меньше двух суток. Поворот, и мы уже идем по узкому проходу в открытое море. Около меня останавливается Мельников.

— Смотрите, какие-то люди машут нам чем-то белым, вон между деревьев.

Смотрю в бинокль, нет сомнения, это наши вчерашние собеседники: Джордж и его спутник. Но сегодня они оба обнажены до пояса. Вероятно, Джордж машет рубашкой своего спутника.

Я подхожу к тифону и даю три прощальных гудка. На берегу Джордж вертит рубашкой, как пращой; на вопрос лоцмана, зачем я дал гудки, отвечаю: прощался с портом, и он, довольно улыбаясь, как капитан порта благодарит за внимание. А я еще долго оглядываюсь на белый лоскут, который делается все меньше и меньше, пока наконец не сливается с темно-зеленым фоном зарослей.

Проходим маяк на выходном мысу и замедляем ход. К борту подходит катер, и лоцман приветливо прощается, желая попутного ветра. «Прощание с портом» ему очень понравилось, и он доволен.

Отходим немного в море и ложимся в дрейф, ожидая выхода остальных судов. Вчера на совещании капитанов было решено идти всем вместе.

Вест-индский ураган

Лучи заходящего солнца окрашивают багряным светом гребни волн, во впадинах между которыми уже скапливается вечерняя темнота. Свежий ветер наполняет паруса и кренит судно. Позади, также кренясь под высокой шапкой парусов, отливающих медью и золотом, идет «Кальмар». Левее, один за другим, идут три китобойца во главе с «Касаткой». Еще дальше, налево, виден силуэт «Барнаула». Уходят в воду за кормой вершины острова Сент-Томас. Пара чаек, окрашенных лучами солнца в розовый цвет, летит к берегу на ночлег.

Чайки коль к берегу держат свой путь,

Ветер здоровый, поверь, будет дуть, —

декламирует Каримов и добавляет: — Барометр начал падать. Как бы не прихватило.

— Ничего, пробежим поперек моря быстро, а там под берегом Колумбии уже не страшно, — отзывается Мельников.

Огромный шар солнца медленно приближается к черте горизонта, принимая оранжевый оттенок, постепенно переходящий в багрово-красный. Вот он уже касается воды, и вода как бы вспыхивает от этого прикосновения; огонь сияющей дорожкой быстро бежит по поверхности от горизонта, зажигая на своем пути всхолмленное море перебегающими бликами. Теперь на солнечный диск можно смотреть. Он медленно, как бы нехотя, погружается в волны. Вот только половина его видна над горизонтом, вот остается только маленькая горбушечка, как будто верхушка какой-то золотой горы, находящейся далеко-далеко. Еще несколько секунд — и вспыхивает на мгновение ослепительным ярко-зеленым светом исчезающий край солнца, и остается только огромное зарево над водой в том месте, где в него погрузился солнечный диск. Сразу темнеет поверхность воды и гаснут огни на гребнях волн.

На поверхности моря уже сумерки, а вверху облака еще сияют розовыми и красными оттенками. Но постепенно они, начиная с нижних, темнеют и переходят в нежнейшие сиреневые тона, которые медленно сгущаются до темно-фиолетовых, и только высоко-высоко вверху бледно-розовым светом светится маленькое перистое облачко, как напоминание о животворящем огне вселенной, ушедшем за горизонт. Но вот и оно начинает тускнеть, и белыми точками зажигаются первые крупные звезды.

Еле различимый темный силуэт «Кальмара» значительно приблизился, и его бортовые огни начинают немного склоняться влево. Он постепенно обгоняет нас. Левее сверкают зеленые и белые огоньки китобойцев и «Барнаула». Ветер заметно свежеет, и они отстают. Взлетают и опадают с левого борта пенные фосфоресцирующие гребни, и потоки воды временами вкатываются на палубу, разбиваясь о комингс трюма.

На трюме сегодня людно. В наступившей темноте мелодично ведет знакомый мотив мандолина, рокочет гитара, и, наконец, в мелодию вплетается голос Олейника. Он поет простую, но такую дорогую и родную песенку из фильма «Два бойца». Но что это? Слова немного не те. Это, так сказать, морское, вольное переложение песни:

Темная ночь,

Только ветер гудит в парусах,

Только в пене ныряет подветренный борт,

Грозно гребни вскипают.

Всей душой я уношусь вслед за песней, далеко-далеко, к берегам родной Отчизны. У нас здесь вечер, около 23 часов, а в Москве — уже 7 часов утра следующего дня. Улицы полны народа, спешащего по делам. Столица начинает свой трудовой день. А здесь, на маленькой, омываемой соленой водой накрененной палубе, в темноте тропической ночи, горсточка людей, собравшись в кружок, слушает песню, ту, которую поют и на родных просторах. Олейник поет:

Темная ночь

Разделяет, любимая, нас.

И широкое бурное море

Залегло между нами.

Щелкает счетчик лага на корме, свистит ветер, голубовато-белый след остается далеко позади нас, и бьет поклоны морю «Коралл», то взлетая бушпритом вверх к звездному небу, то опуская его низко к темной воде.

К утру следующего дня, 29 июля, ветер усиливается. Он дует с силою в семь баллов, и все говорит за то, что он может перейти в шторм. С тревогой поглядываю то на продолжающий медленно падать барометр, то на небо. Пышным веером раскинулись по нему длинные перистые облака, будто следы огромной метлы, сметавшей белый молодой снег с голубой поверхности. Центр веера слева от нас — в стороне Атлантического океана.

Мы сейчас проходим места, являющиеся родиной вест-индских ураганов, и попасть в один из них для небольшой парусной шхуны очень опасно. Правда, сейчас не сезон ураганов и прямых признаков приближения его еще нет, но веер перистых облаков и все усиливающаяся зыбь мне определенно не нравятся.

Ураганы, родиной которых являются некоторые тропические районы, и в том числе район Антильских островов, представляют собой гигантскую воздушную воронку, в начальной своей стадии достигающую диаметра около ста миль и при полном развитии — до тысячи миль. В центральной части такой воронки сила ветра достигает двенадцати баллов, то есть более 29 метров в секунду, что составляет свыше 74 килограммов давления на один квадратный метр. Ураганы поднимают громадные волны — более десяти метров высоты. Такие волны, устремляясь на пологие берега, производят колоссальные разрушения. Воздушные воронки ураганов перемещаются по параболам, обращенным вершиной к западу. Многолетнее изучение путей прохождения центров вест-индских ураганов показывает, что в южной части Карибского моря под берегами Колумбии и Венесуэлы они проходят чрезвычайно редко, обычно поворачивая по кривой на север в Мексиканский залив, к южному побережью Соединенных Штатов.

Нашим естественным желанием было как можно скорее пересечь Карибское море и выйти из зоны возможного прохождения центра урагана. Поэтому при все усиливающемся ветре мы упорно продолжали нести все паруса, развивая максимально возможный в этих условиях ход — 9,5–10 миль в час.

Но уже около 17–18 часов ветер достигает силы в восемь баллов, и мы принуждены убавить паруса. При оставшихся парусах шхуну так же сильно кренит, и вода не сходит с палубы. Закат внушает еще большие опасения, ибо небо после захода солнца принимает какую-то странную, медно-красную окраску, и сумерки неожиданно делаются более продолжительными.

И вот наконец в рубку быстро поднимается Сухетский с пачкой радиограмм в руках. Метеостанция острова Барбадос сообщает об урагане большой силы, проходящем севернее острова. Метеостанция Ямайки предупреждает все суда, находящиеся в море, о движении урагана. О том же сообщает станция Гавана на Кубе, советуя судам скорее зайти в порты. Станция Сент-Люсия указывает, что ураган своим центром движется на северную оконечность острова. Дальше я не читаю. Все ясно. По карте измеряю расстояние от центра урагана до нас и примерно рассчитываю возможные пути его дальнейшего следования. Утешительного пока мало.

Мы сейчас почти посредине моря, но еще не вышли из его северной части, и вполне возможно, что центр урагана пройдет именно по этому району. Снова беру радиограммы. Какова скорость перемещения центра урагана?.. Это очень важно, от этого зависит, успеем ли мы уйти с пути возможного прохождения урагана или нет. По моим подсчетам, можем успеть, но для этого необходимо иметь скорость хода 11–12 узлов.

С такой скоростью «Коралл» еще не ходил, если не считать короткого плавания между островами Сан-Висенти и Санту-Антан в группе островов Зеленого Мыса. Но там мы шли с попутным ветром при сравнительно слабом волнении, то есть в более благоприятных условиях. Сможет ли «Коралл» иметь такую скорость при крупном волнении? Выдержат ли его мачты и такелаж?..

Мои размышления прерывает Григорий Федорович, вошедший в штурманскую рубку. Он смотрит на барометр и качает головой.

— Падает. Быть шторму… Придет, да, впрочем, уже почти пришел, и будем мы держать настоящий экзамен.

— Метеостанции сообщают о прохождении урагана. Поймает он нас или не поймает, будет видно. Постараемся, чтобы не поймал, но крепкий ветер могу вам обещать, — отвечаю я.

— Команда хорошая, сработались уже, — в задумчивости произносит Буйвал, — но ураган — дело тяжелое.

— «Будет буря, мы поспорим и поборемся мы с ней». Так, что ли, Ильинов? — обращается он к рулевому после длительной паузы.

— Без всякого сомнения. «Коралл» — судно надежное, — отзывается тот, не отрывая глаз от компаса. Тяжелая, крупная зыбь сильно бросает «Коралл», закидывая его корму, и рулевому достается порядочно. Он то и дело вытирает пот со лба и быстро вращает штурвал, выравнивая судно на курсе.

— Ну, я пошел к команде, — говорит Григорий Федорович, — поговорим, что и как, молодежь нашу подбодрим, — улыбается он. — Сколько осталось до безопасного района? — И, узнав, что осталось 300–350 миль, добавляет: — Не так уж много, идем хорошо.

Я выхожу на надстройку. Ветер усиливается, и время от времени, загудев в снастях и парусах, налетают шквалы, тогда «Коралл» резко кренится. Тучи брызг летят через палубу, и пенные каскады заливают подветренный борт. Гребни опрокидывающихся под кормой волн иногда с силой ударяют в корму, сотрясая все судно до верхушек мачт. Это очень опасно: может разойтись обшивка, ведь она у нас из сырого дерева. Но сделать ничего нельзя.

— Давно скрылись огни «Кальмара»? — спрашиваю я Каримова.

— Около часа назад в направлении на юго-запад.

Огни китобойцев и «Барнаула» мы потеряли еще на рассвете и в течение дня шли вдвоем с «Кальмаром», который постепенно обгонял нас. Теперь и он исчез с горизонта. Около 3 часов 30 июля вызываю команду наверх. Крен шхуны доходит до 25 градусов, и мачты испытывают чрезмерное напряжение. Больше идти так, как прежде, нельзя. Берем рифы, уменьшая парусность, но ход меняется мало, мы легко делаем по 11 миль в час.

Через час вновь бегут по палубе матросы, скользя по мокрым доскам, заливаемым водой. Убираем еще часть парусов, глухо зарифив оставшиеся. Ветер достиг силы шторма, и в его реве не слышны слова команды. Мельников сорвал голос и теперь безнадежно машет рукой, за мегафон берусь я. Парусность уменьшена до минимума, и все-таки шхуна стремительно кренится на крутых гребнях. Все чаще и сильнее бьют они в корму и борт судна. Небо как-то незаметно чернеет, и звезды исчезают одна за другой. Сухетский снова вручает мне несколько радиограмм. Центр урагана прошел через северную оконечность острова Сент-Люсия и теперь движется по Карибскому морю, склоняясь постепенно на север. Если он будет так двигаться и дальше, он должен пройти где-то к западу от Пуэрто-Рико, и мы уже не на пути его центра, но еще достаточно близко от него.

Перед рассветом на надстройку быстро взбирается Жорницкий и, держась за поручни, подходит ко мне.

— В машину поступает вода, — кричит он мне на ухо, стараясь перекричать рев ветра и грохот опрокидывающихся гребней волн, — пока не сильно, но донка уже плохо справляется.

— Откуда?! Вы нашли место поступления воды?! — кричу в свою очередь и я.

— Да, очевидно, разошлись швы в корме, вода поступает вдоль дейдвудного бруса.

Уйти с надстройки вниз я не могу. Сейчас от малейшей ошибки рулевого зависит все: упустит судно на размахе волны, и полетят с грохотом мачты, и станет изуродованный обломок игрушкой разъяренной стихии. Подзываю Мельникова и поручаю ему во что бы то ни стало прекратить поступление воды и, если возможно, заделать разошедшиеся швы.

Начинает светать, и мы заводим дополнительные концы в помощь шкотам, на которые страшно смотреть. Основанные из толстого просмоленного пенькового троса, они вытягиваются как струны, и выжимаемая натяжением смола крупными черными каплями выступает на их поверхности. Обрыв шкота приведет к немедленной потере паруса, а может быть даже и мачты, и тогда судно окажется совершенно беспомощным.

Наступающий день не сулит ничего хорошего. Небо затянуто тучами, барометр по-прежнему медленно и неуклонно падает, девятибалльный ветер ревет в снастях, до предела натягивая паруса. Грозно подымаются над кормой и левым бортом длинные пенные, заламывающиеся гребни. Вода сплошь покрыта белыми полосами. Очередная пачка радиограмм сообщает о дальнейшем движении урагана, его центр уже догнал нас и проходит милях в двухстах севернее, направляясь в обход острова Пуэрто-Рико.

На надстройку поднимается Мельников, он тяжело дышит и, наклонившись к моему уху, кричит:

— Добраться до места течи нельзя! Что возможно, сделали, но вода прибывает! Уже стоит в машине почти по колено! Донка не справляется! Сейчас будем вооружать в помощь ручной насос!

Я молча киваю головой. Все правильно, сейчас больше ничего не сделаешь. Положение неважное. Когда шхуна скользит с волны, крен на правый борт достигает тридцати градусов. Если он будет увеличиваться, придется убирать еще часть парусов, и тогда судно потеряет в скорости, а сейчас самое важное — оставить как можно больше миль между нами и центром урагана. Шхуна идет по 12,5–13 узлов, и, если удастся удержать такую скорость хотя бы до завтрашнего утра, мы выйдем из опасной зоны и сможем заняться ликвидацией течи в более легких условиях. На всякий случай я все же кричу в ухо Мельникову:

— Принимайте все меры к уменьшению поступления воды! От этого сейчас зависит все!

Он кивает и начинает вдоль поручней пробираться к трапу, ведущему вниз с надстройки.

День тянется томительно долго, не принося никаких перемен. Правда, падение барометра прекратилось, но никакой тенденции к подъему пока нет. Центр урагана, по данным метеостанций, уже прошел севернее нас, пересек восточную оконечность острова Куба и движется на Флориду, но ветер не слабеет, и «Коралл», по-прежнему кренясь и ныряя среди громадных волн, мчится вперед.

Выбиваясь из сил, работают на ручном насосе усталые матросы и мотористы. Оба механика и Каримов тоже включились в работу. Но старания понизить уровень воды остаются тщетными. А с кормы нет-нет, да и подходит тяжелый вал, и опрокинувшийся его гребень, точно тяжелый молот, бьет по корпусу судна.

Вечереет, и впереди еще одна бессонная ночь. Сменяя Рогалева на руле, в рубку, куда я заглядываю на минуту, чтобы выкурить папиросу, входит Ильинов. Его лицо осунулось и посерело, одежда совершенно мокрая и, так же как и лицо, пестрит масляными пятнами. Вода в машинном отделении покрыта слоем всплывшего масла и на размахах судна окатывает работающих около насоса людей с головы до ног.

— Как дела? — спрашивает его Рогалев.

— Ничего. Вроде немного понижается, — отвечает Ильинов и в свою очередь спрашивает: — Как слушается руля?

— Бросается к ветру, — говорит Рогалев, — особенно внимательно смотри, когда в корму ударяет гребнем. — И, повернувшись ко мне, спрашивает: — Разрешите сменяться?

— Сменяйтесь, — говорю я, и он, передавая штурвал Ильинову, громко говорит:

— Курс сдал зюйд-вест-тен-зюйд.

— Курс принял зюйд-вест-тен-зюйд, — повторяет Ильинов, впиваясь глазами в картушку компаса.

— Пошел бить склянки, — докладывает Рогалев и выходит в дверь.

— Осторожнее на палубе, — кричу я ему вслед, но он уже меня не слышит.

Когда он добегает до грот-мачты, через правый борт на круто кренящуюся палубу обрушивается поток воды. Рогалев ловко вскакивает на комингс первого трюма и, чтобы удержать равновесие, хватается за крепление вельбота. Вот он уже на носу и, держась за кронштейн, на котором подвешена рында, отбивает склянку. Звука на корме не слышно: он тонет в сплошном гуле ветра и воды. Казалось бы, бессмысленно бить склянки, раз их все равно не слышно. Но каждый сменившийся у руля матрос все равно пробирается на полубак и отбивает положенное число ударов. Пока судно живет и движется, склянки должны отбиваться. Отмена этого привычного правила явилась бы признанием чрезвычайной трудности положения и могла бы посеять в команде ненужное уныние.

В рубку протискивается весь мокрый Сухетский, он отплевывается и ворчит:

— Только ступишь на палубу, как тебя окунает по уши в воду. Нес вам радиограммы, но их, наверное, теперь и не прочитаешь.

Он вынимает из кармана несколько слипшихся листков бумаги.

— Это от «Барнаула», а это с «Касатки», а вот с «Кальмара» и еще одна по-английски, штормовая.

Первой я просматриваю радиограмму метеостанции Кубы: центр урагана приближается к берегам Флориды, должен пройти в районе города Майами, город предупрежден. Центр урагана уже далеко от нас, ночью, а может быть еще на закате, ветер, очевидно, начнет стихать.

Затем просматриваю радиограммы с наших судов. Владимир Петрович Зеньков просит уточнить наше место и рекомендует держать курс на выступ берега Колумбии, за которым, как он полагает, «Коралл» сможет укрыться от тяжелого волнения. Он сам, развивая максимально возможный при такой погоде ход в девять узлов, идет к нам на соединение. «Не скоро догонит нас „Барнаул“, — думаю я, — мы идем со скоростью около 13 узлов, но совет держаться на Колумбию — дельный. Правда, мы и так идем туда».

Федор Леонтьевич Ходов сообщает, что получил распоряжение «Барнаула» разыскать нас и оказать посильную помощь, а поэтому просит уточнить наше место и сообщить курс. «Касатка» идет по ветру со скоростью 12 узлов.

Александр Александрович Мельдер спрашивает, как дела и нуждаемся ли мы в его помощи.

Радиограммы наших судов читаю с особым удовольствием, правда, сейчас нам никто из них помочь не в состоянии, но приятно чувствовать себя не одиноким среди штормующего моря.

В своих ответах Зенькову и Ходову сообщаю примерные координаты «Коралла»; точного места дать не могу, так как вторые сутки не определяли место астрономически и не знаем его сами. На счисление, то есть на показание компаса и лага, сейчас рассчитывать нельзя, так как они не учитывают дрейфа, неизбежного при таком ветре. В радиограмме Мельдеру благодарю за предложение помощи и спрашиваю, как идет «Кальмар». Ответ не заставляет себя долго ждать. Мельдер сообщает, что идет под глухо зарифленными парусами, что скорость «Кальмара» 14 узлов и судно ведет себя хорошо. Судя по его координатам, он впереди нас милях в 15–20.

Наступает ночь. Тяжелая темнота вплотную окружает судно. Светящиеся мертвенно-голубоватым светом гребни волн только подчеркивают окружающий мрак. Несмотря на мои предположения, ветер не стихает, а, наоборот, усиливается, и, опасаясь сильных кренов, мы оставляем только глухо зарифленные фор-стаксель, фок и грот. К моему удивлению, за последний час «Коралл» прошел 14 миль. Интересно, как идет «Кальмар»? Но ответ на этот вопрос получить не удается — «Кальмар» не отвечает.

Штурвал сильно дергает, и теперь около него уже стоят двое: Шарыгин и Гаврилов. Они все время быстро поворачивают колесо штурвала то в одну, то в другую сторону, стремясь удержать на курсе сильно рыскающее судно.

Часов около трех Александр Семенович, ходивший проверять крепление вельбота на первом трюме, возвращается, снимает с откачки воды несколько человек и, сообщив, что крепления вельбота ослабли, уводит их к первому трюму. Сказать уводит было бы неточно: люди, крепко держась за протянутые леера, пробираются вдоль трюма, ежеминутно накрываемые водой, и я с тревогой слежу за светом вспыхивающего по временам карманного фонарика в руке у Мельникова.

Если сейчас смоет кого-нибудь за борт, то спасти его будет нельзя, в кромешной темноте мы мгновенно потеряем его из виду, да и повернуть мы сейчас все равно не сможем, а если бы и повернули, то идти назад по курсу против ветра под парусами невозможно. Вот огонек уже вспыхивает на первом трюме. В те мгновения, когда он гаснет, тоскливо сжимается сердце, тем более что Александр Семенович гасит фонарик именно тогда, когда палубу накрывает водой; очевидно, он хватается рукой за что-нибудь, чтобы не сбило с ног. Когда огонек вспыхивает снова, я облегченно вздыхаю.

Через полчаса огонек двигается по палубе обратно. «Ну, все в порядке, окончили», — думаю я, но в этот момент особенно большая волна подхватывает корму «Коралла» и с силой швыряет ее вправо. Судно падает на правый борт с такой стремительностью, что у меня на мгновение мелькает мысль, что больше оно не встанет, и тотчас громадная пенная волна, фосфоресцирующий гребень которой высоко вздымается над кормой слева, вкатывается на палубу, и правый подветренный борт глубоко зарывается в воду. В волнении бросаю взгляд назад: Шарыгин и Гаврилов, смутно различаемые в темноте, быстро вращают штурвал, выравнивая судно на курсе. На палубе, там, где должны были находиться матросы, возвращающиеся с Мельниковым на корму, — пенная вода, сплошь пронизанная голубовато-белым светом. И вдруг, когда вода уже устремляется к правому борту и «Коралл» начинает медленно вставать, в воде мелькает желтое пятно фонаря, оно быстро катится поперек судна и исчезает за бортом.

«Неужели смыло? — мелькает в голове, и я до боли стискиваю поручни надстройки. — Кого же? Фонарик был у Александра Семеновича. Неужели старый опытный моряк Мельников, избороздивший многие десятки тысяч миль, сплоховал? А где же остальные?..»

Но за кормой поднимается уже другой гребень, и «Коралл» снова падает на правый борт, зарываясь в воду. Когда он вновь выпрямляется и вода устремляется с палубы, обернувшись к рулевым, вижу знакомую фигуру Мельникова, медленно поднимающегося на надстройку. Невольно выпускаю поручни, делаю несколько шагов ему навстречу, но «Коралл» стремительно падает на борт, и, потеряв равновесие, я скольжу по палубе. К счастью, под руки попадается шкот грота. Крепко хватаюсь за натянутый как струна трос и удерживаюсь. Через минуту я снова на прежнем месте, и Александр Семенович, стоя рядом, кричит мне на ухо:

— Все в порядке! Завели дополнительные тросы! Теперь вельбот и краном не сорвать! Скорее его разломает, чем снесет! Люди в порядке! На обратном пути оторвало от леера Ильинова! Около меня! Схватил его и выронил фонарь! Смыло к черту! Жаль, хороший фонарь!

Он кричит с паузами и после каждой фразы делает тяжелый вздох.

— Где люди? — спрашиваю его в свою очередь.

— Пошли на откачку воды! — отвечает он.

— Спасибо! — кричу ему в ухо. И, нащупав на поручне его мокрую руку, крепко сжимаю ее. Он что-то смущенно бормочет и уходит, пробираясь вдоль поручней.

«Молодец, — думаю я, — и дело сделал, и матроса спас, а докладывает так, как будто ничего и не случилось. Нет, с такими людьми плавать можно. Интересно, что сказал бы лоцман из Сент-Томаса, если бы присутствовал сейчас на борту „Коралла“». «Русские не плавают далеко, Россия — сухопутная страна», — вспоминаю я.

На рассвете, когда только чуть-чуть начинает сереть небо и мрак понемногу редеет, ветер делается тише. Так же грозно вскипают валы, заливая палубу, но брызг в воздухе делается меньше; «Коралл» кренится не так круто, и, зайдя в рубку, я вижу, что барометр пошел вверх.

Через час, когда на небе уже появляются отдельные голубые просветы, оставляю вместо себя на надстройке Александра Семеновича, спускаюсь вниз и захожу в надстройку.

Здесь жарко. Непрерывно работающая донка наполняет воздух своим дробным стуком. Ритмично чавкает ручной насос. В коридоре, прямо на палубе, прислонившись спиной к переборке, сидят несколько человек. Первый с краю — Олейник. Вид у него чрезвычайно измученный, под глазами синие круги, на бледных щеках резко проступает черная щетина, глаза закрыты; рубашки на нем нет, а брюки совершенно мокрые и грязные, под ним натекла большая лужа смешанной с маслом воды, но он ничего не замечает, стараясь использовать минутку отдыха. Рядом с ним, такой же мокрый и грязный, сидит Шарыгин, его недавно сменили на руле, и он пошел на откачку воды, в его руке потухшая папироса, глаза тоже закрыты. Дальше совершенно измученный Пажинский, еще дальше навзничь в луже воды лежит Каримов.

Осторожно ступая, чтобы не задеть отдыхающих людей, прохожу к входу в машинное отделение и заглядываю вниз. Прямо подо мной в воде стоит насос: держась за его ручки, работают, откачивая воду, Буйвал и Быков. Ритмично поднимаются и опускаются мокрые грязные спины и склоненные вниз головы; предельная усталость сквозит в каждом движении измученных людей. Около, готовясь сменить их, стоят Решетько и Гаврилов.

Решетько стоит спиной, и я вижу на его левой лопатке свежую ссадину, очевидно, полученную при падении на палубе. Гаврилов стоит, держась за вертикальную стойку, лицом ко мне, с закрытыми глазами. Его курчавые волосы слиплись, на лице и обнаженной груди — следы машинного масла. Он не замечает доходящей ему до колен воды, которая на размахах судна бурным потоком устремляется от одного борта к другому и, ударяясь о двигатель, высоко всплескивает вверх. Он стоит и ждет очереди, чтобы взяться за ручку насоса и в течение десяти — пятнадцати минут непрерывно поднимать и опускать ее.

У выхода дейдвудного бруса, стоя на коленях по грудь в грязной воде, возятся Сергеев и Костев. Они что-то подбивают и приколачивают молотком, пытаясь уменьшить поступление воды. Временами вода окатывает их с головой, но они только отплевываются и продолжают работать. Около донки стоит Павел Емельянович и неподвижными, невидящими глазами смотрит на нее. Спускаюсь вниз и громко кричу, стараясь перекричать стук донки и чавканье насоса:

— Товарищи, еще немного! Ветер стихает, барометр пошел вверх!

Открывает глаза Гаврилов, поворачивается Решетько, поднимают головы Буйвал и Быков, вздрогнув, очнулся от забытья Жорницкий, застывает с молотком в руке Сергеев.

— Как уровень воды? — спрашиваю я.

— Практически без перемен, — отвечает Жорницкий, — вроде немного сбили, но очень незначительно.

— Ничего, выше воду не пустим, — говорит сменившийся Буйвал. — Вот только люди устали немного, но еще сутки выдержат, должны выдержать, на то они и советские моряки.

Его лицо серо и грязно, в густом ежике белокурых с сильной проседью волос застряли какие-то щепки и кусочек обтирки, мокрые руки и грудь покрыты разводами масла.

— Когда стихнут ветер и волнение, приток воды уменьшится, можно будет прекратить работу насоса. Нужно дать людям немного отдохнуть, — говорю я.

— Да, это было бы неплохо, но в случае нужды работать еще можно, — повторяет он.

Я поднимаюсь наверх. Быков уже сообщил ожидающим в коридоре своей очереди у насоса людям о перемене погоды, и они все смотрят на меня. У всех в глазах один и тот же вопрос. Я говорю им, что скоро опасность уменьшится, и выхожу на палубу. Ветер уже заметно стихает. Небо покрыто голубыми просветами. В один из них неожиданно выглядывает солнце и на минуту заливает своим ослепительным светом взлохмаченное море и мокрую палубу.

— Сергеев пытается снова уменьшить поступление воды, — говорю я Мельникову, — воды как будто стало меньше, сходите вниз, а сюда пришлите Александра Ивановича.

Через минуту на надстройку поднимается измученный Каримов. Он смотрит на просветы голубого неба и, улыбаясь, говорит:

— Ну что ж, скоро будем прибавлять паруса?

— Немного погодя и прибавим, — отвечаю я, — стрелка барометра идет вверх.

К полудню ветер едва достигает силы пять баллов, и мы начинаем прибавлять паруса. Скоро мачты «Коралла» полностью одеваются парусами, и, немного поколебавшись, я отдаю приказание ставить брифок. Мне очень не хочется посылать усталых, измученных людей на брифок-рей, но чем скорее мы доберемся до берегов Колумбии и укроемся от крупной волны, тем быстрее можно будет откачать воду из машинного отделения и попытаться заделать течь.

Медленно поднимаются по вантам Каримов, Сергеев и Рогалев, еще медленнее они расходятся по пертам и начинают отдавать парус. Волны еще очень крупны, и судно сильно раскачивает. Но все проходит благополучно, и скоро огромный брифок наполняется ветром.

Мельников, на минуту спустившийся вниз после постановки парусов, сообщает, что уровень воды заметно снизился и в насосе уже нет надобности: донка справляется одна.

Тем временем небо почти полностью очищается, я определяю место судна и, дождавшись возвращения Каримова с обеда, спускаюсь вниз. Получив от Быкова тарелку разогретых консервов, сажусь за стол. Есть совершенно не хочется, хотя я не ел более суток. Больше всего мне хочется спать и переодеться во все чистое и сухое.

Неожиданно резкий звенящий звук наполняет воздух, судно сильно кренится, тарелка соскальзывает со сразу ставшего наклонным стола на палубу и разбивается, а я хватаю фуражку и бросаюсь к выходной двери.

«Шквал!» — проносится в голове.

Когда я распахиваю дверь на палубу, в уши врывается какой-то странный грохот, будто кто-то трясет огромный лист кровельного железа. Судно продолжает крениться, и палуба, залитая солнечным светом, уходит правым фальшбортом в воду. Брифок полощет по ветру и оглушительно грохочет. Взбегаю на надстройку и кричу стоящему у руля Рогалеву:

— Право на борт.

— Право на борт, — отзывается он.

Около меня появляется Каримов с мегафоном в руке.

По палубе, скользя и падая, бегут матросы.

— Брифок на правую! Пошел брасы! — кричу я.

— Раздернуть бизань-шкоты!

Но матросы не успевают привести в исполнение маневр, при помощи которого я хочу повернуть судно под ветер и принять налетевший «белый шквал» с кормы, как с оглушительным треском, напоминающим пушечный выстрел, лопается и разлетается на отдельные парусиновые ленты громадный брифок. «Коралл» перестает крениться и начинает понемногу выравниваться.

Через пять минут, когда мы уже повернули и быстро несемся с попутным шквалом, Каримов объясняет:

— Шквал налетел слева по носу, на восемь румбов от дувшего ранее ветра. Никаких признаков его приближения не замечалось. Только успел скомандовать «право», как вышли вы.

Мне все понятно. Приближение «белого шквала», называемого так за то, что он идет без всяких туч при совершенно ясном небе, заметить трудно. Очень жалко потерянный брифок, который теперь придется шить заново. Шквал быстро проходит, и мы снова ложимся на прежний курс. Я не ухожу с надстройки, так как возможность повторения шквала вполне реальна.

Вода в машинном отделении теперь доходит только до уровня палубы, и ее поступление уже не вызывает опасений, хотя окончательно заделать течь не удается.

Перед вечером устанавливаем радиосвязь с «Касаткой» и сообщаем Ходову свое обсервованное место на 14 часов. «Касатка» милях в двенадцати сзади и ночью должна нас догнать. «Барнаул» где-то еще далеко, «Кальмар» идет милях в десяти справа впереди.

С наступлением темноты Федор Леонтьевич просит выпустить ракету, чтобы иметь возможность установить зрительную связь и точнее выйти на нас. В ответ на нашу ракету, если она будет замечена, он должен тоже выпустить ракету.

С шипением уходит вверх огненный клубок и высоко в звездном небе рассыпается каскадом больших и маленьких зеленых звезд. С напряженным вниманием смотрим по сторонам, разделив весь горизонт на ряд секторов.

— Справа по корме! — кричит Каримов.

Повернувшись, вижу далеко-далеко на горизонте падающие вниз маленькие зеленые искорки. Теперь все в порядке, и скоро справа по корме показывается белая точка топового огня «Касатки». Часов около двух ночи «Касатка» догоняет нас и идет следом. По радиотелефону объясняю Федору Леонтьевичу обстановку, сообщая, что, если ветер останется прежним, мы дойдем до Колона сами.

В 10 часов утра 2 июля справа по носу на самом горизонте замечаем мачты парусника, идущего под парусами. Без сомнения, это «Кальмар». Устанавливаем с ним радиосвязь, и Мельдер сообщает, что он уменьшил парусность и идет, поджидая нас. Благодарю его и выражаю надежду, что при таком ветре, как дует сейчас, мы дойдем до Колона спокойно.

Однако часов с одиннадцати ветер начинает заметно стихать. Судя по нашим координатам, мы уже зашли за выступ берега Колумбии, хотя он находится вне видимости. Скорость «Коралла» падает, и судно совершенно теряет ход. Беспомощно повисают паруса, хлопая и заполаскивая при размахах судна на волне. «Касатка» сближается с нами, и я прошу Федора Леонтьевича подать нам буксир. Одновременно начинаем уборку всех парусов и подготовку к принятию буксира. Когда паруса убраны и от правой якорной цепи отклепан и поднят на борт якорь, даю сигнал «Касатке» приступить к маневру.

«Касатка», до этого маневрировавшая у нас за кормой, ложится на курс сближения и начинает близко проходить вдоль нашего правого борта. Ее очень сильно качает, и потоки воды беспрерывно перекатываются через палубу. Как же шли смелые китобойцы сегодня ночью при девятибалльном шторме полным ходом, стараясь скорее сблизиться с нами? Что делалось у них на палубе и как болтало их маленькое суденышко?

«Касатка» равняется с нами. На ее высоком верхнем мостике стоит плотная, коренастая фигура Федора Леонтьевича, в руках он держит ракетный пистолет, заряженный ракетой с прикрепленным к ней длинным прочным шнуром. Вот он поднимает руку, сухо щелкает выстрел, и ракета, оставляя дымящийся след, летит в нашу сторону, описывая в воздухе крутую дугу и таща за собой тонкий шнур. Ракета пролетает через судно, и шнур запутывается у нас в такелаже. Быстро бежит по вантам Рогалев и, распутав шнур, бросает его на палубу. Осторожно, чтобы не оборвать, подбирают его матросы, таща привязанный к его концу тонкий прочный трос. Вот конец троса выбран, его закладывают на барабан лебедки и начинают выбирать выпускаемый с отошедшей «Касатки» буксирный трос. Через 15 минут буксирный трос закреплен за конец якорной цепи. «Касатка» дает ход, и «Коралл», следуя на буксире, трогается с места. Пока мы занимаемся приемкой буксира, «Кальмар» лежит в дрейфе недалеко от нас, и не успеваем мы набрать ход, как Ильинов докладывает:

— Справа по корме «Барнаул» и два китобойца.

Действительно, полным ходом приближается «Барнаул», за ним идут два китобойца. Теперь все суда в сборе. «Барнаул», не сбавляя хода, выходит вперед, за ним пристраивается под мотором «Кальмар», затем «Касатка» с нами на буксире, «Белуха» и «Дельфин». Все суда ложатся курсом на бухту Лимон, на берегу которой расположен порт Колон.

В море полный штиль, и только широкая мертвая зыбь поднимает и опускает суда на своей гладкой как стекло поверхности. Оставляю только вахту и отпускаю совершенно измученных людей, в том числе и обоих помощников, отдыхать.

Перед закатом солнца меня сменяет Мельников, и я, добравшись до каюты и сбросив с себя мокрую одежду, мгновенно засыпаю.

Мне кажется, что я спал не более пяти минут, но когда смотрю на часы, они показывают два часа ночи. Быстро одеваюсь и первым делом иду в машинное отделение. Палуба внизу суха, но донка стучит не умолкая. Около нее стоит Буйвал. Спрашиваю, как дела.

— С поступлением воды донка справляется, — отвечает он, — а остановить ее нельзя. Я пробовал, но вода сейчас же выходит на палубу.

— Примерно через сутки будем в порту, там придется становиться в док, — говорю я, — надеюсь, сутки донка проработает, не подведет?

— Конечно, проработает, — отвечает Григорий Федорович, — если нужно, и больше будет работать. Машина надежная, — говорит он, поглаживая донку рукой. — А вот главный двигатель придется перебирать, он основательно искупался.

— Ну что ж, станем в док, переберете, — отвечаю я и поднимаюсь наверх.

На палубе совершенно темно. Небо сплошь покрыто пеленой облаков, и ни одна звездочка не проглядывает сквозь их плотный покров. В воздухе нет ни малейшего движения, «полный штиль». Густая черная вода ярко фосфоресцирует только около борта, а дальше ее поверхность теряется в полном мраке. Впереди близко видны огни «Касатки», за ними — огоньки «Кальмара» и «Барнаула», за кормой ярко блестят огни «Белухи» и «Дельфина». На надстройке стоит Каримов, уже успевший сменить Мельникова. На мой вопрос, как дела, он отвечает:

— Все нормально. Буксир идет с хорошим провесом. Барометр немного прыгает, но падать как будто не собирается.

С грустью думаю, что неожиданная авария заставит нас теперь надолго задержаться в Колоне.

Вдруг Каримов касается моего рукава и изменившимся голосом спрашивает:

— Что это?

Я поднимаю голову. На концах краспиц грот-мачты с обоих бортов светятся странные лиловато-синеватые огни, как будто из концов краспиц выступают светящиеся кисточки.

— А вот еще, — говорит Каримов, — на самом верху. На фок-мачте, на ее верхушке и обоих концах брифок-рея тоже светятся такие же огни.

— Это атмосферное электричество, — объясняю я. — Мне уже приходилось видеть раньше такие огни. Они появляются в низких широтах, при большой насыщенности воздуха электричеством и большом напряжении электрического поля. Такие огни называются огнями святого Эльма. Обычно они появляются перед грозой. Так что нужно смотреть в оба.

И мы еще долго смотрим на эти производящие довольно жуткое впечатление пучки света во мраке ночи. Далеко-далеко впереди изредка начинают вспыхивать зарницы, но грома не слышно.

— Вряд ли будет гроза, — произносит Каримов, — зарница без грома.

Часа через полтора огни на концах краспиц и рея гаснут, и только огонь на топе фок-мачты еще долго горит странным неестественным светом. Под утро пропадает и он.

День 3 июля серый и пасмурный, по-прежнему штиль, зыбь делается все меньше и меньше. В прежнем порядке продолжаем идти к входу в бухту Лимон. Перед самым вечером, впереди и слева над горизонтом плотная пелена туч немного рассеивается, и на светло-оранжевом фоне закатного неба виднеются какие-то черные невысокие островки. Это обширный архипелаг Лас-Мулатас, тянущийся вдоль берега Центральной Америки.

Около двух часов ночи слева по курсу показывается зарево. Вскоре оно переходит в море огней. Мы подходим к бухте Лимон, и перед нами — огни Колона. Отдав буксир, становимся на якорь недалеко от входа в бухту. Переход через Карибское море протяженностью в 1028 миль, продолжавшийся пять с половиной суток, закончен.

Бухта Лимон

Тихая мглистая ночь подходит к концу. Понемногу сереет затянутое вуалью облаков небо и бледнеют огни города на берегу. Темными нагромождениями проступают на фоне воды очертания волноломов, закрывающих бухту Лимон от морской волны. Дальше, прикрытый белыми полосами низового тумана, угадывается берег. Очень пологая мертвая зыбь мягко покачивает судно. Ни одной морщинки на гладкой, точно полированной, поверхности воды. Недалеко от нас покачиваются силуэты наших судов — «Барнаула», «Кальмара» и трех китобойцев. На судне тихо, усталые люди отдыхают, и только донка неугомонно стучит в машинном отделении.

Неподвижный теплый воздух насыщен влагой. Спать не хочется, и я стою рядом с Каримовым, несущим вахту, и смотрю в сторону берега. Как долго придется задержаться здесь? Сколько времени отнимет стоянка в доке? Удастся ли наверстать эту задержку?

За молами, по направлению к выходу из бухты, движутся огни и едва различимый силуэт какого-то большого судна. Вот оно, минуя мигалки на концах волноломов и увеличивая скорость, проходит метрах в двухстах у нас под кормой. Это громадный пароход, один из тех, какие в Америке строили во время войны с расчетом использования их для одного-двух рейсов в Европу. Предприимчивые янки считали, что все равно, если не в первом, то во втором рейсе немецкие подводные лодки или авиация пустят их ко дну. Соответственно этому и строились эти махины, получившие громкое название «Либерти» («Свобода»), кое-как, лишь бы держались на воде. Теперь на всех морских и океанских путях под различными флагами можно встретить эти корабли-утюги. Страны побогаче давно модернизировали их, увеличив продольную прочность, страны победнее эксплуатируют их в первоначальном виде, все время ожидая, что «американский подарок» сломается пополам при первом же серьезном шторме.

Пароход проходит мимо нас и скрывается в море. Широкая пологая волна, поднятая его носом, доходит до борта и, толкнув, раскачивает «Коралл».

— Здоровый какой, — говорит Каримов, — вид внушительный, а разберешься — как картонный.

Становится все светлее и светлее. Предутренний туман постепенно редеет, и сквозь него начинает просвечивать небо. Наконец из моря медленно поднимается ослепительный солнечный диск, и сразу голубеет небо, голубеет вода, яркой зеленью и светло-желтым песком пляжа проступает холмистый берег, и весело загораются солнечные блики в окнах домов, виднеющихся на берегу. Спускаюсь в каюту. Впереди скучная процедура подготовки документов для оформления прихода, а главное, заполнение многочисленных граф в бланках списков команды.

Часов около десяти возле борта стучит мотор катера. Прибыли власти, оформляющие приход, и лоцман. К моему удивлению, оформление проходит довольно быстро.

Небольшого роста, плотный, с явными признаками ожирения офицер «эмигрантского бюро» спешит, он даже не занимается проверкой данных списков, а просто устраивает перекличку команды и тут же ставит штамп в мореходных книжках.

Пока он занимается этим, я объясняю лоцману, что машина «Коралла» неисправна и, следовательно, входить в порт сам он не может, а пойдет на буксире «Касатки».

Лоцман — худощавый, белобрысый мужчина с неприятным лицом и большим подбородком, поняв в чем дело, оживляется и говорит, что капитан может не беспокоиться и что он сейчас же съедет на берег и пришлет буксир для ввода судна в порт. Я не соглашаюсь, объясняя, что у нас имеются три своих буксира, и показываю на три китобойца. Лоцман возражает, указывая, что по портовым правилам в порту могут буксировать только портовые буксиры. Мне понятна его настойчивость: лоцман, давший заработать компании, которой принадлежат буксиры, конечно, получит какое-то вознаграждение, и я указываю ему, что буксировать меня нужно не в порту, а в порт. Он отрицательно качает головой. Тогда я решительно заявляю, что если будет запрещено входить на буксире «Касатки», то я буду дожидаться ветра и войду в гавань под парусами и ему придется проводить меня. Эта угроза оказывает свое действие. Видимо, перспектива проводить парусник, входящий в гавань под парусами, ему не очень улыбается, и он говорит, что должен посоветоваться, и отходит к офицеру, уже стоящему со скучающим видом около трапа.

После короткого разговора с офицером лоцман поворачивается ко мне и кричит:

— О’кей, кэптэн, — после чего спускается в катер.

Вслед за ним спускаются остальные, и катер направляется к «Касатке».

Прошу Мельникова приготовиться к приемке короткого буксирного троса для входа в гавань.

Минут через сорок из трубы «Касатки» начинает валить густой дым, еще через десять минут катер отходит от ее борта, и, подняв на мачте лоцманский флаг, «Касатка» снимается с якоря.

Медленно проходим между концами молов с маяками-мигалками. Впереди, ведя нас на коротком буксире, дымит «Касатка». Команда на палубе с интересом рассматривает берега бухты. За исключением Шарыгина и Сергеева, все здесь в первый раз. Слева от входа в почти совершенно круглую бухту, миль около трех в диаметре, начинаясь от самого мола, расположен город Колон и порт Кристобаль.

Город представляет собой нагромождение белых, в большинстве двухэтажных домов, прикрытых с берега двумя рядами высоких пальм, растущих вдоль набережной. Город невелик, его население не насчитывает и 30 тысяч человек. Порт расположен немного дальше и состоит из нескольких больших пристаней с громадными складами и длинными стрелами кранов. У пристаней видно около десятка пароходов. Дальше, там, где кончается порт, тянется участок берега без каких-либо строений, за которым в самом дальнем углу начинается узкая протока, уходящая куда-то в глубину берега. Это остатки так называемого «Французского канала», который был начат постройкой французским акционерным обществом в 1881 году и после бесчисленных хищений и злоупотреблений, приведших к краху этого общества, заброшен.

Протоку от бухты отделяет длинная низкая коса, заросшая пальмами, на которой видны механические углеперегружатели. Прямо против нас, там, где коса соединяется с берегом, начинаются заросли низкого кустарника. Правее виднеется другая, более широкая протока — это и есть вход в Панамский канал, соединяющий два океана. Правая сторона бухты, начиная от входа в канал и до самого основания мола, прикрывающего бухту, густо заросла тропическими зарослями. Местами берег очень низок и окаймлен мангровыми деревьями, которые растут прямо из воды, местами он возвышается пологими холмами. Около самого основания мола — небольшая группа домов дачного типа, к которым сейчас, пересекая бухту, направляется большой самоходный паром. Вплотную к молу, неестественно задрав нос, стоит громадный пароход, очевидно выбросившийся на берег. На поверхности бухты в различных местах виднеются многочисленные буи, служащие ориентирами для плавания по бухте.

Наши суда уже стоят на якорях у берега, заросшего низким кустарником, левее входа в канал.

Отдаем буксир «Касатке» и, пройдя немного по инерции, становимся на якорь. Со стороны моря медленно подходят «Барнаул» и «Белуха».

* * *

Расплавленное полуденное солнце висит на синем небе, настолько синем, что оно кажется выкрашенным густым слоем синей краски. Клочки облаков, неподвижно висящие на одном месте, тают, как снег под солнцем, в бездонной глубине неба. Ветра нет, и горячий влажный воздух совершенно неподвижен. Ослепительно блестит вода бухты, усеянная плавающими банановыми корками, пучками травы, какими-то щепками и прочим мусором. По краям бухты живописно возвышается темная зелень тропического леса. Справа от входа в канал, над лесом, клубятся густые серые облака испарений.

С нескрываемым раздражением смотрит на эту надоевшую картину Каримов, с которым мы только что спустились с фок-мачты. Плавание пассатом и наше всегдашнее отставание от «Кальмара» натолкнуло нас на мысль о пошивке прямого клиперского вооружения, и сейчас мы проверяли свои расчеты.

— Нужно успеть проверить грот-мачту до того, как начнется дождь, — говорит Каримов, но не трогается с места. Его молодое сильно загорелое лицо осунулось за семь дней стоянки. На лбу блестят капли пота, дышит он тяжело; впрочем, мы все днем обливаемся потом, и дышим, как рыбы, выброшенные на берег.

А дни идут. Туманное утро сменяется жарким, душным днем, когда никакая тень не может спасти от горячего, насыщенного влагой воздуха. Часов около семнадцати над зарослями появляются густые серые облака, которые, отрываясь от леса, медленно плывут по небу, разражаясь затем страшным ливнем. Оглушительно грохочет гром, сверкают молнии. Так продолжается часа два, затем тучи проходят, и наступает самая лучшая пора дня, когда дышать становится значительно легче. Но очень быстро наступает ночь, которая приносит новые мучения. Несмотря на духоту неподвижного воздуха, приходится с головой укутываться в простыню, чтобы спастись от мириадов мельчайших мошек — москитов. Уснувший без простыни или во сне высунувший из-под нее руку или ногу горько платится за это: утром тело начинает нестерпимо чесаться, и расчесанные места покрываются болячками. Но в такую жару очень трудно спать, завернувшись с головой, и мы все в той или иной степени уже пострадали от москитов.

— Когда же наконец мы станем в док? — спрашивает Каримов.

Этот вопрос каждый задает мне, по крайней мере, раз по пятьдесят в день. Я только пожимаю плечами: отвечать нечего, я сам знаю не больше других. Местные власти не отказывают в доковании и в то же время не предоставляют дока, очевидно дожидаясь каких-то указаний из Штатов. А мы стоим и ждем. «Барнаул» и все три китобойца производят чистку котлов. На «Кальмаре» перебирают мотор и обтягивают такелаж. У нас тоже механики приступили к полной переборке двигателя. Поступление воды в машину значительно уменьшилось, шхуна не подвергается качке и воздействию волн, и нам удалось настолько заглушить место течи, что теперь донка работает примерно один час за вахту, откачивая скопившуюся за три часа воду.

— До чего надоело стоять в этой парильне, — говорит, подходя к нам, Мельников, — просто мечтаешь, когда же наконец снова в море. Ну, скоро поплывут тучки, «дождевестник» уже появился, — показывает он на пеликана размером с очень крупного индюка. Распластав широкие крылья, пеликан бесшумно летит между судами, высматривая на воде добычу.

Пеликанов здесь очень много, и прилетают они сюда из района болот и озер обычно незадолго до наступления дождя, и поэтому команда называет их «дождевестниками». Сделав большой круг и не найдя ничего достойного внимания, пеликан опускается на бревенчатые сваи недалеко от нас. Он привык к судам, и наше близкое соседство его мало беспокоит.

Пара чаек, вспугнутая пеликаном, лениво крича, кружится над не обращающим на них внимания «захватчиком». Покричав, чайки опускаются на соседнюю сваю и замирают. Кажется, что и птицы не в силах бороться с расслабляющим влиянием влажной духоты. Около борта выныривают два дельфина и, лениво фыркнув, медленно, как бы нехотя, погружаются в теплую воду. Мы с завистью смотрим на них.

С каким удовольствием каждый из нас нырнул бы с борта в воду, но этого делать нельзя. В бухте постоянные гости — крупные акулы, и не далее как вчера одна из них, не спеша, курсировала между нашими судами, как бы осматривая их. Чуть ли не с каждого судна были брошены в воду «кошки», на прочных тросах с приманкой и без приманки, но акула не обратила внимания на предложенное «угощение», и минут через пятнадцать ее торчащий над водой спинной плавник удалился в сторону входа в бухту.

При виде треугольного сине-черного плавника, режущего воду, мне припоминается такой случай.

В 1935 году я в должности второго помощника участвовал в переходе группы небольших буксирных пароходов из Балтийского моря в порты советского Дальнего Востока. Примерно в середине ноября вся наша группа стояла на якорях на рейде Адена, порта на южном берегу Аравийского полуострова. Стоянка в силу ряда обстоятельств затянулась, и единственным нашим развлечением являлись прогулки под парусами на судовой шлюпке.

На рейде стояло несколько английских военных кораблей, и англичане также ежедневно ходили на шлюпках. Неоднократно мы с переменным успехом соревновались с ними.

Однажды, когда мы на шлюпке проходили вдоль борта английского крейсера «Норфолк», с него неожиданно грянула пулеметная очередь, и пули взбили фонтанчики воды недалеко от нас.

Мы круто повернули от крейсера, и его борт, до этого закрытый от нас парусом, предстал перед нами.

По палубе бегало множество матросов, крича и швыряя в воду чем попало. С надстройки короткими очередями бил пулемет. К штормтрапу, спущенному с борта крейсера, изо всех сил плыли два человека. Позади них, быстро приближаясь, резал воду сине-черный треугольник. Оба человека почти одновременно достигли борта крейсера, и один из них рывком выскочил на две-три ступеньки штормтрапа. Второй хотел последовать его примеру и уже ухватился обеими руками за трап, но в это время черный треугольник исчез, и человек, издав пронзительный крик, сильно дернулся вниз, но удержался и, подтянувшись на руках, выскочил из воды. И мы увидели, что его левая нога немного выше лодыжки отрезана как бритвой и из нее хлещет кровь.

Пострадавший сумел продержаться на трапе немногим более минуты и, потеряв сознание, рухнул в подоспевшую к нему шлюпку.

Каждый раз после этого, бывая в тропических портах, я рассказываю эту историю тем, кто собирается искать прохлады в море.

Кроме акул, в бухте возле берега иногда можно заметить какие-то предметы, напоминающие затопленные бревна. Это другие хищники здешних вод — аллигаторы, южноамериканские крокодилы. Правда, они не столь крупны и свирепы, как их нильские собратья, но рисковать попасть им в зубы все же не рекомендуется.

А вчера, когда мы так же стояли у борта, с большим трудом преодолевая желание прыгнуть в воду, мы видели, как почти под самой ее поверхностью проплыли две темно-коричневые змеи длиною свыше 11–12 метров. Змеи эти, носящие название «двухцветных», очень ядовиты. Своим названием они обязаны темно-коричневой спине и желтому брюшку. Водятся двухцветные змеи вдоль берегов Центральной Америки как в Тихом, так и в Атлантическом океанах и во всем бассейне Карибского моря. Иногда они встречаются и в открытом океане, на значительном удалении от берегов. Почти всегда они плавают большими стаями.

— Как много здесь всяких хищников, — говорит Мельников, смотря вслед скрывшейся акуле, и, кивнув в сторону зарослей, добавляет: — А там сколько их, одни змеи чего стоят. Есть, говорят, здесь такая змейка, называется коралл, сама похожа на маленький сучок, а укус ее вызывает немедленную смерть. А бассейн реки Амазонки, где на сотни километров тянутся заболоченные заросли, представляет собой настоящее царство пресмыкающихся.

— Бразилия не только царство пресмыкающихся, — возражает Каримов. — Ее называют еще землей золотых плодов.

— Каких плодов? — переспрашивает Мельников.

— Золотых. Там очень много плантаций какао, плоды которого так называются. Только обработка плантаций — очень тяжелая работа.

Он умолкает, и мы молча стоим на корме, погруженные каждый в свои мысли.

* * *

Душная, черная, как густая китайская тушь, темнота окружает все вокруг нас. Под ее плотным непроницаемым покровом тонут берега бухты, бревенчатые сваи, мол с выбросившимся пароходом, вода, покрытая разводами нефти, и стоящие недалеко от нас суда. Но тем резче сияет в отдалении бесчисленными разноцветными огнями всех цветов радуги вход в канал. В другой стороне, там, где расположен город, переливаются различными оттенками примелькавшиеся назойливые световые рекламы. По бухте, однообразно вспыхивая, мелькают разноцветные огоньки буев, изредка мимо нас, мощным скоплением огней, проходит какой-нибудь большой пароход. Воздух, насыщенный теплой влагой, кажется почти осязаемым.

Стою, опершись спиной о переборку надстройки около второго трюма. Передо мной, на люке трюма, расположилась команда, в темноте я совершенно не вижу людей. Временами вспыхивает спичка, и тогда ее дрожащий красноватый свет выхватывает из темноты чью-то руку, часть лица, плечи, один-два силуэта, но спичка гаснет, и темнота снова поглощает все видимое в своей плотной густой массе.

Завтра с утра «Коралл» наконец собираются поставить в док. Я рассказываю команде о городе, о том, что может встретиться в нем, о наших задачах как можно скорее произвести ремонт и возобновить прерванное плавание. Восьмисуточная стоянка на рейде подходит к концу, и команда чрезвычайно довольна тем, что после двух-трехдневного ремонта — так думаем мы все — «Коралл» сможет продолжать свой путь. В воздухе совершенно тихо, и только иногда слабое веяние ночного бриза приносит со стороны зарослей густой запах гниющего дерева и затхлой воды. Этот же бриз приносит из джунглей и многочисленные стаи мельчайших москитов, которые жалят лицо, шею и руки.

Затем постепенно нить беседы переходит к Буйвалу. Григорий Федорович говорит о том, что завтра многие из команды впервые ступят на землю Центральной Америки, соединяющей два громадных континента — Северную и Южную Америку. Берег Центральной Америки был открыт в 1498 году, во время третьей экспедиции Колумба.

Своим названием Американский материк обязан флорентийцу Америго Веспуччи, который в 1499–1504 годах принимал участие в четырех плаваниях в Новый Свет (Америку), описанных им в его письмах, адресованных Лоренцо Медичи и Пьеро Содерини. В 1507 году картограф Вальдземюллер предложил назвать описанные Америго Веспуччи земли «страной Америго».

В 1510 году это название появилось на картах и глобусах для обозначения Южной Америки, а с 1541 года распространилось и на материк Северной Америки.

Во вновь открытые земли хлынули любители легкой наживы — выходцы из Испании, Англии, Франции, Португалии и других стран.

До XIX века Центральная Америка, за исключением Британского Гондураса, который в 1638 году был захвачен Англией, являлась испанской колонией. Но с упадком могущества Испании в ее американских колониях стало развиваться стремление к государственной самостоятельности. В 1821 году страны Центральной Америки сбросили испанский гнет и в 1823 году создали самостоятельную Центрально-Американскую федеративную республику, просуществовавшую до 1839 года, когда эта федерация распалась на пять «карликовых» республик: Гватемалу, Сальвадор, Гондурас, Никарагуа и Коста-Рику.

* * *

Двенадцатого июля в 8 часов утра к нашему борту деловито подходит океанский буксир. Он больше «Коралла» и предназначен для буксировки больших пароходов. Для «Коралла» такой буксир не требуется, но за большой буксир порт получает больше, и портовые власти делают вид, что других свободных буксиров нет. Компании, которой принадлежат буксиры, нужен заработок. Бизнес есть бизнес.

Буксир подходит к правому борту «Коралла», и, когда он дает задний ход, гася свою инерцию, «Коралл», отброшенный мощной струей воды, испуганно шарахается в сторону, как бы пытаясь убежать от своего слишком сильного соседа. Но, брошенный ловкой рукой Сергеева, с полубака уже летит бросательный конец, который на носу буксира ловят два обнаженных до пояса матроса-негра и мгновенно крепят его за толстый манильский трос. Гаврилов, Олейник и Рогалев быстро подтягивают буксирный трос к борту. С кормы «Коралла» так же ловко подает бросательный конец Шарыгин. Когда оба троса закреплены у нас на борту, на буксире заводят их за барабаны шпилей, и суда быстро прижимаются друг к другу. На полубаке начинает работать мотор брашпиля, мы снимаемся с якоря. Якорь выбирается медленно, мешает ошвартованный у борта буксир, но вот наконец часто звонит в рынду Сергеев — якорь встал.

Капитан буксира, высокий, светло-рыжий, флегматичный мужчина, спокойно сидит, покуривая сигару, на раскидном полотняном стуле под тентом, натянутым над верхним мостиком. В рулевой рубке, сквозь открытые настежь двери, виден рулевой, устало склонившийся на большой, полированного дерева штурвал. Два негра-матроса уже завязали на полубаке оживленный разговор с Гавриловым и Быковым. Главным в этом «разговоре» оказываются жесты, но обе стороны понимают друг друга. Матросы уже курят советские папиросы, а в руках у Гаврилова пачка дешевых американских сигарет. Вся компания весело смеется.

Невольно любуюсь мощными черными, как эбеновое дерево, торсами матросов буксира. Солнце нестерпимо жжет обнаженные плечи и непокрытые курчавые головы, но они не замечают этого.

Окликаю капитана буксира. Он медленно поворачивается в мою сторону и вынимает окурок сигары изо рта. Я говорю, что можно давать ход.

— О’кей, — отзывается он и медленно встает, берясь за ручку машинного телеграфа. Рулевой по команде капитана быстро вращает штурвал. Под кормой буксира бурлит вода, и мы трогаемся с места, постепенно увеличивая скорость. Капитан снова садится на свой стул и время от времени бросает односложные команды рулевому.

Медленно проходим мимо корпусов китобойцев, занятых чисткой котлов, и увеличиваем скорость еще немного. Справа и слева остаются разноцветные буи, и портовые постройки двигаются нам навстречу. Немного не доходя до одной из пристаней, буксир круто поворачивает в протоку «Французского канала», огибая косу, заросшую высокими пальмами. Слева в непосредственной близости от нас проплывает набережная города. Ряд пальм, неширокая улица, за ней витрины магазинов и кафе. На набережной группами толпятся люди, разглядывая высокие мачты «Коралла» и флаг на его корме. Цвет их лиц в подавляющем большинстве либо черный, либо желто-коричневый. Белых лиц очень мало.

Протока постепенно сужается, и городские строения уступают место небольшим, грубо сколоченным домикам-хижинам. Здесь нет набережной, и на берегу толпятся группами голые ребятишки. Это негритянский поселок. Но вот кончаются и хижины, дальше расстилается большой пустырь, в конце которого видна высокая железная ограда. За оградой группа строений, окруженных густыми раскидистыми кустами. За ними видны очертания тележек для подъема небольших судов. Это и есть тот завод, на котором будет проходить ремонт «Коралла». За заводом протока резко сужается. Ветви деревьев, увитые лианами, с обоих берегов свешиваются над водой, покрытой тиной, громадными листьями каких-то водяных растений и причудливыми, величиной с большую кастрюлю, цветами. В конце видимого еще пространства протоки ее берега настолько сходятся, что ветви деревьев, растущих на противоположных берегах, переплетаются между собой, образуя туннель, погруженный в темно-зеленый мрак.

Буксир подводит нас к площадке слипа и, отработав задним ходом, разворачивает «Коралл» носом к берегу.

Тележка, предназначенная для подъема «Коралла», уже спущена в воду, и вершины ее башен, на которых толпятся белые и черные рабочие, всего на один-полтора метра возвышаются над водой. Буксир начинает осторожно заталкивать нас между верхушками башен. Теперь его флегматичный капитан уже не сидит под тентом, а стоит около рулевого, держась рукой за машинный телеграф, и маневрирует судном, подчиняясь окрикам с одной из башен, на которой стоит среднего роста плотный мужчина в американской военной форме.

Наконец нос «Коралла» медленно появляется между площадками, и почти одновременно с обеих сторон на него летят бросательные концы. Когда при их помощи на судно подняты и закреплены концы талей, мужчина в военной форме командует буксиру отдать концы. Я повторяю команду для наших матросов, и вот, дав задний ход и вспенив воду во всей протоке, буксир разворачивается и быстро идет к выходу в бухту. Его капитан уже снова сидит, развалясь на стуле, с неизменной сигарой в зубах, его часть работы уже закончена.

Теперь нами будут заниматься люди на площадках. С удивлением смотрю на их работу. На площадках нет никаких механизмов: не говоря уже о механических лебедках, даже и простейшего ручного ворота не видно. Рабочие вручную, обыкновенными талями, выравнивают нос судна, одновременно заводя его все глубже и глубже на площадку. По мере того как «Коралл» заходит в пространство между верхушками башен, с обеих сторон подаются все новые и новые тали, и все новые и новые группы рабочих вступают в дело. Продолжая заводить «Коралл» на площадку, они стремятся поставить его посредине между башнями. Эта операция продолжается довольно долго, и, налюбовавшись на американскую «технику», я ухожу завтракать. Команда уже уселась на палубе около второго трюма и пьет чай.

Через двадцать минут ввод судна почти закончен. Его еще немного выравнивают, и какой-то очень толстый и высокий рабочий в синем комбинезоне, — судя по всему, мастер, — просит меня для большей устойчивости раскрепить «Коралл» за салинги мачт к башням. Наши высокие 37-метровые мачты вызывают у него опасение, он боится, что судно опрокинется, когда начнет терять плавучесть. Подзываю Александра Семеновича и прошу раскрепить все три мачты.

Наконец и эта работа закончена. Сейчас начнется подъем тележки. Мужчина в военном, оказавшийся главным инженером завода, на шлюпке перебирается на берег и направляется к лебедке. Находиться на башнях во время подъема тележки с судном рискованно: а вдруг лопнет цепь и все сооружение уйдет в воду или вдруг судно потеряет равновесие и упадет на одну из башен, и главный инженер предпочитает руководить операцией с берега.

Начинает медленно работать лебедка, и тележка ползет вверх. Постепенно выступают из воды ее башни.

По мере отступления воды два мастера спускаются по трапам обеих башен, наблюдая, как опускается судно. Третий стоит на перекидном мостике посредине тележки, и по его команде рабочие у талей непрерывно выравнивают судно.

Но вот вода уже далеко внизу, и наступает момент, когда судно садится килем на центральную дорожку кильблоков. Теперь башни тележки уже возвышаются над бортами судна, подравнивание судна прекращается, сейчас-то и наступает наиболее ответственный момент. Но «Коралл» стоит совершенно спокойно, никуда падать не собирается, и еще через пятнадцать минут, когда из воды показывается уже вся площадка, рабочие начинают убирать тали. С берега на площадку с клиньями и молотами вскакивают несколько человек, и из-под судна раздаются глухие удары. Рабочие подклинивают те места, где корпус судна неплотно сел на кильблоки. С одной из башен на борт «Коралла» подают широкую сходню. Подъем окончен.

Вся операция с буксировкой и подъемом из воды заняла четыре с лишним часа.

По еще мокрым скользким ступеням трапов на башнях мы с Александром Семеновичем спускаемся вниз на площадку и приступаем к осмотру подводной части судна. Перепрыгивая через лужи и распугивая маленьких крабов, обходим судно вокруг, отмечая в записных книжках места, подлежащие ремонту. Их всего два: во-первых, необходимо заново проконопатить и укрепить обшивку в корме и, во-вторых, сменить часть обшивки на обеих скулах судна, так как они сильно попорчены льдом во время прежних плаваний «Коралла». Очистка остальной части обшивки от ракушек и тонких пучков буро-зеленых водорослей не представит труда. Значительная площадь поврежденной обшивки в носовой части представляла собой добавочное сопротивление и, конечно, снижала скорость хода. Мы оба считаем, что ремонт обшивки увеличит скорость «Коралла», по крайней мере, на пол-узла.

Окончив осмотр, направляемся на судно. Вокруг нас снуют рабочие, разглядывающие «Коралл». Не часто в наше время приходится поднимать на тележках парусные корабли, и их любопытство вполне законно.

Во «Французской протоке»

На следующий день утром представляем в контору завода дефектную ведомость, и в 15 часов инженеры завода появляются около «Коралла». После детального осмотра указанных в дефектной ведомости мест получаю их заверение, что завтра с утра начнутся ремонтные работы. Сегодня больше делать нечего, и мы с Жорницким собираемся в город. Александр Семенович производит увольнение части команды.

Я спешу, так как хочется успеть сделать все дела до начала дождя, который с точностью до 5–10 минут начинается в 17 часов. Быстро собравшись, выхожу на палубу и останавливаюсь у борта, поджидая Жорницкого. Около трапа стоят идущие в город Ильинов, Рогалев и Олейник. После длительного и тяжелого перехода очень приятно почувствовать под ногами твердую землю, и их лица оживленны и веселы. Они перекидываются шутками с Шарыгиным и Решетько, которые приготовляют шкрябки и щетки для очистки подводной части корпуса судна.

— Вот теперь посмотришь, так сказать, экзотический вариант Америки, — обращается Шарыгин к Олейнику, — только смотри не влюбись там в какую-нибудь креолку.

— Мы присмотрим за ним, — смеется Рогалев, — чуть что — под мышки и на корабль.

— Шутки шутками, — серьезно говорит Олейник, — а вот посмотреть, как здесь живут, действительно интересно. Да и природа здесь богатая.

— Дождя и москитов богато, это верно, — говорит Решетько, — столько читал я о тропических странах, но никогда не думал, что здесь такая жара, столько дождей и всякой летающей пакости.

— Ну, готовы? Тогда пошли, — быстро подходит Сергеев, и они вчетвером по сходне переходят на башню и спускаются вниз. Через несколько минут выходит Павел Емельянович, и мы тоже следуем за ними.

Спустившись с башни и перейдя площадку, выходим на бетонированную дорожку и идем мимо громадных, из гофрированного железа, цехов завода. Солнечные лучи сильно нагревают металлическую поверхность, и в цехах, несмотря на их высоту, открытые окна и двери, вероятно, нестерпимо жарко. С другой стороны дорожки — густая высокая трава и стена переплетенных между собой кустов, там и сям пестрящих какими-то причудливой формы цветами. Над цветами порхают бабочки и снуют в воздухе многочисленные мошки. В погоне за ними иногда проносятся маленькие, меньше бабочки, пестрые птички.

Навстречу нам то и дело попадаются рабочие, в большинстве это негры или мулаты, но среди них много и белых. Как правило, все они одеты в легкие замасленные комбинезоны, на головах у большинства такие же замасленные и невероятно измятые шляпы. Многие из них здороваются с нами, другие просто с любопытством оглядывают нас.

Подходим к большим воротам в железной ограде. У ворот два рослых, с бульдожьими челюстями, американских полисмена. Мы показываем паспорта, и, просмотрев их, один из полисменов просит нас пройти в расположенную рядом контору.

В конторе за большим столом, положив ноги на его край, сидит полицейский офицер с неизменным окурком дешевой сигары во рту. Не снимая ног со стола, он выслушивает полисмена, берет наши паспорта и начинает просматривать какой-то список. Подойдя ближе, я узнаю один из экземпляров списка команды, составленный нами на «Коралле», с многочисленными описаниями роста, веса, цвета волос, глаз и прочего.

— Ну, а если он сейчас начнет нас взвешивать и вес не совпадет, вот и пропал выход в город, — улыбаясь, вполголоса говорит мне Жорницкий, также узнавший список.

Офицер вдруг поспешно снимает ноги со стола и, обратившись к нам, спрашивает:

— Капитан и старший механик?

Я отвечаю утвердительно. Он называет фамилии Сергеева, Рогалева, Ильинова и Олейника и спрашивает, наши ли это люди. Я вновь отвечаю утвердительно. Тогда он встает и протягивает нам паспорта.

И вот мы наконец за воротами. Перед нами широкой лентой расстилается асфальтированное шоссе, окаймленное двумя рядами высоких финиковых пальм. Это шоссе ведет из Колона в столицу республики — город Панаму, расположенную на берегу Тихого океана, недалеко от канала.

Прямо напротив ворот, из которых мы вышли, ярко раскрашенная бензиновая колонка. Левее колонки в небольшой пальмовой рощице — группа маленьких домиков. За колонкой прямо на траве стоит скамейка и небольшой столб с надписью на дощечке, извещающей, что здесь остановка автобуса по требованию. На скамейке сидит пожилой, бедно одетый мулат с какой-то плетеной корзинкой, покрытой широкими банановыми листьями. Подходим, здороваемся и садимся рядом с ним на скамейку.

— Часто ли ходит здесь автобус? — спрашиваю его я.

Он удивленно вскидывает на нас глаза и отвечает с сильным акцентом:

— Да, сеньор, один раз в полчаса. Если сеньоры спешат, они могут вызвать таксомотор по телефону. — И он показывает в сторону телефона-автомата, стоящего под навесом около бензиновой колонки. Я благодарю и отвечаю, что если до прихода автобуса осталось немного, то мы лучше подождем. Мне совершенно не хочется ехать в такси — слишком хорошо знакомы мне эти яично-желтые или карминово-красные, грязные разболтанные машины с полоской из белых квадратов на кузове.

— Автобус должен быть минут через десять, — говорит мулат и спрашивает: — Вы не американос?

— Нет, — отвечаю я и в свою очередь спрашиваю его, почему он так решил.

Он мнется и не отвечает на вопрос.

Солнце печет нестерпимо, его отвесные лучи падают на голову и плечи, и, несмотря на то, что наши тела уже достаточно закалены плаванием в пассатах и ежедневными морскими ваннами, нам жарко. Чтобы продолжить разговор с нашим соседом, говорю:

— Очень жарко у вас в стране, без привычки здесь, вероятно, тяжело жить.

Он усмехается.

— Привычка здесь помогает мало, белые плохо переносят наш климат, даже если живут здесь много лет. — Он, немного помолчав, спрашивает: — Откуда приехали сеньоры?

— Мы русские моряки, — отвечаю я, — уже больше двух месяцев, как вышли из России.

Наш собеседник круто поворачивается к нам, и вся его флегматичность мгновенно исчезает.

— Вы русские? С того парусного корабля, который стал на заводе в ремонт? — спрашивает он быстро и, получив утвердительный ответ, встает и протягивает руку по очереди мне и Жорницкому. — Я — учитель, — говорит он, — меня зовут дон Фернандо, я живу вон там. — Он показывает рукой в сторону группы домиков в рощице. — Я очень рад, что вижу русских.

— Автобус, — говорит Жорницкий.

По шоссе быстро катит небольшой красный автобус. Мы поднимаемся.

— Вы тоже в город? — обращаюсь я к нашему собеседнику.

— Нет, только две остановки, — говорит он и, показывая на корзину, добавляет: — У меня маленький садик, везу немного фруктов сестре. Ее муж умер, и ей с тремя детьми приходится очень плохо. Конечно, это небольшая помощь, но я сам с трудом свожу концы с концами, а когда нечего есть, то и это будет не лишнее.

Автобус останавливается, и темнолицый шофер выглядывает в дверцу. Мы заходим и садимся. Народу немного, большинство мулаты и испанцы, несколько негров. Мест рядом нет, и мы рассаживаемся отдельно. Машина трогается и быстро несется по гладкому шоссе. Мимо мелькают рощицы, маленькие домики, тропические заросли, полянки. Иногда проносятся встречные машины. Автобус идет быстро, стекол в нем нет, и ветер от хода машины приятно освежает. Шофер замедляет ход и что-то спрашивает по-испански у пассажиров. Получив односложный отрицательный ответ, он снова прибавляет ход, и мимо проносится скамейка и столбик с надписью, такие же, как и те, у которых мы ждали автобуса. Немного погодя шофер снова замедляет ход у большой группы домиков, на этот раз на свой вопрос он получает несколько утвердительных ответов. Около скамейки и столбика автобус останавливается, трое из пассажиров поднимаются, и среди них наш собеседник. В дверях он оборачивается, с улыбкой кивает нам и выходит. Машина трогается. За поворотом навстречу машине несутся дома, какие-то склады, по обеим сторонам шоссе начинаются тротуары.

Встречные машины все чаще и чаще проносятся мимо нас. Шоссе переходит в улицу. Автобус делает крутой поворот и останавливается на небольшой площади. Пассажиры встают и, выходя из машины, платят шоферу за проезд. Мы с Жорницким выходим последними и, расплатившись с шофером, идем на поиски агентства. Повернув в первую же улицу с площади, мы читаем надпись: Боливар-стрит. Именно эта улица нам и нужна.

По сторонам улицы Боливар тянутся высокие пальмы с гладкими стволами. Одна за другой мелькают машины, тротуары полны народа. Под парусиновыми пестрыми навесами сверкают витрины магазинов и кафе. Встречные прохожие, в большинстве темнокожие, одеты в различной степени свежести белую одежду. Иногда группами встречаются американские военные моряки. Они держат себя здесь так же, как и в далеком туманном Плимуте, и, так же как и там, при встрече с громко галдящей и чавкающей жевательной резинкой толпой моряков поспешно уступают им дорогу местные жители.

Испуганно шарахается в сторону от одной из таких ватаг высокая, стройная и удивительно красивая испанка в темной мантилье. Компания провожает ее свистом и циничными репликами. Наблюдавший эту сцену пожилой прилично одетый негр в пенсне поспешно переходит на другую сторону улицы.

Пройдя еще один квартал, мы подходим к нужному нам дому.

Оформление всех дел заняло больше времени, чем мы думали, и когда наступает время возвращаться на корабль, уже льет проливной дождь. Агент вызывает машину, и мы быстро несемся через город и дальше по шоссе к заводу. Под проливным дождем поднимаемся на судно.

Около двадцати двух часов возвращаются Сергеев, Рогалев, Ильинов и Олейник. Дождь давно прекратился, и в наступившей относительной прохладе вечера команда собирается на втором трюме. Матросы и мотористы слушают рассказы побывавших на берегу.

— Городишко маленький, — рассказывает Олейник, — домов выше двухэтажных что-то и не видно, да и те какие-то странные. Один дом занимает целый квартал. Нижний этаж — все магазины и кафе, а наверху тянется сплошной балкон, вроде как в Гостином дворе в Ленинграде, и там живут. На балконе шум, гам, ребятишки. Окон и дверей в помещениях, выходящих на балкон, нет, а вместо них отверстия, завешенные циновками. Входы на второй этаж изнутри, со двора, а с улицы во двор ведут узкие щели. На улицах встречаются извозчики: лошади в бубенцах, фаэтоны высокие и нескладные. Магазины есть хорошие, но большинство небольшие.

— Говорят, что агент рассказывал вам историю посадки на мель того парохода, который стоит там около мола в бухте, — обращается ко мне Буйвал. — Расскажите нам.

— Собственно говоря, истории никакой нет, — отвечаю я, — и рассказывать почти нечего. Пароход американский. Капитан, выйдя из шлюзов, отпустил лоцмана, заявив, что дальше пойдет сам. Ну, конечно, был основательно пьян и загнал пароход вместо выхода из гавани в угол бухты, на мол. После посадки на мель команда покинула пароход, и если бы под ним было хотя бы немного воды, он бы, конечно, затонул. Но там мелко, и пароход вот уже полтора месяца стоит на месте.

Случай с посадкой на мель американского парохода оживленно обсуждается командой. Затем один за другим рассказываются различные случаи из морской истории о гибели и авариях судов и о поведении их экипажей.

* * *

На следующее утро рабочие приступили к ремонту кормового набора. В первую очередь был снят гребной винт, вытащен гребной вал и начат ремонт дейдвудной трубы. Днем я снова был в городе, выполняя кое-какие формальности, и только к концу рабочего дня смог попасть на площадку тележки под корму «Коралла». Около кормовой обоймы возился молодой, плечистый американец — рабочий в синем грязном комбинезоне. Грязная, мятая шляпа сдвинута на затылок, открывая рыжеватые короткие волосы и высокий, усыпанный, как и все лицо, крупными веснушками лоб. Голубые глаза, вздернутый нос и сильно развитая челюсть. Вместе с ним работало трое негров, выполняя подсобную работу.

Когда я подошел к ним и поздоровался, он вежливо ответил и продолжал работать, насвистывая что-то веселое.

— Как дела? Когда кончите? — спросил я его.

Он охотно ответил, что дела идут хорошо, что свою работу кончит дня через три, и в свою очередь спросил, бывал ли я раньше в Америке. Я ответил утвердительно, и мы разговорились. Он сообщил, что его зовут Джек Уэстон, что он из штата Орегон, штата роз, с гордостью подчеркнул он, что здесь он недавно, меньше года, и что ему эта чертовская страна совершенно не нравится. Потом он начинает пространно жаловаться на отсутствие «приличных мест» отдыха и «приличного общества» и, не обращая внимания на своих чернокожих подручных, всячески поносит местное население.

На четвертый день нашей стоянки на тележке на «Коралл» приходит инженер и объявляет, что сегодня шхуну спустят на воду, что все работы по укреплению кормовой обоймы закончены и больше ничего, кроме переборки всего кормового набора, сделать нельзя. Винт и вал будут поставлены позже, так как они еще не готовы, тогда же будут исправлены повреждения носовой части. Сегодня вечером на тележку поднимут «Кальмар» также для укрепления обоймы.

Я не соглашаюсь и направляюсь в контору завода. Высокая рыжая пожилая американка с вставными зубами и тощей фигурой, секретарь главного инженера завода, просит обождать. Сев на плетеный стул, окидываю взглядом помещение конторы. Чистый, натертый до блеска пол, ряд конторок, за которыми на круглых вращающихся стульях без спинок работают клерки. Открытые окна защищены сетками, предохраняющими от попадания москитов. По углам комнаты жужжат вентиляторы. На столике передо мной лежит несколько толстых журналов. Чтобы скоротать минуты ожидания, беру один из них и начинаю перелистывать. Журнал начинается рекламой. Рекламируется все, что только можно купить: здесь и обувь, и какие-то консервы, и новые марки автомобилей. Все в ярких красках, и везде, где только можно, и даже там, где это совершенно некстати, изображения женских полуобнаженных фигур и головок со стандартными, невероятно длинными ресницами, пышными волосами и жемчужно-ровными зубами. Обычный американский рекламный стандарт.

Но вот рекламы кончаются, начинаются статьи. Первая о каком-то «невероятно счастливом» фермере, имеющем одиннадцать детей. Приведены снимки всех детей в разных видах: на автомобиле и около него на лужайке, в доме и так далее. Дальше статья о какой-то мисс Бетси, которая в этом году, так же как и в прошлом, выиграла первенство в состязаниях по ловле меч-рыбы где-то на Флориде. Тут же даются снимки мисс Бетси, почему-то предпочитающей сниматься только в купальном костюме. Еще дальше статья под заголовком «Ураган над городом Майами». С интересом просматриваю статью. Это тот самый ураган, который наделал нам столько хлопот на пути из Сент-Томаса в Колон. Ураган сильно повредил город Майами во Флориде. Поднятая им гигантская приливная волна затопила окрестности и окраины города и вызвала многочисленные человеческие жертвы. Не успеваю я просмотреть статью до конца, как секретарша просит пройти в кабинет главного инженера. Вхожу в предупредительно открытую дверь.

Кабинет небольшой. Вентилятор гонит струю воздуха, создавая завихрения по углам и шевеля листки висящего на стене ежемесячного календаря с изображением обнаженных женщин. Около окна за письменным столом, покрытым толстой, прозрачной пластмассой, — главный инженер. Он в форме офицера военно-морского флота США. Инженер здоровается и приглашает садиться.

Я сразу перехожу к делу и доказываю ему, что нет никакого смысла спускать судно на воду, не закончив ремонт, что все работы можно произвести в два дня, что я требую, чтобы крепление кормовой обшивки было усилено и чтобы сегодня же приступили к ремонту обшивки в носовой части. Он вежливо слушает и, когда я кончаю, отвечает, что, к сожалению, техническая мощность завода не позволяет произвести ремонт в такие сжатые сроки, как предлагает русский капитан. Приведение в порядок гребного вала займет не меньше недели, и если русский капитан хочет ждать окончания работ в цехе, стоя на тележке, то он просит оплатить стоимость стоянки на тележке вперед. Насчет дополнительных креплений он полагает, что их достаточно, но любое количество болтов может быть поставлено по указанию русского капитана.

Возражать нечего. Сутки стоянки на тележке стоят 500 долларов, и, конечно, лучше ожидать конца ремонта, стоя на плаву. Ускорить темпы работы я не в силах. Остается покориться. На всякий случай я все же прошу его ускорить окончание работ в цехе, прощаюсь и ухожу.

К 16 часам 15 июля «Коралл» уже на воде и, буксируемый маленьким заводским катером, идет на новое место стоянки, за слипами, в глубине протоки «Французского канала». Через 15 минут мы останавливаемся около прогнившего, заброшенного старого деревянного причала. К слипам двигаются высокие мачты «Кальмара». Его ведет тот же мощный океанский буксир, который четыре дня назад вел «Коралл».

* * *

Стоянка у заброшенного старого причала тянется томительно долго. Команде давно надоели выходы в город. Обычно матросы и мотористы собираются на трюме, ведя бесконечные разговоры, вспоминая свои семьи, знакомых. Иногда приходят гости с «Кальмара» или наши отправляются на «Кальмар». Раз в три дня несколько человек наших и «кальмаровцев» на шлюпке ходят на «Барнаул». Там имеется узкопленочный киноаппарат и несколько советских кинокартин. Люди работают не покладая рук, чтобы занять свободное время. Давно уже вытянут и приведен в идеальное состояние такелаж и выровнен рангоут. Механики и мотористы полностью закончили переборку главного двигателя. Томительная скука вынужденной стоянки гнетет всех. Душный, сырой воздух и бесчисленные москиты делают стоянку еще более тяжелой.

Ворча, располагаются вечерами матросы и мотористы на отдых на палубе, закутываясь с головой в простыни. По адресу администрации завода отпускаются нелестные эпитеты. Усталые от жары люди быстро засыпают беспокойным сном. Кругом тишина. Лишь временами из зарослей, расположенных рядом, доносятся какие-то непонятные звуки: то писк, то быстрое шуршание или всплеск воды, то пронзительный визг какого-нибудь небольшого животного, попавшегося ночному хищнику. Тропический лес живет своей жизнью, несмотря на сравнительную близость человеческого жилья. Тишину изредка нарушают и другие, более понятные звуки: отдаленный гудок парохода в бухте Лимон или заглушенный расстоянием, передающийся по воде грохот высыпаемого угля на косе, где стоят углеперегружатели.

Над спящими фигурами матросов и мотористов, между снастей «Коралла» иногда мелькают быстрые бесшумные тени, и слышится писк, похожий на скрежет металла. Это летучие мыши-вампиры охотятся за насекомыми. Размах крыльев вампира достигает семидесяти сантиметров при длине тела шестнадцать сантиметров. С непостижимой ловкостью лавируют они в воздухе, скользя между снастей, и никто из нас ни разу не видел, чтобы вампир в своем быстром полете задел за что-нибудь.

Но не все «ночные пилоты» так искусно обходят препятствия. Вот один из них ударился о какую-то снасть и с сильным гудением свалился на спящего матроса. Потревоженный проснулся, за ним быстро поднялись и остальные. Вспыхнуло несколько фонариков, и в их свете посредине трюма предстал перед глазами удивленных людей громадный жук, сантиметров пятнадцать длиною. Его оливково-зеленые надкрылья, покрытые черными пятнами, полураскрыты. На лбу — длинный толстый рог, направленный вперед и вверх, на предспиннике, загибаясь вперед, второй рог, еще больше первого. Оглушенный ударом и ослепленный светом жук некоторое время сидит неподвижно. Кто-то из матросов схватил было простыню, чтобы поймать такую редкую добычу, но жук внезапно расправил крылья, и, загудев, как добрый рой шмелей, взлетел и мгновенно пропал в темноте.

Это жук-геркулес, живущий в тропических лесах Центральной и Южной Америки. Питаются такие жуки древесным соком.

Каждое утро хожу в цех справляться о ходе работ, но дело подвигается медленно.

В один воскресный день, когда завод замирает и на его территории остаются только полисмены и сторожа-негры, команда, тоже получившая выходной день, решает поймать аллигатора.

— Мы будем кормить его всю дорогу и сдадим во Владивостоке в зоологический сад, — с увлечением доказывает мне Каримов, прося разрешения на необычайную охоту.

Я держусь другого мнения, так как такого неудобного и грязного пассажира нам держать негде, а на палубе он неминуемо погибнет, когда мы поднимемся в более холодные широты, но лишать команду удовольствия мне не хочется.

«Пускай ловят, — решаю я. — Поймают, отпустим, самим надоест возиться с ним, а вернее всего не поймают, а только позабавятся». И я даю разрешение, обязав участников охоты соблюдать осторожность.

План охоты разработан. Решено подстеречь на берегу аллигатора средней величины, отрезать его от воды и, накинув парусиновый чехол, пленить.

Около полудня, когда все, даже неугомонные птички, замолкают и прячутся в тень от жары, охотники, вооружившись палками и брезентом, отправляются к месту охоты, расположенному от нас метрах в двадцати. Немного погодя раздаются крики, и я выскакиваю из каюты. Сейчас же мелькает мысль о несчастье. Хотя аллигаторы здесь и небольшие, два-три метра длиной, и не нападают на суше на человека, но кто знает, что может сделать, спасая свою жизнь, разъяренное животное.

В том месте, где кончается деревянный причал и между ним и стеной зарослей расположен небольшой участок пологого берега, видны головы бегущих к причалу матросов.

— Держи! Держи! Не пускай к берегу! — кричит Рогалев.

— На причал! Давай на причал! — машет на берегу рукой Каримов.

— Брезент! Черт возьми, где брезент?!

Опережая преследователей, на причал быстро выскакивает аллигатор метра в два с половиной длины. С удивительной для этого, казалось бы такого неуклюжего на берегу, животного ловкостью он быстро бросается к шхуне, заставив меня невольно отскочить с его пути. Он бежит на совершенно прямых лапах, и только задняя половина его хвоста с шуршанием скользит по доскам причала. Шарахнувшись от шхуны, он бросается вдоль причала под ее корму. Подоспевший Рогалев бросает брезент, но аллигатор уже на краю причала и, не замедляя хода, как хороший пловец, ныряет головой вперед и мгновенно исчезает в воде. Разочарованные охотники, мокрые и запыхавшиеся, собираются около того места, где на воде еще расходятся круги.

— Ушел-таки, — переводя дыхание, говорит Гаврилов, — ну, черт с ним, я почти поймал его там, когда он в траву бросился. Возле меня проскочил. Запах от него не особенно приятный.

— Да, так тухлятиной и отдает, — подтверждает Рогалев. Вся компания рассаживается на широком планшире фальшборта и закуривает. Охота не удалась, и возобновлять ее, по-видимому, больше желания ни у кого нет.

— Вот ребята с «Кальмара» купили обезьянку, — говорит Олейник, — такая забавная, назвали ее Игнашка; так этот Игнашка целый день по мачтам носится. Стащит что-нибудь, за щеку и на мачту. Нужно и нам купить.

Я возражаю, потому что, когда мы пойдем на север, держать ее будет негде, да и кормить нечем. Она неизбежно заболеет и погибнет. Меня поддерживает Сергеев.

— Придумал забаву, — говорит он строго, обращаясь к Олейнику, — тебе развлечение, а животному смерть. Пускай остается здесь. Мы-то ведь к себе домой зимой придем, об этом подумал?

Решетько тоже считает, что мучить животное ни к чему.

— Одно дело вот такого гада привезти, — говорит Решетько, — как мы ловили. В зоосаде, вероятно, нет, да он если и пропадет — не жалко.

Остальные молчат, но никто не выступает за предложение купить обезьянку.

Однажды утром, дня через два после неудачной охоты за аллигатором, Александр Иванович, улыбаясь, сообщает мне:

— Команда «Коралла» увеличилась, теперь на довольствии состоят семнадцать душ личного состава. — И в ответ на мой вопросительный взгляд поясняет: — Вчера вечером приходили на причал два негра, ну сидели, беседовали с командой, в основном, конечно, с Быковым, он у нас специалист по таким разговорам. Я их плохо понял, но толковали они что-то о том, что русские очень хорошие люди и что, дескать, бедные негры ничего не могут хорошего подарить на память русским. Однако просят принять от них в подарок котенка. Один из них, настоящий великан, достает из-за пазухи котенка и передает Быкову. Говорит, что это котенок его ребятишек и что они просили передать котенка в подарок русским.

Я хочу посмотреть на подарок. Вдвоем с Александром Ивановичем мы выходим на палубу. На втором трюме расположилась завтракать команда. В общем кругу стоит блюдце со сгущенным молоком, разведенным теплой водой, около блюдца сидит белый, с большими серыми пятнами, довольно крупный, но страшно худой котенок и с жадностью лакает молоко. Возле блюдца лежит кусок белого хлеба, обильно смазанный маслом. Сидящий ближе к котенку Рогалев укоризненно говорит ему:

— Ну что наваливаешься на молоко, ты хлеб с маслом ешь, а молоком запивай, так лучше.

Но котенок не обращает внимания на наставления и продолжает уничтожать молоко.

— Ничего, ничего, пускай ест, — басит Быков, — это он с непривычки, потом будет все есть в меру, как полагается.

Котенок, получивший имя «Васька», быстро привыкает к судовой жизни и сытному питанию. Первое время его очень беспокоит окатывание палубы забортной водой, и он ищет спасения у меня в каюте на книжной полке, но в конце концов привыкает и к воде и окончательно переселяется в носовое помещение команды. Днем он ходит по всему судну, аккуратно завтракает в шесть часов утра молоком — «принимает первый завтрак», говорит Быков, затем завтракает вместе с командой, затем обедает и ужинает, причем ест все, что ест команда. Он ест даже компот, чем весьма гордится вся команда. Правда, Гаврилов подтрунивает над Быковым, заявляя, что если кошки едят компот, так это уже не компот, а черт знает что, но Быкова нелегко пронять, и он только флегматично отмахивается рукой.

Канал двух океанов

Обычный предвечерний дождь прошел, и огромное солнце медленно опускается к неровной кромке джунглей, окрашивая в золотистые цвета верхушки влажных деревьев. Освеженный воздух дает некоторый отдых усталым людям. На ослепительно блестящей мокрой палубе под тентом собралась вся команда, слушая Григория Федоровича, который рассказывает историю постройки канала, соединившего два океана. Об этой информации давно уже просили моряки, интересуясь причиной прекращения работ на «Французском канале», на котором сейчас стоит «Коралл».

В абсолютной тишине звучит неторопливая речь Буйвала. Он рассказывает о том, как в 1879 году французская акционерная компания, во главе которой стоял строитель Суэцкого канала Лессепс, получила у правительства Колумбии концессию на строительство канала на территории Колумбии. Работы, начатые в 1883 году, шли очень медленно, главным образом из-за того, что акционеры заботились больше не о постройке канала, а о том, чтобы путем различных биржевых спекуляций набить свои карманы, к тому же американские правящие круги всячески интриговали против компании.

В 1889 году компания обанкротилась. Однако основная тяжесть банкротства легла на плечи мелких держателей акций. Воротилы же компании, положив в свои карманы несколько десятков миллионов франков, вышли сухими из воды.

В 1894 году во Франции была организована новая компания Панамского канала, которая, не возобновляя работ по дальнейшему строительству канала, начала закулисные переговоры с правительством Соединенных Штатов о передаче США прав на прорытие канала. Переговоры затянулись, и соглашение состоялось только 13 февраля 1903 года. За 40 миллионов долларов компания уступила правительству США право на постройку канала и все находившееся на месте строительства оборудование и имущество. Права, которыми компания Панамского канала пользовалась на колумбийской территории, не удовлетворили Соединенные Штаты. Немедленно был разработан новый договор. Согласно этому договору, полоса земли шириной в 10 миль, по которой должен был проходить канал, изымалась из-под суверенитета Колумбии, города Колон и Панама объявлялись свободными портами, а охрана канала возлагалась на правительство Колумбии. За это правительство Соединенных Штатов обязывалось единовременно уплатить Колумбии 10 миллионов долларов и, кроме того, ежегодно выплачивать денежную компенсацию в размере 250 тысяч долларов. 18 марта 1903 года договор этот был подписан обеими сторонами и ратифицирован конгрессом США.

Однако сенат Колумбии заявил, что он не может согласиться с переходом зоны канала под суверенитет США, и кроме того потребовал большую компенсацию за предоставляемую США концессию.

Отказ сената Колумбии ратифицировать договор вызвал бурю возмущения среди правящих кругов США.

Через свою агентуру в Колумбии США инсценировали 4 ноября 1903 года так называемую «панамскую революцию», в результате которой была провозглашена Панамская Республика. Вновь образованная республика объявила себя независимой от Колумбии. Командирам американских военных кораблей, находившихся в Колоне и тихоокеанском порту Мексики — Акапулько, было приказано не допускать высадки на побережье Панамы колумбийских войск. Одновременно дирекция Панамской железной дороги, принадлежавшей США, отказалась перевозить колумбийских солдат.

Шестого ноября США поспешили признать независимость Панамской Республики, а 18 ноября того же года правительство Панамы согласилось подписать с Соединенными Штатами Америки договор о постройке канала на условиях, еще более выгодных для США, чем договор, ранее отвергнутый сенатом Колумбии. 26 февраля 1904 года полоса земли площадью 1422 квадратных километра стала владениями Соединенных Штатов и получила название «Зоны канала».

Колумбия вынуждена была признать свое поражение.

Соединенные Штаты, ставшие фактическими хозяевами Панамы, вскоре возобновили строительство канала.

Канал был открыт для движения 15 августа 1914 года, однако большие оползни по трассе канала заставили вскоре закрыть его и произвести дополнительные работы. Фактически Панамский канал вступил в строй 12 июля 1920 года. Таким образом, постройка канала, считая с момента начала работ французской компанией, продолжалась 34 года.

— А что собою представляет канал? Как он устроен? И что фактически было сделано? — задает вопрос Костев.

Григорий Федорович приводит цифры, характеризующие объем работ, произведенных при постройке канала.

Общая длина канала равняется 81,6 километра. Состоит он из нескольких участков. Первый участок длиной в 11,3 километра ведет из бухты Лимон до первого шлюза и находится на уровне океана. Затем следуют три шлюза, поднимающие судно на высоту в 25,9 метра над уровнем моря, в так называемое Гатунское озеро. Озеро это, площадью в 425 квадратных километров, искусственное. Оно образовалось в результате постройки плотины на реке Чагрес. По озеру пролегает углубленный фарватер протяженностью в 51 километр.

Дальше, у городка Педро Мигуэль, расположен один шлюз со спуском почти на 9 метров — в искусственное же Мирафлорское озеро, находящееся на высоте около 17 метров над уровнем океана. Длина этого озера 2,5 километра. Из Мирафлорского озера два шлюза спускают судно на уровень Тихого океана. От Мирафлорских шлюзов до тихоокеанского конца канала 13 километров. Наименьшая ширина канала по дну 91,5 метра, наименьшая глубина — 13,7 метра. Пропускная способность канала до 48 судов в одну сторону в сутки. Наибольшие трудности строителям пришлось преодолеть при пересечении водораздельного хребта Кулебра, где объем земляных работ составил почти 80 миллионов кубометров.

Канал имеет огромное экономическое значение: он сокращает путь из Нью-Йорка до Сан-Франциско на 14,5 тысячи километров, а из Ливерпуля в Сан-Франциско на 9,5 тысячи километров и является одной из важнейших торговых артерий мира. Для США, являющихся собственником Панамского канала, он имеет еще большое военно-стратегическое значение, позволяя быстро перебрасывать флот из одного океана в другой.

— Работы, конечно, большие, — говорит Костев, — но тридцать четыре года — срок тоже не маленький.

Долго еще после беседы обмениваются моряки впечатлениями о только что услышанном. Постепенно разговор переходит на темы о море, о рейсе, о скором возвращении на Родину. Уже давно скрылось солнце за неровной полосой тропических зарослей и небо покрылось яркими звездами, когда моряки начинают расходиться на отдых.

* * *

Двадцать восьмого июля наше двухнедельное пребывание у заброшенного причала кончается. Накануне в конторе завода, после довольно резкого объяснения с главным инженером, я получил заверение в том, что завтра «Коралл» поднимут на тележку. Сегодня около борта пыхтит заводской катер, буксируя «Коралл» к тележке. Знакомая процедура подъема, и в 10 часов утра мы уже стоим на прежнем месте. Ремонтные работы возобновляются. К концу дня 30 июля ремонт кормы закончен. Правда, я скептически отношусь к системе крепления кормовой обшивки и обоймы ахтерштевня болтами, но ничего большего сделать здесь нельзя.

Когда я как-то заговорил о малой надежности такого способа, главный инженер предложил полную переборку всего кормового набора, определив продолжительность этих работ в два-три месяца. Согласиться на такой срок было невозможно, и нам оставалось только сделать самим все необходимое, чтобы как можно дольше обойтись без ремонта и приготовить судно к переходу так хорошо, как только это удастся.

Очистка подводной части корпуса судна от ракушек и водорослей была уже полностью закончена силами команды. Теперь остается неотремонтированной только обшивка корпуса в носовой части судна, где работы идут чрезвычайно медленно. За два дня бригада рабочих в составе четырех человек еще не закончила и одной левой скулы. Все мои попытки как-нибудь повлиять на ускорение работ остались тщетными.

Возвращаясь из конторы завода после очередного объяснения, я наталкиваюсь на пожилого, прилично одетого мужчину с непокрытой седой головой и красным, обветренным лицом, который с такой же пожилой полной женщиной стоит около тележки и рассматривает «Коралл».

Проходя мимо, здороваюсь, мужчина отвечает и, извинившись, спрашивает:

— Вы капитан этого судна? Мне показали вас вчера в конторе, где вы спорили о чем-то с главным инженером.

Я отвечаю утвердительно.

Мужчина представляется. Он капитан парохода «Барон Валфорд», который пришел на ремонт в завод. Он раньше, в молодости, плавал на парусных судах, и ему очень хочется посмотреть русский парусник. Я приглашаю его на судно. Настроение у меня неважное, но долг вежливости не позволяет отказать капитану другого судна. Капитан «Барона Валфорд» представляет мне свою спутницу, это его жена, она плавает с ним вместе. Мы втроем поднимаемся на палубу «Коралла».

По дороге он сообщает мне, что снимки наших шхун уже появились в американских газетах с различными комментариями. Когда я спрашиваю, что же пишут о нас американские газеты, он пожимает плечами и говорит:

— У мистера Хёрста своя политика и свои задачи. Во время войны я бывал в Мурманске и Архангельске и немного знаю русских. О, это хорошие ребята, с такими можно делать дело, а мистер Хёрст пусть пишет что хочет.

На палубе он внимательно, со знанием дела, осматривает шхуну и ее парусное вооружение, кое-что хваля, кое-что критикуя. Спрашивает о поведении судна при различных ветрах и высказывает свои взгляды на изменение тех или иных деталей. Чувствуется, что он понимает и любит парусное дело. Через час, угостив чаем своих гостей, провожаю их на берег. Капитан «Барона Валфорд» обращается ко мне:

— Вы счастливый человек, господин капитан, что плаваете на таком судне. Я плаваю на большом пароходе и все время мечтаю скопить побольше денег и купить себе судно вроде этого. О, такое судно не дало бы мне голодать, когда я, по мнению компании, совсем состарюсь и мне предложат сдать пароход. Прожить остаток жизни с женой на те сбережения, которые сделаны за всю жизнь, не удастся. В Америке теперь все стоит безумных денег.

Мы прощаемся, и он, пригласив меня в гости на свой пароход, уходит, а я направляюсь к носу судна взглянуть на состояние работ по ремонту обшивки. Рабочий день окончился, и около судна никого нет. Левая скула почти готова, завтра к обеду ее закончат совсем, правая еще совершенно не начата. Пока я стою и смотрю на оторванные и расщепленные доски обшивки, у меня в голове мелькает дерзкая мысль.

«А что, если сделать эту работу самим? Но это нужно продумать, очень тщательно продумать».

Вечером втроем с Буйвалом и Мельниковым мы запираемся у меня в каюте, и я излагаю им свой план:

— Завтра постараться достать через мастера столярного цеха доски, гвозди и мастику, на которую американцы ставят листы обшивки, и вечером после конца рабочего дня начать работу. При полном напряжении сил всей команды работу, я полагаю, можно закончить часам к пяти утра послезавтра. В десять часов можно спустить судно на воду.

Когда я кончаю, наступает длинная пауза. Буйвал и Мельников обдумывают услышанное.

— Я не совсем разбираюсь в технических деталях этой работы, — наконец говорит Григорий Федорович, — но могу сказать с уверенностью, что если только это технически возможно, то команда, безусловно, ее выполнит.

Александр Семенович поддерживает и добавляет:

— Конечно, сделаем. Сделаем и утрем нос главному инженеру!

— Итак, решено, — подхватывает Григорий Федорович, — завтра, как только достанем материал, соберем команду, объясним, в чем дело, и к утру все будет сделано.

Следующее утро полно хлопот, но к полудню удается заручиться согласием мастера плотничного цеха на предоставление необходимых для работы материалов в наше распоряжение. Материалы будут сложены около площадки, и мы вечером сможем их беспрепятственно забрать. Стоимость материалов будет включена в стоимость ремонта левой скулы. Все эти предосторожности нужны для того, чтобы раньше времени администрация завода ничего не знала о нашей затее. Ремонт судов в заводе силами команды запрещается, и мы хотим поставить главного инженера перед свершившимся фактом.

После этого я направляюсь в контору завода и прошу спустить судно на воду 1 августа утром. На запрос главного инженера о ремонте правой скулы я уклончиво отвечаю, что в услугах завода больше не нуждаюсь.

После обеда прошу команду остаться на втором трюме и сообщаю наш план. Объясняю, что каждые сутки стоянки судна на тележке обходятся государству в 500 долларов, что ожидать, пока завод починит всю обшивку, — значит простоять еще три-четыре дня здесь, а сделав ремонт своими силами, мы ускорим наш выход в море. От имени команды выступают Сергеев и Костев.

Сергеев немногословно говорит, что все будет сделано, и обязуется закончить работы не позже двух часов ночи.

Костев от имени машинной команды заверяет, что мотористы и механики будут работать наравне с палубной командой и если они не совсем сведущи в этих работах, то будут выполнять роль подсобных рабочих, без которых ведь тоже не обойтись, с улыбкой добавляет он.

Не успевает прогудеть гудок на заводе, как на палубе «Коралла» начинается движение: подготовляется инструмент, разливается по котелкам краска, разматывается шнур с люстрой на конце. Выждав полчаса, подаю команду, и все устремляются вниз. Около площадки уже лежит груда досок и толстых гвоздей с широкими полукруглыми шляпками, стоит большая жестяная банка с мастикой, килограммов на тридцать. Быстро устанавливаем козлы, и работа кипит. Работают все как один. На шхуну попасть можно, только пройдя мимо нас к трапу, ведущему на верх башни, и я не оставляю вахтенного наверху. Мелькают топоры, вырубая и отрывая куски испорченной обшивки, свистит пила, отрезая доски, стучат молотки, забивая гвозди. Незаметно темнеет, и над нами вспыхивает люстра, заботливо подвешенная Павлом Емельяновичем. Когда обшивка сменена и Шарыгин с Гавриловым закрашивают свежезалатанное место, а остальные убирают с площадки все обрезки, я поднимаюсь наверх и не верю своим глазам: на часах в кают-компании стрелка стоит на 22 часах 30 минутах. Иду к себе в каюту, полагая, что часы в кают-компании стоят, но и мои часы также показывают то же время. Вот это действительно рекорд, которого я не мог ожидать!

Проходит еще полчаса, и все совершенно закончено: все инструменты подняты наверх, площадка очищена, козлы сняты и поставлены в прежнее положение, люстра убрана. Прошу собрать всю команду на втором трюме и благодарю за их трудовой подвиг. Усталая и довольная, команда расходится отдыхать.

Рано утром следующего дня спускаюсь на тележку и с легким беспокойством направляюсь к месту вчерашней работы. При электрическом свете все выглядело прекрасно, а как оно будет выглядеть сейчас, при дневном свете? Но первый же взгляд на отремонтированную часть обшивки успокаивает меня. Все сделано хорошо. Внимательно осматриваю, стараясь не пропустить ни одной мелочи, но придраться решительно не к чему. Перехожу на другой борт и отмечаю, что качество работы американцев явно хуже.

— Что? Сравниваете? — раздается около меня голос Мельникова.

Мы вдвоем переходим с тележки на берег и, зайдя против носа судна, смотрим на гладкий, теперь не имеющий никаких повреждений корпус.

— Да, сделано хорошо, — отмечаю я, — часов в девять придет любоваться главный инженер, вот и будет ему сюрприз.

— Сюрприз не из приятных, — смеется Александр Семенович.

И мы направляемся на судно.

Ровно в девять часов на стенке показываются рабочие, около лебедки начинает возиться механик и появляется главный инженер. Он становится на стенке напротив правой скулы судна и смотрит на «Коралл», потом быстро поворачивается и переходит на левую сторону: оба гладких борта, без следа каких-либо повреждений, явно смущают его. Еще вчера правая скула являла собой печальную картину. Сейчас она такая же гладкая и новая, как и левая. Зайдя еще на правую сторону, он пожимает плечами и, сказав что-то одному из инженеров, уходит. Стоя на палубе, наблюдаю эту сцену. Когда он уходит, я замечаю стоящих рядом со мной Сергеева и Гаврилова, которые тоже все видели.

— Ишь, не понравилось, — весело улыбается Гаврилов, — побежал к себе и спуском командовать не хочет.

Сергеев молчит, но и на его лице мелькает тень улыбки. Спуск на воду проходит благополучно. Когда мы уже на воде, берусь за ручку телеграфа.

— Готовьсь!

— Готов, — отвечает машинный телеграф, и, выбросив аккуратное колечко дыма, начинает работать мотор. Даю малый ход, и «Коралл» идет по каналу к выходу в бухту. Рабочие машут шляпами. Берусь за ручку тифона и даю три прощальных гудка. Неожиданно раздаются три мощных ответных гудка со стоящего немного дальше громадного парохода. Удивленно смотрю. В чем дело?

Проходим мимо кормы, на ней написано: «Барон Валфорд». Теперь все понятно. Это мой гость, капитан, прощается с нами, а вон и он сам, стоя на мостике, приветственно машет рукой. Рядом его жена, она машет платком. По палубе к корме быстро бежит матрос. К нашему флагу тоже бросается Гаврилов.

— Давай, — киваю ему я, и наш флаг, приспустившись, поднимается вверх. В ответ, салютуя, ползет вниз по флагштоку «Барона Валфорда» полосатый американский флаг.

Проплывают в обратном порядке железная ограда, пустырь, лачуги негритянской бедноты. С берега группа черных ребятишек машет нам руками и какими-то тряпками. Может быть, среди них и бывшие хозяева нашего Васьки, и я в ответ машу им фуражкой. Среди ребятишек взрыв восторга, и тряпки мелькают в воздухе еще быстрее.

Приближается набережная, обрамленная пальмами, причалы порта. Круто поворачиваем влево, огибая заросшую пальмами косу, и перед нами открывается простор бухты. В углу, где стояли наши суда, виднеются «Барнаул» и китобоец «Дельфин»; «Кальмар», «Касатка» и «Белуха» ушли еще вчера, держа курс на мексиканский порт Салина-Крус. Завтра утром мы последуем за ними.

Пройдя мимо «Барнаула», отдаем якорь. Спускаем шлюпку, и я направляюсь к Зенькову выяснить обстановку и договориться о порядке следования каналом.

В прохладной кают-компании «Барнаула» мирно жужжит вентилятор. За большим столом, напротив меня, сидит Владимир Петрович Зеньков. Его лицо осунулось, глаза усталые.

— Ну, кажется, наконец наше «экваториальное сидение» заканчивается, — говорит Владимир Петрович, — стоило оно мне нервов порядочно. Ваш рекордный по продолжительности ремонт, ремонт «Кальмара», плохая связь с Амторгом. То телефон занят, то не в порядке, то слышимости нет.

Я узнаю от него новости, затем сообщаю о состоянии дел на «Коралле». Уславливаемся о времени выхода и порядке прохода каналом, и я прощаюсь. В это время в кают-компанию заглядывает старший помощник капитана «Барнаула» Настьин.

— За вами пришел лоцманский катер, — говорит он. — Лоцман на «Коралле». От завода прибыли представители для производства ходовых испытаний.

Через пять минут, взяв шлюпку на буксир, иду на катере к «Кораллу», а еще через десять минут, снявшись с якоря, «Коралл» выходит на середину бухты для ходовых испытаний.

Вертимся по бухте, бороздя ее из конца в конец. Лоцман, хорошо, но несколько старомодно одетый пожилой испанец, молча стоит рядом со мной, изредка командуя рулевому. Через полчаса такой игры в молчанку я не выдерживаю и, обратившись к нему, спрашиваю, давно ли он работает лоцманом в бухте Лимон. Он быстро поворачивается, и в его глазах мелькает тень испуга.

— Шестнадцать лет, сеньор, — отвечает он. И тотчас спрашивает: — Разве сеньор чем-нибудь недоволен?

— Нет, — отвечаю я, — все в порядке. Значит, когда вы начали работать, канал уже был открыт?

— Да, сеньор, канал уже работал.

— До этого, вероятно, плавали где-нибудь? — спрашиваю я.

Он отвечает, что плавал в одной из местных пароходных компаний. И разговор завязывается.

Он жалуется на условия жизни, на то, что приходится много работать, на дороговизну. Но я не очень верю в его искренность: вид у него достаточно преуспевающий.

Но вот наконец из машинного отделения поднимаются инженер завода и Павел Емельянович. Инженер удовлетворенно говорит:

— О’кей!

Павел Емельянович докладывает, что вибрации вала незаметно, значит, набор укреплен прочно, вода тоже не поступает. Как будто все в порядке. Как будет дальше, покажут первые десять дней хода.

Лоцман ведет «Коралл» на прежнее место и после постановки на якорь прощается, желая нам счастливого плавания. Вместе с инженером он покидает судно. Ходовые испытания продолжались ровно два часа, и за это время, крутясь по бухте, «Коралл» прошел 14 миль.

Наступает последний вечер нашей стоянки здесь. Завтра пройдем Панамский канал и выйдем в воды Тихого океана. Хотя от Панамы до берегов нашего Дальнего Востока еще очень далеко, но берега Панамы и Дальнего Востока омываются одним и тем же океаном, и команда оптимистически смотрит на предстоящий переход через Тихий океан.

— Ну, завтра уже будем дома, в Тихом океане, — удовлетворенно говорит Ильинов, уходя от руля после отдачи якоря.

* * *

В 8 часов 50 минут утра 2 августа, снявшись с якоря, огибаем бревенчатые сваи и направляемся в канал. Вслед за нами снимаются «Дельфин» и «Барнаул». На мостике рядом со мной стоит сухощавый американец в черном форменном пиджаке, белых брюках, белых туфлях и белой фуражке — это лоцман. Он непрерывно жует резинку и время от времени что-то покрикивает группе из шести рабочих-негров, которые сидят на палубе. Это так называемая швартовая команда, обязательно сопровождающая каждое судно при проходе каналом. Кроме них, на борту у нас еще два полисмена, а в рулевой рубке, на штурманском столике, установлен небольшой переносной радиопередатчик и приемник в виде алюминиевой коробки около полуметра высоты, с антенной в виде телескопического прута, выдвигающегося наверх. Такая коробка, приспособленная для ношения на спине в виде ранца, весьма распространена в американской армии и флоте.

С обеих сторон тянутся высокие глинистые обрывистые берега, покрытые густыми зарослями. На расстоянии немногим больше мили впереди виднеются открытые ворота первого шлюза.

Позади нас, огибая крайние сваи, показывается «Дельфин». Ближе него, почти непосредственно у нас за кормой, быстро бежит небольшой спортивный бот с одной высокой мачтой. Его скорость больше нашей, и он начинает склоняться немного вправо, пытаясь обогнать нас. Это ему почти удается, и он начинает равняться с нашим полуютом, как вдруг резко останавливается и, круто кренясь, валится на левый борт. Сидящие в нем два молодых человека в рубашках с короткими рукавами и трусах, с какими-то нелепыми огромными козырьками, укрепленными резинками на голове, испуганно крича, вскакивают на ноги, две девушки в купальных костюмах и таких же, как у молодых людей, козырьках поднимают визг.

Лоцман оборачивается, что-то недовольно бормочет и, снова повернувшись спиной к несчастному боту, смотрит вперед. Моей первой мыслью является желание помочь попавшим в беду, но слабость нашего мотора и сравнительная неповоротливость шхуны останавливают меня. К тому же сзади, быстро приближаясь к пострадавшим, идет «Дельфин» — конечно, Бастанжи не пройдет мимо. А для «Дельфина» с его машиной в 1300 лошадиных сил сдернуть небольшой ботик, выскочивший на бровку канала, ничего не стоит. Действительно, поравнявшись с ботом, «Дельфин» разворачивается на месте и кормой осторожно подходит к нему. С беспокойством наблюдаю эту сцену. На «Дельфине» лоцмана нет, и Бастанжи, не зная канала, может сам выскочить на мель. Лоцман тоже поглядывает назад и, когда «Дельфин», подав буксир, быстро сдергивает бот на глубокую воду, говорит:

— Напрасно старается русский капитан. Эти молодцы все равно ничего не заплатят ему за помощь.

— Он и не рассчитывает на оплату, — говорю я, — но какой моряк может пройти мимо попавшего в беду судна и не оказать ему посильной помощи?

— Риск, который не может быть оплачен, — глупый риск, а русский капитан сам рисковал сесть на мель, — отвечает лоцман. — Рисковать можно только за хорошее вознаграждение. — Произнеся эту тираду, он скрывается в рубке и, надев наушники с прикрепленным к ним микрофоном, начинает при помощи своего радиоаппарата спрашивать разрешения на вход. Шлюз почему-то не отвечает, и лоцман нервничает. Наконец его лицо проясняется, он произносит «О’кей», снимает наушники, выходит из рубки и громко кричит швартовщикам:

— Приготовиться!

Швартовщики быстро разбегаются по местам — двое на полубак, двое на корму. Старший швартовщик, толстый негр в синем комбинезоне, голубой рубашке и нелепой желтой шляпе, становится посредине палубы. Медленно приближаются открытые внутрь огромные створки ворот. Лоцман останавливает машину, и тотчас с обеих стенок камеры шлюза летят бросательные концы. Швартовщики на полубаке ловят их и быстро подбирают, вытягивая на палубу два прочных стальных троса. Когда тросы выбраны и закреплены, лоцман кричит в свой микрофон:

— Пошел! — И по обеим стенкам начинают двигаться два небольших электровоза. На них, позади сиденья водителя, на большом барабане намотан трос, конец которого закреплен у нас. Тросы натягиваются.

Отпуская и подбирая их, электровозы устанавливают «Коралл» посредине прохода, и мы, буксируемые таким способом, входим в камеру шлюза. Проплывают мимо створки ворот, и со стенок, теперь уже на корму, летят еще два бросательных конца. Швартовщики подбирают их, вытаскивая на корму еще два стальных троса. Левый трос выбран быстро, с правым дело идет хуже; швартовщик, уже пожилой негр, тяжело дыша, подбирает тонкий, режущий руку бросательный конец. Когда петля троса подходит к корме, он хочет перехватить ее рукой, но конец выскальзывает из другой руки, и петля троса с плеском падает в воду, увлекая за собой бросательный конец. Нечеловеческим усилием швартовщик задерживает его и начинает подбирать снова. Стоящий рядом с ним высокий рослый полисмен ругается и стряхивает капли воды, попавшие ему на брюки. Лоцман кричит старшему швартовщику:

— Черт возьми! Уберите эту рухлядь с кормы! — И толстый босс бросается на корму.

Оторвавшись от поручней полуюта, стоя около которых он рассматривал ворота шлюза, к негру бросается Решетько и, схватив бросательный конец, вместе с швартовщиком быстро и ловко подбирает трос. Когда оба троса наконец закреплены, лоцман командует:

— Пошел вторые! — И вторая пара электровозов, подравнивая тросы, двигается вперед. В таком положении «Коралл» идет, растянутый в четыре стороны и всецело подчиняясь движению электровозов. Отряхивая мокрые руки, Решетько отходит в сторону, ворча:

— Ругаться вас много, а помочь человеку — никого нет, стоит около и больше о брюках беспокоится. Порядочки!

С обеих сторон тянутся высокие бетонированные стены шлюза. Как по длинному коридору, двигаемся вперед, послушные движению электровозов, которые, ровно жужжа моторами, идут по краю обеих стенок. Навстречу медленно приближаются закрытые ворота второй камеры шлюза, и лоцман снова кричит в микрофон:

— Задержать!

Задние электровозы резко замедляют ход, тросы скрипят и натягиваются, как струны, передние электровозы также постепенно сбавляют ход. Затем все четыре электровоза останавливаются, и «Коралл» застывает на месте. В камере шлюза, сзади нас, прижимается к стенке «Дельфин». Ему не подали тросов, и он швартуется вплотную к стенке. Во входных воротах виден «Барнаул», передняя пара электровозов вводит его в камеру шлюза. Минут через десять «Барнаул» уже в шлюзе. Как только створки ворот смыкаются, во многих местах вокруг нас вскипает поверхность воды. Это в камеру начинает поступать вода по трубам, подведенным под дно из Гатунского озера. Неожиданно между нами и «Дельфином» из воды с громким плеском выпрыгивает до половины и тотчас скрывается в воде довольно крупная акула.

— Шлюзуется вместе с нами, — говорит Ильинов.

— Направляется в Тихий океан, разбирается в технике, — смеется Гаврилов.

Акула несколько раз показывается на поверхности в разных местах камеры и наконец исчезает.

Камера шлюза быстро наполняется, и стенки заметно делаются все ниже, уходя в воду. Электровозы непрерывно подбирают тросы, держа их втугую. Наконец наполнение закончено, и теперь шхуна возвышается над низкими стенками, на которых видны рельсовые пути электровозов, ряды столбов с дуговыми фонарями, небольшие строения, в которых сосредоточено управление насосами, и вездесущие полисмены.

Ворота второй камеры приходят в движение, медленно открываясь внутрь камеры, и перед нами простирается длинный коридор, огражденный высокими стенками, в конце его видны ворота третьей камеры шлюза. Электровозы по команде лоцмана начинают двигаться. Там, где расположены ворота второй камеры, стенка круто повышается, образуя уклон почти в 60 градусов. Электровозы, как фуникулер, бодро ползут вверх по склону, понемногу отпуская тросы.

Вот первая пара уже забралась наверх, и «Коралл» медленно входит во вторую камеру. За первой парой электровозов взбирается наверх вторая пара, и мы идем по камере шлюза в ее конец. После ввода судов повторяется процедура закрывания ворот и пуска воды. Теперь акулы не видно, очевидно, она осталась в первой камере. В таком же порядке происходит подъем в последнюю, третью, камеру шлюза.

Наконец открываются последние ворота, электровозы выводят нас из камеры, швартовщики по команде лоцмана отдают тросы. «Коралл» дает ход и, пройдя немного по все расширяющемуся каналу, входит в обширное Гатунское озеро. По озеру, лавируя между многочисленными, покрытыми девственными зарослями островами и островками, идет фарватер, огражденный буями. Иногда он вплотную приближается к какому-нибудь островку, и тогда слышен треск попугаев, свист и писк каких-то птичек, иногда с берега, скользнув в воду, ныряет аллигатор. Жизнь на островах идет своим чередом, и их обитатели уже не обращают внимания на часто проходящие суда. Часа через два пути озеро сужается, и мы снова подходим ко входу в узкий канал. Теперь берега его холмисты. Слева от нас, то приближаясь к каналу, то удаляясь, вьется лента шоссе, ведущего в Панаму.

Постепенно холмы повышаются, и вот мы уже идем узким каналом, с обеих сторон ограниченным высокими каменистыми обрывами. Это водораздельный массив Кулебры. Отсюда с ее высот конкистадор Васко Нуньес де Бальбоа первый из европейцев в 1513 году увидел морские просторы Тихого океана. Тогда он не знал еще, что это океан, и назвал увиденное море Южным морем.

Вновь открытое Южное море со всеми расположенными в нем островами Бальбоа объявил собственностью испанского короля и вскоре был назначен правителем вновь открытых земель. Бесчинства конкистадоров, однако, вынудили послать на побережье Южного моря королевского губернатора, прибывшего в сопровождении полутора тысяч наемников. Относительный порядок был установлен, а сам Бальбоа, обвиненный в государственной измене, в 1517 году был казнен.

Потомки забыли провинности Васко Нуньес де Бальбоа, и город, ныне расположенный у входа канала в обширную Панамскую бухту, назван в честь первого европейца, открывшего ее, — Бальбоа. В узком коридоре между высоких каменных склонов тянется полоса воды, и в голову невольно приходит мысль: сколько напряженного труда понадобилось, чтобы пробить через эти скалы морской канал!

Сразу после Кулебры перед нами открывается шлюз Педро-Мигеля, а вдали виднеются еще два шлюза, по которым мы теперь должны спускаться вниз до уровня Тихого океана.

Процедура спуска в шлюзах полностью повторяет, только в обратном порядке, процедуру подъема. Также переходим из камеры в камеру, буксируемые четырьмя электровозами, так же открываются и закрываются ворота, только теперь стены камер не уходят в воду, а, наоборот, быстро вырастают из нее. Около выхода из последней камеры стоит громадный пассажирский пароход, окрашенный в белую краску, ожидающий нашего выхода, чтобы подняться наверх. Пассажиры толпятся на борту, разглядывая шхуну. Еще минут сорок, и по левому берегу показываются строения города Бальбоа. Он не велик и гораздо менее живописен, чем Колон. Проходим мимо города и, поравнявшись с гаванью, стопорим машину. К нам подходит лоцманский катер, и лоцман, попрощавшись, спускается в него, за ним следуют оба полисмена и швартовщики.

Даем ход и по фарватеру, обрамленному сначала длинными молами, а затем бесконечным рядом буев, выходим в воды Тихого океана. Слева, в дымке, на берегу смутно виднеются строения города Панамы, столицы Панамской республики. Справа — несколько высоких островов. Прямо впереди — бесконечная даль океана. Жадно вдыхаю чистый морской воздух, удивительно приятный после душного, спертого и влажного воздуха бухты Лимон. На море штиль. Склоняющееся к западу солнце золотит отдельные, имеющие форму башен и нагромождений скал, белоснежные облака далеко на горизонте. Пологая зыбь приподнимает нос «Коралла», и он как бы кланяется бушпритом, приветствуя морские просторы:

«Здравствуй, океан!»

Переход каналом, протяженностью в 44 мили, занял девять часов пятнадцать минут.

Мимо левого борта проходит последний выходной буй. Поднятая «Кораллом» волна качает его, и он кланяется, как бы прощаясь с нами. Несколько чаек вьются у нас за кормой. Все, исключая машинную вахту, наверху и радостно поздравляют друг друга с выходом на просторы Тихого океана. Теперь с каждой милей мы будем приближаться к берегам Родины.

Привет тебе, могучий Великий океан, многие тысячи миль предстоит нам пройти по твоим просторам. Какими погодами ты будешь провожать нас в нашем долгом плавании? Мы начинаем его около экватора, а кончим в зимнюю стужу, у берегов Камчатки или Приморья. Что бы ты ни сулил нам впереди, мы рады встрече с тобой, океан!

В глухом порту Мексики

Солнце скрылось за горизонтом штилевого моря. Далекие нагромождения облаков потемнели и застыли темно-фиолетовыми кляксами на вечернем небе. За кормой в сумерках тает берег Панамской Республики. Гладкая, пологая зыбь как бы нехотя покачивает «Коралл», и вода Тихого океана с легким шуршанием скользит вдоль бортов. Резко щелкает счетчик лага, отсчитывая первые мили тихоокеанского перехода. Ровно работает мотор. «Коралл» идет в Салина-Крус, небольшой заброшенный мексиканский порт, где должен взять горючее, пресную воду и свежее продовольствие. В 23 часа команда собралась на втором трюме слушать передачу последних известий из Москвы. В столице нашей Родины 7 часов утра следующего дня. В репродукторе слышится щелканье, треск атмосферных разрядов, но вот наконец далекий-далекий голос говорит:

«Слушайте утренний выпуск последних известий!»

— Москва! Говорит Москва! — теснятся к репродуктору матросы и мотористы, и все лица озаряются радостным теплым светом.

А за бортом по-прежнему шипит разрезаемая вода да изредка далекая зарница на мгновение освещает черту горизонта, и тогда снова делаются видимыми нагромождения облаков, пронизанных в некоторых местах пульсирующим красноватым светом. Когда зарница гаснет, только яркие огромные звезды над головой да вспышки света маяка на острове Тобаго справа по корме прорезают темноту.

Под утро резко меняем курс на северо-запад. Теперь вдоль берегов Центральной Америки мы будем идти на север, вплоть до залива Теуантепек, в глубине которого лежит цель нашего ближайшего перехода — порт Салина-Крус. На рассвете на фоне гористого, затянутого дымкой далекого берега вырисовывается силуэт острова Коиба. Восходящее солнце светит в глаза, и на темном массиве острова с большим трудом можно различить белую башенку маяка.

Начавшийся на рассвете легкий встречный ветерок к восходу солнца усилился и теперь покрывает белоснежными барашками все видимое, синее с зеленоватым оттенком, водное пространство. Встречный ветер исключает всякую возможность эффективно использовать паруса, и мы идем только под мотором. Лавировка под парусами против ветра значительно увеличила бы время перехода и замедлила бы движение всех судов.

Свободные от вахты матросы толпятся на палубе и с досадой поглядывают на барашки, гонимые «неудобным» ветром. Зато машинная команда чувствует себя отлично. С важным видом, поднявшись из машинного отделения, стоит около борта Павел Емельянович, вытирая руки куском обтирки. Теперь ему не страшны подтрунивания Мельникова, и он сам ждет его появления, чтобы справиться, когда будут ставить паруса. Но Александр Семенович с самым невозмутимым видом стоит на корме, около рулевой рубки, и старается не встречаться глазами с Жорницким.

К обеду на переборке надстройки появляется очередной номер стенной газеты, в которой, кроме статей о задачах ближайшего перехода, исторической справки о странах Центральной Америки и приказа с благодарностью за отлично проведенный ремонт правой скулы, помещено еще несколько дружеских шаржей и карикатура на Быкова, занятого делением дневного рациона на семнадцать частей, включая Васькину долю, в то время как Васька «самоснабжается», то есть тащит из-под носа Быкова банку сгущенного молока. Правда, эта карикатура далека от действительности, так как Васька ни в каком воровстве замечен не был, ведет себя вполне прилично и, по заявлению Рогалева, обещает со временем стать «исправным моряком». Но мастерское исполнение карикатуры вызывает всеобщий восторг, и даже флегматичный Быков, долго рассматривая ее, наконец говорит:

— Рисовал сам не знает что. Васька на камбуз не ходит, да и колпак у меня совсем не такой.

Под дружный хохот он уходит на камбуз дожаривать котлеты.

Однообразно текут дни перехода. Все так же зло посвистывает встречный «неудобный» ветер, покрывая море лохматыми барашками. Все так же, то приближаясь, то удаляясь, тянется справа гористый берег Центральной Америки, и только на карте, по которой мы отмечаем свой путь, меняются названия республик, расположенных вдоль побережья.

До завоевания этих мест испанскими колонизаторами, охотниками за золотом и рабами, здесь жили древнейшие индейские племена, родственные мощному народу ацтеков, населявших древнюю Мексику. Колоссальные памятники прежней культуры, разрушенные руками захватчиков, и сейчас встречаются в горах и лесах Центральной Америки. Заросли непроходимой чащей развалины древних храмов, забыты пути к огромным, высеченным в горах из цельных скал идолам, изображающим богов древних народов. Исчезла, оставшись неизученной, своеобразная письменность этих племен, состоявшая из набора узелков на длинных веревках.

Когда в 1501 году испанский конкистадор Родриго Бастидас достиг берегов нынешней Панамы, ее население насчитывало 400 тысяч человек. Панама и территория нынешних республик Коста-Рика и Никарагуа, богатые золотыми россыпями, привлекли особое внимание завоевателей и с 1509 года получили название Золотая Кастилия. Страна подвергалась страшному разграблению. К настоящему времени на территории Панамы осталось только 292 тысячи караибов, и их число продолжает уменьшаться.

К исходу дня 7 августа «Коралл» входит в залив Теуантепек. Берег справа, отодвинувшийся почти до самого горизонта, принадлежит здесь Мексике. На нем расположен штат Оахака. Цель перехода близка. Но Павел Емельянович сообщает мне чрезвычайно неприятную новость: в машине, просачиваясь вдоль дейдвудного бруса, начала показываться вода. Правда, донка еще легко откачивает просочившуюся воду, но сигнал очень неприятный. Опасения в ненадежности ремонта кормы путем сквозного скрепления обоймы с набором болтами подтвердились.

Около 8 часов 8 августа прямо по курсу показываются очертания берега. Медленно выступают из дымки силуэты невысоких гор, поросших скудной растительностью. Затем показывается черта низкого берега с широким пляжем, и вот наконец виден большой волнолом и строения за ним. Мы подходим к порту Салина-Крус.

Идущий милях в трех впереди нас «Барнаул» поворачивает ко входу в гавань. Уменьшаем ход до малого и идем за ним.

Постепенно вырастают из воды и делаются все лучше и лучше видимыми оба волнолома. Левый волнолом, почти напротив нас, примыкает к холмистому высокому берегу, правый — тянется значительно дальше. Между волноломами сравнительно узкий проход — вход в гавань.

Глядя на оба волнолома, можно подумать, что за ними обширная и удобная гавань. Когда-то это было действительно так. Но сейчас, при взгляде на подробную карту с часто нанесенными глубинами гавани, приходишь в изумление. Мощные молы, стоившие колоссальных затрат, ограждают сплошное мелководье, доступное для небольших шлюпок. А ведь когда-то здесь была глубокая гавань. Сейчас этот порт не поддерживается, постепенно мелеет, разрушается и приходит в негодность. Узкий фарватер от входа в гавань, по которому происходит движение крупных судов, ведет между сплошными отмелями во вторую, внутреннюю гавань, отделенную от первой широким каменным молом с многочисленными железнодорожными путями и складами.

Все ближе и ближе проход между волноломами. Мертвая зыбь, пологая и незаметная в открытом море, на глазах растет в вышину и крутыми валами подходит к молу, с грохотом разбиваясь об его гладкую поверхность. В узком проходе в гавань крутые валы мертвой зыби, сжатые с обеих сторон оконечностями молов, достигают огромной высоты. С напряженным вниманием ищу в бинокль два створных знака, которые указывают безопасный проход через ворота в гавань. В поле зрения бинокля быстро перемещаются на склоне горы уродливые, искривленные деревья, гигантские листья агавы, огромные кактусы. Здесь мало воды и выживают только те растения, которые давно, много веков назад приспособились к жизни без влаги, к вечной жестокой борьбе за существование, за каплю воды.

Наконец в кружке бинокля возникает какое-то сооружение, когда-то, видимо, окрашенное белой краской с черными полосами, а теперь полинявшее и почти сливающееся с серым фоном горы. Без сомнения, это створный знак, где-то недалеко должен быть и второй. Торопливо вожу бинокль и наконец нахожу и второй створный знак в виде щита. Теперь нужно занять такое положение, когда они будут располагаться на одной линии, и держать по ней курс судна. Вот мы на створе, поворот — и «Коралл» направляется в гавань. Ближе и ближе узкий проход, круче и круче волна, и наконец с обеих сторон приближаются концы молов, сложенные из огромных каменных глыб, скрепленных цементом. Высоко взлетает корма, и «Коралл», как игрушка, подхваченный высокой волной, пролетает сквозь узкий проход. Мелькают мимо стенки всплески воды, и, круто ворочая вправо за длинный мол, по глубокому проходу между отмелями «Коралл» входит внутрь внешней гавани. Под прикрытием мола вода, как зеркало, а огромные валы с грохотом обрушиваются на широкую песчаную отмель, занимающую весь левый угол гавани.

В непосредственной близости от нас, стуча мотором, бежит белый, но страшно запущенный лоцманский катер. На полпути к проходу во внутреннюю гавань стоит землесос под мексиканским флагом. Стопорю машину, и лоцман поднимается на борт. Он мало похож на лоцманов, каких мы обычно привыкли видеть в многочисленных портах. Это молодой человек в светло-коричневых брюках, сандалиях на босу ногу и в полосатой зеленой рубашке навыпуск.

Все его одеяние далеко не ново и кое-где запачкано. Голова, с огромной шапкой черных курчавых волос, непокрыта. Лицо светло-коричневого цвета, с мелкими симпатичными чертами, украшено небольшими усиками щеточкой. В улыбке полные яркие губы обнажают белоснежный, ровный ряд зубов, что придает лицу выражение легкомысленности. Карие глаза смотрят приветливо. Я здороваюсь с ним и отвечаю на обычные в таком случае вопросы: об осадке судна, длине, ширине, машине, которые он задает на ломаном английском, или, скорее, американском языке, а сам внимательно смотрю на землесос. Он явно снимается с якоря и разворачивается носом на выход. Узость прохода не позволит разойтись двум судам. Выйти обратно из гавани невозможно, так как в узком фарватере развернуться носом на выход нельзя, да если бы это и было возможно, то попытка, не развив хода, выйти в зону прибойной волны заранее обречена на неудачу и кончится аварией судна.

Быстро хватаюсь за ручку машинного телеграфа, но лоцманский катер, развернувшись, оказывается у нас под носом, и я не даю хода. Лоцман, видя по моему лицу и движению, что я чем-то встревожен, оборачивается, и мгновенно улыбка исчезает с его лица, глаза теряют веселый и добродушный оттенок, и в них мелькает тень испуга.

С южной непосредственностью он разражается бранью по адресу уже снявшегося с якоря и идущего на нас землесоса. От волнения он переходит на испанский язык. Наконец лоцманский катер, пройдя у нас под носом, переходит на левый борт, и я сейчас же даю ход. Держаться на месте уже невозможно, сзади почти вплотную возвышается высокая каменная стенка мола, над которой то и дело взлетают вверх столбы брызг и пены, да и лучше пытаться разойтись на ходу, когда судно слушается руля. Лоцман быстро хватает меня за руку и что-то кричит по-испански, я пожимаю плечами, не отрывая взгляда от приближающегося землесоса. Тогда он снова, мешая английские и испанские слова, громко кричит:

— Якорь! Стать на якорь!

— Нет, — отзываюсь я, — заденет! — И громко кричу в мегафон: — Приготовить кранцы по левому борту!

Быстро бегут матросы по палубе, крепко держась руками за штурвал, стоит неподвижно Шарыгин, упершись глазами в приближающееся судно, весь слух и внимание.

Землесос по мере возможности поджимается к краю фарватера. На его палубе быстро снуют люди, на мостике оживленно. Теперь он также ничего не может сделать: ни отработать назад, ни отвернуть, ни стать на якорь. Правда, у него положение значительно лучше нашего, он в несколько раз больше «Коралла», и при столкновении, конечно, пострадаем и будем отброшены на мелководье справа от нас мы, а не он.

Когда между судами остается не более 20 метров и совершенно ясно, что они столкнутся левыми скулами, я командую право на борт и даю полный ход машине. Лоцман, видя, что Шарыгин с бешеной скоростью вращает штурвал вправо, что-то кричит, очевидно, предупреждая о мелководье справа, но мне некогда слушать его. Нос судна резко бросается вправо, и теперь землесос идет прямо на нашу кормовую надстройку слева от нас. Он очень близок, я сейчас же командую лево на борт, и Шарыгин с максимально возможной быстротой перекладывает руль налево. Корма быстро бросается в сторону от угрожающе приближающегося землесоса.

— Одерживай! — кричу я.

И «Коралл» на полном ходу проскакивает почти вплотную по борту землесоса, держа курс на метр от его кормы. Несколько коротких секунд, еще раз лево руля, чтобы не прижало подсасыванием нашу корму к корме землесоса, и сразу малый ход.

На землесосе что-то кричат и машут шляпами, лоцман трясет мне руку, но я, потрясенный всем происшедшим, не замечаю этого. Наконец прихожу в себя и направляю «Коралл» к высоким фермам разводного моста. На секунду оглядываюсь: все так же неподвижно, склонившись над штурвалом, стоит Шарыгин, и только стиснутые зубы и полуоткрытый рот, высоко вздымающаяся грудь да крупные капли пота на лбу показывают, какое он выдержал сейчас страшное напряжение, ворочая судно, как игрушку, ручным штурвалом.

Спереди быстро приближается узкий проход во внутреннюю гавань через ворота, открываемые широким разводным мостом. Давно уже подняты и закреплены наверху обе его части. Когда они опускались в последний раз, даже трудно сказать. Поднятые вверх половинки моста стоят с уклоном градусов в шестьдесят, сужая до предела вверху проход между ними. Для обычного судна, проходящего ниже свода поднятого моста, это не страшно, для нас с нашими высокими мачтами — это уже довольно сложное предприятие. Нужно направить все три мачты так, чтобы их стеньги прошли в узком просвете между половинками моста, точно посередине, не задев за них такелажем.

Лоцман теперь не вмешивается ни во что и неподвижно стоит около, с интересом наблюдая за быстрой и четкой работой матросов, разворачивающих брифок-рей так, чтобы его концы не задели за половинки моста. Особенное восхищение вызывает у него Рогалев, который, оставшись на мгновение один на левом топенанте, мощным усилием, от которого его обнаженная спина и руки покрываются желваками мускулов, рывком тянет на себя снасть, опуская левый нок брифок-рея и одновременно поднимая высоко вверх правый.

— Большой, сильный человек! — говорит лоцман восхищенно. — Русские очень сильные и смелые люди, — убежденно добавляет он. И снова смотрит на приближающиеся, высоко вверх вздыбленные фермы моста.

Прямо и точно по заданному курсу, повинуясь легким, почти неуловимым движениям рук Шарыгина, шхуна входит в проход и, благополучно миновав мост, входит во внутреннюю гавань. Справа далеко тянется запущенный пустой мол с рядами складов. Давно уже покрылись толстым слоем ржавчины рельсы железнодорожных подъездных путей, стоят пустые пакгаузы.

Печать запустения и заброшенности лежит на всех портовых сооружениях. Слева оживленнее: около самого входа стоит только что ошвартовавшийся «Барнаул», за ним борт к борту стоят два китобойца — «Касатка» и «Белуха», дальше небольшой пароход под мексиканским флагом. За пароходом небольшой участок свободной стенки, за которым возвышаются легкие стройные мачты «Кальмара». Напротив входа — обширный пустырь, заросший колючим кустарником, за ним белые невысокие строения города. Немного левее пустыря, в левом дальнем углу, виднеются мачты судов, стоящих в сухом доке. Ворота дока открыты, и сам док используется как добавочная небольшая гавань. За доком торчит несколько железных нефтяных баков, за ними — склон горы. Вода в гавани совершенно спокойная, покрытая пятнами нефти.

Поворачиваем влево и по указанию лоцмана двигаемся вдоль стенки. Проходим мимо борта «Барнаула», минуем китобойцев и приближаемся к мексиканскому пароходу, как вдруг лоцман чертыхается и быстро говорит:

— Опять они, не спросив, заняли место. Сеньор капитан, становитесь бортом к другой русской шхуне.

Кто они? Смотрю и вижу за мексиканским пароходом два небольших, окрашенных в белоснежную краску, аккуратных рыболовных бота с большими звездно-полосатыми американскими флагами. Место занято. Становиться к борту «Кальмара» рискованно. Каждое парусное судно имеет множество выступающих за борт частей, зацепиться за которые и повредить их при швартовке очень легко. Учитывая, что все эти детали выступают как у «Кальмара», так и у нас, риск повреждения увеличивается вдвое. Кроме того, правее носа «Кальмара» из воды торчат части борта затонувшей в воде баржи. Нет, становиться там не стоит.

Единственным местом, удобным для стоянки и еще не пройденным нами, является борт мексиканского парохода. Получив согласие лоцмана, круто поворачиваю в сторону парохода. Расстояние небольшое, и черный запачканный борт быстро приближается. Лоцман что-то длинно и громко кричит мексиканцам, усыпавшим борт парохода и смотрящим на нас, на пароходе начинается усиленное движение. На мостике в мягких туфлях и белом измятом костюме, с непокрытой курчавой головой показывается смуглый полный мужчина — капитан.

Подходим к борту и подаем швартовы. Лоцман тепло прощается и уходит. Первый переход по Тихому океану протяженностью 1172 мили окончен.

Беру у Жорницкого заявку на необходимое количество топлива и направляюсь на «Барнаул». По сходне, поставленной нашими матросами, поднимаюсь на борт соседа. Первое, что бросается в глаза, когда я вступаю на его палубу, — это невероятная грязь, давно скрывшая под густым черным слоем доски палубного настила. Невольное удивление вызывает многочисленное, одетое в яркие лохмотья население парохода. Здесь множество мужчин всех возрастов, женщин и детей, вплоть до совсем маленьких, ползающих нагишом по грязной палубе.

К поручням мостика на короткой веревке привязана большая серая коза, перед которой лежит охапка зелени. Немного дальше — еще одна коза с маленьким козленком. Несколько собак, тощих и грязных, обнюхивают мои брюки, пока я прохожу через пароход, больше похожий на цыганский табор, чем на морское судно.

По грязному ветхому трапу спускаюсь на стенку и ступаю на твердую землю.

Вдоль стенки причала проложено несколько нефтяных трубопроводов различного диаметра с многочисленными отводами для подачи нефти на суда. В остальном причал так же мертв и пустынен, как и тот, который лежит по другую сторону разводного моста. По острой щебенке иду мимо китобойцев и поднимаюсь на борт «Барнаула». В кают-компании уже собрались все наши капитаны, здесь же сидят два мексиканца средних лет, ярко и пестро, но довольно чисто одетые, агент и шипчандлер. Передаю заявку на горючее агенту, заполняю несложный опросный лист — и оформление прихода закончено.

Договорившись о сроках приемки горючего и заранее условившись о примерном времени выхода из порта, назначив его на 10 августа, мы расходимся по своим судам. Вместе с шипчандлером, идущим на «Коралл» за заявкой на продовольствие, и Александром Александровичем Мельдером идем по стенке. Шипчандлер без умолку говорит, коверкая английские слова, вставляя целые фразы на испанском языке. Он расхваливает Мексику, здешний климат, восхищается далекой Россией, о которой он якобы много читал, жалуется на американос, рыбаки которых ловят тунца и меч-рыбу в мексиканских водах, как у себя дома, и затем втридорога продают ее мексиканцам. Как обычно, жалуется на дороговизну и трудность жизни. Прервав его, я спрашиваю, что это за суда стоят в сухом доке. Он делает важное лицо и говорит:

— Это — военный флот республики Мексики, флот Тихого океана. Очень хорошие суда, жалко только, что на них работает слишком много американос.

Смотрю на суда, стоящие в доке. Это две канонерские лодки тысячи по полторы водоизмещением. Вид у них довольно запущенный. Несмотря на то, что на них служит много «американос», они, очевидно, не очень стараются привести в порядок суда. Впрочем, кто они, эти наемники? Очевидно, просто искатели легкой наживы, невежественные люди, совершенно не заинтересованные в сохранении тех судов, которые дают им возможность обогащаться. Чего же можно ждать от них?

Хорошо, что суда вообще еще держатся на воде.

Равняемся с «Кораллом», и я, вызвав Александра Семеновича, прошу его заняться с шипчандлером, а сам направляюсь с Мельдером на «Кальмар».

На «Кальмаре» с удовольствием здороваюсь с Владимиром Андреевичем Авдеевым и беглым взглядом окидываю палубу и такелаж. Все в порядке. Александр Александрович и Владимир Андреевич — достаточно опытные моряки, и, конечно, их поймать на каких-нибудь промахах невозможно.

Из разговора с Авдеевым и Мельдером узнаю, что «Кальмар» также прошел всю дорогу под мотором, так и не воспользовавшись на этом отрезке пути своими парусами. На мой вопрос о городе Мельдер безнадежно машет рукой, а Авдеев говорит:

— Скучный, маленький городишко, бедность страшная. Не поймешь даже, чем живут.

Когда я возвращаюсь к себе, на судне уже идут приготовительные работы к приемке топлива. На борту «Коралла», о чем-то разговаривая с матросами, сидят несколько мексиканцев с соседнего корабля. Объяснение идет с помощью жестов и отдельных английских слов. Судя по взрывам веселого смеха, собеседники понимают друг друга. В зубах наших матросов торчат черные мексиканские сигареты, вроде маленьких сигар. Мексиканцы курят наши папиросы. Все очень довольны друг другом, и только Васька ходит раздутый, как шар, и шипит при виде многочисленных собак на борту парохода, которые дружно тявкают на него сверху. Он твердо решил отстаивать свою территорию от возможного вторжения, и, когда Быков пытается унести его в каюту, он вырывается и снова готов отразить нападение.

* * *

На рассвете следующего дня наш сосед, мексиканский пароход, покидает порт, и, пропустив его, мы становимся к стенке. Два мексиканца начинают налаживать шланг для подачи топлива на наше судно. Часов в десять, когда подача топлива уже началась, я захожу на «Кальмар» за Мельдером, и мы направляемся с ним в город к агенту заявить отход всех наших судов завтра в полдень.

По пыльной дороге, идущей от причала, огибая нефтяные баки и док с «военным флотом», мы идем в город. Солнце палит нещадно, и, надрываясь, трещат цикады в зарослях кактусов и какой-то чахлой травки по бокам дороги. Жарко. Агентство помещается в одноэтажном небольшом здании. Быстро закончив все формальности к началу сиесты, на плохонькой машине агента едем обратно.

Город оставил у меня довольно странное впечатление. Мощеных улиц в нем нет, здания разбросаны как попало. На «улицах» под чахлыми пальмами множество людей. Все очень бедно и пестро одеты, женщины и почти половина мужчин — босиком. Пыль, жара, чахлая редкая зелень и москиты. Американское пиво и «кока-кола» в ларьках, дешевые американские сигареты, которые и не пахнут табаком. Кабаки самых различных видов с парусиновыми навесами над столиками, мелкие магазинчики, торгующие всякой всячиной, и бесчисленное количество нищих всех возрастов. Повсюду нищета и запустение. Праздные, увешанные навахами кабалерос, лениво слоняющиеся по улицам, железные решетки на окнах домов и богатые сеньориты в черных мантильях, мало чем отличающихся от мусульманской чадры. Вот и все, что можно сказать об этой «главной базе» флота на побережье Тихого океана. А над всем этим — ярко-синее безоблачное небо тропиков и ослепительное солнце.

Вечером, когда жара спадает, заходим с Мельниковым в расположенную у пляжа небольшую лавчонку, чтобы купить фруктов, так как заказанное нами продовольствие, в том числе и фрукты, привезут только завтра утром.

Лавчонка ютится под большим навесом из банановых и пальмовых листьев, опирающимся на стены, представляющие собою ряд кольев, забитых в землю вплотную друг к другу. Навес имеет три стены, четвертой стены, со стороны моря, нет вообще. За стойкой, занимающей около трети всего помещения, расположены запасы и живет вся семья хозяина. Там, за какой-то грязной тряпкой, повешенной вместо занавески, плачут детишки и слышатся женские голоса. От стойки, в сторону отсутствующей стены, стоит ряд столиков и скамеек. Они сделаны из небрежно отесанных разнокалиберных досок, прибитых к врытым в землю столбам. В конце навеса, напротив отсутствующей стены, на столбах висит несколько гамаков для посетителей. Вместо пола — утрамбованная земля.

При нашем появлении удивленно застывают несколько мексиканцев, сидящих у столика за бутылкой дешевого вина, угодливо изгибаясь, из-за стойки выходит хозяин.

Из предложенного нам богатейшего ассортимента фруктов, сделавшего бы честь любому самому шикарному магазину Европы, мы берем несколько ананасов и связку свежих бананов. Когда мы расплачиваемся, хозяин склоняется ко мне и говорит таинственно:

— Есть виски «Белая лошадь», или, может быть, сеньоры желают видеть сеньорит? Очень хорошие и очень молодые сеньориты.

Мы вежливо отказываемся. Возмущаться предложением хозяина нечего. Так уж воспитано местное население.

Утром привозят продовольствие для всех судов, и, приняв его, мы можем считать себя готовыми к выходу. Однако лоцманы почему-то запаздывают. Томительно тянутся минуты, слоняются по палубе матросы и мотористы, но делать нечего.

В сотый раз выхожу из рубки и смотрю в ту сторону, откуда должны прийти лоцманы, и вдруг вижу идущую по стенке женщину с большим тяжелым мешком на плечах. Мешок тяжел, босые ноги, вероятно, нестерпимо жжет раскаленный камень стенки, но она идет. Дойдя до нашего борта, она опускает мешок на землю, открывает его и показывает большой спелый ананас. Ананасов мы взяли немного, и я выхожу на стенку, чтобы купить еще несколько штук. Но молодая мексиканка, увешанная монетами и какими-то погремушками, в грязном оборванном платье, прикрывающем своим подолом ее маленькие босые ноги, не понимает по-английски. Тщетно пытаюсь спросить у нее, сколько стоит весь мешок. Проходящий мимо рабочий-мексиканец останавливается и начинает переводить. Девушка хочет по два цента за ананас; на мой вопрос, сколько стоит мешок, я получаю ответ, что мешок стоит полдоллара. У меня нет мелочи, и, вынув доллар, я протягиваю его девушке, она берет и что-то быстро говорит нашему переводчику.

— Она говорит, что у нее нет сдачи, — переводит тот, — но если сеньор пройдет с ней до того магазина, — он кивает в сторону лавочки, в которой я был вчера, — то там можно разменять деньги.

Ананасы стоят неизмеримо дороже, и я прошу переводчика сказать девушке, что сдачи не нужно. Девушка переспрашивает, потом что-то говорит, сильно краснея и смущенно опуская длинные ресницы. Переводчик улыбается:

— Она говорит, что сеньор добрый и богатый и что если сеньору нужно что-нибудь починить из белья, то за полдоллара она может пройти в каюту и сделать все, что нужно, — и от себя добавляет: — Очень хорошая сеньорита, красивая и молодая, немного бедная.

Я смотрю на девушку, ей лет пятнадцать, не больше, она действительно красива, и мне делается очень жаль ее.

Тщательно подбирая слова, я объясняю переводчику, что чинить у меня нечего и что полдоллара она может оставить себе и так. Из неловкого положения меня выручает матрос с «Барнаула», который, подойдя, сообщает о том, что лоцманов больше ждать не будем и начнем выходить самостоятельно. Я киваю девушке и переводчику и направляюсь на судно, крикнув на палубу матросам, чтобы кто-нибудь забрал ананасы из мешка. Пускаем мотор и, развернувшись на кормовом конце, направляемся к выходу. На стенке неподвижно стоят две фигуры: девушка с пустым мешком в руках и рабочий, наш переводчик. Я машу им рукой, оба отвечают тем же, затем девушка срывает с головы косынку и машет ею. Мимо проплывает борт «Барнаула». Поворот в узкий проход под разводной мост очень крут, но Шарыгин уверенно вращает штурвал, и вот мы уже во внешней гавани. Даю полный ход, и, высоко взлетев раза два носом вверх на прибойной волне, «Коралл» выходит в море. Отсюда мы пойдем к берегам Калифорнии, в город Лос-Анджелес.

Солнечная Калифорния

По-прежнему вдоль побережья дует встречный северо-восточный ветер, и мы вынуждены идти под мотором. Томительно и однообразно тянутся дни. Утром над далекими горами справа от нас медленно поднимается на безоблачном небе огромное солнце, и легкий предутренний туман быстро рассеивается под его горячими лучами. Жара была бы совсем невыносимой, если бы не этот постоянно дующий навстречу прохладный ветер.

Остался за кормой мыс Корриентес, и берега справа от нас исчезают. Сейчас «Коралл», минуя вход в длинный и узкий Калифорнийский залив, отделяющий Калифорнийский полуостров от материка, держит курс на мыс Сан-Лукас, южную оконечность полуострова. К вечеру 15 августа проходим далекий мыс Сан-Лукас, на котором еле заметно мигает маяк, и 16 августа в 8 часов на 111°11′ западной долготы пересекаем Северный тропик с юга на север, выходя из тропического пояса в умеренный. Чем дальше мы идем на север, тем прохладнее и прохладнее делаются воздух и вода. Холодное Калифорнийское течение, приносящее с севера охлажденные водяные массы, понижает температуру воздуха, а разность температур воды и нагретой солнцем земли порождает туманы.

От продолжительной работы мотора кормовой набор расшатывается, и поступление воды в машину увеличивается. Уже совершенно ясно, что в таком виде пересекать Тихий океан нельзя. Первый же встречный шторм может окончательно разрушить корму.

На совещании с Мельниковым, Жорницким и Буйвалом решено идти под парусами, лавируя против ветра от мыса Сан-Эухенио, выдающегося в сторону океана почти посредине Калифорнийского полуострова. Дальнейшее передвижение под мотором из-за увеличения поступления воды становится опасным. Еще в районе мыса Корриентес отстали, скрывшись за горизонтом, «Кальмар», «Барнаул» и «Касатка», и только «Дельфин» и «Белуха» неотступно идут у нас за кормой.

Около полудня 17 августа справа возникает голый скалистый мыс Сан-Эухенио. Прямо по курсу полукруглой коричневой шапкой поднимается из воды невысокий остров Седрос. «Коралл» входит в узкий пролив между мысом и островом. Хорошо видны пустынные берега пролива. На скалах мыса, испещренных глубокими трещинами, небольшое строение маяка. Зелени возле него нет никакой. На острове — несколько маленьких домиков, чахлые кусты и травка.

В середине пролива получаем радиограмму с «Касатки»; Ходов сообщает Бастанжи на «Дельфин» и Мирошниченко на «Белуху», что он отделился от «Барнаула» и «Кальмара» и полным ходом идет за нами. Обоим китобойцам предлагается дождаться его на прежнем курсе и затем совместно всем троим идти в Лос-Анджелес, не ожидая остальных. Такое решение вызвано быстрым расходованием топлива на китобойцах и опасением, что при задержке их со шхунами и пароходом они могут остаться в море без горючего, не дойдя до порта.

Сообщаю «Дельфину» и «Белухе», что радиограмму я тоже получил и что по выходе из пролива вступаю под паруса и начинаю лавировку. Желаю благополучно дойти до Лос-Анджелеса и прощаюсь с ними до встречи в порту.

Отступая, удаляются за корму негостеприимные берега мыса и острова, и мы выходим из пролива и немного отклоняемся вправо, на курс, с которого начнем лавировку.

Машина работает малым ходом. Обгоняя нас, следуя прежним курсом, проходят «Дельфин» и «Белуха». Протяжно и печально ревут гудки китобойцев. Три гудка — морской прощальный салют. Отвечаем тифоном, и оба судна удаляются все дальше и дальше.

— Давайте, Александр Семенович, — обращаюсь я к Мельникову, замечая время на часах. Он поднимает мегафон, и после долгого перерыва над палубой «Коралла» гремит команда:

— Пошел все наверх паруса ставить!

С азартом бегут матросы по своим местам, бегом тянут фалы, и не проходит двадцати минут, как «Коралл» под наполнившимися парусами на туго стянутых шкотах, кренясь и принимая воду на правый борт, идет в крутой бейдевинд левого галса. Когда останавливается мотор, сразу наступает почти осязаемая после многосуточного грохота тишина, та привычная тишина, которая так дорога каждому моряку парусного судна.

Немного погодя, когда уши привыкают к тишине, начинают различаться другие звуки: свист ветра в такелаже, плеск и шуршание воды за бортом и шипение вкатывающейся на палубу подветренного борта и стекающей в шпигаты воды. Иногда высокий всплеск брызг поднимается над полубаком и, гонимый ветром, несется через все судно, смачивая паруса, палубу и приятно освежая лицо.

Круто уходящий к востоку берег Калифорнийского полуострова дает обширный простор для маневрирования, и мы продолжаем идти к чуть виднеющимся на горизонте очертаниям далеких гор на берегу. По мере приближения к берегу в море возникает жизнь: большая стая крупных тунцов быстро приближается к нам со стороны ветра. Они высоко выпрыгивают из воды, спасаясь от какого-то преследователя, и только у самого борта снова уходят на глубину. Вскоре обнаруживаем и того, кто напугал стаю тунцов. Слева по корме, в непосредственной близости от судна, показывается на поверхности воды сине-черный треугольник плавника акулы. Акула почти целый час идет за нами, то приближаясь почти вплотную к борту, то отставая. Сквозь прозрачную воду видно ее огромное туловище.

Быстро снаряжается «кошка» на стальном тросе с насаженным на нее большим куском кожи от окорока, но акула не голодна и не обращает внимания на предложенное «угощение». Затем она внезапно исчезает и больше не показывается.

Вскоре появляются чайки и дельфины, охотящиеся за какой-то мелкой рыбешкой, от косяков которой иногда рябит поверхность воды. То и дело показываются тунцы, но акул больше нет, и наши охотники разочарованно выбирают «кошку» на борт. К всеобщему удивлению, кожи на ней нет…

Перед заходом солнца показываются один, а потом еще два американских рыболовных бота, вроде тех, что мы видели в Салина-Крус. Они спокойно ловят рыбу в мексиканских территориальных водах.

На закате, когда солнце уже скрывается за чистым горизонтом, ложимся на другой галс и удаляемся от берега в океан. Быстро наступает ночь, и в полной темноте среди слабо вспыхивающих фосфором гребней волн «Коралл» продолжает свой путь. Кругом огромная темная морская пустыня, и только яркие звезды мигают в окружающем мраке.

Следующий день не приносит ничего нового. Все так же лавируем против ветра, через каждые шесть-семь часов меняя галсы. Так же при приближении к берегу в море возникает жизнь, и при удалении от берега мертвой и необитаемой кажется морская пустыня.

Девятнадцатого августа, с утра, когда на очередном галсе мы приближаемся к берегу, перед нами возникает стена тумана. Входим в нее, и сразу все делается серым и блеклым. Чуть просвечивает сверху солнце, тревожно и тоскливо делается на душе. Минут через пятнадцать туман редеет, и мы снова выходим на освещенную солнцем воду. Впереди, милях в пяти, видна следующая полоса тумана. Не доходя до нее, начинаем поворот на другой галс, так как идти в тумане к берегу опасно. Только что заканчиваем поворот, как где-то раздается рокот авиационного мотора. Внимательно смотрим во все стороны и, наконец, видим, как из-под солнца к нам быстро идет самолет. Когда он приближается и, снизившись до бреющего полета, начинает делать над нами широкие круги, мы опознаем в нем разведчика военно-морского флота США. Что делает он здесь, в мексиканских водах, у берегов суверенного государства?

Самолет кружит над нами минут двадцать, производя фотографирование, и только когда мы вновь входим в полосу тумана, он оставляет нас в покое.

Остаток дня 19 августа и весь день 20-го продолжаем лавировать против ветра, беспрестанно пересекая густые полосы тумана. К исходу дня ветер начинает слабеть и после заката прекращается совершенно. Убираем паруса и вступаем под мотор. Сейчас мы на параллели, по которой проходит граница между Мексикой и штатом Калифорния Соединенных Штатов Америки и на подходах к заливу Санта-Каталина, в котором лежит порт Лос-Анджелес.

Незадолго до рассвета показывается обширное зарево огней над городом и портом Сан-Диего, являющимся военно-морской базой и находящимся уже на территории штата Калифорния.

Медленно светает. Слева сквозь легкий утренний туман проступают обрывистые скалы гористого острова Сан-Клементе. Еще дальше впереди и слева чуть виднеется темное пятно острова Санта-Каталина. По мере того как мы приближаемся к нему, в море появляются многочисленные рыбачьи суда самой различной конструкции и величины. Это — ловцы тунца. Некоторые из них проходят от нас очень близко, и мы можем наблюдать способ лова. С каждой стороны судна, идущего под мотором, торчит по длинной гибкой удочке, которые за леску буксируют вращающуюся от хода судна блесну. На эту блесну и ловят тунца. На поверхности штилевого моря видны десятки таких судов, в различных направлениях бороздящих залив.

Наконец равняемся с островом Санта-Каталина и по широкому проливу Сан-Педро между островом и берегом материка поворачиваем в сторону гавани. Справа на холмах возникает целый лес нефтяных вышек — там находятся нефтяные промыслы.

Над берегом, прямо по носу, висит громадное расплывчатое облако пыли и дыма; по сравнению с белесой синевой неба оно имеет серо-фиолетовый оттенок. Такие облака, хорошо видимые в ясный солнечный день, всегда висят над большими городами. Люди, находящиеся в городе, не замечают этого отравленного облака, но стоит отъехать пять — десять километров от города, и его очертания уже делаются ясно различимыми.

По мере нашего приближения из тусклой мглы начинают возникать огромные строения. Это небоскребы Лонг-Бича. Немного погодя проступает линия волноломов. За волноломами возвышаются огромный белый маяк и холмы, покрытые белыми невысокими строениями. Это и есть цель нашего перехода — порт и город Сан-Педро.

Идем под острым углом к волнолому, держа курс на маяк. Около маяка открывается проход в гавань, и мы медленно входим внутрь аванпорта, оставляя маяк слева. Обширное пространство гавани Сан-Педро пустынно, правее входа высокий мол отделяет ее от следующей гавани, в которой виднеются мачты и силуэты крупных военных кораблей. Недалеко от ворот в гавань на якорях стоят три наших китобойца. Подворачиваем вправо и, немного не доходя до них, даем ход назад. С плеском падает в воду якорь. Переход закончен. За кормой осталась 1391 миля, пройденная от порта Салина-Крус за одиннадцать суток при непрекращающемся встречном ветре и противном течении.

Переход был очень утомителен, и мы с нетерпением ждем посещения портовых властей, чтобы затем как следует и спокойно отдохнуть. Минут через двадцать после отдачи якоря из левого угла гавани показывается катер. Он быстро бежит к нам, двумя белыми гребнями разбрасывая воду. Вот он уже швартуется к нашему борту, и два полицейских офицера в сопровождении врача поднимаются на палубу. Повторяется надоевшая и бессмысленная процедура проверки списка команды с многочисленными нелепыми графами. Проверка продолжается около двух часов, и когда она наконец кончается, я чувствую себя совершенно разбитым. Так же чувствует себя и команда. Все очень устали, и всем хочется отдохнуть, а вместо этого приходится терпеливо ждать, когда представители порта удовлетворят свое любопытство. Но вот наконец катер фыркает, делает плавный поворот и удаляется в том же направлении, откуда он прибыл.

Медленно ползет вниз поднятый нами при входе в гавань желтый карантинный флаг, судно имеет разрешение на общение с берегом. И сейчас же к борту подходит другой катер, который уже с полчаса дрейфует у нас за кормой. На этом катере прибыл шипчандлер, чтобы принять от нас заказ на продовольствие. В продовольствии мы нуждаемся очень, так как переход из-за встречных ветров неожиданно затянулся, и мы уже несколько дней сидим на консервах.

Шипчандлер — немолодой, худощавый мужчина в сером, хорошо сидящем на нем костюме, поднявшись на борт, здоровается на чистом русском языке. Передавая ему заявку на продовольствие, я интересуюсь, русский ли он. Да, русский. Его фамилия Петров. В Америке живет с детства, семья переехала сюда еще задолго до Первой мировой войны. Россию, говорит, очень любит, хотя никогда ее не видел.

Взяв заявку и пообещав достать все необходимое завтра утром, он уезжает. Обхожу судно, оставляю вахту и с удовольствием иду отдыхать.

* * *

Около десяти часов утра следующего дня катер Петрова подходит к борту, и двое рабочих в светло-коричневых комбинезонах начинают перегружать на «Коралл» привезенное продовольствие. Когда они заканчивают, я, собрав судовые документы, еду в агентство оформлять наш приход.

Раскачиваясь и поднимая тучи брызг, катер бежит в левый, дальний угол гавани. Здесь открывается длинный широкий канал, идущий в глубь материка и являющийся собственно гаванью порта Сан-Педро.

— Гарнизонная гауптвахта, — говорит Петров, указывая на мыс, прикрывающий вход в канал.

Действительно, весь мыс обнесен высокой оградой из проволочной сетки, поставленной в два ряда. За оградой видны многочисленные бараки военного образца. По углам ограды возвышаются вышки для часовых. Пройдя довольно значительное расстояние по каналу между, в большинстве пустых, причалов, катер подходит к одному из них, и мы сходим на берег.

Сам город Лос-Анджелес, первый по величине и по значению город Калифорнии, находится на некотором удалении от побережья. Расположенные вдоль побережья города Санта-Моника, Сан-Педро, Уильмингтон, Лонг-Бич и другие слились друг с другом, и разделение осталось чисто номинальным. Также слились они и с Лос-Анджелесом. Весь этот комплекс городов имеет несколько миллионов жителей.

В Сан-Педро много зелени, на улицах всюду пальмы. Дома окрашены преимущественно в светлые тона и своим видом и архитектурой больше подходят к Испании, чем к Америке. Однако Сан-Педро — это уже настоящая Америка с ее богатством и нищетой, так тесно переплетающимися друг с другом.

Блестящие витрины магазинов, где, если верить рекламам, можно купить все что угодно, и здесь же, рядом с этими магазинами, множество так называемых «уличных торговцев», то есть, попросту говоря, нищих. Эти безработные, добывающие себе на пропитание нищенством, как, впрочем, и большинство тех, кто имеет работу, не могут покупать то, что выставлено в блестящих витринах.

Мы останавливаемся возле большого высокого здания, в котором находится с полдюжины различных контор. Отсюда открывается замечательный вид на всю обширную, но довольно пустынную гавань.

В агентство ведет широкая дверь с огромными стеклами. Большое помещение скорее похоже на зал, чем на контору. Слева от входа длинный полированного дерева барьер, за ним стоят столы и работают клерки. На стенах красочные плакаты — объявления различных пароходных фирм, на больших полках в огромных стеклянных ящиках — модели пароходов и парусников. Такие же модели стоят по углам на небольших столиках. В дальнем конце громадный стол с креслами вокруг, заваленный журналами, каталогами и проспектами. Над столом старинный барометр в медной оправе и такие же часы. В огромных кадках — пальмы. Под потолком ровно гудят два вентилятора, в комнате прохладно, сквозь витрины, затянутые легкими плетеными шторами, ослепительный свет улицы пробивается мягко и ослабленно.

Агентство принадлежит одной из богатейших пароходных компаний Америки.

Молодой клерк, без пиджака, в полосатой рубашке с засученными рукавами, справляется, что нам угодно, быстро берет судовые документы и исчезает. Мы садимся у стола, и я машинально перелистываю журналы. Все те же бесконечные рекламы, украшенные стандартными девушками, статейки, прославляющие американский уклад жизни. Я бросаю журнал и, обращаясь к Петрову, спрашиваю, что идет в театрах Лос-Анджелеса. Но, оказывается, в Лос-Анджелесе нет ни одного театра! Театры здесь заменены несколькими сотнями, в большинстве мелких, кино.

На мой вопрос относительно наличия в городе библиотек получаю поразительный ответ: библиотек как таковых фактически нет. Есть библиотеки при различных привилегированных клубах для членов этих клубов, а население должно или покупать книги, или брать их для прочтения в лавочках. Петров здесь же поясняет:

— Каждый лавочник, а в особенности бакалейщик, имеет несколько десятков книг, которые он за три-пять центов дает читать своим постоянным клиентам.

На вопрос, что это за книги, он отвечает:

— Это в основном приключенческая и детективная литература о различных сыщиках, преступлениях и так далее.

Что может почерпнуть американская молодежь из всей этой стряпни? Кому и для чего нужна вся эта чепуха, прославляющая погоню за личным обогащением и насилие, воспитывающая примитивные вкусы, развращающая и коверкающая нравы?

Мои размышления прерывает клерк, который докладывает, что «сам шеф» хочет видеть господина капитана. Сопровождаемый Петровым и клерком, я прохожу за барьер и, миновав ряд столов, вхожу в кабинет.

За большим полированным письменным столом в просторной комнате, уставленной шкафами по стенам и увешанной какими-то расписаниями и рекламными проспектами, прямо против двери сидит очень плотный пожилой человек в сером костюме. Седые волосы бахромкой окружают большую розовую лысину, холодные глаза, окруженные морщинами и большими мешками, из-под кустистых иссиня-черных бровей пристально смотрят мне в лицо. В углу рта торчит дорогая сигара.

Целую минуту длится глубокое молчание, нарушаемое только мягким жужжанием вентилятора. Наконец «шеф» вынимает изо рта сигару и привстает, его толстое, прорезанное глубокими складками, чисто выбритое лицо немного морщится, что, очевидно, должно изображать любезную улыбку, он протягивает руку и здоровается. Его голос хрипл и отрывист. Когда он говорит, складывается впечатление, что он выстреливает отдельные слова, безбожно расправляясь с их окончаниями. Я отвечаю на приветствие и на секунду ощущаю в своей руке толстую, холодную руку, унизанную дорогими перстнями.

Затем я сажусь и приготовляюсь выслушать то, что мне хочет сказать «сам шеф». Клерк со стенографической тетрадью в руках и Петров остаются стоять, им не предложено сесть. Продолжая внимательно разглядывать меня, «шеф» спрашивает, откуда и куда идет судно, будет ли оно принимать груз в Америке и если будет, то где и какой, справляется, как прошло плавание и как обслуживают судно агенты. Я отвечаю, недоумевая в душе, для чего ему понадобилось спрашивать все это лично у меня, тогда как все это он мог узнать из доклада любого своего агента. Продолжая рассматривать меня, он спрашивает о том, какие суда еще идут вместе с нами и где они. Я называю суда, указав на то, что «Кальмар» и «Барнаул» еще в море и в ближайшие дни придут в порт. Мне уже начинает надоедать этот бессмысленный разговор и откровенное разглядывание.

«Шеф», очевидно поняв мое настроение, снова морщит свое лицо в подобие улыбки и спрашивает, как мне нравится Америка. Скрывая раздражение, я отвечаю ему, что Америка вообще мне нравится, но, к сожалению, мне не нравятся некоторые американские порядки, и смотрю на часы.

— О да! О да, — говорит поспешно «шеф», — я вижу, вы спешите. Еще один вопрос. Когда вы думаете покинуть порт?

Я называю предполагаемую дату, и он, обернувшись к настенному табель-календарю с неизменным изображением длинноногой девушки, делает пометку у названного мною числа. Затем мы прощаемся, причем «шеф» выражает свое удовольствие знакомством с «господином русским капитаном». Я отвечаю тем же и в сопровождении клерка и Петрова покидаю кабинет.

Через пять минут мы с Петровым идем по улице, залитой ослепительным солнечным светом. Кругом толпятся люди всех цветов и оттенков кожи, одетые то очень бедно, то с претензией на роскошь; снуют разномастные автомобили; шум и говор покрывают все вокруг.

Однако для чего пригласил меня к себе «шеф» агентства? Только ли для того, чтобы задать мне несколько пустых вопросов? Пожалуй, нет. В чем же дело?

Тщетно ломаю себе голову, так и не находя ответа, как вдруг хриплый и унылый голос прерывает мое раздумье. Огромный негр, страшно худой, с совершенно седой курчавой головой, в донельзя потрепанной одежде, стоит у крыльца дома и протягивает к нам руку, в которой зажата замусоленная спичечная коробка.

— Господин, — говорит он, — купите у бедного негра спички, это самые лучшие спички в Америке.

Очевидно, он давно стоит на солнцепеке, тщетно пытаясь продать свои спички. Вынув из кармана долларовую бумажку, я протягиваю ее старику и говорю:

— Ступайте, приятель, и подкрепитесь. — И, вложив бумажку ему в руку, поворачиваюсь и отхожу.

Мы начинаем спускаться по довольно невзрачной улице к гавани. На одном из углов — примитивно расписанный китайскими иероглифами небольшой дом, над входом изображение красного дракона, смонтированного из неоновых трубок. Такая же надпись гласит: бар «Красный дракон».

Я предлагаю зайти выпить бутылку лимонада. В городе очень жарко.

Петров усмехается:

— Хотите посмотреть на это заведение? Зайдемте, только сейчас ведь еще день, вечером здесь картины, конечно, интереснее.

Входим в низкое, пропахшее пивом и табачным дымом помещение, подходим к стойке, садимся на высокие табуреты и заказываем лимонад со льдом. С интересом оглядываюсь. Посетителей мало. За двумя столиками сидят компании американских моряков в окружении проституток, одетых с жалкой претензией на роскошь. Все уже под хмельком, и разговоры прерываются взрывами бурного хохота. Пока мы медленно пьем обжигающе холодный напиток, в ближайшей компании вспыхивает ссора. После ряда крепких выражений с оглушительным грохотом падает на пол опрокинутый столик, и высокий белокурый матрос с очень юным лицом, искаженным злобой и алкоголем, со всего размаха ударяет толстую, небольшого роста, полупьяную женщину, которая со страшным визгом падает на пол, разражаясь страшной бранью. Второй моряк, такой же молодой, бросается на обидчика, и на осколках разбитых бутылок и тарелок завязывается драка.

Не допив лимонад и быстро расплатившись, мы выходим из «бара» и через десять минут уже несемся на катере по каналу к входу в гавань. А еще через десять минут я поднимаюсь на борт «Коралла».

* * *

Два последующих дня проходят довольно однообразно; на берег я не съезжаю. Все дни и вечера заняты подсчетом уже теперь окончательно сложившейся схемы нового добавочного парусного вооружения. Согласно плану предстоит сшить девять парусов, которые в комбинации с брифоком, стакселями и кливерами должны превратить нашу шхуну в некое подобие фрегата с прямым вооружением. Работа очень большая, и выполнить ее придется почти полностью своими силами. Парусина у нас на борту имеется, так же как имеются гардаманы, иголки и парусные нитки. Навык у команды уже есть, так как все члены команды принимали участие в пошивке нового брифока взамен порванного «белым шквалом» в Карибском море.

О моих планах все члены команды знают давно, большинство из них принимало участие в обмерах, которые мне были необходимы для составления схем. Совместно с Александром Семеновичем, Александром Ивановичем, Сергеевым и Шарыгиным уже точно подсчитано количество и размеры блоков и троса, необходимых для такелажа новых парусов. Почти вся команда с нетерпением ждет начала работ, при помощи которых можно сделать «Коралл» еще более быстроходным, чтобы побить «Кальмар» в скорости хода под парусами и, таким образом, выиграть у него последний, еще не выигранный пункт соревнования. Но я все еще медлю. Сейчас мне крайне необходима достаточная площадь для того, чтобы произвести окончательную разметку и покройку новых парусов. Палуба для этой цели слишком мала, и единственная надежда на представителя Амторга, при помощи которого я хочу добиться удобного помещения для кройки парусов. Пока же я спешу закончить схемы.

Матросы работают днем по обтяжке такелажа и выравниванию рангоута, ослабленных долгой лавировкой против ветра. Вечерами собираются на палубе, слушая радио, или ходят на шлюпке в гости на стоящие невдалеке китобойцы.

Всех очень беспокоит длительное отсутствие наших спутников по долгому переходу — «Барнаула» и «Кальмара», и каждое судно, показавшееся на далеком горизонте из-за туманного очертания острова Сан-Клементе, вызывает длительные разговоры на тему: наши это или не наши. Но судно приближается, и сомнения исчезают, уступая место прежнему беспокойству. Большей частью это какие-нибудь военные американские суда, которые беспрестанно уходят и приходят, становясь на якорь в соседней с нами гавани.

Наконец, 25 августа около 16 часов очередной корабль оказывается «Барнаулом». Во все глаза вглядываемся в горизонт, ожидая появления «Кальмара», но на далекой, подернутой дымкой черте горизонта никто не показывается. «Барнаул» идет один. Вот он проходит ворота гавани, поворачивает вправо и с грохотом отдает якорь.

Дождавшись, когда от борта «Барнаула» отойдет полицейский катер, я на шлюпке направляюсь к «Барнаулу». Со стоящей неподалеку «Касатки» семафором просят подойти, подворачиваем и, приняв на борт капитана «Касатки» Ходова, продолжаем прерванный путь.

Федор Леонтьевич, так же как и я, очень встревожен отсутствием «Кальмара», и мы все гадаем, что это значит. Шлюпка подходит к высокому борту «Барнаула», и мы по качающемуся штормтрапу поднимаемся на палубу. Через несколько минут в кают-компании «Барнаула» получаем ответ на волнующий нас вопрос о судьбе «Кальмара».

Владимир Петрович Зеньков объясняет, что на «Кальмаре» вышла из строя машина, и он после длительной лавировки против свежего встречного ветра вынужден был с наступлением штиля лечь в дрейф. К этому моменту «Барнаул» находился уже в ста двадцати милях впереди него и также лег в дрейф, ожидая исправления машины «Кальмара». После двухсуточного ожидания выяснилось, что если «Барнаул» сейчас же не тронется в путь, то ему не хватит угля для того, чтобы дойти до порта, к тому же «Кальмар» сообщил, что он снова начал лавировку против начавшегося ветра и что его машина почти готова. Тогда «Барнаул» снялся с дрейфа и пошел в Сан-Педро, условившись с «Кальмаром», что и во время стоянки в порту он будет в определенные часы слушать его по радио.

Через час, поделившись впечатлением о переходе, мы с Ходовым покидаем «Барнаул» и направляемся на свои суда.

«Кальмар» прибыл 27 августа, и с его приходом встал вопрос о дальнейшем маршруте судов. Первоначально предполагалось идти вдоль берегов Северной Америки в глубь залива Аляски, до скалистого острова Кадьяк, оттуда по Берингову морю вдоль Алеутской гряды к берегам Камчатки, в порт Петропавловск. Но наш рейс из-за бесконечного «ремонта» в Колоне и предполагаемого ремонта здесь очень затянулся, и мы должны будем войти в воды залива Аляски и Берингова моря уже глубокой осенью и попасть в весьма неблагоприятные условия плавания.

Сильные встречные ветры и частые штормы исключат возможность нормального плавания под парусами, а большой надежды на мотор ни у меня, ни у Мельдера нет. Единственно правильным путем для парусных судов в условиях осенних погод является путь, неоднократно проверенный сотнями парусных судов: от берегов Калифорнии с попутным Калифорнийским течением до зоны постоянных ветров — пассатов и далее до Гавайских островов. Оттуда зоной пассатов до Бонинской гряды и далее, постепенно склоняясь к северу, к берегам Южной Японии, через Корейский пролив в Японское море и Владивосток.

На последнем этапе от Бонинской гряды этот маршрут может быть изменен; мы можем пойти проходом через Сангарский пролив между японскими островами Хонсю и Хоккайдо.

Поскольку наш первоначальный маршрут был утвержден и являлся единственно возможным для «Барнаула» и китобойных судов, имевших недостаточный для больших переходов через океан запас топлива, то, чтобы избрать другой маршрут хотя бы для части судов, нужно было иметь обоснованное решение.

Вопрос о выборе маршрута пока что оставался открытым. На очередь был поставлен ремонт «Коралла» и «Кальмара». По нескольку раз в день на «Коралле» стали появляться агенты различных фирм, чтобы осмотреть судно и определить объем ремонтных работ.

Некоторые из них подходят к борту на обтекаемых, похожих на торпедные, катерах; другие — на шикарных, блестящих медью и бронзой, закрытых лимузинах с шелковыми занавесками на иллюминаторах; третьи — на старинных ободранных катеришках, подолгу чихающих и распространяющих зловоние отработанных газов, когда их заводят у борта. Один агент подошел даже на страшно потрепанном военном десантном боте, причем сам, в единственном числе, представлял всю команду. Все агенты неизменно привозят с собой роскошные проспекты своих фирм и многокрасочные, обильно уснащенные самыми заманчивыми обещаниями визитные карточки. Правила рекламы, без которой нет бизнеса, действовали непреложно.

Наконец, соглашение с фирмой, которая будет производить ремонт, достигнуто. За нами придет буксирный пароход, который и отведет нас в Лонг-Бич для постановки на тележку. Там же, на берегу, на территории завода мы сможем произвести покройку парусов.

Лонг-Бич

Около полудня 29 августа на катере подходит лоцман и предлагает сняться с якоря и идти в Лонг-Бич, где около входа во внутреннюю гавань нас должен встретить буксир. Мы не заставляем себя долго ждать и через десять минут уже направляемся в ворота мола, отделяющего гавань Сан-Педро от следующей гавани.

Эта гавань далеко не так пустынна, как гавань Сан-Педро. На якорях здесь стоит большая группа военных кораблей. По мере нашего приближения можно различить их типы: в большинстве это легкие и тяжелые крейсеры последних лет постройки, их около десятка, несколько крупных эскадренных миноносцев и громадный линейный корабль типа «Айова». Наш курс лежит мимо эскадры. Приближаемся со стороны кормы к первому кораблю. Это легкий крейсер, такой же, как и тот, который едва не прекратил наше плавание в туманную ночь в Северном море. Около нашего флага замер с фалами в руках Гаврилов. Мы здесь в гостях и обязаны первыми приветствовать военные корабли хозяев.

На американском крейсере около флага никого нет, вдоль поручней левого борта толпятся матросы, с любопытством рассматривающие парусный корабль под советским флагом. На многоярусном мостике крейсера виднеется группа офицеров, также в бинокль рассматривающих нас. Крейсер все ближе и ближе. Когда наша корма равняется с его кормой, я киваю Александру Ивановичу, он подносит к губам свисток, и резкий звук его раздается над гаванью. Сейчас же, послушный свистку, медленно ползет вниз по флагштоку наш флаг.

На середине флагштока он на секунду замирает и сейчас же, послушный двум коротким свисткам, быстро взлетает вверх. С мостика крейсера раздается ответный свисток. К флагштоку бросается один из матросов, поспешно дергает фал, и звездно-полосатый американский флаг падает вниз и тотчас поднимается вверх.

В это время лоцман командует «лево», и «Коралл», склонившись влево, держит курс на громадное скопление каких-то заржавленных судов, стоящих у такого же заржавленного эллинга. Чуть правее, на берегу, высятся громадные строения Лонг-Бича.

За эллингом начинается довольно узкий канал, идущий в глубь материка. Никакого буксира не видно, и лоцман, что-то недовольно ворча, направляет шхуну в канал. В непосредственной близости от входа через канал, на двух понтонах, переброшен железный горбатый мост, по которому непрерывным потоком мчатся автомобили, велосипедисты и спешат пешеходы. Лоцман дает самый малый ход и просит дать гудок тифоном.

Очень медленно мы приближаемся к мосту, и когда до него остается не более ста метров, движение прекращается, и мост, разделившись посередине, двумя половинками отводится в стороны, открывая, как створки ворот, довольно узкий проход. Прибавляем ход и двигаемся вперед. С берега, где около закрытых шлагбаумов быстро собирается множество машин и толпа пешеходов, несколько юношей и девушек машут нам руками, выкрикивая приветствия. С неудовольствием оглядывает их высунувшийся из новенькой машины пожилой джентльмен с неизменной сигарой в зубах.

На другом берегу группа рабочих, судя по лицам итальянцы или испанцы, с опаской поднимают вверх руки, сжатые в кулак. Они весело улыбаются.

Все это быстро мелькает мимо, мост остается позади, и, увеличивая ход, мы идем дальше по каналу. Сзади раздается мощный гудок. Большой буксир, догоняя нас, входит в проход между половинками разведенного моста. Однако канал здесь узок, и лоцман продолжает вести «Коралл» вперед.

Справа небольшая площадка, с посаженными на ней пальмами, затем какой-то завод, слева тянутся бесконечные склады. И на площадке, и на свободных местах между складами, и даже на территории завода, во многих местах мы видим какие-то сооружения. На квадратной бетонной основе укреплено подобие нашего украинского «журавля», при помощи которого достают воду из колодца, только здешний «журавль» невелик, всего метра два-три высотой, и сделан из железа. На его свободном конце находится противовес, а от верхнего конца вниз через узкую трубу в землю уходит толстый железный стержень. «Журавль» находится в постоянном движении, то поднимаясь, то опускаясь и двигая по трубе свой стержень.

Здешняя земля богата нефтью, и различные компании бурят скважины и затем ставят на них такие «журавли»-насосы, которые день и ночь перекачивают нефть в трубопроводы. Эти насосы, которые команда «Коралла» прозвала «слонами», очевидно, за железный стержень, напоминающий хобот, окрашены в различные цвета (каждая фирма имеет свой цвет) и в изобилии разбросаны в порту, на территориях заводов, складов, пристаней, пустырей. День и ночь продолжают они работу, равномерно поднимая и опуская свои железные «хоботы».

Наконец канал расширяется, и от него перпендикулярно вправо и влево расходятся два других канала; лоцман поворачивает вправо и замедляет ход. Буксир догоняет нас, швартуется к левому борту, и дальше «Коралл» идет без машины, повинуясь движениям буксира.

Теперь вдоль довольно широкого канала тянутся бесконечные заводы и небольшие верфи. Но, к нашему удивлению, тишина и запустение царят здесь — ни заводы, ни склады, ни верфи не работают. Груды мусора на берегу и запущенные причалы навевают уныние. Только ленивые чайки, важно восседающие на деревянных сваях, стоящих вдоль набережных, поднимаются при нашем приближении вверх и своими печальными криками нарушают тишину.

— Куда он нас ведет? — говорит Каримов. — Здесь совершенно не видно жизни, какой-то мертвый район.

— Посмотрим, что будет дальше, — отвечаю я, — не катать же нас привел он сюда.

— Для катания место малоподходящее, — усмехается Каримов.

Немного не доходя тупика канала, буксир резко уменьшает ход и начинает подворачивать вправо, к довольно примитивной тележке, зажатой с обеих сторон большими деревянными зданиями. Медленно приближаемся к берегу. Здесь также все носит следы полного запустения: стекла в обоих домах почти все выбиты, часть окон заколочена досками, тележка на берегу завалена каким-то хламом. Несколько рабочих очищают тележку. Это первые люди, которых мы видим после поворота в канал.

Буксир швартует нас к стенке около тележки и, забрав лоцмана, отдает концы, разворачивается и уходит. Если бы я знал, что только в этом будет заключаться вся его работа, я, конечно, отказался бы от услуг буксира; дойти сюда и стать к стенке мы великолепно смогли бы и без него.

Закончив швартовку, выхожу на берег и, обойдя деревянное здание, направляюсь к тележке. Прямо напротив нее стоит длинная постройка из гофрированного железа. Под стеной этого здания видна небольшая лебедка, поднимающая тележку. Немного в стороне два «слона» беспрерывно поднимают и опускают свои железные «хоботы».

Навстречу мне быстро идет высокий человек в желтом запачканном комбинезоне. Подойдя, он здоровается и представляется. Его зовут мистер Джервсон, он главный инженер «завода» и будет производить ремонт. Позднее я узнал, что он не только инженер, но и один из двух совладельцев этой «верфи». Второй совладелец обладает небольшим капиталом, Джервсон — знаниями, но знания дешевле денег, и соответственно производится дележ барышей. Джервсон получает одну треть, остальные получает компаньон. Несмотря на такое разделение, все работы проводит Джервсон, принимая в них личное участие. Второй хозяин появляется на своем «заводе» очень редко.

По заявлению Джервсона, очистка тележки будет скоро закончена, и тогда начнется ее спуск и подъем «Коралла». Разговаривая с ним, я прохожу немного дальше и с удивлением вижу двух рабочих, которые, взобравшись при помощи «кошек» на два телеграфных столба, стоящих на берегу по обеим сторонам тележки, отсоединяют от них провода. Подхожу ближе и убеждаюсь, что без этого нельзя не только поднять судно на берег, но совершенно невозможно даже спустить тележку, так как она неизбежно зацепится за провода своими башнями. Теперь все ясно. Этот «завод», очевидно, уже несколько лет не ремонтировал никаких судов, и только наше неожиданное появление на некоторое время вернуло его к жизни из состояния застоя и медленного разрушения.

Вот почему все кругом покрыто толстым слоем пыли и кучами мусора.

Перед самым заходом солнца тележка наконец начинает спускаться, и уже в сплошной темноте заканчивается подъем «Коралла». На подъеме работают те же рабочие, которые очищали тележку, и они справляются с центровкой судна при помощи талей ничуть не хуже и много быстрее, чем многочисленные рабочие при подъеме нас на тележку в Колоне. Впоследствии эти же десять человек (десятым был Джервсон) и производили весь ремонт. Это была единственная рабочая сила «фирмы», но нужно сказать, что работали они очень хорошо. Все это были безработные, приглашенные на работу по той же счастливой для них случайности, которая оживила и этот умирающий «завод».

Получали они за работу немного, но когда это немного является единственным заработком за многие месяцы, то и к нему относятся с уважением. К тому же это были все старые доковые рабочие, артисты своего дела и мастера на все руки. Видно было, что они очень истосковались по работе, потому что работали с увлечением.

В первый же день нашей стоянки на тележке, когда я собирался идти в город, вахтенный матрос доложил, что на борт поднялся какой-то человек, который говорит по-русски, правда, довольно странно, и спрашивает капитана. Я выхожу. Высокий, крепкий человек, с густой проседью в стриженных ежиком волосах и в довольно дешевом, но приличном костюме, стоит на палубе и, подняв вверх голову, разглядывает наш такелаж. Когда я приближаюсь, он поворачивается и, сделав несколько шагов в мою сторону, здоровается и спрашивает:

— Вы капитан русского судна?

Говорит он по-русски с сильным акцентом и окончания слов произносит на американский манер. Когда я отвечаю утвердительно, он представляется:

— Капитан Блэк. — И тотчас поправляется: — Бывший капитан, сейчас безработный. Узнал, что парусное судно стало в ремонт и пришел познакомиться с русским капитаном. Я очень много плавал на парусных судах и очень люблю их.

Приглашаю его пройти в кают-компанию. Через несколько минут мы сидим за столом, и он рассказывает о себе. Мистер Блэк — старый капитан и старый член американской Коммунистической партии, за принадлежность к которой после конца войны он был включен в «красный список» и уволен с работы. С тех пор перебивается случайными работами и давно бы умер с голоду, если бы не участие некоторых товарищей по партийной работе и помощь жены, которая работает.

Русский язык он изучил самостоятельно. В России не был ни разу, так как даже во время Второй мировой войны его не посылали туда, зная, что он коммунист.

— Так и проплавал всю войну между Америкой и Англией. Сколько раз вызывался идти в самый опасный рейс, которым у нас считался переход в Мурманск и на который было всегда так мало охотников, но меня всегда под тем или иным предлогом направляли в Англию.

Я выразил желание познакомиться с городом, так как должен иметь о нем представление, прежде чем начну увольнение команды. Блэк с удовольствием вызывается помочь мне в этом и, спустившись вниз, вызывает такси.

Через десять — пятнадцать минут я также спускаюсь с тележки и иду к подъехавшей машине.

Тележка явно мала, и «Коралл» едва помещается на ней, его бушприт далеко над крышей того железного гофрированного склада, около которого стоит лебедка. Вместе с Блэком обходим судно, садимся в машину и мимо полисмена, предупредительно открывающего железные ворота, выезжаем на улицу. Быстро несемся мимо пустынных, заколоченных заводских зданий и складов. Вскоре попадаем на довольно широкую улицу, по которой уже снуют машины и многочисленные пешеходы, и мимо обширных пустырей подъезжаем к широкому мосту через наполовину обмелевшую речонку. Переезжаем на другую сторону и сразу попадаем в центр города. Улица за мостом запружена машинами, большими двухэтажными автобусами; на тротуарах толпы прохожих; над крышами домов крикливые рекламы, сияют витрины магазинов.

Мы с капитаном Блэком выходим из машины и направляемся дальше пешком.

Блэк добросовестно рассказывает мне о всех зданиях, мимо которых мы проходим, и называет каждую улицу. Но меня больше всего интересует население этого города, чем живут, что думают эти люди. Вот, этот, например, несомненно клерк, спешащий куда-то с поручением, этот — безработный, этот — или лавочник, или мелкий предприниматель, эта дама, катящая коляску с маленьким «беби», конечно, супруга какого-нибудь среднего американца, чиновника или служащего, а может быть, и владельца небольшого магазина. А это что такое? И я с удивлением смотрю на двух девушек. Размахивая небольшими портфелями, они идут рядом и, о чем-то лениво переговариваясь, чавкают неизменной резинкой. Обе загорелые и очень хорошенькие, на головах у них невероятные прически, на ногах босоножки, сделанные по типу древнеримских сандалий, но только на высоких каблуках. Вместо одежды на них обыкновенные белые мужские рубашки, которые надеваются под костюм и к которым пристегиваются воротнички. Но ни воротничков, ни галстуков на девушках нет.

Рукава у них засучены выше локтей, более короткий передний подол обнажает ноги, значительно выше колен, задний, более длинный, свисает немного ниже, сквозь боковые разрезы видно смуглое, загорелое тело. Девушки ведут себя очень непринужденно и даже как будто не привлекают ничьего внимания.

— Что это? — спрашиваю я, пораженный.

— Что? — переспрашивает Блэк, следя за направлением моего взгляда. — О, это наши студентки. Вот уже второй год, как все женские колледжи Калифорнии сошли с ума. Где-то, кажется в Чикаго, студентки ввели такую «моду», и с тех пор все крупные города Калифорнии видят на своих улицах такие костюмы. До чего они могут дойти дальше, трудно сказать… Сейчас они — ярые поклонницы любой моды, их герой — герой детективных и «ковбойских» кинокартин, их любимое развлечение — чтение «комиксов» или танцы до упаду где-нибудь в дансинг-холле.

Он тяжело вздыхает и продолжает:

— Если вдуматься, то становится страшно, куда ведет нас так усиленно насаждаемая печатью, радио и кино аморализация молодежи. Многие юноши, души которых растлены пропагандой погони за удачей, оставаясь без работы, делаются преступниками, а девушки ради куска хлеба становятся на путь проституток.

Он умолкает, и некоторое время мы идем молча. Затем Блэк с горечью продолжает:

— Я старый человек и немало видел за свою долгую жизнь. Сейчас мне пятьдесят девять лет, и я помню мою Америку еще в конце прошлого столетия, но за все это время я никогда не видел ее такой.

Однажды, еще в прошлом столетии, вождь индейского племени, состоявшего всего из восьмидесяти человек, по имени Маленький Волк вывел свое племя — все, что осталось от великого народа, — из районов резервации, где оно погибало от голода, и этим навлек на себя гнев нашего правительства, направившего против него несколько тысяч вооруженных по последнему слову техники солдат. Все племя было уничтожено, с женщинами и детьми, до единого человека, так как отказалось вернуться и погибать от голода. Знаете что ответил этот Маленький Волк на угрозу американского генерала, пригрозившего, что, если индейцы не возвратятся туда, откуда вышли, они будут уничтожены: «Это очень страшно, когда погибает целый народ, но если ему суждено погибнуть, то пусть он погибнет сражаясь, а не голодной смертью в пустых разваливающихся вигвамах». — И он погиб во главе своего народа, этот индейский вождь, сметенный огнем картечи. Это одна из самых темных страниц нашей истории… она ничто в сравнении с тем, что делается сейчас.

Блэк умолкает, и мы молча пробираемся в густой толпе.

— Ну, это все грустные темы, — наконец произносит Блэк. — Поговорим лучше о другом. — И он вновь превращается в гида.

Часа через полтора мы поворачиваем назад. Я уже собираюсь подозвать такси, но Блэк берет меня за руку и говорит:

— Зайдемте выпьем апельсинового сока, в этом кафе он очень хорош.

Я соглашаюсь, и мы заходим в кафе. В довольно просторном зале прохладно, около половины столиков пустует, посетители, занимающие другую половину, весьма разнообразны. Здесь и почтенное семейство — отец, мать и двое голенастых девочек-подростков, — мирно пьющее кофе с бутербродами, и молодой клерк с девушкой, отдающие дань большим шарам разноцветного мороженого в высоких вазочках, и компания каких-то деловых людей, с большими лысинами, с сигарами в зубах, какая-то пожилая дама, очевидно гувернантка, с мальчиком и несколько молодых людей. Между столиками неслышно скользят два чернокожих лакея в смокингах. Мы садимся недалеко от эстрады, на которой стоит пианино, и заказываем апельсиновый сок. В ожидании, пока нам его приготовят, смотрим на эстраду. Молодой жонглер, одетый в причудливое «восточное» одеяние, довольно посредственно жонглирует мячами, теннисными ракетками и бутылками. Потом его сменяют два негра в белых костюмах и белых цилиндрах, с непостижимым мастерством отбивающих чечетку. Виртуозность их танца приводит меня в восхищение, и я делюсь впечатлением с Блэком, но он спокойно говорит:

— Это вы можете увидеть в каждом кафе, и есть еще гораздо более искусные танцоры.

Нам приносят сок. Холодный напиток приятно освежает. В это время на смену неграм на эстраде появляется высокая женщина в черном платье и в цилиндре. За пианино садится какой-то невзрачный человек, рядом с ним помещается второй с саксофоном, и звуки танго наполняют зал. Женщина в цилиндре начинает танцевать. Но вот темп музыки ускоряется, женщина, двигаясь в такт музыки по сцене, начинает раздеваться, ловко и быстро сбрасывая одежду. Наконец, оставшись только в одних золоченых туфлях на высоких каблуках, женщина раскланивается и убегает за кулисы. За ней исчезают оба музыканта, и на смену им выходит пожилой мужчина с тремя дрессированными собачками. Я оглядываюсь, все сидят так, как и сидели, кто пьет кофе, кто ест мороженое, кто читает газету или толкует о делах. Только что закончившийся «номер» не произвел ни на кого впечатления, он промелькнул также, как номер с жонглером или танцующими неграми в белых цилиндрах.

— Это тоже можно увидеть в каждом кафе? — обращаюсь я к Блэку.

Он заканчивает пить сок, ставит стакан и отвечает:

— Да, это тоже можно увидеть почти в каждом кафе…

Я подзываю лакея, расплачиваюсь, и мы выходим на улицу. Я благодарю Блэка за знакомство с городом и подзываю яично-желтое такси. Через пятнадцать минут я уже на «Коралле».

* * *

Дальнейшие дни стоянки на тележке проходят быстро. Ремонт идет так, как нужно, и все наши требования выполняются без каких-либо задержек.

В деревянном доме, около которого мы швартовались вначале, оказался большой плаз, и целыми днями мы заняты покройкой парусов. Одновременно силами команды вновь очищена и окрашена подводная часть «Коралла». Джервсон предложил оригинальный способ укрепления кормовой обоймы заполнением пустот между обоймой и корпусом быстро схватывающейся мастикой, которая вводится под давлением с помощью насосов. Просверленные дыры для болтов в обойме используются как пути для ввода мастики. Мне кажется, этот способ достаточно надежен.

По вечерам иногда заглядывают Блэк или Петров. В городе за это время бывали несколько раз, но каждый раз недолго.

Команда обычно просит увольнение днем, чтобы посмотреть город и походить по магазинам.

Шестого сентября ремонт подходит к концу, и на завтра назначен спуск «Коралла» на воду, вместо него на тележку будет поднят «Кальмар». Он уже стоит около стенки, там же, где стояли мы перед подъемом. Вечером 6 сентября на «Коралле» собирается совещание. Присутствуют капитаны китобойцев Ходов, Бастанжи и Мирошниченко, капитан «Барнаула» Зеньков, Мельдер, Авдеев, я, Мельников и представитель Амторга. На обсуждение поставлен вопрос о выборе дальнейшего маршрута. После жарких прений принимается решение всем судам разделиться и идти наиболее выгодным для каждого из них направлением. «Барнаул» принимает груз и идет на Сиэтл и Петропавловск, китобойцы — на Кадьяк и тоже на Петропавловск, «Кальмар» и «Коралл» после погрузки идут на Гонолулу, затем в Иокогаму и далее во Владивосток. Решение окончательное, и выполнение его должно начаться завтра же.

После совещания, проводив гостей, я еще долго стою на корме, опершись о поручни, и смотрю в сторону Лос-Анджелеса, где вспыхивают самыми различными узорами светящиеся рекламы и переливается в густой дымке испарений города море огней. Однако мои мысли заняты совсем другим. Перед глазами нет надоедливых реклам, перед нами расстилаются бесконечные просторы Великого океана, который мы должны пересечь в самой его широкой части. Бесчисленными рядами катятся передо мной пенные волны, увенчанные косматой белой гривой, далекий горизонт четок и чист, белоснежные клочки облаков быстро несутся, гонимые пассатом, по сине-голубому небу, и от их теней пестрит темно-синяя грудь океана.

Из задумчивости меня выводит Васька, трущийся о мою ногу. Он очень вырос, раздобрел и теперь уже не боится плеска воды во время мытья палубы, а если с некоторой торопливостью и исчезает в помещениях, когда тугая струя с шипением начинает вырываться из шланга, то делает это с самым независимым видом. На берег Васька не сходит, предпочитая любоваться им с высоко поднятой палубы «Коралла».

На следующий день, часов около двух, на «Коралле» появляется Блэк. На этот раз он приехал со своим приятелем на его автомашине. Блэк предлагает показать мне весь комплекс городов, входящих в Лос-Анджелес. Мне необходимо съездить в Лос-Анджелес оформить документы на груз, который мы должны начать принимать сейчас же, как только «Коралл» закончит ремонт, и я соглашаюсь.

Машина быстро минует шумные улицы Лонг-Бича и, делая большой крюк вокруг города, несется по автостраде. Навстречу в три ряда мчатся машины. Скорость движения очень велика, и автомашины идут на самых незначительных интервалах одна от другой. Невольно мелькает мысль, а что, если одна машина по какой-либо причине неожиданно затормозит? Ведь идущая сзади нее может не успеть вовремя остановиться. Какая каша из машин может внезапно вырасти пылающей горой на этом гладком асфальте! На мой вопрос, как велико количество несчастных случаев на автострадах, Блэк отвечает, что автомобильные катастрофы в Америке — очень распространенная вещь, что ежедневно от аварий и катастроф погибает гораздо больше людей, чем Америка теряла в день на полях сражений Второй мировой войны.

Некоторое время едем молча, каждый погруженный в свои думы, в безостановочно несущемся потоке автомашин. Автострада пересекает пустыри, голые и выжженные солнцем.

Но вот в стороне от шоссе возникает какое-то странное нагромождение ящиков из покоробившейся фанеры. Кучи этого материала, примерно равные по величине, раскиданы на обширном пространстве по обоим берегам небольшого ручья. К моему удивлению, между этими кучами бродят человеческие фигуры и на веревках болтается какое-то тряпье. Внезапная догадка поражает меня. Ведь это, очевидно, поселок безработных, не имеющих никакого другого жилья, кроме этих сколоченных из ящиков и старой фанеры конур.

Наш шофер на секунду оборачивается к нам и снова впивается глазами вперед.

— Смотрите! Это «Гувервилль». Так называют его здесь, — громко говорит он. — Во время войны на этом месте ничего не было. Для всех нашлась работа. А сейчас он растет изо дня в день. Чем живут эти несчастные, трудно сказать. Но ведь жить хочется, вот и живут.

Закрывая на секунду жалкие постройки, на обочине шоссе мелькает громадный щит рекламы со стандартной рекламной девушкой, держащей в руках громадное блюдо с кушаньями. И вновь тянутся бесконечной чередой убогие жилища.

Но вот автострада круто поворачивает вправо, по ее сторонам начинают мелькать какие-то небольшие домики, гаражи, склады, бензоколонки, щиты реклам, и мы уже в городе. Скорость движения снижается.

По обеим сторонам улицы тянутся низкие дома. На маленьких лавчонках вертикальные китайские вывески. На узких тротуарах толпа прохожих, в основном это китайцы. И вдруг навстречу нам по краю мостовой трусит рикша. Да, настоящий рикша.

— Чайна Таун — китайский город, — говорит Блэк.

Машина делает еще два-три поворота, китайские вывески сменяются американскими, и улица делается шире. Мы останавливаемся около высокого дома старинной архитектуры, на углу двух довольно оживленных улиц. Здесь помещается нужная мне фирма.

Переговоры и оформление документов неожиданно затягиваются. Несмотря на то, что за компрессорное масло в бочках, которое должно составить наш груз, давно заплачено и большая часть его вывезена раньше, почему-то требуется связаться по телефону с Сан-Франциско и еще с какими-то городами, у кого-то получить разрешение и так далее.

Наконец все готово. Пожилой, холеный испанец, одетый с бросающейся в глаза пестротой, разводя руками и сожалеюще цокая языком, извиняется за задержку, передает мне документы и провожает нас до дверей.

— Что делать? Новые правила торговли очень обременительны, но что мы можем делать? — повторяет он, склоняя голову с идеально ровным пробором в иссиня-черных с густой проседью волосах.

Через пять минут мы снова на улицах Лос-Анджелеса.

— Я хочу показать вам известный всему миру Голливуд, — говорит Блэк. — Отсюда это очень недалеко.

Я, конечно, соглашаюсь, и мы продолжаем путь по шумным улицам города. Минут через двадцать улицы делаются тише, то там, то здесь между домами появляются небольшие скверы и лужайки. Еще десять минут, и мы, не спеша, катим по улице, по обе стороны которой, перемежаясь со скверами и бульварами, возвышаются высоченные заборы из гофрированного железа. Блэк называет некоторые известные кинофирмы, ателье и съемочные площадки, которые расположены за этими заборами. С интересом рассматриваю все окружающее, хотя, честно говоря, ничего примечательного, за исключением длиннейших заборов, здесь нет. Такие же ярко раскрашенные бензоколонки на углах, те же навязчивые рекламы и небольшие бары. Прохожих сравнительно мало.

До 1910 года Голливуд, лежащий в тридцати километрах от побережья, был самостоятельным городом. Сейчас этот крупнейший центр американской кинопромышленности является одним из районов Лос-Анджелеса.

Вдруг Блэк неожиданно говорит: «Стоп!» — и кладет руку на плечо нашего шофера. Машина останавливается.

— Сейчас я познакомлю вас с одним кинорежиссером, мистером Лайтвудом. Он дня три назад испортил мне целый вечер, прося познакомить его с кем-нибудь из капитанов русских парусных судов, к которым у него якобы есть важное дело. Да и вам это будет интересно.

От машины, стоящей у бензоколонки, к нам подходит молодой американец в непомерно широких брюках-гольф. Блэк, а за ним и я выходим из машины. Блэк обменивается с подошедшим приветствиями и представляет нас друг другу.

Мистер Лайтвуд здоровается, выражает свою радость по поводу знакомства с русским капитаном и сразу переходит к делу. Он говорит, что интерес к морской тематике среди кинозрителей Америки чрезвычайно вырос, что ввиду трудности подбора и выполнения, а также должной эффектности сюжетов из жизни современного флота представляется целесообразным развивать морскую историческую тематику, воскрешая времена корсаров и парусных кораблей, что Голливуд наводнен множеством сценариев из этой области, но, к сожалению, не имеет возможности осуществить большинства из них из-за недостатка съемочного материала.

В распоряжении режиссеров, проводящих съемки морских кинокартин, находится только один старый парусник-клипер «Королева океана», настолько дряхлый, что ходить сам под парусами он уже не может, и его приходится во время съемок водить на буксире. Это очень неудобно и, кроме того, исключает возможность съемки морских сражений с участием двух и более судов. Так вот, он хочет предложить русскому капитану выгодную сделку. Пусть русский капитан снесется со своей фирмой и сообщит ей, что он получил предложение принять участие в съемках. Компания оплатит расходы по задержке судна, капитану за посредничество будет выплачен большой денежный куш. Команда и капитан, кроме того, после соответствующей гримировки и переодевания, будут участвовать в съемках как статисты, управляя маневрами своего судна.

Пока он говорит, я с трудом сдерживаюсь от смеха, представляя себе картину: себя и команду «Коралла» в нелепых бутафорских «корсарских» костюмах, снимающимися на потеху американской публике. Когда мистер Лайтвуд заканчивает свою речь, я отвечаю, что, к сожалению, ни о какой задержке судов не может быть и речи, что суда спешат на Дальний Восток к началу рыбной путины. Лайтвуд недоуменно пожимает плечами и начинает разговаривать с Блэком, а я отхожу к машине и расспрашиваю нашего шофера об окружающих нас «киногородках» за высокими заборами.

Минут через пять Блэк и Лайтвуд подходят ко мне. Лайтвуд прощается и просит еще раз подумать и, если я соглашусь на его предложение, немедленно позвонить ему. Номер телефона есть у Блэка.

— Вряд ли это понадобится, — отвечаю я.

Мы садимся в машину и едем дальше.

Немного погодя выезжаем на неширокое шоссе, вьющееся между зелеными холмами. То здесь, то там среди деревьев мелькают богатые виллы в мавританском, античном и готическом стилях. К каждой вилле, окруженной вместе с большим участком парка проволочной или железной решеткой, ведет своя подъездная дорога, перегороженная воротами.

— Кое-кто из кинознаменитостей живет здесь, — кивает на виллы Блэк. — Кстати сказать, вход неграм в этот район города категорически запрещен.

Через некоторое время виллы исчезают, и по сторонам шоссе тянутся заросшие густым лесом холмы. Кое-где между ними мелькают небольшие фермы, окруженные фруктовыми садиками. В долинах виднеются возделанные поля. Меня поражает такая сравнительно слабая заселенность мест, непосредственно примыкающих к огромному городу. Я спрашиваю Блэка о причине этого. Оказывается, земля здесь стоит очень дорого, и мало кто из фермеров может арендовать ее, несмотря на все выгоды ведения сельского хозяйства около большого города.

Постепенно наш разговор переходит на экономику штата и затем на его историю. Блэк рассказывает о том, что штат Калифорния — самый богатый штат. Площадь штата 410 тысяч квадратных километров, и по величине он уступает только штату Техас, площадь которого равна 689 тысячам квадратных километров.

США удалось инсценировать в 1836 году отделение от Мексики территории Техаса, объявившего себя независимым государством.

Двадцать девятого декабря 1845 года «независимое государство» Техас было формально принято в состав Соединенных Штатов, которые уже давно искали предлога для войны с Мексикой, имея намерение отторгнуть у нее обширные территории на побережье Тихого океана.

В январе 1846 года война с Мексикой была спровоцирована в связи с уточнением границ между Техасом и землями, принадлежащими Мексике. Американские войска легко громили мексиканские иррегулярные части и с невероятной жестокостью расправлялись с населением захваченных земель. Терпя одно поражение за другим, Мексика была вынуждена признать себя побежденной и просить мира.

Мирные условия, продиктованные «победителями», были чудовищно жестоки. Мексика должна была «уступить» Соединенным Штатам не только спорные земли по границе Техаса, но и огромную территорию в 1300 тысяч квадратных километров, то есть 40 % всей своей площади. Другого выхода не было, и 2 февраля 1848 года Мексика подписала предложенный «мирный договор».

На захваченных территориях сейчас расположены штаты Юта, Калифорния, Аризона, Нью-Мексико, Невада, Колорадо и Вайоминг.

К моменту отторжения Калифорнии от Мексики ее американское население насчитывало всего 2000 человек, подавляющее большинство населения составляли мексиканцы.

В 1848 году в Калифорнии на реке Сакраменто было обнаружено золото, и поток золотоискателей хлынул в Калифорнию. Через год американское население Калифорнии достигло уже 50 000 человек, а наплыв золотоискателей все продолжал возрастать. Из восточных штатов, из Европы и Южной Америки авантюристы и искатели легкой наживы через бескрайние прерии Среднего Запада, не останавливаясь ни перед чем, стремились на новые, богатые золотом земли. Обломками фургонов, бесчисленными человеческими и лошадиными трупами был усеян их путь. На месте царил полный хаос, какая-либо, даже самая бледная, тень закона совершенно отсутствовала. Убийства, грабежи и насилия были обычным явлением. Споры решались метким выстрелом или ловким ударом ножа. Единственным законом признавался лишь верный глаз и пистолет, им принадлежала вся полнота власти — и законодательной и исполнительной.

Девятого сентября 1850 года территория Калифорнии была включена в состав Соединенных Штатов на правах штата. Однако этим дело не закончилось. Соединенным Штатам Америки нужна была мексиканская территория, на которой предполагалось проложить южную трассу Тихоокеанской железной дороги. В ход была пущена система нажима и прямых угроз. В 1853 году, согласно «договору Гадсдена», к Соединенным Штатам отошло еще 140 тысяч квадратных километров мексиканской территории. За эту землю американцы заплатили всего 10 миллионов долларов. Таким образом, менее чем за пять лет Мексика потеряла почти половину своей территории.

С интересом слушаю историю появления на свет штата Калифорния. Как похожа эта история на многие другие! И я вспоминаю прочитанные в детстве романы Майн-Рида и Густава Эмара.

Блэк умолкает, и только шорох шин нарушает тишину. По сторонам дороги возникают дома, протягиваются панели, появляются встречные машины, бензоколонки, лавочки, велосипедисты, пешеходы, и мы незаметно въезжаем в город. Начинает темнеть, и сумерки окутывают все вокруг. На улице и в домах зажигаются огни. Прошу Блэка доставить меня на судно. Чтобы не ехать через город и не терять времени, шофер направляет машину по пригородному шоссе, оставляя город слева. Сумерки уже переходят в мрак ночи, и мы быстро несемся по сравнительно пустынному, освещенному асфальту шоссе, вьющемуся среди невысоких холмов, на которых среди садиков и цветников сверкают огнями небольшие коттеджи. Шоссе постепенно входит в город, огоньки коттеджей сгущаются, то там, то здесь блестят и вспыхивают рекламы, количество машин увеличивается.

Минут через десять, когда мы уже двигаемся по улице города, шофер останавливает машину около бензоколонки.

— Сейчас заправимся, а то не хватит доехать, — произносит он, открывая дверцу. Рабочий в желто-лимонном комбинезоне быстро тянет гибкий резиновый шланг.

Прямо напротив колонки длинное низкое здание, из которого разносится оглушительный грохот джаза. Над входными дверями, около которых толпится несколько молодых пар, ослепительно сияет надпись: «Дансинг-холл ковбоев».

— Давайте зайдем посмотрим, — предлагаю я Блэку, — все-таки любопытная вещь.

— Ну что же, давайте. Это обычный дансинг-холл, в котором бывает преимущественно служащая и рабочая молодежь. Любопытного, конечно, здесь мало.

Оставив нашего шофера около машины, мы направляемся в дансинг-холл.

Длинный низкий зал залит светом многочисленных ламп, или свешивающихся с деревянного потолка, или укрепленных на таких же стенах. Вдоль стен деревянные перила, за которыми толпятся взявшие билеты без права танцев, середина зала занята танцующими. Около перил, недалеко от входа, стоит громадный шкаф, похожий на рефрижераторный, окрашенный в ярко-красный цвет. Из него, повторяемые несколькими репродукторами на стенах, несутся оглушительные звуки фокстрота. «Механический оркестр» работает непрерывно. Кончается один танец, и через несколько секунд начинается другой. Звуки музыки и усиленное шарканье подошв покрывают все. Танцуют молча, с сосредоточенными лицами, не отдыхая. Почти все в такт музыке двигают челюстями, жуя неизменную резинку. Зато за барьером шумно. Зрители громко критикуют танцующих, ободряя свистом «фаворитов» или потешаясь над кем-нибудь. Танцующие и зрители одеты довольно скромно, но с большой претензией на моду, особенно девушки.

— Такое впечатление, что они не развлекаются танцуя, а выполняют какую-то работу, — говорю я.

— Билет на танцы стоит дорого, и взявший его, конечно, не хочет терять ни минуты времени даром, — поясняет Блэк.

В это время недалеко от того места, где мы стоим, останавливается одна пара. Молодой человек в каком-то невероятного покроя спортивном пиджаке перламутрового цвета берет у подбежавшего «боя» две бутылочки «кока-кола». Одной тотчас завладевает его дама, принимаясь пить прямо из горлышка, другую он держит в руке и вынимает бумажник. Пока он достает несколько мелких монет из бокового отделения, я успеваю заметить в бумажнике довольно толстую пачку новеньких долларов. «Спортивный» молодой человек держит бумажник демонстративно открытым, стремясь, чтобы его содержимое было замечено возможно большим числом людей.

Пока я смотрю на эту пару, Блэк говорит мне на ухо:

— Обратите внимание на эти доллары. Вы можете купить почти в каждой лавчонке такой вот новенький бумажник с такой же или еще более толстой пачкой долларов, всего за пятьдесят центов. Доллары имеют только одну сторону и, конечно, деньгами не являются. Эти бумажники покупают, чтобы хоть самому себе казаться богатым, и с наивным расчетом, что и другие также подумают, что вы достаточно зажиточны. Смотрите, как он выворачивает бумажник для всеобщего обозрения и с каким сожалением наконец прячет его. Я уверен, что и покупка «кока-кола» была затеяна им только для того, чтобы вынуть и открыть бумажник. Наивно и глупо, и ведь парень-то, кажется, хороший, если судить по его лицу.

Немного погодя мы выходим из этого веселого «Дансинга ковбоев». Вслед нам несется все та же однообразная музыка и шарканье подошв, как будто работает какая-то неведомая машина: «джи… джи… джи». И даже когда мы пересекаем Уилмингтон, направляясь в Лонг-Бич, в моих ушах еще стоит этот однообразный и размеренный звук, а перед глазами мелькают пары с сосредоточенными лицами и непрерывно, в такт музыке, жующими челюстями.

«Отдать швартовы!»

Седьмого сентября назначен спуск «Коралла» на воду. Все работы закончены. Обойма ахтерштевня надежно, так, по крайней мере, кажется, укреплена, гребной вал приведен в порядок. Винт установлен на место. Подводная часть заново очищена и окрашена ослепительно зеленой краской. Закончена также и покройка парусов.

С утра на тележке возятся рабочие во главе с Джеком, убирая леса и все лишнее, что там находится. Затем начинает работать лебедка, лязгая, медленно ползет толстая цепь, и тележка двигается вниз. Все ближе и ближе вода, вот она касается основания кильблоков под кормой, затопляя палубу площадки. Вот она уже плещет, омывая корпус, подходит к ватерлинии, и наконец легкое движение, натягиваются и сразу ослабевают тали, проведенные на башни, — «Коралл» всплыл.

Еще некоторое время продолжается движение тележки, и наконец отданы тали, «самый малый назад», и «Коралл» выходит на чистую воду, навстречу катеру, который спешит подхватить нас, чтобы развернуть и поставить к стенке. Спуск на воду продолжался один час десять минут.

Нас меняют местами с «Кальмаром», и начинается длительная кропотливая работа по выверке линии гребного вала.

Эту работу делают двое: Джек и пожилой высокий рабочий в потертом комбинезоне, с сильной проседью и большими мозолистыми руками. Иногда к ним присоединяются еще один-два человека. Почти ежедневно заглядывает Джервсон. Остальные работают на тележке около «Кальмара».

Всем нам уже изрядно надоела затянувшаяся стоянка, команда рвется скорее в море. Очень выручает близость «Кальмара» и возможность ходить друг к другу «в гости». Первое время всю команду занимала мысль наладить «товарищеские отношения» между Васькой и небольшой обезьянкой Игнашкой, собственностью и гордостью «Кальмара». Но все попытки знакомства не привели ни к чему. Когда Ваську выносили на палубу, он вырывался и царапался, а Игнашка при виде его поднимал невероятную трескотню и стремился удрать в безопасное место.

Другие развлечения команды проходили вяло. Домино, традиционный морской «козел», всем уже надоело.

Во время одного из таких вечеров Ильинов рассказал, что, когда он сегодня был в большом универсальном магазине, на его глазах была задержана вполне прилично одетая женщина, которая стащила с прилавка какую-то широко рекламируемую дрянь.

Собралась толпа, очень долго составляли протокол, бесчисленные корреспонденты щелкали затворами фотоаппаратов и здесь же интервьюировали задержанную. Странным Ильинову показалось то, что эта «воровка» отнюдь не выглядела удрученной. Наоборот, она все время что-то оживленно говорила, блестя глазами, и, как видно, старалась попасть в поле зрения возможно большего количества объективов. Перед концом этой истории появился кинохроникер, который, с жонглерской ловкостью владея маленьким ручным киноаппаратом, быстро запечатлел на пленку «преступницу», блюстителей порядка, толпу, магазин, полки с товарами, особенно теми, которые явились предметом покушения, а заодно и управляющего, и главного приказчика, и внешний вид здания, в котором помещается магазин, и крупным планом вывеску магазина с указанием названия фирмы, и так далее.

Присутствующий на вечере старший помощник с «Кальмара» Авдеев с улыбкой достает сегодняшнюю газету и, переводя на русский язык, читает:

— «Сегодня в известном универсальном магазине, принадлежащем отлично себя зарекомендовавшей старинной фирме „Сирс энд Робок“, магазины которой имеются во всех городах Соединенных Штатов и отличное качество товаров которых неизменно привлекает бесчисленное множество покупателей…»

Ну, дальше в том же духе, восхваление фирмы, товаров и низких цен, — говорит он и, пропуская полстолбца, читает: — «…произошла кража с прилавка новейшей модели дамской сумочки (патент принадлежит фирме „Сирс энд Робок“), широко известной дамам Соединенных Штатов и зарекомендовавшей себя как самая изящная, недорогая и практичная вещь сезона. Подобные сумочки (патент фирмы „Сирс энд Робок“) широко распространены в самых известных кругах Соединенных Штатов…»

Ну, здесь опять на полстолбца о «величайших» достоинствах этой сумочки, посмотрим дальше. — Авдеев пропускает еще больший кусок столбца и читает: — «…задержанная с поличным миссис Стенлин, в возрасте 28 лет, мать двух детей и супруга врача мистера Джемса Стенлин (282, Калифорния-стрит) при первом допросе ее шерифом мистером Гладсон призналась, что желание обладать замечательной сумочкой было настолько велико, что она не могла устоять и, не имея при себе денег, решилась на кражу. Зоркие глаза старшего приказчика мистера Гоби немедленно обнаружили кражу, и несчастная была задержана. Однако спешим сообщить, что мистер Джемс Стенлин уже полностью уплатил штраф и выкупил причину несчастья — сумочку».

В газете помещен и снимок, на котором изображены мистер и миссис Стенлин, выходящие из полицейского участка со счастливыми улыбками на лице, причем злополучная сумочка уже болтается на руке сияющей миссис Стенлин, — добавляет Авдеев и продолжает: — Каждый крупный магазин, заинтересованный в сбыте того или иного завалявшегося товара, время от времени прибегает к этому избитому номеру. Женщина или женщины, иногда это бывают и мужчины, состоят на службе магазина. Им точно указывается, что и когда они должны «украсть». Соответственно об этом заранее знает и главный приказчик, и приказчик, продающий товары непосредственно в отделе, где произошло хищение. Похититель задерживается. Собирается толпа, щелкают фотоаппаратами репортеры, составляется протокол, даются показания, в газетах печатаются длиннейшие статьи, снабженные фотоснимками. Цель достигнута, внимание публики привлечено к магазину и к завалявшимся товарам. А имя «похитительницы» не имеет никакого значения. Завтра, когда ее «задержат» в другом магазине, она, конечно, назовется другим именем.

В этом фарсе участвуют и полиция, получающая «за беспокойство» от фирмы известное вознаграждение, и корреспонденты газет, также зарабатывающие построчно и от газеты, и от фирмы.

— Вот это здорово, — говорит Ильинов, — а я, признаться, пожалел было ее даже, думал, безработная, да и кто знает, что она там утащила. Ну, а если разговор идет о сумочках, которыми завален весь отдел, то я их видел. Дрянь первосортная: клеенка низкого качества и сделаны совсем неважно.

— Слушаю я, — говорит Решетько, — и как-то даже не верится, а расскажешь дома, так и вовсе не поверят. — Он разводит руками и продолжает: — Представьте себе, что заведующий сельпо, для того чтобы сбыть с рук плохо идущий ситец, договаривается с какой-нибудь колхозницей, что она украдет у него кусок этого ситца и, будучи задержана, скажет, что не могла удержаться при виде такого хорошего ситца. А тут и милиция будет писать липовый протокол, и в газете напечатают статью о краже и о благополучном конце всей истории. Нет, такие вещи у нас лучше и не рассказывать, засмеют и скажут: вконец забрехался.

— Да, чтоб не попасть впросак, ты лучше и не рассказывай об этом, — отзывается Шарыгин и продолжает: — Раз стояли мы в Сиэтле… — И он начинает рассказывать аналогичный случай с «рекламной воровкой», виденный им там.

На одном из вечеров вопросов, на котором присутствовал Блэк, зашел разговор о воздушной рекламе.

В последние дни ежедневно около полудня в небе над центром Лос-Анджелеса регулярно появляются два самолета. Разойдясь в разные стороны, они начинают описывать всевозможные кривые, по временам выпуская длинные, устойчиво держащиеся в воздухе полосы дыма. Из полос образуются буквы, из букв — слова, из слов — фразы. Таким образом рекламируется то дешевая распродажа автомашин, то какие-то «сверхпитательные» консервы, то новый фасон шляп или еще что-нибудь. Вчера, например, рекламировалась новая марка пива.

Вышивая в небе целые фразы, летчики выполняют самые замысловатые и трудные фигуры высшего пилотажа. К тому же они ежеминутно рискуют сломать себе шею или столкнуться в воздухе, когда выписывают две соседние буквы, заканчивая слово. Такая работа требует высокого летного мастерства.

— А много ли получают эти летчики и кто они такие? — спрашивает Олейник.

— Трудно сказать, сколько им платят, — отвечает Блэк, — но, безусловно, немного. А вот откуда они берутся, на этот вопрос я, пожалуй, могу ответить поточнее. Обычно это бывшие военные летчики-истребители, демобилизованные или по инвалидности после ранения, или за так называемые «красные убеждения», то есть попросту за то, что эти люди считают войну величайшим несчастьем для человечества и что с войной нужно бороться, отстаивая дело мира.

Работа их очень тяжела, так как они летают на старых, потрепанных, тоже бывших военных машинах, перегруженных баллонами с дымообразующей смесью.

Как правило, на этой работе они долго не выдерживают. Иногда их увольняют, чаще же всего они погибают.

Однако на их место находятся другие кандидаты. Есть ведь нужно, к тому же часто надо обеспечить еще и семью.

— Скорей бы уж в море, — неожиданно отзывается Рогалев.

— Раньше чем через неделю не выберемся, — уныло произносит Костев, — и идти еще далеко, очень далеко.

* * *

Сегодня, 12 сентября, у нас праздник. Работа по выверке вала закончена, и судно, стоя на месте, проходило швартовые испытания. Все в полном порядке. Завтра мы должны выгрузить балласт — сто тонн песку, затем принять груз — и в море. Настроение у всех приподнятое. На палубе хлопочет Сергеев, что-то проверяя и вытягивая в такелаже, Александр Семенович составляет заявку на продовольствие. Александр Иванович возится с картами. Из радиорубки слышно веселое мурлыканье: Сухетский, напевая вполголоса, проверяет радиоаппаратуру. В машинном отделении механики и мотористы после ухода рабочих приводят все в порядок.

После ужина мы с Мельниковым на машине представителя Амторга едем провожать «Барнаул», который уходит в Сиэтл сегодня вечером. Китобойцы во главе с «Касаткой» ушли еще вчера. «Барнаул» стоит около широкого мола, он уже закончил погрузку и глубоко сел в воду. На молу, рядом с двумя лимонно-желтыми качающимися «слонами», стоит несколько потрепанных легковых автомашин.

У Владимира Петровича гости — русские, живущие в Лос-Анджелесе. Русских насчитывается в этом городе около ста тысяч. В подавляющем большинстве это молокане, староверы и другие переселенцы, бежавшие от царского гнета в период реакции 1907–1909 годов. Есть среди них и приехавшие значительно раньше. Почти все эмигранты хорошо помнят русский язык, их дети, родившиеся и выросшие на американской территории, по-русски говорят уже не совсем чисто, с заметным иностранным акцентом.

Мы идем к «Барнаулу», спускаемся по трапу на его палубу и, пройдя мимо вахтенного матроса, который с улыбкой приветствует нас, направляемся в кают-компанию.

В кают-компании шумно — здесь весь командный состав «Барнаула» и восемь человек гостей. Радиола играет русские народные песни, гости и хозяева оживленно беседуют. Присоединяюсь к разговору, который, конечно, вертится вокруг России. Очень скоро, однако, выясняется, что хотя гости наши говорят о родине, родина в их представлении — это какая-то старинная Россия — Россия помещиков и купцов, жандармов и чиновников, Россия, в которой прошли их детство и юность. Но, несмотря на эту разницу в представлениях, оживленная беседа не прекращается.

Гости — пожилые, даже старые люди; шестеро из них — женщины, двое мужчин. Одеты скромно. Напротив меня сидит Пелагея Игнатьевна Панкратова. Ей, вероятно, около шестидесяти лет. Доброе открытое широкое русское лицо. Чуть вздернутый нос, светло-серые, уже поблекшие глаза, седые волосы аккуратно зачесаны и покрыты черным полушалком. Говорит она мягко и немного певуче. Сколько таких женщин можно встретить у нас в трамвае, на улице, в вагоне метро! Рядом с ней сидит ее муж, плотный кряжистый старик. Он где-то работает столяром. Типичное лицо русского пожилого мастерового с этакой хитринкой в глазах. Он мало говорит, только изредка густым басом поддакивает жене.

Немного дальше, рядом со вторым помощником капитана «Барнаула», единственной у нас девушкой-командиром Женей Танбаум, сидит «миссис Власова», маленькая, круглая старушка, тоже в черном полушалке. Она что-то оживленно говорит Жене, поминутно называя ее «доченькой» и удивляясь, как это она не побоялась выбрать профессию моряка.

Темнеет, гости прощаются, желая нам счастливого пути, и просят передать привет родине. Прощаемся и мы с Владимиром Петровичем и со всеми товарищами с «Барнаула», спутниками по долгому плаванию. На борт «Барнаула» поднимается лоцман, с мостика звенит машинный телеграф: «Машине приготовиться». Мы выходим на стенку мола.

Отданы швартовы, вспыхивают бортовые и топовые огни. Под кормой «Барнаула» вспенивается вода, и он медленно отделяется от стенки.

— До встречи по ту сторону океана! — кричит в рупор Владимир Петрович.

— Удачи и хороших погод! — отвечаем мы, стараясь быть услышанными.

«Барнаул» совсем растворяется в темноте ночи, и только огонь на корме медленно удаляется от нас. Около выходных ворот «Барнаул» делает поворот, на короткий промежуток времени показав зеленый огонь правого борта, и скрывается за молом.

Гости уже разъехались, и мы молча усаживаемся в машину. Всякая разлука с соотечественниками далеко за рубежом нашей страны всегда тяжела, а тут ушли в ночь спутники, шедшие с нами от самой Лиепаи, с которыми мы делили вместе и горе и радости длинного пути.

* * *

Утром 13 сентября к борту «Коралла» подъезжает автокран, и начинается выгрузка балласта. Вся команда для ускорения работ принимает в них деятельное участие.

Уже на следующий день к полудню выгрузка балласта закончена, и теперь матросы заняты на подготовке обоих трюмов к приему груза. Вот-вот должен появиться лоцман и отвести нас на место, где будет производиться погрузка.

На борт судна заходит Джервсон. Он энергично трясет мне руку, желая счастливого пути, и быстро удаляется. Он весел и оживлен; его «фирма» проснулась от летаргии и имеет работу — одно судно закончено, второе стоит на тележке. Из России идет еще несколько таких же судов, и, может быть, работа будет.

Не успевает Джервсон сойти на берег, как на канале, вспарывая носом его мутную, грязную воду, показывается катер под лоцманским флагом.

В обратном порядке проплывают мимо нас молчаливые захламленные верфи, пустые громадные склады, сваи с сонными большими чайками на них, пальмы, разводной мост и вот, круто повернув влево, «Коралл» двигается к широкому молу. Там мы должны принимать груз.

Немного левее предназначенного для нас места, в углу гавани, возвышаются три высокие стройные мачты парусного корабля с многочисленными рядами рей. На правом ноке фока-рея висит человеческая фигура в красной куртке со скрученными за спину руками. «Королева океана», — мелькает догадка, и, подойдя к лоцману, я спрашиваю, что это такое. Он равнодушно оборачивается и, продолжая чавкать резинкой, спокойно говорит:

— Клипер Голливуда «Королева океана» в перерывах между съемками используется как музей для показа быта времен парусных плаваний. Чучело повешенного изображает английского матроса. — И он, отвернувшись, вглядывается в то место у стенки мола, к которому должен стать «Коралл».

Мысленно даю себе слово обязательно побывать на клипере и поворачиваюсь в сторону приближающегося мола.

Здесь мы должны принять 180 тонн компрессорного масла в бочках, после чего «Коралл» должен идти в Сан-Франциско и догружаться там. В Сан-Франциско мы будем принимать около 80 тонн сизальского троса в бухтах, «Кальмар» же примет полный груз компрессорного масла здесь и прямо отсюда пойдет на Гавайские острова и далее через Иокогаму во Владивосток.

Ровно в восемь часов следующего утра погрузка действительно начинается. Мы к ней уже приготовились: трюмы открыты и вычищены. Появляется неизменный автокран и целый ряд маленьких электротележек вроде тех, на которых на наших вокзалах перевозят почту и багаж. Около штабелей с бочками становится второй автокран. Раскатка и крепление бочек в трюмах производится вручную целой бригадой грузчиков. Несмотря на сравнительно высокую механизацию работ, грузят довольно медленно, и к исходу дня погруженными оказываются всего немногим более ста тонн. Такие темпы совершенно непонятны, но сделать ничего невозможно и приходится довольствоваться тем, что есть.

По окончании рабочего дня мы с Григорием Федоровичем направляемся к месту стоянки «Королевы океана». Но, к нашему сожалению, посетителей на судно не пускают ввиду какого-то ремонта и переделок, которые должны быть закончены через два-три дня, как объясняет нам вахтенный матрос. Попытка вызвать капитана также не имеет успеха: капитан живет на берегу и на судне бывает редко, только во время съемок. Его старший помощник также живет на берегу. Нам приходится довольствоваться только внешним осмотром корпуса и верхней палубы, на которую, узнав, что мы моряки с русской шхуны, нас пускает вахтенный.

«Королева океана» — очень старый, но замечательно построенный клипер, один из настоящих «наездников циклонов». Когда-то он был, вероятно, очень хорошим ходоком, и не один десяток тысяч миль отсчитал его лаг. Сейчас он очень дряхл и, кроме того, имеет массу бутафорских наделок, при помощи которых старались добиться его сходства с корсарским судном: вдоль бортов укреплены абордажные сетки, в самих бортах проделаны отверстия — порты, около которых стоят «старинные пушки», сделанные из дерева, но довольно точно имитирующие медь и чугун. Возле мачт прикреплено различное абордажное оружие: крючья, топоры, тесаки. Все также бутафорское. Чучело английского матроса, висящее на правом ноке фока-рея, сделано довольно удачно. Особенно хорошо исполнено искаженное судорогой лицо повешенного. Григорий Федорович даже сплевывает за борт.

— Тьфу! И нужно же делать такую пакость, теперь еще ночью будет сниться.

Интересного на палубе больше ничего нет, и мы, разочарованные, выходим на стенку и идем вдоль борта клипера. Около носовой фигуры, укрепленной под бушпритом и представляющей собой поясное изображение обнаженной женщины, с развевающимися по ветру длинными волосами, приложившей правую руку козырьком к глазам и внимательно вглядывающейся вперед, мы останавливаемся. Удивительная гармоничность фигуры, ее стремление вперед, волосы, откинутые ветром, — все это дело рук какого-то старинного мастера, действительно пытавшегося создать изображение королевы океана. Фигура сделана из бронзы и сильно потускнела. Местами она густо покрыта, как лишаями, зелеными пятнами. Но даже в таком запущенном виде она прекрасна.

Еще раз окидываем взглядом высокие стройные мачты, окутанные паутиной снастей, и направляемся к себе на «Коралл».

В течение всего следующего дня погрузка продолжается.

Наконец к восемнадцати часам приняты последние бочки компрессорного масла. Погрузка закончена. Завтра, 17 сентября, мы наконец выходим в море. Короткий заход в Сан-Франциско — и курсом через Гавайские острова к берегам Родины. Настроение у команды приподнятое.

Около 11 часов следующего дня на борт «Коралла» поднимается высокий, сухощавый, загорелый мужчина в большой морской фуражке, с маленьким чемоданчиком в руке. Это девиатор, который будет производить уничтожение и определение остаточной девиации на «Коралле». Эта работа сейчас необходима, так как «Коралл» принял на борт большое количество железных бочек с маслом. Сидящие у нас в кают-компании капитан Блэк и Петров с женой долго прощаются и оба высказывают уверенность о встрече на нашей земле. Ровно и четко начинает работать двигатель, и провожающие выходят на стенку. Одновременно с ними на стенку выпрыгивают несколько рабочих, вчерашних грузчиков, которые прощались с командой. На них косится стоящий неподалеку полисмен.

— Отдать швартовы! Малый вперед! Полборта вправо. — И «Коралл», отделившись от стенки, направляется к выходу в аванпорт.

Аванпорт пустынен, военные суда, наводнявшие его в день нашего прихода сюда, отсутствуют, и мы, по указанию девиатора ложась на различные курсы, пересекаем створы.

Через полтора часа, закончив все работы, подходим вновь к воротам гавани и сдаем девиатора на подошедший катер. Он сухо прощается и, только подав руку для рукопожатия, поднимает глаза. Глаза у него, выглядывающие из-под густых бровей цвета ржи, оказываются неожиданно добрыми и мягкими, с тем оттенком скрытого юмора, который бывает у хороших, умных и несколько философски настроенных людей.

— Удачного рейса, капитан, — говорит он, — попутных ветров до самых берегов вашей страны. Привет!..

И снова глаза скрываются за морщинистыми веками, он холодно приподнимает фуражку и спускается в катер.

— Право на борт!.. Полный вперед!.. Так держать!

Пересекаем аванпорт, минуем оградительные волноломы и выходим в море.

Скрывается за кормой высокий белый маяк у входа в порт Сан-Педро, справа — высокий, покрытый зелеными кустарниками и лесом мыс, о который разбиваются валы тяжелой мертвой зыби. Ветра под прикрытием высокого берега почти не чувствуется, и поверхность моря гладка. Но вот пройден высокий мыс, справа залив Санта-Моника, на побережье которого белеют вдалеке строения курортов. Они очень далеко, и рассмотреть их трудно. Слева в легкой дымке на горизонте чуть угадываются очертания островов Санта-Барбара и Сан-Николас.

Миновав мыс Дьюм, которым заканчивается залив Санта-Моника, и пройдя немного вдоль гористого, покрытого зеленым кустарником берега, входим в узкий проход, образуемый берегом и тремя остроконечными скалами — островками Анакапа. Отсюда начинается пролив Санта-Барбара между берегом Калифорнии и тремя довольно большими островами: Санта-Крус, Санта-Роса и Сан-Мигель. Пролив широк, и никаких опасностей в нем нет. Миновав узкость у скал Анакапа, «Коралл» направляется к выходному из пролива мысу Консепшен, за которым уже лежит открытый океан. Теперь можно спокойно любоваться окружающими берегами. Справа от нас тянется берег, покрытый зеленью и невысокими горами. Скоплением плохо видимых из-за дальности расстояния домов проплывают на нем небольшие городишки: Санта-Барбара и Вентура. Острова слева, разделенные узкими проливами, как стеной, отделяют пролив от океана. Они высоки, гористы и тоже покрыты зеленью. Наконец пройден мыс Консепшен, и «Коралл», склонясь вправо, выходит в океан.

Крупная мертвая зыбь покрывает холмами его серо-синюю поверхность. Легкая дымка висит над горизонтом. Навстречу нам с севера тянет прохладой.

Начат очередной переход нашего длинного пути…

Город «Золотых ворот»

Рассвет 20 сентября — серый и мглистый. Гладкая вода, вздымаемая пологой мертвой зыбью, только местами подернута густой рябью. Сыро и холодно. Впереди нас медленно дрейфует изящная двухмачтовая яхта с поставленными парусами. Когда на нее налетает пятно ряби, она чуть кренится и двигается вперед, но порыв ветра проходит, и она снова выпрямляется и неподвижно застывает на гладкой поверхности, медленно раскачиваясь в такт зыби. На борту яхты вдруг вспыхивает и сейчас же гаснет белый огонь. Теперь все понятно, это лоцманское судно, и мы подворачиваем к нему. Переход Лос-Анджелес — Сан-Франциско подходит к концу. Мы у входа в бухту Сан-Франциско. За кормой осталось 365 миль, пройденных под мотором против встречного холодного течения при преобладании маловетрия или при легких встречных ветрах. Скучный, ничем не примечательный короткий пробег. Берег справа от нас тонет в густом утреннем тумане.

Между нами и лоцманской яхтой качается большой красный буй. Это начальный буй входного фарватера в бухту.

Поравнявшись с буем, стопорим машину. На лоцманской яхте начинает стрелять мотор, и она, не спуская парусов, приближается к нам, разворачиваясь так, чтобы пройти вплотную по нашему левому борту. Мне этот маневр не нравится, но на яхте неплохой рулевой, и, пройдя в расстоянии около полуметра от нас, яхта режет нам нос и снова ложится в дрейф. По нашей палубе, направляясь к корме, уже идет лоцман, перескочивший к нам с яхты.

Лоцман, пожилой мужчина среднего роста с грубым обветренным лицом, здоровается и спрашивает название судна. Получив ответ, что советская шхуна называется «Коралл», он удовлетворенно говорит:

— Все правильно. В гавань Ричмонд. Нас уже предупредили, — и просит дать ход.

«Коралл» разворачивается и направляется в сторону невидимого берега. Один за другим из тумана показываются фарватерные буи, и мы, следуя вдоль них, идем вперед.

По мере приближения к берегу начинают смутно вырисовываться очертания входных мысов пролива «Золотых ворот». Высоко над проливом возникает четкая прямая линия знаменитого подвесного моста, переброшенного через пролив с мыса Лайм-Пойнт непосредственно в город. Мост кажется тонким, узким и хрупким, однако это не мешает ему пропускать по нескольку рядов автомашин в обе стороны. Две огромные колонны поддерживают это колоссальное подвесное сооружение на тросах по 80 сантиметров в диаметре.

Длина подвесного пролета, под которым проходят суда, 1,3 километра при высоте над уровнем воды в 73,2 метра. Общая длина моста 2,8 километра.

Навстречу нам из-под моста идет какой-то, как нам кажется, крохотный пароходишко. Однако когда он равняется с нами, то оказывается, что он раза в четыре больше «Коралла».

Уже совсем светло, и солнечные лучи освещают мост, когда мы проходим под ним. Справа, сразу за мостом, начинаются бесконечные доки и пристани Сан-Франциско, за ними, еще подернутые предутренней мглой, возвышаются силуэты небоскребов. Бухта впереди курится легким, чуть розоватым туманом, и противоположный берег совершенно скрывается в нем. Напротив входа лежат Окленд и Беркли — пригороды Сан-Франциско. Левее их, почти у входа в бухту Сан-Пабло, расположен Ричмонд.

Когда мы равняемся с крайними пристанями Сан-Франциско, от них отделяется большой мощный буксир, и лоцман просит застопорить машину. На мой вопрос, в чем дело, он говорит, что в районе входа в бухту Сан-Пабло очень сильные течения и без буксира вести шхуну он не рискует. Буксир сближается, швартуется к нашему правому борту и ведет нас в глубь бухты. Вскоре мы вступаем в обставленный буями канал и, войдя в узкую длинную гавань, швартуемся к стенке напротив большого складского помещения.

Первыми на борт поднимаются полицейские, которые на этот раз довольно бегло проверяют списки команды, очевидно руководствуясь соображением, что вышли мы из американского порта и шли все время вдоль американского побережья.

Погрузка должна начаться сейчас же и, как сообщает сотрудник Амторга, встречающий нас, всего нужно принять сорок тонн сизальского троса.

Едва успеваем открыть трюмы, как из широких, словно в товарном вагоне, откатывающихся в сторону ворот склада начинают выезжать электротележки, груженные бухтами сизальского троса. Очевидно, нас уже здесь действительно ждали. Однако этим механизация погрузки и заканчивается. Дальнейшее делается только вручную. По двум толстым доскам бухты вручную скатываются на палубу, которая ниже стенки, и затем также по двум доскам спускаются в трюм, где укладываются поверх бочек.

На машине агентства с сотрудником Амторга направляюсь в Сан-Франциско оформить документы на груз.

Машина быстро несется между рядами складов, небольших контор с толпящимися около них кучками безработных докеров и моряков, таких же худых и в такой же потрепанной одежде, как и у тех, которых мы видели в Плимуте. В порту удивительно тихо. Редко, очень редко где видны работающие люди; в большинстве склады заперты, и только группы людей у контор напоминают, что мы находимся в не совсем еще мертвом городе. Но вот кончаются склады и конторы, машина вылетает на шоссе, огибающее бухту.

Справа вдоль берега тянется широкая полоса обнаженного отливом морского дна, от которой доносится резкий, терпкий запах йода и гниющих водорослей. Слева холмы, покрытые постройками, с кое-где разбросанными среди них островками зелени. В быстрой последовательности мелькают Олбани, Беркли, Эмеривилл. За ними должен находиться Окленд. Далеко впереди, там, где дома сгущаются и растут в высоту, видна гигантская арка громадного моста, перекинутого с берега на высокий скалистый остров Иерба-Буэна, торчащий посреди бухты, и с него дальше на противоположный берег, туда, где синеют в дымке небоскребы Сан-Франциско. По сторонам шоссе мелькают щиты с рекламами. В их крикливой пестроте совершенно теряются немногочисленные скромные дорожные знаки.

Шоссе извивается, постепенно поднимаясь все выше и выше. Наконец пологий поворот вправо — и мы уже мчимся по мосту, который почти ничем не отличается от шоссе. Такая же балюстрада из желто-серого камня ограждает его по сторонам, как ограждала и шоссе на подъеме. Мы едем по крайней дорожке вдоль балюстрады, далеко внизу за ней расстилается водная гладь бухты. Дальний ее берег тонет в дымке, и пароход на воде кажется игрушечным. Общая длина этого моста 12,3 километра, включая остров Иерба-Буэна. Наверху, где мы едем, разрешено движение только легковым машинам, грузовые машины, велосипедисты и пешеходы пользуются нижним этажом моста. Незаметно достигаем острова, о котором говорит только внезапно выросшая справа серо-желтая стена скалы, затем ныряем в короткий, тоже двухэтажный, туннель, и снова только балюстрада отделяет нас от бесконечного воздушного пространства. Мост начинает заметно понижаться, и навстречу летят теперь уже ясно различимые дома Сан-Франциско. Первое впечатление от них довольно неважное — это закопченные, кирпичные, высоченные склады, портовые конторы, какие-то фабрики. Внизу исчезает вода, и мы теперь несемся над пристанями, складами, пароходами, кранами. Но вот мост кончается — и мы уже на улице города. Поворот, скорость снижается, и мы едем по лабиринту припортовых улиц, окруженных какими-то конторами, складами, магазинами, неизменными бензоколонками и рекламными щитами.

Несмотря на то что все бумаги на груз уже оформлены, оказывается, требуется все-таки заехать еще в одно учреждение получить разрешение на заход в Гонолулу.

Расстояние небольшое, и через несколько поворотов мы выходим из машины перед колоссальным, этажей в сорок, зданием.

Кабинка лифта быстро несется наверх, мягко пощелкивая на площадках этажей. Нам нужно на двадцать шестой этаж, и мы усаживаемся на диванчик, в один голос выражая надежду, что оформление пройдет быстро.

Получение разрешения занимает действительно очень мало времени. Молодой франтоватый офицер корпуса морской пехоты, с безукоризненным пробором на голове, попутно интересуется численностью экипажа, национальным составом, типом судна, годом его постройки, мощностью двигателя и так далее. Затем, оставшись удовлетворенным, он вручает нам разрешение на заход в Гонолулу и провожает до лифта.

Сделав небольшой круг по городу, направляемся в Ричмонд. Город с его толпами народа на улицах, множеством машин и полупустых магазинов мало чем отличается от Лонг-Бича и прочих американских портовых городов. Здесь только людей больше и больше громадных утюгов-небоскребов. Также пестра толпа прохожих, в которой преобладают скромные, поношенные костюмы и усталые, покрытые преждевременными морщинами лица. Рядом с изящными автомобилями последних моделей двигаются старинные ковчеги, ободранные и обшарпанные. И рекламы, везде рекламы…

Минуем город, и вот мы уже на мосту.

С высоты моста еще раз окидываю взглядом всю громадную бухту Сан-Франциско. Только две бухты на земном шаре могут спорить с бухтой Сан-Франциско в отношении укрытости, удобства и безопасности. Первая — это Авачинская губа на Камчатке, на берегу которой расположен административный и культурный центр Камчатки и ее важнейший порт — Петропавловск. Вторая соперница Сан-Франциско — бухта Рио-де-Жанейро в Бразилии.

Мелькает туннель на островке, и навстречу быстро летят дома Окленда. Они мало чем отличаются от домов Сан-Франциско. Такие же краснокирпичные здания контор, складов и фабрик, так же по берегу они густо окаймлены бесконечными пристанями со складами и кранами, и так же, как в Сан-Франциско, здесь мало пароходов, возле которых кипит работа.

Тихо и пустынно в порту Окленд. Только вдалеке, в одной из гаваней, стоит около десятка пароходов. Вглядываюсь — трубы пароходов наглухо закрыты брезентом. Это «кладбище кораблей». Для этих пароходов нет работы, и они медленно ржавеют, доживая свой век.

Машина поворачивает влево по шоссе, и после короткого пробега мы уже лавируем между складами портового района Ричмонда. Сделав еще один крутой поворот, выезжаем на стенку, около которой возвышаются высокие мачты «Коралла». Погрузка сизальского троса подходит к концу. Сейчас только 16 часов, и к наступлению темноты, вероятно, все будет закончено. Завтра с утра пополним запас топлива, наполним цистерны водой и можно будет выходить в море.

* * *

Двадцать первого сентября около 14 часов закончена приемка топлива и воды. Напротив «Коралла» на стенке стоит машина шипчандлера, доставившая нам мешки с мукой, крупой и овощами, ящики с фруктами, свертки с мясом и рыбой и большие куски льда.

Подготовка закончена. Около 40 бухт сизальского троса не вошли в трюмы и прочно закреплены на люке второго трюма. Группами возвращаются увольнявшиеся на берег, и когда около 16 часов в гавань входит буксир с лоцманом, мы готовы к выходу.

«Коралл», ведомый буксиром, медленно отделяется от стенки и выходит из гавани.

На баке мелодично звенят склянки, 16 часов; еще пять минут, и буксир, отдав концы, отворачивает в сторону. Ровно работает двигатель, и «Коралл» начинает свой новый переход до Гавайских островов.

Придерживаясь северного берега бухты, идем к «Золотым воротам». Навстречу то и дело попадаются спортивные моторные катера и бесчисленные яхты самых различных размеров. Многие из них сближаются с нами и некоторое время идут рядом. Приветственно машут нам платками и шарфами катающиеся юноши и девушки.

Минуем мыс Блафр на полуострове Тайберон и вступаем в узкий пролив Раккун между полуостровом и лесистым островом Энджел. На острове сквозь зелень деревьев виднеются белые виллы. У воды небольшая пристань и несколько яхт.

За мысом Блафр открывается живописный, полный яхт и шверботов залив Ричардсон. А слева, впереди, из-за отступающего назад острова Энджел, вырисовываются по ту сторону пролива небоскребы Сан-Франциско, окаймленные многочисленными пристанями и подернутые серо-фиолетовой дымкой.

Этот громадный город, выросший за последние сто лет, город королей доллара, — самый большой порт Соединенных Штатов на побережье Тихого океана.

В 1776 году испанские монахи ордена Святого Франциска основали на берегах глубокой и удобной бухты небольшое поселение Иерба-Буэна, чтобы «проповедовать христианство» среди «диких» индейцев, а вернее, захватывать и эксплуатировать богатые земли. В 1778 году испанец Моррель, по достоинству оценив великолепную бухту, заложил крепость Сан-Франциско на берегу пролива, соединяющего ее с океаном. Испания, некогда великая морская держава, старея и сходя с мировой арены, очень спешила. На просторах «Южного моря» у Васко Нуньес де Бальбоа еще не было конкурентов, и алчные мореходы, выполняя приказ его католического величества, стремились овладеть побережьем от мыса Горн до холодного Берингова моря. Достигнув Аляски, они наносили на карты проливы, бухты и берега, уже давно открытые русскими мореходами. Но мало было пройти вдоль берегов, нужно было еще захватить и удержать их. Сил не хватало, и крепость Сан-Франциско осталась крайней северной точкой, до которой удалось распространить власть испанской Короны. Севернее лежали земли, оставшиеся во владении индейских племен.

Более семидесяти лет поселок Иерба-Буэна и крепость Сан-Франциско принадлежали Мексике, вместе с ней отделившись от Испании. После отторжения от Мексики всей территории штата Калифорния поселок в 1847 году был назван по имени крепости — Сан-Франциско, причем жителей здесь было всего 459 человек.

С тех пор прошло ровно сто лет. Сейчас площадь города занимает 109 квадратных километров, население вместе с Оклендом далеко перевалило за два миллиона человек.

Но вот мы выходим из-под прикрытия высокого берега, и ослепительный поток лучей опускающегося к горизонту солнца через «Золотые ворота» устремляется нам навстречу. Ровной черной полосой и кружевами ферм четко рисуется на золотящемся небе мост через пролив. Золотые руки делали это сооружение, золотые головы создавали его проект.

Медленно проплывает над нашими головами на огромной высоте мост. Впереди широкий, безбрежный Великий, или Тихий, океан. Много-много тысяч миль катит он свободно свои могучие волны, и далеко-далеко, до самых берегов Азиатского материка нет никаких преград на их пути.

Берег справа постепенно уходит вдаль, до самого мыса Рейес, чуть видного на горизонте. Здесь, на этом берегу, в непосредственной близости от входа в бухту Сан-Франциско, было основано в 1812 году поселение Российско-Американской компании, форт Росс. Главный правитель Российско-Американской компании Александр Андреевич Баранов, живший в городе Ново-Архангельске на острове Ситха, послал своего ближайшего помощника Кускова выбрать место для нового поселения и попытаться завязать торговлю с владениями испанского короля, тем самым возобновив попытку спутника Крузенштерна — Резанова, не совсем удачно предпринятую им в 1806 году.

Тогда первое русское судно, посетившее Сан-Франциско — «Юнона», хотя и доставило из Калифорнии на Аляску полный груз продуктов, регулярной торговли не открыло. Аляска крайне нуждалась в продуктах сельского хозяйства, которыми изобиловала Калифорния, но испанцы не решились завязать с русскими регулярную торговлю. Американцы запугали их тем, что якобы русские агрессивно настроены относительно владений Испании. Таким образом, поселение-форт Росс, по мысли Баранова, должно было стать сельскохозяйственной базой прочих поселений Российско-Американской компании.

Торговля с испанцами шла плохо. Испанцы держались настороженно. Беспокоили потомков завоевателей Мексики и нескрываемые симпатии индейского населения к русским поселенцам.

Политика испанцев в отношении индейцев, основанная на расовой дискриминации, выступала резким контрастом рядом с политикой населения форта Росс. Это также использовали американцы для того, чтобы еще больше настраивать испанцев против русских.

В 1813 году в устье реки Колумбии организуется американская Колумбийская компания, вбившая клин между русскими владениями на Аляске и в Калифорнии. Главной целью вновь организованной компании было помешать распространению русского влияния в Калифорнии. В 1816 году в результате происков тех же американских дельцов Баранов, отдавший всю свою жизнь делу развития русских владений в Америке, был смещен. Наконец, в 1840 году форт Росс со всеми сооружениями и прилегающими к нему землями был продан швейцарскому авантюристу капитану Суттеру, перешедшему в мексиканское подданство. После ухода русских из Калифорнии сюда пришли американцы, изгнавшие отсюда испанцев и мексиканцев.

Сейчас от форта Росс остались только палисад и церковь, сильно поврежденные землетрясением 1906 года. В бинокль обшариваю окрестные бухточки. Где здесь остатки форта Росс? На каком мысу, над деревянным палисадом укреплений, развевался русский флаг? Не найдя ничего, я опускаю бинокль и поворачиваюсь к другому борту. Слева, прямо на юг, тянется застроенный виллами, курзалами и другими увеселительными заведениями «Океанский пляж» — место отдыха и купаний жителей Сан-Франциско. Смотрю вперед — туда, где расстилается позолоченная солнцем необозримая гладь океана.

Один за другим остаются позади буи фарватера, и впереди уже виднеется силуэт лоцманской яхты. Сейчас она не лежит беспомощно в дрейфе, свежий северо-восточный ветер свистит в наших снастях, и лоцманская яхта лавирует против ветра, удерживая свое место около подходного буя. Когда мы приближаемся к ней и стопорим машину, яхта ложится в дрейф и спускает шлюпку. Лоцман прощается, желая удачи и спокойного плавания, и «Коралл», поставив все паруса, устремляется вперед вслед за опускающимся все ниже и ниже солнцем.

Среди океанских просторов

В предвечерней дымке тонут, скрываясь за кормой, белые вершины Сьерра-Невады, берега «Солнечной Калифорнии». Передо мной огромная богатая страна, в течение многих тысячелетий являвшаяся колыбелью ныне почти истребленных краснокожих народов, смелых охотников, твердых и мужественных людей.

Берег совершенно скрывается в дымке. Чуть накренясь, под всеми парусами, «Коралл» быстро рассекает темно-зеленую воду. Заходящее солнце, опускаясь за ровную чистую линию горизонта, пронизывает золотистым светом гребни небольших волн, гонимых пятибалльным ветром, и окрашивает в оранжевый цвет крылья нескольких чаек, парящих над нами.

Немного правее нас, направляясь в океан, идет небольшая яхточка типа швербота. Она легка на ходу и быстро нагоняет нашу тяжело груженную шхуну. Несколько мужских фигур в клеенчатых желто-коричневых плащах, сидя на наветренном борту, смотрят в нашу сторону. Вскоре яхта обгоняет нас, направляясь в океан, очевидно, это одна из тех яхт, на которых время от времени яхтсмены выходят в океан, чтобы получить право на зачисление в яхт-клуб Сан-Франциско.

Яхт-клуб Сан-Франциско стоит того, чтобы о нем рассказать особо. Это богатое привилегированное учреждение, имеющее свои пристани, здания и т. д. Правила приема в яхт-клуб на первый взгляд довольно просты. Но это только на первый взгляд. Один из пунктов решает все. Пункт этот гласит: членом яхт-клуба может быть тот, кто на своей яхте дойдет до Гавайских островов.

Казалось бы, в этом нет ничего особенного. Построй небольшую, но прочную яхту, сходи на Гавайи, и все в порядке. Но оказывается, что это не так просто. До Гавайских островов более двух тысяч миль, и нужно, следовательно, построить достаточно мореходное судно и обеспечить его всем необходимым на такой переход. Уже только для этого нужно много долларов. Но это еще не все. Течение и постоянные ветры имеют направление от Сан-Франциско к Гавайским островам, и яхта, сравнительно легко достигающая цели своего путешествия, вернуться без посторонней помощи не может. На обратный путь ей потребовалось бы от двух до трех месяцев, так как все время нужно лавировать против ветра и течения. А это практически невозможно, так как маленькая яхточка не может вместить запасы продовольствия и пресной воды на такое длительное плавание. А буксировка яхты от Гавайских островов до Сан-Франциско или перевозка ее на палубе парохода стоят очень дорого и доступны, конечно, только для очень богатых яхтсменов. Это и определяет состав членов яхт-клуба Сан-Франциско, доступ в который, таким образом, чрезвычайно ограничен.

Правда, в Сан-Франциско есть яхт-клубы, куда доступ значительно легче.

Солнце опускается за ровную чистую линию горизонта, и в наступающей темноте ярко вспыхивают огоньки звезд. Наступает первая ночь «пути домой», как называет переход через океан команда. Несмотря на то, что команда устала за день, на втором трюме, на покрытых брезентом и прочно укрепленных бухтах сизальского троса, весело и людно. Звенит мандолина, мягко рокочет, аккомпанируя ей, гитара, раздаются смех и шутки. Вот чей-то голос запевает:

Ревела буря, дождь шумел…

— и сразу несколько голосов подхватывают песню:

Во мраке молния сверкала,

И беспрерывно гром гремел…

А кругом расстилается безбрежная, бесконечная даль самого большого на земном шаре Тихого океана.

Своим названием он обязан знаменитому мореплавателю Фернандо Магеллану, который в поисках пути в Индию в 1520 году обогнул Америку с юга и впервые пересек Тихий океан. В продолжение большей части своего пути до Филиппинских островов экспедиция Магеллана шла пассатами при устойчивой тихой погоде. Это и послужило для Магеллана основанием назвать океан «Тихим». Однако на просторах этого «тихого» океана к северу и югу от полосы пассатов бушуют страшнейшие штормы, и даже самую область пассатов, вблизи от Азиатского материка, пересекают ураганы, достигающие исключительной силы и носящие местное название тайфунов.

От берегов Родины нас отделяет еще более семи тысяч миль, но это уже океан, омывающий родные берега, и поэтому команда весело смотрит вперед. Мы идем домой — это главное, и это доминирует над всем в нашем сознании.

Двадцать второго сентября, около 16 часов, уточнив свое место, поворачиваем градусов на 20 на юг, стремясь скорее достичь зоны пассатов, для того чтобы полностью использовать их силу.

Вместе с нами поворачивают на юг и семь больших серо-коричневых чаек-фрегатов. Со вчерашнего дня они совместно с нами пересекают океан. Фрегаты, распластавшись в воздухе, или парят у нас за кормой, или далеко улетают вперед и там — за горизонтом — садятся на воду. Кажется, что наши спутники покинули нас. Однако немного погодя далеко по курсу на воде видны какие-то темные комочки. А когда шхуна подходит ближе, громадные, красивые в своем свободном движении птицы расправляют могучие метровые крылья, делают разбег, пеня воду лапами, и отделяются от воды. И вскоре все семь фрегатов бесшумно рассекают воздух, то неподвижно паря в нем, то молниеносно скользя над самой водой, почти касаясь гребней и точно следуя в своем полете изгибам всхолмленной ветром поверхности моря. На ночь они исчезают, но около 10 часов утра появляются снова. Теперь они вместе с нами повернули в пассаты.

Команда быстро привыкает к своим спутникам и уже называет их своим «воздушным конвоем». Когда «конвой» залетает особенно далеко вперед и поджидает нас, сидя на воде и отдыхая, команда, с рассвета до темноты занятая на палубе пошивкой новых парусов, начинает беспокоиться. И когда птицы появляются вновь, улыбки озаряют усталые лица.

— «Конвой» произвел глубокую разведку пути впереди, — смеется Гаврилов, — честное слово, приятно идти, когда знаешь, что водный район по курсу внимательно исследован семью парами глаз.

Да каких глаз! Фрегат высоко парит в воздухе, но вот неуловимое движение длинных, узких, как ножи, крыльев, и он камнем падает вниз, чуть касается воды и снова взмывает высоко вверх, сделав глотательное движение. Маленькая рыбка, замеченная с большой высоты, поймана — и фрегат позавтракал. Чтобы «конвой» не отстал, команда подкармливает его, бросая за борт куски хлеба, не обращая внимания на ворчание Быкова, заявляющего, что он не обязан выпекать хлеб для пернатого населения всего Тихого океана.

— А если появится еще акула, — ворчит он, — что ж, вы будете ей целыми буханками хлеб кидать, а я все пеки, и помощников нет.

— Если появится акула, мы тебя целиком вместо буханки бросим, — отвечает Рогалев, — на что нам кок, которому куска хлеба для морской птицы жалко. Да и что это за хлеб? Бросаешь его, а сам краснеешь, перед птицей совестно.

Быков пытается обидеться за незаслуженный намек на низкое качество хлеба, заявляя, что лучше бросить такого пустомелю, как Рогалев. Но у того сейчас же находятся союзники, и, безнадежно махнув рукой, Быков уходит на камбуз. Ему, конечно, не жаль хлеба, и он сам потихоньку весьма щедро прикармливает крылатых «конвоиров», но поворчать при виде выбрасываемого за борт хлеба он считает своей обязанностью.

На третий день фрегаты послужили причиной внеочередного вечера вопросов и ответов.

Когда команда, свободная от несения вахт, как обычно, перед сном собралась на втором трюме и в вечерней темноте раздавались смех и шутки, я, закончив определение места судна по высоте звезд, зачем-то спустился на палубу.

— Борис Дмитриевич! — окликнул меня Буйвал. — Здесь имеется несколько разных мнений относительно привычек и жизни наших воздушных «конвоиров», я в этом не сведущ, прошу вашей помощи.

Через минуту я уже наверху, на штабеле бухт сизальского троса рассказываю все, что знаю о жизни чаек.

Незаметно разговор переходит на другие темы. Вспоминаем последний порт, в котором мы были, — Сан-Франциско.

— Много непонятного в жизни и привычках американцев, — говорит неожиданно Решетько.

— Ты бы лучше рассказал, как ты «непонятное» в Сан-Франциско на улице смотрел, — насмешливо произносит Гаврилов.

— Расскажи-ка, Дмитрий, расскажи, — подхватывает Пажинский.

— Ну что пристали, — недовольно отзывается Решетько, — и расскажу.

Сбиваясь и сердито отмахиваясь от товарищей, Решетько рассказывает, как, идя по улице, он заинтересовался небольшим ярко-красным железным шкафчиком, очень похожим на автомат для выбивания билетов в московском метро, только значительно меньшего размера. Шкафчик-автомат был укреплен на небольшом столбике около входа в магазин и, кроме отверстия для опускания монеты, имел еще два застекленных отверстия для глаз. Три военных американских моряка заглядывали по очереди в эти отверстия и с восторгом хохотали, обмениваясь замечаниями и отталкивая друг друга. Наконец они отошли от шкафчика и, заметив наблюдавшего за ними Решетько, о чем-то его спросили. Решетько произнес единственную фразу, известную ему по-английски, — что он русский моряк с советской шхуны «Коралл».

Моряки пришли в восторг, и, усиленно показывая на шкафчик, убеждали его, что это «вери гуд» и «вери найс». Решетько понял, что они хвалят то, что видели в шкафчике, и подошел к нему поближе. Над отверстием для опускания монет стояла цифра 10. Ясно, что сюда нужно было опустить десятицентовую монету. Решетько порылся в кармане, нашел монету, опустил ее и стал смотреть в отверстия. Сначала он ничего не понял, так как не ожидал увидеть на улице большого города порнографический фильм, но когда разобрался, в чем дело, то отскочил от автомата и, повернувшись спиной к удивленным морякам, быстро вошел в магазин, где находились Сухетский и другие товарищи, с которыми Решетько был в городе.

— Скажите, Борис Дмитриевич, — заканчивает он, — почему же такие вещи разрешают ставить на улице?

Я вспоминаю, что во многих местах видел такие шкафчики, стоящие на улицах или в вестибюлях больших магазинов. Иногда около них толпятся молодые люди, иногда заглядывает и пожилой джентльмен.

— Зачем же запрещать? Эти шкафчики приносят кому-то доход, значит, это бизнес, а в Америке бизнес и «частная инициатива» не имеют ограничений. Так ведь? — говорит Григорий Федорович.

— Безусловно так, — подтверждаю я. — У каждой страны свои нравы и свои законы. А Решетько на этом потерял десять центов в пользу предприимчивого бизнесмена. Надеюсь, больше никакими шкафчиками он интересоваться не будет.

* * *

Уже на пятый день после выхода из Сан-Франциско температура воды настолько повышается, что вновь вводится ежедневное двукратное купание экипажа. А еще через день из-под борта шхуны с шумом поднимается большая стая летучих рыб, блестя на солнце своими огромными прозрачными крыльями-плавниками и мокрой чешуей тел.

Но зато количество наших воздушных конвоиров уменьшилось почти вдвое. Трое из них после одной из ночевок где-то на поверхности воды не появляются около нас, очевидно решив не спускаться на юг и повернуть в более северные широты. Оставшиеся четыре фрегата по-прежнему с печальными криками вьются над нами, но теперь уже нет никакой уверенности, что и они не исчезнут внезапно, как и их товарищи.

Еще через день пассат окончательно устанавливается, и теперь «Коралл» спокойно делает по семи миль в час. Тихо и однообразно течет жизнь на корабле в большом переходе при постоянных ветрах. Размеренно сменяются вахты, отбивая каждый час положенное число склянок. Точно в назначенное по судовому расписанию время команда собирается на завтрак, обед, ужин и вечерний чай. Точно в восемь часов утра поднимается флаг нашей Родины затем, чтобы в тот момент, когда верхний край солнца на закате исчезает за горизонтом, спуститься опять. Здесь, в Тихом океане, мы несем его все время.

Днем вахта — и все свободные члены команды заняты пошивкой парусов. Работа идет к концу, и уже точно вымерены и подсчитаны размеры реев, которые мы собираемся заказать в Гонолулу из стальных тонкостенных труб.

С окончанием пошивки парусов будут закончены и все подготовительные работы. В Гонолулу останется только пришнуровать паруса к новым реям, закрепить и разнести такелаж и во что бы то ни стало победить в скорости хода непобедимый до сих пор в этом отношении «Кальмар».

В ночное время палубная вахта обычно собирается на втором трюме, ведя бесконечные разговоры, в основном посвященные дому, который приближается с каждой пройденной милей, и отрываясь от них только для того, чтобы произвести смену рулевого и впередсмотрящего.

Не спится и мне, и, хотя ничто не требует присутствия капитана наверху, очень часто долгие часы простаиваю я у поручней полуюта, любуясь красотой теплой лунной ночи и думая об остающемся участке пути, о переходе от Гавайских островов до Владивостока, который весьма желательно проделать без захода в Японию. В какой степени новое парусное вооружение, которое мы будем использовать после Гонолулу, сократит нам время пребывания в пути и поможет ли оно обойтись без захода в Японию, пока трудно сказать.

Все эти мысли теснятся в голове, и незаметно текут часы. А кругом расстилается бархатная, черная южная ночь, слабо фосфорят гребни небольших попутных волн, ярким светом заливает луна туго натянутые паруса, и блещет на поверхности воды широкая дорожка, протянувшаяся от борта судна до самой черты освещенного под луной горизонта. Различными оттенками переливаются огромные звезды, составляя давно знакомые привычные узоры на черно-синем небосклоне.

Тихо, очень тихо, слышно только мерное пощелкивание лага да шуршание воды за бортом. Иногда слегка поскрипывает рангоут или слабо гудит ветер в парусах, да каждый час громко бьют склянки. Изредка долетает приглушенный смех — это вахта коротает ночь на палубе. Иногда с плеском и шумом поднимается из-под борта стая летучих рыб, прочерчивая белые черточки по воде — следы разбега.

Волны почти непрерывно омывают палубу с подветренного борта. Иногда во вкатившейся на палубу воде вдруг забьется рыба, выброшенная волной. Иногда летучая рыба налетит на какую-нибудь снасть и тоже падает на палубу.

В такие ночи Васька ведет охоту. Он оправдал все надежды, возлагаемые на него командой, и стал действительно «исправным моряком». Его больше не пугает плеск и шум воды.

Он неподвижно сидит где-нибудь на первом трюме, и стоит только забиться на палубе какой-нибудь рыбке, как он бросается вниз и, несмотря на воду, часто покрывающую его чуть ли не с головой, крепко хватает зубами добычу и мгновенно оказывается около спасательного вельбота, на своем обычном месте. Там он прячет ее под вельбот, а сам садится на свой наблюдательный пост, старательно вылизывая мокрую шерсть и брезгливо отряхивая лапы.

После удачной охоты Васька, демонстративно развалившись на трюме около вельбота, не является, как обычно, к завтраку или обеду вместе с командой и делает вид, что вообще не слышит приглашений.

Третьего октября, склоняясь к югу, мы вновь пересекли в 152°59′ западной долготы Северный тропик, с севера на юг, и вошли в тропический пояс, направляясь к острову Оаху в группе Гавайских островов. На этом острове находится административный и экономический центр всей группы островов — город и порт Гонолулу, цель нашего перехода. На этом же острове, только немного западнее Гонолулу, расположена и главная военно-морская база Соединенных Штатов в центральной части Тихого океана — Пирл-Харбор.

Еще не доходя до тропика, мы окончательно потеряли своих воздушных «конвоиров». Фрегаты, видя наше твердое желание идти все южнее и южнее, покинули нас, направившись, очевидно, в более северные районы. Однажды утром они просто не появились около нас. Привычка к их огромным, легким теням, скользящим вокруг судна, заставила нас в течение дня неоднократно посматривать в разные стороны в надежде заметить их вновь. Но птицы исчезли окончательно, и теперь «Коралл» уже в полном одиночестве подходит к цели своего перехода.

Гавайские острова

Ночь на 5 октября выдалась очень теплая, но мглистая, с густой дымкой по горизонту. Ущербная луна рано зашла, и ничто, кроме трепетного света звезд, не освещает наш путь.

Еще днем далеко на юге, за пределами нашей видимости, остались остров Мауи и самый большой в группе остров Гавайи.

Сейчас мы идем вдоль длинного, вытянутого с запада на восток острова Молокаи, постепенно сближаясь с ним. Следующим к западу лежит остров Оаху. В пролив Каиви между этими островами должен войти «Коралл», чтобы подойти к южному берегу Оаху и войти в Гонолулу.

Сейчас вахта Александра Семеновича, и мы оба не выпускаем из рук биноклей, тщетно стараясь разглядеть слева от нас берега Молокаи. Почти на середине длины острова, на мысе Калаупапа, маяк, и поймать его свет чрезвычайно важно, чтобы быть уверенным в правильности своего места и курса. Правда, предыдущие астрономические определения не вызывают сомнений, но лишняя проверка, если она возможна, никогда не мешает, и мы снова и снова вглядываемся в темноту ночи. Наконец перед самым рассветом я вижу слабые вспышки света на горизонте, и Александр Семенович, ворча на плохую видимость, пеленгует маяк по компасу.

Примерно через час, когда небо за кормой уже начинает принимать нежный розовато-оранжевый оттенок, свет маяка виден отчетливо.

Наступающее утро обещает хороший солнечный день; впрочем, в пассатах трудно ждать другого, и мы для сокращения пути на несколько градусов подворачиваем влево, держа курс на восточную оконечность острова Оаху. Он пока виден как темное расплывчатое пятно. Но вот восходящее солнце показалось из-за горизонта, и сейчас же окрасились в розовые и красные тона сразу сделавшиеся четкими очертания острова. Слева теперь хорошо видны берега острова Молокаи. Команда уже наверху. Никто из нас не бывал ранее на этих островах, куда очень редко заходят советские суда, и каждый хочет посмотреть на новую, еще не знакомую землю. Ранее, когда пути парусных кораблей, идущих через Тихий океан, обязательно пролегали зоной пассатов, многие русские корабли посещали их. Теперь пути наших кораблей, снабженных мощными машинами, пролегают далеко к северу, через Берингово море, вдоль Алеутской гряды, там, где сейчас идут наши спутники по плаванию — «Барнаул» и три китобойца.

Солнце стоит высоко, когда мы наконец достигаем западной оконечности острова Молокаи и начинаем постепенно склоняться в пролив Каиви. Ветер здесь, врываясь с силой в пролив, доходит до восьми баллов, и мы немного уменьшаем парусность. При сильном попутном ветре и крупной зыби очень трудно править парусным судном, и вызванный вне очереди Шарыгин вдвоем с Гавриловым то и дело быстро перебирают ручки штурвала, выравнивая судно на курсе.

Мимо проносятся покрытые обильной растительностью зеленые берега гористых островов. Начинаю подумывать уже о том, чтобы убрать бизань, но, по моим расчетам, за высоко возвышающимся гористым мысом, выдающимся на южном берегу острова Оаху, ветер должен быть значительно слабее, и я решаю подождать. Да и неудобно как-то убирать паруса при хорошем попутном ветре, когда наверняка множество глаз следит за нами с берега.

Мои предположения оправдываются — действительно, не успеваем мы пройти траверз мыса, как зыбь сразу уменьшается и ветер резко теряет свою силу. Теперь уже не требуется не отрываясь смотреть на паруса и подходящие с кормы высокие, увенчанные пеной валы и поминутно подправлять курс, командуя рулевым. Теперь шхуна легко скользит по воде, чуть-чуть кренясь на левый борт, и Шарыгин спокойно держит ее на заданном курсе.

Сейчас мы идем по заливу Мамала. Берег острова застроен виллами, курзалами, отелями и покрыт зеленью. Где-то здесь, у подножия мыса Даймонд-Хилл, должен быть расположен знаменитый пляж Вайкики, предел мечтаний каждого американца, так сказать, курорт высшего сорта, по сравнению с которым курорты Флориды едва вытягивают на первый сорт, а курорты калифорнийского побережья, омываемого холодным течением, идут за второй сорт. Соответственно с этим распределяются и их посетители. Чем большую сумму долларов стоит «джентльмен», тем шикарнее курорт избирает он для отдыха.

На вершине мыса торчит сигнальная мачта и виднеются какие-то замаскированные постройки и сооружения.

Навстречу нам спешит множество самых разнообразных яхт. Они расходятся с нами, потом круто ворочают у нас под кормой и идут рядом, постепенно перегоняя шхуну. Загорелые молодые люди в одних трусах и не менее загорелые девушки в купальных костюмах всех цветов радуги и с неизменными козырьками на лбу или в темных очках приветственно машут руками, что-то крича.

Белые, голубые, розовые, оливковые и светло-зеленые паруса мелькают то справа, то слева, то по носу, то за кормой. С удивлением наблюдаю этот карнавал на воде. Откуда так много яхт? Мое недоумение рассеивается, однако, очень быстро.

— Пользуются воскресным днем, — улыбаясь, говорит Александр Иванович.

Сегодня воскресенье, и я сам, делая вечером выборки из астрономического ежегодника, видел это написанным черным по белому, но забыл об этом, ибо в море не имеет никакого значения, какой сегодня день недели. В море есть только числа и точное расписание вахт. По числам отсчитываются дни пути, по вахтам идет судовая жизнь. Неизменно и размеренно. Дни недели становятся совершенно отвлеченными, абстрактными понятиями.

Взяв бинокль, я начинаю разыскивать буй, который, судя по карте, должен быть как раз напротив входа в канал, прорытый через коралловый риф, окаймляющий берег. По этому каналу мы должны войти в обширную внутреннюю лагуну, на берегу которой расположен город и порт Гонолулу.

Минут через двадцать замечаю далекие очертания буя и немного подворачиваю, чтобы выйти чуть мористее его.

Пожалуй, уже время начать уборку парусов, и я ставлю ручку машинного телеграфа на «готовьсь». До буя еще около двух миль. Не стоит торопиться, думаю я, — яхты так и вьются вокруг, и преждевременной уборкой парусов как-то не хочется подвести честь флага, развевающегося у нас на корме, в глазах этих многочисленных зрителей, конечно, достаточно искушенных в парусном спорте.

«Ничего, — успокаиваю я себя, — до буя еще порядочно, машина уже готова и может дать ход в любую минуту, ветер слабеет, команда достаточно натренирована и, конечно, не захочет ударить лицом в грязь перед таким количеством зрителей». Взглянув на палубу, вижу, что люди уже стоят на своих местах, готовые выполнить команду. Рядом со мной останавливается Александр Семенович с мегафоном в руках. Он спокойно смотрит вперед.

— Машинная команда вызвана наверх? — спрашиваю я его.

— Все на местах, кроме Павла Емельяновича, он в машине, — отвечает Мельников и косится на меня вопросительно.

Буй приближается все ближе и ближе, уже легко можно различить его бело-красную окраску. Но что это? Ветер начинает быстро отходить и с бакштага правого галса переходит на фордевинд и затем на бакштаг левого галса, обстенивая паруса. Правда, он не силен и опасности в таком внезапном переходе нет. «Коралл» только кренится направо немного более обычного.

— Меняйте галс, — говорю я Александру Семеновичу, и сейчас же раздается команда. Матросы работают прекрасно, без лишней суеты, четко и слаженно.

Галс изменен, и мы почти доходим до бело-красного буя. От него в сторону низкого берега тянется двойная линия вех, обозначая направление канала, пробитого в коралловом рифе. По обеим сторонам обвехованной полосы воды вскипают и с шумом опрокидываются большие валы мертвой зыби, белой пеной взбегая на бело-желтый коралловый песок косы и почти достигая густой чащи кокосовых пальм, покрывающей ее наиболее возвышенную часть. Этот непроницаемый для глаз забор из пальм скрывает от нас всю бухту.

Вот две яхты ловко ворочают и одна за другой устремляются в канал, с них призывно машут руками. За ними следует еще одна.

«А что, если… — мелькает у меня в голове. — Но ведь опасно… а с другой стороны, спускать паруса, позорить флаг… заходили же раньше парусники и не в такие каналы, а сейчас ветер будет попутным… а если все-таки…» — Все это молниеносно проносится в голове. Я поворачиваюсь к Александру Семеновичу, на какую-то долю секунды мы встречаемся с ним глазами и, мне кажется, вполне понимаем друг друга.

— Поворот фордевинд, — командую я внезапно охрипшим голосом; он тотчас подносит к губам мегафон и во всю силу своих могучих легких кричит:

— К повороту фордевинд по местам стоять! Бизань-шкоты раздернуть! Кливер-шкоты и фока-гика-шкоты стянуть!

— Право помалу, — наклонившись, говорю я в рубку Шарыгину и добавляю: — Станьте так, чтобы быстро смогли дать ход по машинному телеграфу.

— Есть право помалу, стать так, чтобы быстро дать ход по телеграфу, — отвечает Шарыгин, и его лицо делается сразу серьезным, он впивается глазами вперед в полотнища парусов.

Тяжело груженная шхуна, описывая дугу, поворачивает носом на буй. Захлопав, упала бизань. Уже переброшены на левый борт гики фока и грота, наполнились ветром носовые паруса. Пока идет все хорошо. Медленно проплывает почти вплотную по правому борту полосатый буй. Какая-то яхта с приветственными криками, обгоняя, проносится по нашему левому борту, но я даже не смотрю на нее, мои глаза неотрывно прикованы сейчас к двум рядам небольших вешек, между которыми мы должны пройти по сравнительно длинному каналу. Кажется, ничего сейчас не существует на свете, кроме этих вешек. Ничего.

«В любую минуту пустим машину и подработаем, если будет прижимать», — мелькает в голове, и я продолжаю смотреть вперед. Немного впереди у поручней, чуть склонившись, также неподвижно застыл Александр Семенович. Но вот заполоскал и хлопнул недотянутый бом-кливер, и не успеваю я открыть рот, как резко и отрывисто гремит команда. Стремительно бросаются Рогалев и Олейник, и снова наступает тишина.

Вот по бортам прошла первая пара вех, за ней вторая, приближается третья, сейчас как раз середина рифа, там, за вехами, взлетают каскады пены и с шумом опрокидываются волны.

Между вехами только поднимается и опускается вода от проходящей дальше внутрь лагуны мертвой зыби.

За четвертой парой вех по обе стороны канала блестит белоснежный коралловый песок, у пятой пары песок в тени пальм по обоим бортам судна, наконец — шестая пара и впереди расстилается ровная водная гладь, чуть подернутая легкой рябью. Прошли.

Быстро окидываю взглядом обширную лагуну и весь противоположный берег, застроенный набережными и причалами. Прямо напротив входа, в довольно узкой гавани, ошвартовавшись левым бортом, стоит «Кальмар». Его мачты высоко возвышаются над близстоящими складскими постройками. За его кормой никого нет, пустое место, очевидно оставленное для нас. Подход очень удобен; прикинув расстояние, я говорю:

— Александр Семенович, убирайте все паруса, кроме брифока. — И, обернувшись в рубку, кричу Шарыгину: — Держите под корму «Кальмара», так чтобы от головы мола идти вплотную к стенке.

— Есть под корму «Кальмара», идти вплотную к стенке, — отзывается он и впивается глазами в мол.

Быстро, один за другим, падают паруса. Под одним брифоком «Коралл» приближается к причалу.

Шарыгин ведет судно безукоризненно точно. Справа тарахтит мотор. Катер под лоцманским флагом, но сейчас принимать его нет времени, и он пытается подойти к нам на ходу. Все это вижу уголком глаза, так сказать боковым зрением, глаза неотрывно прикованы к молу.

— Брифок на гитовы, — кричу я. И сейчас же команда, повторенная Александром Семеновичем, приводится в исполнение.

Взлетает наверх огромный брифок, и вот мы уже медленно скользим вдоль стенки мола, по которой, следуя за нами, быстро идут матросы «Кальмара», готовые принять и закрепить наши швартовые концы. Их много, почти все, и с ними вместе Владимир Андреевич Авдеев.

Швартовы поданы, и, мягко заскрипев натянутыми тросами, «Коралл» прижимается к причалу и останавливается.

Чей-то голос около меня произносит по-английски:

— Прекрасно!

Я оборачиваюсь. Высокий загорелый человек в расстегнутой на груди рубашке и морской фуражке в белом чехле. Лоцман. Я здороваюсь с ним и прошу прощения за самостоятельный заход и за то, что не смог принять его на борт при подходе к пристани.

— О, — отвечает он, — все правильно. Я не смог выехать к бую, испортился мотор на катере. Но все прекрасно. Скажите, где вы нанимали команду, господин капитан?

Отвечаю, что команда нанята в Советском Союзе, и в свою очередь спрашиваю, почему это его интересует.

— Я долго плаваю лоцманом здесь, в Гонолулу, но никогда не видел, чтобы такой большой парусник заходил бы сюда под парусами. Чтобы решиться на такой маневр, нужно иметь очень хорошую команду, капитан. Такую хорошую, которая с полуслова понимает, что нужно делать.

Я отвечаю, что команда на судне действительно хорошая, очень хорошая.

Через борт на палубу спускаются люди в полицейских мундирах. Впереди скучнейшая и нудная, как зубная боль, процедура проверки команды: цвета глаз, волос, вплоть до ощупывания пульса, и прочая ненужная чепуха, которая займет не меньше двух часов.

Прощаюсь с лоцманом, приветственно машу рукой стоящим на пирсе Мельдеру и Авдееву и спускаюсь на палубу встречать местные власти. За кормой осталось 2105 миль, пройденных за 16 суток от берегов Калифорнии до Гавайских островов.

Наконец закончено оформление прихода судна. Быстро спускаем желтый карантинный флаг, и по трапу на судно сразу устремляются люди.

Здесь и большинство членов команды «Кальмара», и Мельдер с Авдеевым, и вездесущий шипчандлер с записной книжкой в руках, и высокий худой старик с множеством красных склеротических жилок на лице — представитель агентства. Сыплются вопросы, приветствия, поздравления. Но постепенно все входит в свою колею. «Кальмаровцы» с нашей командой удаляются на полубак, Мельдер и Авдеев, договорившись зайти позднее, уходят к себе. Шипчандлер с Александром Семеновичем, Пажинским и Быковым садятся за уточнение заявки. Я с представителем агентства направляюсь в свою каюту.

Поговорив о прошедшем переходе и обменявшись комплиментами, приступаем к делу. Прежде всего уславливаемся о времени, когда он зайдет за мной, чтобы я мог пройти в контору агентства для предъявления судовых документов. Сегодня воскресенье, и сделать это невозможно. Затем он записывает наши требования, чтобы завтра с утра доложить их главе агентства. Особенно прошу завтра же пригласить водолаза и сюрвейера, для того чтобы установить состояние кормового набора. Производство этих работ мы считаем крайне необходимым, памятуя тяжелый урок, полученный нами в Карибском море.

Если состояние набора кормы не отвечает требованиям безопасности плавания, то нужно сейчас же сообщить по телефону в Лос-Анджелес о предъявлении претензии ремонтировавшей нас верфи. Затем я передаю мистеру Дэвидс — так зовут представителя агентства — заявку на заказ реев с указанием их размеров и схематическими эскизами. Здесь же передаю заявку на блоки и тросы для такелажа реев. После этого прошу его записать сумму в две тысячи долларов наличными, которые я хочу получить на судно для выплаты заработной платы команде. Наконец мистер Дэвидс прощается и направляется на берег. Я провожаю его до трапа и, радуясь наступившей возможности отдохнуть, направляюсь к себе. Но не успеваю я выкурить папиросу, как в дверь стучится Гаврилов и докладывает, что прибыл еще какой-то посетитель. С досадой поднимаюсь с места, делать нечего, нужно принимать.

Выхожу на палубу и вижу, что около трапа стоит плотный, высокий старик в белоснежном костюме, с красно-бурым лицом и гладко зачесанными седыми волосами. Запрокинув голову, он наблюдает, как команда укладывает и крепит брифок. На стенке против судна стоит легковая машина.

Иду навстречу посетителю. Оторвавшись от созерцания работающей команды, он направляется ко мне.

— Я к вашим услугам, — обращаюсь я к нему, когда мы обмениваемся приветствиями.

Старик протягивает руку и лающим басом говорит:

— Перкинс, Джордж Перкинс, капитан порта. — И, сделав небольшой жест рукой, как бы охватывая им весь порт, продолжает: — Вот этой самой дыры. Прошу провести меня к капитану.

Отвечаю, что капитан этого судна я, и представляюсь. Секунду он смотрит несколько удивленно и затем, улыбаясь, рокочет:

— О, я думал, что здесь капитан, по крайней мере, мой ровесник, из тех, кто еще плавал на настоящих парусниках, морской волк. А работают они хорошо, — кивает он головой в сторону команды.

Я приглашаю мистера Перкинса в кают-компанию. Однако он просит разрешения немного походить по палубе и посмотреть на судно и работу команды.

— Я был вон там на башне, — говорит он, показывая в сторону высокой башни с флагштоком на крыше и огромными часами, укрепленными на фронтоне. — Оттуда виден весь рейд. Я уже хотел уходить, как вдруг увидел судно под всеми парусами, подходящее к бую. Редко кто знает, что в первой половине дня здесь образуется завихрение, благодаря которому на протяжении немногим более кабельтова ветер меняется почти на девяносто градусов. Я решил посмотреть, что будет делать парусник, попавший неожиданно в полосу ветра другого румба. Что это русский парусник, я понял сразу, так как нас уже поставили в известность об ожидаемом подходе второго русского парусника. Когда я увидел, что, попав в полосу перемены ветра, парусник быстро лег на другой галс, я заинтересовался, так как в этих условиях перед самым буем было бы проще убрать паруса.

Он замолкает и начинает внимательно рассматривать одну из мачт.

— Да, — говорит он, спохватившись, — так вот, когда шхуна легла на другой галс и вдруг неожиданно начала поворот в канал, я одновременно рассердился и обрадовался. Рассердился потому, что шхуна не дождалась лоцмана, обрадовался потому, что увидел вновь то, что не думал уже никогда увидеть. Увидел парусник под всеми парусами, входящий по каналу в порт Гонолулу. Сейчас же я дал себе слово, что даже если русский парусник, не справившись в узком канале, приткнется к рифу, я сниму его с мели портовым буксиром бесплатно, только за то, что я увидел мачты, одетые парусами, идущие по узкому длинному каналу.

Но парусник не приткнулся к рифу и, войдя в гавань, начал постепенно убавлять паруса, направляясь как раз туда, где ему было приготовлено место. Тогда я дал себе еще слово, если шхуна ударится о причал и нанесет ему повреждение, я постараюсь замять это дело и не предъявлять счета капитану, доставившему мне минуту радости. Но шхуна не ударилась и на подходах к причалу взяла большой парус на гитовы, начала замедлять движение и, подойдя к причалу, остановилась. Тогда я вызвал шофера и сказал ему: «Слушай, Джим. После приема парусника властями поедем туда, я хочу посмотреть на людей, доставивших мне самое большое удовольствие за последние годы моей жизни, и можем поспорить на пять долларов, что капитан судна, вероятно, не моложе меня». Теперь я вижу, что мои пять долларов потеряны безнадежно. Вот как обстоит дело.

Я благодарю его за столь лестную оценку наших действий и объясняю, что только дружная, четкая работа команды, любящей судно, позволила нам проделать этот маневр.

Обойдя полубак, мы спускаемся на палубу как раз в тот момент, когда Решетько, обнаженный до пояса, с блестящим от пота загорелым, мускулистым торсом, вытягивает и крепит концы брасов на левом борту.

— О, гуд бой, — говорит поощрительно мистер Перкинс, — он работает как лев. С такими матросами действительно можно плавать. Как его зовут?

Я отвечаю, что матроса зовут Решетько. После нескольких попыток произнести это имя, которое никак не хочет сойти с его языка, мистер Перкинс говорит, что он работает так, как если бы его звали просто Джо или Джим, очевидно, считая, что это высшая похвала для матроса с именем, которое и выговорить невозможно. Я отвечаю, что, несмотря на то что его имя не Джо и не Джим, а Решетько, он работает во много раз лучше и Джо и Джима, потому что он любит свое судно.

— Не будем спорить, — отзывается мистер Перкинс, — так или иначе, а работает он отлично, так же, как и все ваши мальчики там, наверху, — показывает он на брифок-рей.

Затем он прощается и, взяв с меня слово посетить его, покидает судно.

Проводив гостя, возвращаюсь на полуют и, остановившись у поручней, начинаю рассматривать гавань, о которой я так много слыхал еще в детстве и которую теперь посетил первый раз в жизни.

Великолепная, укрытая от всех ветров лагуна с выходом в океан по каналу через косу и коралловый риф. Гонолулу по-гавайски означает: гоно — гавань, лулу — тихая.

Причал, у которого мы стоим, очевидно, очень давно не был в эксплуатации, его деревянный настил во многих местах прогнил и провалился. Большие деревянные склады, закрывающие от нас всю левую часть гавани, также запущенны и пусты. Очевидно, нас специально поставили сюда, чтобы изолировать от гавани. Напротив, около противоположного причала, стоит окрашенный в белую краску большой моторный катер. На причале — небольшой деревянный, тоже белый домишко с сигнальной мачтой на крыше.

Несколько молодых людей в полувоенной форме слоняются около домика или сидят на скамейке у его стенки. Наверное, что-нибудь вроде Лиги содействия флоту. В общем, поставили под надзором. Дальше, где кончается противоположный нам причал, виднеются два плавучих дока, на которых возвышаются силуэты двух эскадренных миноносцев. За доками несколько небольших причалов для яхт, затем коса с пальмами, за которой уже океан. Прямо впереди нас, там, где кончается гавань, громоздятся одна над другой легкие постройки города. За ними высоко в небо уходит покрытый зеленью склон горы, верхушка которой увенчана сине-черной тучей с багровыми от заходящего солнца краями. Оттуда небольшим легким бризом несет мельчайшие капельки воды, как будто где-то работает гигантский пульверизатор. Приятная свежесть овевает лицо. Но вот гаснут отблески солнца, темнеет гора, исчезает красная кайма тучи, и после коротких сумерек быстро наступает темнота. Переливаясь, мерцают звезды, и узкий серп луны одиноко повисает над горизонтом.

Гавайские острова, расположенные в зоне постоянно дующих в одном направлении пассатов, обладают очень хорошим, ровным климатом. Отсутствие тропической изнуряющей жары и сравнительно небольшое количество осадков на подветренных берегах делают климат Гавайских островов исключительно здоровым. Здесь нет дождливых сезонов, которые наблюдаются в тропических странах, заменяя там зиму. Здесь всегда одна и та же хорошая погода и примерно одни и те же температуры. Самый теплый месяц в году, август, имеет температуру от 21° до 25°, самый холодный месяц, февраль, 18°–21°. Тропические болезни, широко распространенные во многих других тропических районах мира, здесь совершенно неизвестны. Кроме очень благоприятного климата, вся группа островов, представляющая собой огромную горную цепь вулканического происхождения, характерна тем, что здесь нет змей, которыми обычно кишат тропические страны, и нет диких животных, исключая завезенных сюда европейцами и одичавших домашних коз.

Плодородная почва и мягкий, ровный климат островов с древнейших времен способствовали развитию здесь земледелия, а океан, богатый рыбой, давал обильную добычу.

Острова долгое время находились вдали от морских путей, пролагавшихся европейцами в поисках новых стран.

Населявшие их гавайцы, красивые, атлетически сложенные люди, с бронзовым цветом кожи и черными как смоль волосами, примерно в I–V веках переселившиеся сюда с островов Таити, были разделены на отдельные племена, и каждый остров управлялся своим вождем.

Между островами поддерживались сношения при помощи каноэ — судов оригинальной и весьма остроумной конструкции. Каноэ обладают хорошими мореходными качествами, и на них гавайцы не только ходили в пределах своего архипелага, но и посещали другие, очень отдаленные острова Океании. Гавайцы хорошо ориентировались в море по звездам, и длительные плавания их не пугали.

Несмотря на то что население всего архипелага говорило на одном языке и составляло один народ, отдельные властители вели между собой кровопролитные войны, часто тянувшиеся годами. Появление англичан, а затем американцев и торговля оружием привели к тому, что войны стали принимать все более опустошительный характер. Глава государства, находившегося в северной части острова Гавайи, — Камехамеха после многочисленных и кровопролитных сражений к 1795 году объединил под своей властью почти весь архипелаг, кроме двух крайних западных островов — Кауаи и Ниихау. В 1810 году были покорены и эти острова. На всем архипелаге было создано единое Гавайское государство. В названии своего нового государства Камехамеха сохранил название того острова, с которого он начал свои завоевания. Площадь нового государства, объединившего самый северный и самый большой архипелаг Океании, была равна 16,7 тысяч квадратных километров с населением свыше 300 тысяч человек. Столица Гавайского королевства — Гонолулу была основана на острове Оаху, на берегу бухты Каируа.

Широкие океанские просторы, как надежная броня, прикрывали со всех сторон новое королевство.

Первыми европейцами, посетившими острова, были испанцы: Альварадо де Сааведра в 1527 году, Хуан Гаэтано в 1555 году и Мендоса в 1567 году. Однако Джеймс Кук, посетивший острова в 1778 году и составивший их первое описание, считается человеком, «открывшим» Гавайские, или, как он их называл, Сандвичевы острова.

Культура гавайцев развивалась своими самостоятельными путями. Несмотря на полное отсутствие на островах железа и других металлов, культура гавайцев стояла на значительно более высокой ступени, чем культура каменного века.

Основными занятиями гавайцев были земледелие и рыболовство, и в обеих этих отраслях они достигли совершенства.

Несмотря на то что гавайцы вели мотыжное земледелие и пользовались примитивными сельскохозяйственными орудиями, они умели террасировать склоны гор и создали довольно мощную систему искусственного орошения.

Гавайская легенда о начале жизни на островах гласила, что в древние времена, когда океан покрывал всю земную поверхность, на воду спустилась огромная неведомая птица и положила яйцо среди волн. Яйцо разбилось, и его обломки превратились в острова. Через какой-то промежуток времени к самому большому острову — Гавайи — причалила лодка, прибывшая из Таити, что по-гавайски означает издалека.

В лодке находились мужчина и женщина. Они поселились на острове и стали родоначальниками населения Гавайских островов. Прибывшие привезли с собой и домашних животных: собак, свиней и кур, положивших начало животному миру Гавайев.

Потомки мужчины и женщины, прибывших из Таити, приветливо встречали чужестранцев, а после «открытия» островов Куком, кстати, убитым на этих же островах за дерзкую попытку взять в качестве заложников королевское семейство, поток чужеземных пришельцев быстро возрос. Вскоре переселенцы из разных стран, привлекаемые прекрасным климатом и легкой жизнью, устремились на острова и, согласно существовавшему там закону, пользовались всеми правами наравне с коренным населением.

В 1804 году Гавайские острова впервые посетили русские корабли — шлюпы «Надежда» и «Нева» под командой Крузенштерна и Лисянского. В дальнейшем посещение русскими кораблями Гавайских островов стало обычным явлением.

Российско-Американская компания завязала торговые сношения с населением Гавайских островов и держала при дворе Камехамеха своего постоянного представителя. Камехамеха с чувством искренней дружбы относился к правителю владений компании — Баранову, и хотя ни разу в жизни им не пришлось встретиться, обмен подарками между ними продолжался до 1816 года, когда Баранов ушел с поста управителя компании.

Первоначально, начиная с 1784 года, Гавайскими островами, как промежуточной станцией на пути в Кантон, пользовались суда американских торговцев пушниной. Эти же торговцы пушниной начали хищнически истреблять сандаловые леса, покрывавшие многие склоны гор на Гавайских островах. Сандаловое дерево очень ценилось в Китае, где оно использовалось в качестве ароматического вещества или для поделок, связанных с религиозными культами. К началу 1830 годов сандаловые леса на Гавайях были уничтожены почти полностью.

В начале XIX века в северной части Тихого океана начал развиваться китобойный промысел. Первый американский китобойный корабль пристал к Гавайским островам в 1819 году, в год смерти основателя Гавайского королевства — Камехамеха I.

Дальнейшее развитие китобойного промысла из года в год увеличивало число китобойных судов, базировавшихся на Гавайях. К 1846 году их количество достигло 600.

Начиная с 1820 года американские миссионеры начали насаждать на островах христианство и колониальный режим. Здесь стали появляться многочисленные американские резиденты, захватившие лучшие земли, местную торговлю и с каждым годом получавшие все больший вес в Гавайском королевстве. Для работы на плантациях американские резиденты начали ввозить португальских, филиппинских, китайских и японских рабочих. Правительство США, активно поддерживая своих резидентов, в 1820 году прислало на Гавайские острова своего постоянного представителя «по делам торговли и мореплавания». Этот представитель фактически направлял жизнь королевства в нужное для США русло. С 1825 года на Гавайских островах стали ежегодно бывать военные корабли США, имевшие целью «защиту американских интересов».

В 1876 году король Гавайев Калакаца заключил с США «торговый договор», способствовавший еще большему экономическому и политическому закабалению Гавайев.

В 1884–1887 годах правительство США добилось права создания в бухте Пирл-Харбор своей военно-морской базы. В 1887 году так называемая «конституционная» партия, возглавляемая американскими плантаторами, фактически установила в стране свою диктатуру.

В январе 1893 года последняя королева Гавайев — Лилуокалани — сделала попытку ограничить права американских резидентов. Ответом на это была инсценировка «восстания» против королевской власти. Восстание было поддержано десантом, высаженным с американского крейсера. Королеву Лилуокалани вынудили отречься от престола, и Гавайи были объявлены «республикой». Первым шагом нового правительства была посылка в Вашингтон делегации, которая обратилась к правительству США с просьбой о принятии республики в состав Соединенных Штатов Америки. 7 июля 1898 года, в разгар испано-американской войны и разгула шовинистической реакции, Гавайская «республика» была присоединена к США и в 1900 году получила статут «территории США».

После этого иммиграция на Гавайи резко увеличилась. Предприниматели, захватывавшие обширные территории, остро нуждались в рабочей силе для возделывания плантаций, и начался усиленный ввоз китайских и филиппинских рабочих. Широко хлынул поток эмигрантов и из Японии.

Местное население, вытесняемое с родных земель и спаиваемое дешевым виски, быстро вымирало. Так, по переписи 1926 года гавайцев насчитывалось всего 6,4 %, остальное население составляли японцы, филиппинцы, китайцы, негры и др.

В настоящее время сохранилось только несколько крошечных гавайских деревушек на мелких островах, жители которых постепенно вымирают. Они уже не занимаются земледелием или рыбной ловлей, так как не имеют ни земли, ни орудий лова. Вся их «работа» состоит в позировании многочисленным туристам и кинооператорам Голливуда, снимающим фильмы из жизни туземцев Тихого океана. На заработанные таким образом жалкие гроши они ведут поистине нищенское существование.

Так под «благодетельным влиянием американской культуры» погиб небольшой, но очень одаренный народ.

Лицемерные колонизаторы на одной из площадей Гонолулу поставили роскошный памятник основателю разрушенного ими Гавайского государства — Камехамеху I, отдав этим единственную дань уничтоженному народу.

Оторвавшись от грустных мыслей, еще раз оглядываюсь вокруг. Уже совсем темно, и только слабый свет узкого лунного серпа чуть серебрит поверхность бухты. Под бортом слабо плещет вода, и какие-то светящиеся существа иногда быстро мелькают в глубине.

День закончен. Закончен и предпоследний переход. Еще один большой переход, и мы подойдем к родным берегам. В последний раз окидываю взглядом палубу. Одинокая фигура вахтенного у трапа — больше никого, уставшие за день люди уже давно отдыхают.

Остров Оаху

С утра 6 октября прибывает машина шипчандлера со свежим продовольствием, заказанным накануне. Не успевает команда закончить переноску на судно мяса, рыбы и больших кубических кусков искусственного льда, как к борту подходит небольшой катер. Прибыл водолаз для осмотра кормы судна. Вслед за ним на борту показывается высокая, худая фигура Дэвидса.

— Сейчас можно, — сообщает он, — пройти в контору агентства, это очень близко, после чего поехать на судоремонтный завод, заказать реи и заглянуть на склады, чтобы отобрать нужные блоки и тросы.

Я прошу немного обождать — мне хочется посмотреть, как начнет работать водолаз, и Дэвидс охотно соглашается.

Водолаз приготавливается к погружению. Это японец, молодой и стройный, с сильно развитой грудной клеткой и рельефно очерченной мускулатурой. Он быстро сбрасывает с себя комбинезон и, оставшись в одних трусах, надевает на спину некое подобие ранца с трубками, идущими к небольшой легкой маске, прикрывающей нос и рот и оставляющей глаза и все остальное лицо открытыми. Затем он укрепляет на голове лампочку, вроде употребляемых нашими шахтерами, скатывает и закладывает в уши комочки ваты, пропитанной каким-то маслом, и осторожно спускается со шлюпки в воду. Погрузившись по горло, он отталкивается руками от шлюпки и исчезает под водой. Взбаламученная его движениями вода быстро успокаивается и снова делается сине-голубой и прозрачной, пронизанной золотистыми нитями косых солнечных лучей.

Проходит почти пять минут, и ничто не выдает присутствия человека под водой. Огромная розовато-лиловая медуза, шевеля длинной бахромой своих щупальцев, безмятежно плывет в воде под самой поверхностью, стайка небольших рыбок, длинных и узких, мелькает немного ниже ее черными быстрыми тенями. Все спокойно.

Наконец вода немного «вскипает», расступается, и над поверхностью показывается черноволосая голова. Два-три взмаха руками, и, опершись о корму шлюпки, водолаз поднимается в нее и садится на банку. Медленно отстегивает он маску и что-то диктует своему спутнику, пожилому японцу. Тот записывает. Потом водолаз снова надевает маску, берет щуп (прибор для измерения зазоров) и погружается в воду. Оставив Александра Ивановича наблюдать за его работой, вместе с Дэвидсом направляюсь на берег в контору агентства.

Выйдя на набережную, поворачиваем влево вдоль бухты. Справа высокий бетонный забор, за которым здание городской электростанции. Слева — большие склады, стоящие около причала. Быстро минуем их, и перед нами открывается следующая гавань. Она тоже пуста, как и та, где стоим мы. Только около самой набережной стоит обрубок судна, задняя кормовая часть какого-то танкера. Линия отрыва передней его части обращена к набережной и представляет собой хаос подрезанных автогеном, изуродованных частей судового набора.

Заметив мои внимательные взгляды, Дэвидс поясняет:

— Жертва последней войны. Передняя часть оторвана взрывом торпеды.

— Почему же он стоит здесь?

— Будем разбирать на металл. Сейчас завод занят другими работами, но потом придет и его очередь, — отвечает Дэвидс, и мы идем дальше.

Минуем еще одну гавань и поворачиваем вправо, пересекая наискось небольшой сквер. Здесь уже встречаются люди. Несколько рабочих в синих комбинезонах и потрепанных шляпах возятся около открытых дверей склада, за их работой с завистью наблюдает несколько одетых в такие же комбинезоны людей, сидящих под развесистым цветущим кустом в сквере. Они сегодня не имеют работы, и им остается смотреть, как зарабатывают доллары другие.

Мы проходим по дорожке недалеко от них. Все они очень загорелые и очень худые. Большинство из них — южане с черными курчавыми волосами, может быть мексиканцы или итальянцы, но двое, вероятно, японцы или филиппинцы. Немного дальше, ничком, положив голову на руки, лежат двое. Волосы у одного из них тоже черные, у другого пышная рыжая шевелюра.

Миновав сквер, выходим на людный перекресток и, сделав несколько шагов, останавливаемся перед застекленной толстым стеклом дверью. Дэвидс толкает ее, и мы входим в агентство.

Громадная комната, уставленная множеством столов, занимает угол здания. Большие зеркальные витрины, выходящие на две улицы, прикрыты снаружи парусиновыми навесами. Ровно гудят вентиляторы, но в комнате душно. Множество клерков, сидящих за столами, принадлежат к самым различным национальностям: здесь и белые, типичные американские клерки, и темноволосые уроженцы юга Европы, и какие-то неопределенного цвета кожи люди, вероятно метисы, но больше всего здесь японцев и китайцев. К моему удивлению, за некоторыми столами вижу женщин.

Лавируя между столами, «под перекрестным огнем» любопытных взглядов, украдкой бросаемых на нас, подходим к большому столу, стоящему почти посредине комнаты. За столом, заваленным многочисленными бумагами, сидит полный пожилой мужчина со смуглым лицом, с короткими, вьющимися черными с проседью волосами, в полосатой рубашке, расстегнутой на груди. Пиджак и галстук висят на спинке его стула. Это глава агентства. Дэвидс представляет нас друг другу. Глава агентства привстает, протягивает толстую смуглую, в каких-то нелепых перстнях руку, поросшую на суставах пальцев и тыльной части кисти густыми черными волосами, и приглашает садиться.

— Как ваше плавание, господин капитан? — неожиданно тонким голосом спрашивает он.

Я отвечаю, что все нормально, он кивает головой и продолжает:

— Я видел ваши требования, все будет сделано. Деньги привезут прямо из банка на судно около трех часов. Вам придется лично принять их.

Я отвечаю, что в назначенное время буду на борту судна. Он снова кивает и говорит, обращаясь к Дэвидсу:

— Сейчас проедете на завод относительно заказа, поданного господином капитаном. Я уже связался по телефону, и завод берет заказ.

Около нас неслышно вырастает фигура клерка-японца с мерительным свидетельством «Коралла» в руках. Низко склонившись, он протягивает его мне.

— Все в порядке, Джо? — спрашивает Дэвидс.

— О да, сэр, — отвечает, склонившись, японец.

Я беру свидетельство и поднимаюсь.

— Желаю хорошего отдыха, господин капитан, — приподнимается, протягивая руку, глава агентства.

Я благодарю, и мы с Дэвидсом направляемся к выходу, вновь провожаемые любопытными взглядами. Напротив дверей стоит небольшая открытая машина. Шофер-китаец, в форменной куртке и фуражке, распахивает дверцу.

Машина быстро несется по узким уличкам, непрерывно сигналя. Мимо мелькают дома, небольшие скверики и бесчисленные магазины. Постройки легкие, одно- двухэтажные, очень редко попадаются дома в три-четыре этажа. Это здания правительственных учреждений и отделений американских фирм. Очень часто попадаются небольшие скверы. Зелени вообще много. Пестрая толпа южного города наполняет улицы. Особенно много японцев, китайцев, филиппинцев, малайцев, индонезийцев, аннамитов. Белых значительно меньше. Встречаются мексиканцы и испанцы. Негров совсем немного.

Гонолулу — большой портовый город. Его население 245 тысяч человек, в то время как население всего острова Оаху 347 тысяч человек. Население же всего архипелага равно 494 тысячам человек. Таким образом, половина населения архипелага сосредоточена в Гонолулу.

Очень скоро мы выезжаем на шоссе, огибающее бухту и направляющееся в сторону Даймонд-Хилла. После Калифорнии здесь поражает малочисленность автомобилей. За все время, пока мы лавируем по улицам города, их встретилось не больше десятка. Минут пять едем по шоссе, затем крутой поворот вправо, и впереди возникают невысокие длинные постройки завода. Из-за них торчат мачты эскадренных миноносцев, стоящих в плавучих доках.

Около ворот шофер останавливает машину и, выскочив, открывает дверцу. Мы выходим и, миновав подобие проходной, заходим в контору завода. Здесь царит невообразимый хаос. Масса людей что-то кричит, мечется из угла в угол, на столах трещат счетные машинки, валяются бумаги, рулоны чертежей. Кто-то с кем-то спорит во весь голос, кто-то кого-то распекает. Немного огорошенный этим шумом, я замедляю шаг, но Дэвидс спокойно двигается вперед и, склонившись к одному из немногих молча работающих клерков, что-то спрашивает. Что именно, в общем гвалте разобрать невозможно. Тот отвечает, Дэвидс оборачивается, кивает мне и идет дальше. Через несколько минут, выйдя из помещения, он говорит:

— Босс на плавучем доке. Пойдемте. — И мы, огибая небольшие здания цехов, направляемся к плавучим докам.

Плавучий док только что поднял из воды очередной эскадренный миноносец, и его палуба еще блестит от воды. Группа рабочих, в большинстве желтокожих, со скребками и стальными щетками в руках уже устремляется к днищу поднятого корабля, с которого свисают водоросли, перемежающиеся с целыми колониями ракушек. Рядом, в соседнем доке, стоит уже готовый к спуску на воду корабль. Его корпус очищен и заново окрашен. На месте, где когда-то стояла артиллерия и торпедные аппараты, натыканы многочисленные зенитные автоматы. Теперь мне делается ясным смысл производящихся здесь работ.

Эскадренные миноносцы серий постройки 1937–1939 годов, длительное время в течение войны и после нее стоявшие на консервации, приводятся в порядок, а их вооружение — пушки и торпедные аппараты — заменяется зенитной артиллерией. Эсминцы превращаются в сторожевые корабли противовоздушной обороны.

Дэвидс просит меня обождать и отважно пускается по мокрому доку, перепрыгивая через огромные лужи. Ждать мне не хочется, и я направляюсь за ним следом. Однако двигается он, несмотря на свой преклонный возраст, довольно быстро, и я догоняю его только под кормовым подзором, около громадных бронзовых винтов поднятого на доке эсминца, возле небольшой кучки горячо спорящих людей в комбинезонах. Дождавшись конца спора, Дэвидс окликает одного из них, и через минуту человек в комбинезоне так же горячо спорит, только теперь уже со мной, пытаясь доказать мне все преимущества толстостенных труб перед тонкостенными. Однако я остаюсь при своей точке зрения, и мы, выбравшись из дока, направляемся на заводской склад.

Из множества предложенных труб выбираю нужные, и, поспорив еще о местах сварки, «босс» наконец окончательно принимает заказ, заявив, что в пятницу утром реи будут на борту «Коралла». Теперь уже я пытаюсь поспорить, чтобы выторговать хотя бы еще один день, но из этого ничего не выходит, и, окончательно условившись на 9 часов утра в пятницу, мы направляемся к машине. Возвращаемся в город и неподалеку от конторы агентства, отпустив машину, заходим в склад.

Неожиданно склад отнимает массу времени, и, когда, облазив все этажи в поисках таких неходовых вещей, как блоки нужных нам размеров, и отобрав нужные тросы, мы выходим из склада, уже поздно. Попрощавшись с Дэвидсом, я спешу на судно.

Водолаз уже закончил работу, и Александр Семенович протягивает мне заключение сюрвейера. Быстро пробегаю глазами бумагу. Набор кормы в полном порядке. Вспоминаю Джека и его товарища, заверивших нас в том, что работа — «высший класс», но состояние дейдвуда вызывает беспокойство.

Ну что ж, вопрос ясен, долго работать машиной нельзя. Во Владивостоке придется или менять, или подкреплять машинный фундамент, иначе эта история с просадкой машины и выработкой вала будет повторяться без конца. Во всяком случае, эту бумагу необходимо сохранить. И я направляюсь в каюту.

Минут через пятнадцать, выйдя на палубу, я вижу средней величины бронированный автомобиль, осторожно направляющийся по причалу к нам.

— Ну, кажется, нас здесь будут стеречь автобронетанковые части, — смеется Гаврилов, стоящий у трапа, — не то что босоногий полицейский в Сан-Висенти. Вот что значит технический прогресс.

Я тоже с недоумением смотрю на приближающуюся бронемашину. Она медленно подъезжает к нам и останавливается напротив трапа. Это самый настоящий броневик с узкой смотровой щелью для водителя и с расположенной прямо за кабиной пулеметной башней, из которой торчит без чехла, готовый к бою, крупнокалиберный пулемет. За башенкой машина имеет квадратные очертания и чем-то напоминает небольшой автобус типа, когда-то применявшегося у нас для машин «скорой помощи». С минуту машина стоит совершенно тихо, затем с легким щелканьем ее задняя часть распахивается на две массивные створки, и сразу становятся видными фигуры полицейских, сидящих друг перед другом. За ними снова массивная дверь с каким-то хитроумным замком, с несколькими циферблатами. Один из полицейских выпрыгивает на причал, положив руку на одну из двух кобур на поясе, из которых торчат рукоятки внушительных револьверов. Он делает шаг к судну и, обращаясь к Гаврилову, спрашивает:

— Капитан русского судна на борту?

Я делаю шаг вперед и отвечаю:

— Да, я капитан этого судна.

Окинув меня взглядом, он поворачивается ко второму полицейскому, сидящему неподвижно, и бросает короткое:

— Давай!

Второй полицейский встает и, заслоняя от нас своей спиной замки, начинает возиться у циферблата. Пулеметная башенка разворачивается, и ствол пулемета теперь направлен назад. Наконец раздается легкий щелчок, и тяжелая дверь вмонтированного в автомашину сейфа начинает медленно открываться. Сейчас же стоящий на причале полицейский выхватывает правой рукой револьвер и держит его дулом вниз, не снимая левой руки со второго револьвера. Второй полицейский вынимает из сейфа небольшой белый парусиновый мешочек. Прежде чем захлопывается дверь сейфа, я успеваю заметить, что в сейфе больше ничего нет. Он пуст. Полицейский спрыгивает на землю, и дверцы машины, громко щелкнув, захлопываются. Он вытягивает руку с мешочком перед собой, второй рукой поддерживая его снизу, и направляется к трапу. Первый полицейский с револьвером, направленным в спину несущего мешочек, идет за ним; другую руку он держит на рукоятке второго револьвера. На поясе полицейского, несущего мешочек, также болтаются две кобуры. Пулеметная башенка послушно следует стволом пулемета за обоими полицейскими и теперь направлена на судно. Оба полицейских спускаются по трапу на палубу «Коралла», тот, что несет мешочек, спрашивает:

— Вы капитан? — и, получив утвердительный ответ, говорит, протягивая мне мешочек: — Это ваши деньги.

Совершенно сбитый с толку этими непонятными действиями, я молча беру мешочек, с опаской бросив взгляд на пулемет. А что, если он сейчас даст очередь? Но как только мешочек оказывается у меня в руках и руки полицейского перестают касаться его, все сразу меняется. Полицейский, державший револьвер в руке, сразу бросает его в кобуру, и они оба, круто повернувшись, идут к машине. Башенка разворачивается, направляя пулемет назад. При приближении полицейских к машине дверь с мягким щелканьем распахивается, оба прыгают на свои места, дверь закрывается, и броневик медленно дает ход.

Как завороженные, стоим мы все на палубе и молча смотрим на все, что происходит перед нашими глазами и что скорее напоминает кадр из детективного фильма производства Голливуда, чем реальную действительность. Наконец, когда машина отъезжает почти до самых ворот, мы начинаем приходить в себя.

— Вот это работа, — восхищенно говорит Гаврилов, — прямо снимай на ленту и пускай в кино. Как автоматы.

— Да, здорово. Но почему же столько предосторожностей с доставкой денег и полное равнодушие к ним, как только они переданы из их рук? — спрашивает Пажинский.

— Совершенно ясно, — отвечает Григорий Федорович, — до того как деньги попали в руки Борису Дмитриевичу, за них отвечали полицейские; как только адресат взял деньги в руки, их ответственность окончилась, и случись, что его сейчас же начали бы грабить, они спокойно уехали бы. В их функции защита частных лиц, очевидно, не входит. Их долг — доставить деньги от банка до потребителя.

— По-моему, все это похоже на комедию. На кой черт столько возни: здесь и броневик, и пулемет, и револьверы. Какой-то цирк, — пренебрежительно говорит Рогалев, — не реклама ли это тоже какого-нибудь банка, — вот, дескать, как мы охраняем порученные нам деньги.

— Отчасти, конечно, реклама, но только отчасти, — отзывается Григорий Федорович, — разве из вас никто не слыхал о том, как происходят ограбления в Америке? Ограбить банк довольно сложно: нужно взрывать стены, двери и так далее. Проще грабить во время перевозки денег. Не спасают и броневики с пулеметами. Грабители действуют здесь на широкую ногу — с применением гранат, слезоточивых газов, зарядов аммонала, всевозможного огнестрельного оружия и т. д., вплоть до таких же вот броневиков, но снабженных скорострельными бронебойными пушками.

— Да, действительно, — замечает Гаврилов, — теперь в кино ходить не надо: посмотрели настоящий фильм.

Я уношу злополучный мешочек в каюту и вскрываю пломбу — ровно две тысячи в аккуратных пачках. Бумажки и мелочь: никелевая и медная. Для того чтобы доставить эту ничтожную сумму, вряд ли действительно нужны были все эти сверхпредосторожности.

Следующие дни проходят сравнительно тихо. Команда с утра до ужина занята подготовкой нового вооружения. На палубе стоит несколько бухт завезенного со складов троса, а на полубаке лежит целая груда блоков. Работы много, и работают все с увлечением. Вечерами по очереди ходят на увольнение в город.

Побродив по магазинам и иногда заглянув в кино, люди возвращаются обратно. Здесь, как и в любом порту.

Дэвидс заходит ежедневно и часто остается у нас обедать или ужинать. Команда, истосковавшаяся в длительных переходах по свежему рыбному столу, по выражению Быкова, «нажимает» на рыбу, и ежедневно машина шипчандлера подвозит к борту две-три тушки синевато-серебристых крупных тунцов. Дэвидс всегда с неизменным удовольствием ест жареную рыбу и однажды удивляет меня неожиданной просьбой. Он просит, чтобы я узнал, конечно, если это возможно и не секрет, рецепт приготовления жареных тунцов нашим поваром. Дэвидс очень любит рыбу, он почти всю свою жизнь живет в районах Тихого океана, но никогда еще не ел так вкусно приготовленного тунца. Если ему сообщат рецепт, он обязуется никому не выдавать его, кроме своей жены, для того чтобы иметь возможность ежедневно есть вкусное блюдо. С недоумением смотрю на него и соображаю, что вряд ли Быков имеет какой-нибудь особый рецепт. Ведь он просто матрос и поваром стал только в силу необходимости. Однако я все-таки приглашаю Быкова в кают-компанию и передаю ему просьбу Дэвидса. Быков долго и удивленно смотрит на меня, мнется и наконец говорит:

— Какой рецепт, Борис Дмитриевич? Просто чищу, мою, немного солю и жарю на сковороде. Какие вообще могут быть рецепты, для того чтобы изжарить кусок рыбы?

Добросовестно перевожу Дэвидсу «рецепт» «мистера Бикофф». Дэвидс тотчас записывает его в записную книжку, но видно, что он заметно разочарован.

— Что еще делает с рыбой мистер Бикофф? — пытается он выведать подробности. Перевожу. «Мистер Бикофф» переминается с ноги на ногу и смущенно говорит:

— Да, ей-богу, больше ничего, Борис Дмитриевич. Вот чудной народ. Разрешите мне на камбуз, а то сгорят у меня на сковородке все рецепты.

Я отпускаю его, сообщив Дэвидсу, что Быков больше ничего прибавить не может. Он прячет записную книжку в карман, очевидно решив, что «мистер Бикофф» рецепта выдать не хочет.

Вообще Дэвидс оказывается очень общительным и разговорчивым стариком. Когда-то он плавал капитаном. Теперь доживает свою жизнь здесь, вдвоем со своей женой. Два его сына погибли, один уже очень давно, во время кораблекрушения, второй — сражаясь с японцами на Соломоновых островах. Родных у него больше нет. Теперь, несмотря на свой преклонный возраст, он должен зарабатывать себе на хлеб, ведя трудную хлопотливую работу представителя агентства.

Однажды, поддавшись уговорам Дэвидса, берем такси с Павлом Емельяновичем и Александром Ивановичем и едем посмотреть достопримечательности острова Оаху. В первую очередь Дэвидс хочет показать нам пляж Вайкики.

Мимо обширных плантаций, покрытых бесконечными рядами низких метелкообразных травянистых кустов ананаса, или зарослями сахарного тростника, вьется шоссе. Время ломки и сбора сахарного тростника еще не наступило, зато на ананасных плантациях между низкими оливково-зелеными кустами копошатся люди в широкополых шляпах и с мешками через плечо.

Разобрав листы, они ловко срезают находящийся в центре куста крупный, весом в три-четыре килограмма, похожий на сосновую шишку плод. Срезанные ананасы бережно укладывают в мешок.

Родина ананаса — Вест-Индия и Центральная Америка. На Гавайские острова он был завезен в 1901 году и быстро прижился на новом месте, и теперь их сбор здесь достигает девяти десятых всего мирового сбора ананасов. В основной своей массе ананасы идут для изготовления консервов.

По сторонам шоссе, перемежаясь с плантациями или апельсиновыми садами и виноградниками, кое-где разбросаны лачуги батраков или тонущие в зелени коттеджи.

Воздух свеж и напоен ароматом. Машина быстро скользит по гладкому шоссе, и мы молча, не отрываясь, смотрим на сменяющие друг друга картины. Но вот по сторонам среди зелени мелькают здания вилл, курзалов, ресторанов, отелей, сетчатые ограды теннисных площадок, и мы останавливаемся. Сразу делается тихо, перестает свистеть ветер в ушах и исчезает характерный шорох шин по шоссе. Но зато другой звук делается слышен совершенно отчетливо — шум прибоя. Он поглощает все звуки, и в нем тонут голоса людей.

Огромной подковой, огибая неглубоко вдающуюся в берег открытую бухту, тянется ослепительно белый пляж из мельчайшего кораллового песка. Его белизна резким контрастом выступает на фоне темной сочной зелени тропических зарослей. Кое-где сквозь эту зелень проглядывают яркие пятна строений. Весь пляж покрыт небольшими пестро раскрашенными кабинами для раздевания и множеством огромных, всех цветов радуги, зонтиков, защищающих от палящих лучей солнца лежащих на песке людей. Широкая полоса прибоя тянется вдоль всего пляжа, а дальше — безбрежное пространство океана, изрытого громадными, как будто отлитыми из цветного стекла, волнами мертвой зыби.

Далеко-далеко, до самого горизонта тянется океанская пустыня, и только неестественно белый парус одинокой яхты круто кренится среди этого сияющего пространства залитой лучами тропического солнца воды. Купающихся не очень много, немного и людей, отдыхающих на песке под прикрытием зонтиков.

Пляж Вайкики, как, впрочем, и все курорты Америки, а тем более такие фешенебельные, как гавайские, посещается только хорошо обеспеченными людьми: здесь отдыхает финансовая, административная и военная знать Америки со своими семьями.

Чтобы купаться в полосе такого сильного прибоя, нужно иметь большой навык и тренировку, и я с любопытством смотрю на несколько точек-голов, то поднимающихся на верхушки волн, то пропадающих между ними, как раз напротив нас. Почти все они в пестрых шапочках.

Но что это? Подобравшись к самой полосе прибоя, там, где волна начинает заламывать верхушку и, опрокидывая ее пушистой белой гривой, несется далеко на берег, белым кружевом пены покрывая песок, из воды вдруг выскакивает коричневая фигура и стоя, слегка отклонившись назад и вытянув вперед и вниз руки, несется на гребне волны чуть-чуть позади белого каскада. Фигура, продолжая стоять, пролетает до самого берега и, когда волна окончательно рассыпается пеной, ловко прыгает немного в сторону и по колено в воде бежит к берегу, волоча за собой широкую доску длиной около двух метров с заостренным и загнутым вверх передним концом. Пока мы смотрим на этого человека, на гребне следующей волны возникают еще две фигуры; вдалеке еще одна фигура, «оседлав волну», несется к берегу, за ней еще и еще.

Дэвидс, улыбаясь, смотрит на нас:

— Не правда ли, красиво? Здесь наша молодежь закаляет свои нервы и волю. Оседлать волну не так-то просто. Смотрите!

Одна из фигур, появившаяся перед нами на гребне волны, вдруг теряет равновесие и падает на бок. Через несколько секунд из пены прибоя, отряхиваясь и прихрамывая, выбирается неудачник, а его «деревянного коня» волной выбрасывает далеко на песок.

— Собственно говоря, нехитрый трюк. Здесь получается просто разложение сил, — рассудительно говорит Павел Емельянович, — человек стоит почти на заднем конце доски и, чтобы не упасть, держится за стропки, закрепленные в передней части. Доска стремится выскользнуть из-под него вперед и одновременно соскользнуть назад с покатости волны. Завихрение же воды в прибое неудержимо тянет ее вперед, и, пытаясь выскочить на впереди идущий гребень и одновременно соскользнуть с него назад, доска сохраняет поступательное движение и несет человека.

Около часа сидим мы на скамейке, наблюдая за «наездниками» и наслаждаясь роскошным видом. Над головами шелестят огромные вырезные листья пальм, и морской ветер приятно обдувает лицо.

Дэвидс уговаривает зайти в курзал, но, взглянув на часы, я прошу его проехать дальше, посмотреть обещанные «черный пляж» и пляж «поющих песков».

«Черный пляж», расположенный в небольшой глубокой бухте, окруженной скалами из какого-то черного минерала, оказывается вовсе не черным, а каким-то грязно-серым. Красивого ничего нет, все вокруг очень мрачно, и вода кажется грязно-черной. Пляж «поющих песков» тоже не производит на нас особого впечатления. Мельчайшие частицы какого-то минерала, похожего на кварц, при перемещении под действием ветра или просто под ногами у людей издают легкий скрипяще-свистящий звук.

— Какие же это «поющие пески», — разочарованно говорит Павел Емельянович, — тогда любой снег при морозе в десять градусов можно назвать не «поющим», а просто «концертным» снегом. Выдумают же! Важно больше туристам голову морочить. Не поехать ли нам домой?

Я соглашаюсь, и мы мчимся обратно. Доставив Дэвидса в агентство, направляемся к судну и здесь отпускаем такси.

Флегматично, заложив руки с белым клобом за спину, метрах в двадцати от нас стоит рослый полицейский.

* * *

Еще в первый день нашего прихода в Гонолулу мы с Александром Александровичем Мельдером уславливаемся выйти в море вместе. Однако после заказа рей и уточнения срока их готовности решаем выходить отдельно и затем встретиться в море. «Кальмар» к выходу готов утром 9 октября. «Коралл» выйдет в полдень 10-го и, форсируя ход новыми парусами, догонит «Кальмар» дня через три-четыре.

Насчет захода в Японию Александр Александрович предлагает договориться окончательно уже в море, когда будет ясно, нужен ли этот заход вообще.

Около 10 часов 9 октября в гавань входит большой буксир и, отведя «Кальмар» от стенки, выводит его из гавани. Обе команды машут друг другу руками, выражая уверенность в скорой встрече. «Кальмар» разворачивается и направляется к выходу, вот он уже идет по каналу, и его мачты скрываются за высоким частоколом пальм на косе.

Грустно смотрим мы ему вслед: он уже пошел домой, но ничего, завтра выйдем и мы и, конечно, догоним его. Так думают все.

С вечера я передаю Дэвидсу заявку на отход завтра в 12 часов, и до самой темноты на судне кипит работа: команда готовит «Коралл» к длительному переходу через океан.

Ранним утром 10 октября все уже на ногах. Из-за возвышенности Даймонд-Хилл солнце раскинуло по небу розоватый веер лучей, окрашивая в яркие краски вершину горы и зажигая блики на стеклах домов. Небо бледно-желтое, переходящее в бледно-голубое над головой, еще хранит на западе белесую серость отступающей ночи. Вспыхивают золотом темно-зеленые верхушки кокосовых пальм на косе, рябью подергивается спокойная поверхность лагуны, и первый солнечный луч заглядывает на палубу «Коралла», освещая уже копошащихся на ней людей. Вынесены и приготовлены громадные полотнища новых парусов, сейчас привезут реи, паруса будут пришнурованы к ним и, поднявшись на свои места, быстро понесут «Коралл» вслед за «Кальмаром».

Часов около восьми на стенке показывается Дэвидс. Он быстро идет к судну и, спустившись на палубу, с несколько смущенным видом, обращаясь ко мне, говорит:

— Господин капитан, произошло небольшое недоразумение, наше агентство получило распоряжение не выпускать ваше судно из порта, пока на счет агентства не будут полностью переведены все суммы, которые затрачены на обслуживание вас и второго, ушедшего, судна.

Заметив мой удивленный жест, он разводит руками:

— Я понимаю ваше недоумение, в практике обслуживания судов таких прецедентов еще не бывало. Но мы ничего не можем сделать.

Я быстро соображаю: во-первых, кто запретил агентству выпускать нас? Во-вторых, как можно быстро устранить это неожиданное препятствие?

На мой первый вопрос Дэвидс только беспомощно пожимает плечами. Или он сам не знает, или не может сказать. Он советует как можно скорее связаться по телефону с Сан-Франциско.

— Да, — говорю я, — но сейчас шипчандлер привезет свежее продовольствие на рейс. Что я с ним буду делать?

— Господин капитан может не беспокоиться, я только что звонил шипчандлеру и предупредил его о том, что советское судно сегодня в море не выходит.

Да, действительно, дело серьезное. И я прошу Дэвидса немного обождать, пока привезут реи, после чего я намереваюсь направиться в агентство и связаться по телефону с Сан-Франциско.

— Или, может быть, вы уже позвонили на завод, чтобы подвоз рей также задержали? — спрашиваю я.

— Нет, нет, реи сейчас привезут, и я, конечно, охотно подожду вас. Я уже просил, чтобы на десять часов дали связь с Сан-Франциско, — конфиденциально добавляет он. — Мне очень неприятно, что вы попали в такую беду.

Я благодарю его и, подозвав Александра Семеновича, объявляю ему о нашей задержке, однако предупреждаю, что судовые работы не свертывать и сейчас же, как только привезут реи, наладить паруса.

Около 9 часов подвозят реи на небольшой баржонке, и команда начинает принимать их на борт. Осматриваю их и расписываюсь в приеме. Разбитной клерк, привезший реи, с восторгом снует по судну, всем мешая и все рассматривая. Команда, узнавшая о задержке отхода, настроена мрачно, но работает по-прежнему быстро.

Через десять минут вдвоем с Дэвидсом мы шагаем по берегу. Он сокрушенно качает головой, что-то бормочет, я молча иду рядом. Настроение паршивое, и разговаривать не хочется.

Глава агентства отсутствует, и, усевшись за его стол, мы начинаем звонить по телефону. Вернее, звонит Дэвидс, а я сижу и ожидаю, когда можно будет разговаривать. Вызов Сан-Франциско продолжается довольно долго, и я машинально скольжу глазами по толстому стеклу, покрывающему стол. Под стеклом какие-то рекламные проспекты, списки телефонов, адреса, записки и вдруг среди них отпечатанная в красках обнаженная фигура молодой золотоволосой девушки голливудского стандарта. Это на письменном столе шефа агентства, пожилого, солидного человека! Нет, они здесь действительно посходили с ума, все, без различия возраста.

Наконец Дэвидс, очевидно, дозвонился и начинает объяснять сложившуюся ситуацию. Указав, что без перевода денег «Коралл» выпущен из порта не будет, и ответив, очевидно, на недоуменный вопрос представителя Амторга, что есть такие указания, он называет примерную сумму перевода, затем, сказав:

— С вами сейчас будет говорить русский капитан, — протягивает трубку мне.

Я излагаю события так, как их себе представляю, и прошу ускорить оформление перевода.

— Все возможное для ускорения перевода денег будет сделано, — говорит в заключение представитель Амторга, — но вряд ли это можно закончить раньше понедельника. Сегодня пятница, воскресенье нерабочий день. Да, очевидно, только в понедельник.

Закончив переговоры и попрощавшись с Дэвидсом, медленно иду на судно. Сейчас нужно ждать, а это очень трудно, когда уже настроился на выход и знаешь, что каждый бессмысленно потерянный день отодвигает час возвращения домой.

На судне по-прежнему кипит работа, часть парусов уже прикреплена к реям.

— Сегодня к ужину закрепим все паруса, — заметив меня, говорит Александр Семенович, — скорей бы их опробовать. Как дела?

Я отвечаю, что выход может состояться не раньше второй половины дня в понедельник или, всего вернее, во вторник утром. Такое сообщение энтузиазма не вызывает, и команда, молча слушавшая наш разговор, угрюмо расходится по местам. Настроение у всех, конечно, подавленное.

Томительно тянутся дни вынужденного простоя. С утра до ночи возится команда на борту судна, стараясь хотя бы усиленной работой скоротать время. Вечерами, собравшись на палубе, матросы и мотористы ведут бесконечные разговоры о доме, об ушедшем «Кальмаре» и вполголоса поругивают американские порядки. На берег почти никто не ходит, всем уже надоел этот город и хочется скорее в море. В субботу вечером к нам приходят гости: несколько русских и филиппинских семей из ближайшего к Гонолулу селения. Русские эмигранты времен до Первой мировой войны выглядят довольно странно. Женщины в сарафанах и босиком, мужчины в каких-то поддевках и сапогах бутылками. Они долго расспрашивают нас о России, поют старинные русские песни, кое-кто из них даже плачет, вспоминая родные места. Филиппинцы, маленькие черно-коричневые люди, наоборот, очень веселы, они танцуют на палубе с матросами под патефон, много говорят и искренне смеются, когда непонимание языка приводит к неожиданным конфузам. Они засиживаются допоздна и, напившись у нас чаю, долго прощаются, уходя.

Всем надоела затянувшаяся стоянка, и даже никогда не покидавший борта «Коралла» «семнадцатый член команды», Васька, устав от вечного сидения в кубрике, начинает проявлять признаки падения дисциплины и вечерами исчезает в полуразрушенных складах, причиняя немалое беспокойство всей команде, опасающейся за его судьбу.

* * *

Наконец, в понедельник, во второй половине дня, Дэвидс сообщил, что все в порядке, деньги переведены, и если русский капитан желает, то может выходить в море тотчас же. Немедленно заказываю свежее продовольствие и извещаю портовые власти о выходе во вторник в 8 часов утра. Все остальное уже давно готово к выходу.

К 8 часам 14 октября заканчивается процедура оформления отхода, и вот наконец долгожданная возможность скомандовать:

— Отдать швартовы!

Не успеваем мы отойти от стенки, как на ней показывается высокая фигура мистера Перкинса. Он машет рукой и кричит:

— Хорошего плавания, капитан!

Я отвечаю ему. Все дальше и дальше отступает причал с группой людей на нем. Две фигуры в белом машут нам руками, это Дэвидс и Перкинс.

— Лево на борт! Полный вперед! — Развернувшись и описав плавную дугу, «Коралл» направляется носом в проход между кокосовыми пальмами.

Миновав буй, немного подворачиваем вправо и ложимся на курс. На палубе суетится команда, снимая чехлы с парусов. Вот все готово, и Александр Семенович командует постановкой. Быстро покрываются парусами мачты, и шхуна, забирая ветер, начинает крениться на правый борт. Останавливаем машину, и в наступившей тишине «Коралл» начинает свой последний, перед приходом домой, переход.

Впереди на горизонте возникает целая цепочка силуэтов. Беру бинокль. Военная эскадра в составе нескольких крейсеров и эсминцев режет нам курс, идя кильватерной колонной и направляясь к смутно темнеющему справа по корме Пирл-Харбору. Немного приводим к ветру и, пройдя под кормой эскадры, ложимся на прежний курс.

Постепенно, покрываясь дымкой, стираются очертания горных вершин острова Оаху на горизонте. Из-под носа «Коралла», трепеща плавниками, взлетает стайка летучих рыб.

Там, за кормой, осталась земля, самой природой созданная для счастья и благоденствия человека, земля, на которой в течение многих веков жил простодушный мирный народ.

Ветер бьет в лицо водяной пылью. Теперь наш путь лежит вперед и вперед, через сияющие дали широких океанских просторов.

Последний переход

Вечером, в день выхода из Гонолулу, мы ложимся по ветру на запад. Теперь этот курс мы будем держать до траверза острова Уэйк, то есть что-то около трех недель. Начинается первая ночь последнего перехода через океан. Никто не хочет идти отдыхать. Настроение приподнятое и слегка торжественное, шуток и смеха не слышно. Люди группками стоят на темной палубе, переговариваясь вполголоса. Кренясь и раскачиваясь на почти попутной зыби, «Коралл» несется в темноте. Чуть поблескивает, разбегаясь серебристыми разводами по воде, узкая дорожка лунного света. Ярко горят созвездия, и теплый ветер слегка посвистывает в такелаже. Вперед, вперед! Это последний переход перед возвращением на Родину.

Довольно всяких экзотик! Вперед — домой, туда, где шумят на ветру раскидистые кедры и сосны, где возвышаются стройные ели и белоснежные березы; туда, где живут и работают родные люди.

С утра следующего дня, едва успевает взойти у нас за кормой огромное солнце тропиков, начинаем подготовку к первой постановке новых парусов. Долго и кропотливо готовились мы к ней, у всех нас, исключая только Сухетского, чья профессия требует «легкой руки», до сих пор еще не сошли мозоли на кончиках пальцев, набитые парусными иглами. Сейчас должно практически решиться, правильно ли все рассчитано и не зря ли мы трудились столько времени.

В 8 часов поднимаем флаг и приступаем к подъему новых рей, начиная с фок-мачты. Когда поднятые паруса наполняются ветром, немного брасопим их, разворачивая реи веером. Поставив новые паруса, мы убираем бермудские фок и грот. Бизань остается. Превращение шхуны с бермудским вооружением в некое подобие клипера закончено. Замечаю время на часах. Точно записываю отсчет лага. Очень интересует вопрос, какую скорость покажет теперь «Коралл».

В течение следующего часа все с напряженным вниманием следят за ходом судна. Одни утверждают, что судно заметно прибавило ход, другие считают, что ход остался тот же, как и был, и все с нетерпением поглядывают на корму. При этом ветре «Коралл», до смены парусов, идя тем же курсом, делал по 6–6,2 узла, сколько же он покажет сейчас? Но вот наконец 12 часов и одновременно с ударами склянки замечаю отсчет лага. Скорость хода 7,4 узла. При таком ветре эта скорость была ранее недостижима. Беру рупор и в напряженной тишине громко объявляю результаты первого часа, поздравляя команду с несомненной победой. С радостным шумом все направляются на обед. Сегодня из-за работ с парусами и захватывающего ожидания результатов даже было забыто предобеденное купание.

Последующие часы приносят примерно такие же результаты: 7,3; 7,6; 7,5 узла. Прибавляем к поставленным парусам грот-стеньги стаксель и апсель. «Коралл» послушно увеличивает скорость еще на три десятых и теперь идет по 7,7–7,9 мили в час. При ветре в пять баллов это рекордные для «Коралла» результаты.

Плавание протекает спокойно. Ровно и туго натянув паруса, пассат быстро двигает нас вперед. Первоначальное расстояние между нами и «Кальмаром», достигшее свыше 700 миль, начинает постепенно уменьшаться. Последний пункт социалистического соревнования выигран, мы явно побиваем по скорости хода своего соперника. Теперь одна мысль владеет всеми — догнать и перегнать. С удивительным старанием правят рулевые, стараясь ни на одну минуту не ослабить давление ветра на паруса, не потерять ни одной десятой мили. Скорее, как можно скорее!

В остальном жизнь входит в рамки больших переходов. Каждую полночь, отмечая в вахтенном журнале пройденное за сутки число миль, Александр Семенович удовлетворенно говорит:

— Еще на сто восемьдесят миль меньше.

Иногда вместо 180 фигурирует цифра 190, и тогда с особенным ударением он подчеркивает:

— Десять миль чистой прибыли.

Работы с парусами очень мало. Ветер дует постоянно, не меняя направления. Спокойное, безмятежное плавание.

Океанская ширь неизменно пустынна, и ни одного дымка, ни одного паруса не появляется на горизонте. Только раз за весь долгий путь, 24 октября, слева по носу показывается силуэт встречного парохода. Он идет контркурсом и немного напересечку нам. Все бинокли идут нарасхват, и на все лады гадаем, кто это и почему он идет здесь, вдали от обычных торговых путей, по которым ходят пароходы. Встречный корабль приближается, и вот уже можно различить, что это большой, окрашенный в темно-серый цвет военный транспорт. Флага он не несет, но совершенно ясно, что корабль американский.

Транспорт также явно заинтересовывается редким в наши дни зрелищем парусного корабля с клиперским вооружением, пересекающего океан, и подворачивает к нам поближе. Расходимся левыми бортами в расстоянии не более одной мили. Полуденное солнце ярко сияет, заливая своим блеском океан и суда. Красный флаг «Коралла» виден, конечно, совершенно отчетливо, но «американец» флага не поднял, и мы расходимся без салюта. В бинокль ясно видно множество людей в защитной форме, толпящихся на палубе и мостике встречного судна. Десятки биноклей направлены в нашу сторону, и, вероятно, не меньшее количество фотоаппаратов усиленно щелкают, снимая нас. Суда расходятся, и скоро только черная точка на горизонте остается от встречного судна. Пропадает наконец и она, и снова пустынна залитая солнцем, всхолмленная широкими валами с белыми гривами грудь океана. И только стаи летучих рыб, то там, то здесь вырывающихся из воды, напоминают, что в глубине океана идет жизнь своя, особая жизнь океанских просторов.

В полночь с 25 на 26 октября, продолжая идти на запад, пересекаем демаркационную линию и сразу записываем в вахтенный журнал 27 октября. Сутки 26 октября совершенно выпадают из нашего счета времени. Объяснение потери целых суток довольно простое. В данный момент, то есть в полночь с 25 на 26 октября, на меридиане Гринвича будет 12 часов дня, полдень 26 октября. Так как счет времени ведется от меридиана Гринвича, то при счете его в сторону востока, навстречу нашему курсу, на 180-м меридиане времени будет на 12 часов больше — т. е. полночь с 26 на 27 октября. Если же вести счет по нашему курсу вслед нам, в сторону запада, на 180-м меридиане времени будет на 12 часов меньше, чем на меридиане Гринвича, то есть полночь с 25 на 26 октября.

До пересечения 180-го меридиана мы шли в западных долготах и соответственно вели счет от Гринвича, постепенно отставая от него через каждые пройденные 15 градусов долготы на 1 час времени. Теперь мы переходим в восточные долготы, и счет нашего времени будет вестись от Гринвича к востоку. Чем дальше мы будем продвигаться на запад, тем меньше будет разница между нашим временем и временем Гринвича.

Благодаря счастливой случайности, 180-й меридиан, на котором происходит смена даты, проходит посредине Тихого океана, почти нигде не встречая на своем пути суши. В тех местах, где встречается суша, — у нас на Чукотском полуострове и среди групп некоторых островов Тихого океана, — демаркационная линия имеет ряд искривлений, огибая отдельные районы суши и административно связанные между собой острова и повсюду проходя только по воде.

Нетрудно понять, что если бы мы шли противоположным курсом, то картина была бы обратная. Переходя из восточных долгот и с восточного времяисчисления в западные долготы и западное времяисчисление, нам пришлось бы дважды повторить одну и ту же дату, и у нас было бы два 26-х числа октября месяца. От скал Дувра, через которые примерно и проходит нулевой, или Гринвичский, меридиан, мы прошли ровно половину земного шара, и сейчас Гринвич и Дувр лежат на его противоположной стороне. Западное полушарие было пройдено все, и, начав свое плавание в Восточном полушарии, мы теперь снова вошли в него, только с другой стороны.

Вечером 27 октября провожу беседу с командой, объясняя причину потери целых суток.

Ночью внезапно засвежело, и ветер достиг силы в семь баллов. Берем рифы бизани и убираем стакселя. Скорость хода колеблется от 9 до 9,8 узла. Наше новое вооружение держит свой первый настоящий экзамен. С тревогой слежу за парусами. По нескольку раз за вахту матросы с Сергеевым и Александром Семеновичем проверяют крепление, но наши тревоги напрасны: все обстоит вполне благополучно.

К утру ветер внезапно стихает до пяти баллов.

Когда освобожденная от рифов бизань начинает ползти вверх, с верхних краспиц неожиданно взлетает большая птица. Она делает несколько кругов вокруг судна и садится на клотик фок-мачты. Пока птица кружит вокруг судна, мы замечаем, что это сухопутная птица, и, когда она наконец усаживается снова, определяем, что это большой ястреб. В бинокль совершенно отчетливо видна его пестрая коричнево-серая окраска, сплошь покрытая белыми пятнышками. Около массивного изогнутого клюва видны желтоватые полукруги. Молодой, очень молодой, но какой большой ястреб! Как он попал сюда, на середину Тихого океана, когда кругом вода и до ближайшего острова сотни миль?

Вернее всего, он залетел далеко от берега, может быть, в погоне за добычей, и шквалом, который пронесся над нами ночью, был унесен в океан. Обессиленный, он, вероятно, был очень обрадован трем мачтам «Коралла». Ястреб очень устал. Это видно по тому, что он с трудом держится на клотике мачты, крепко цепляясь за него когтями и помогая крыльями, чтобы не свалиться вниз. С чувством жалости смотрю я на него. Его гибель предрешена. Совершенно исключается, что он сможет дожить без пищи и воды на мачтах «Коралла», пока мы подойдем к ближайшей земле. А есть из того, что мы ставили бы ему на палубе, он ничего не будет, так как побоится спуститься вниз. Да и что мы можем предложить ему? Консервы? Он их не будет есть, а мясо у нас у самих давно уже кончилось. Главное же, от чего он погибнет, — это от жажды.

Ястреб не удерживается и срывается с мачты. Захлопав крыльями, он пытается сесть вновь, но опять соскальзывает и, тяжело махая крыльями, делает полукруг около судна и садится на прежнее место, на верхние краспицы бизани. Здесь его видно еще лучше. Он с явной тревогой поворачивает голову из стороны в сторону, ища хоть какой-нибудь знакомый предмет. Но вокруг расстилается вода, только одна вода, нет ни зелени, ни знакомых очертаний деревьев, ни добычи, бегущей в траве, ни ручейка, из которого можно утолить жажду. Изрытая волнами поверхность океана, подернутая белыми гребнями, сулит только одну смерть. И тщетно огромная усталая птица вглядывается в даль. Затем она втягивает голову и замирает неподвижно.

— Оно хоть и ни к чему прикармливать кобчика, — говорит, обращаясь ко мне, Решетько, — а все-таки жаль, живая тварь, тоже жить хочет. Как бы нам покормить его?

Я отвечаю, что вряд ли из этого что-нибудь выйдет: и кормить нечем, да и есть он не будет.

Часто, особенно осенью, заносит ветром усталых перелетных птиц далеко в океан, и много их погибает в волнах, выбившись из сил. Иногда они садятся на случайно встреченное судно, но, как правило, обычно погибают, так как от чрезмерного переутомления уже не в силах есть или пить. Кроме того, страх перед человеком мешает им воспользоваться его услугами. Мне приходит на память одна грустная история, и я рассказываю ее Решетько и другим подошедшим матросам.

Давно, лет двенадцать назад, случилось мне в октябре месяце идти Красным морем. Температура воздуха там очень высокая, в тени доходит до сорока градусов. Расположенные с обеих сторон этого довольно узкого моря огромные песчаные пустыни, накаляемые солнцем, выпивают всю влагу из воздуха, и он делается горячим и сухим, так что обжигает легкие. Примерно когда мы подходили к середине моря, идя из Суэца в Аден, нас догнал сильный сухой и горячий северный ветер баллов около восьми. Мельчайшие частицы песка, захваченные ветром, еще более иссушали воздух и на закатах придавали небу кроваво-красный оттенок. На второй день после того, как начал дуть ветер, над нами и вокруг нас появилось множество ласточек-касаток. Они с писком носились вокруг судна и садились на него десятками. Многие на наших глазах падали в воду и погибали. Те, что сели на судно, были до такой степени усталыми, что совершенно не боялись людей. При приближении к ним они только пугливо мигали и, когда кто-нибудь из нас протягивал к ним руку, они закрывали глаза, но не двигались с места. Ласточка, взятая в руки, сидела совершенно неподвижно, только ее маленькое сердечко билось сильно-сильно.

На судне был объявлен форменный аврал. По всем помещениям искали и ловили мух, перед ласточками, пересаженными под тент на шлюпочную палубу, были расставлены всевозможные блюдца и миски с холодной водой. Вокруг мисок были разложены мухи, с трудом разысканные и пойманные, потому что даже мухи — и те от жары почти все пропали. Наш завпрод и кок были в восторге, так как мухи, на которых раньше, кроме них и старшего помощника, никто и внимания не обращал, теперь вылавливались без всякой пощады.

Однако ласточки ничего не ели и не пили. Под самый клюв подкладывали им полуживых мух. Ласточки не обращали внимания. Отходили, чтобы не мешать, и это не производило никакого впечатления. То же было и с водой. Пробовали окунуть клюв в воду, ласточки не пили; сажали их на край миски, ласточки равнодушно сидели над водой. Зато умирали они во множестве. Каждый час вахтенный, осторожно ступая между живыми, собирал до десяти маленьких трупиков, покорно лежавших на боку. Через двое суток в живых осталось всего две ласточки. Ими занялся радист. Он заявил, что во что бы то ни стало выходит их и выведет из состояния почти летаргии. Он забрал их к себе в радиорубку, поставил там воду и начал применять какие-то секретные способы, но и у него ничего не вышло, причем окончилось все разом и довольно трагично. Ласточки, посаженные им наверху на полочку для графина, чувствуя себя неудобно, перебрались на медный прут антенного ввода. Радист работал с Москвой. Пока он принимал, все шло нормально, но как только он включил передатчик и дал первый ток в антенну, два маленьких трупика мгновенно свалились на стол.

— Конечно, ласточек гораздо больше жаль, чем кобчика, — задумчиво говорит Решетько, — но и этот тоже жить хочет. Где-нибудь у себя я бы его застрелил без слова, а здесь смотреть, как он погибает, просто муторно.

На ночь в разных местах повыше ставится вода и кладутся мясные консервы с расчетом, что на рассвете, когда люди, кроме вахты, еще спят, ястреб спустится вниз и поест. Но наутро все оказывается нетронутым, и ястреб, нахохлившись, продолжает сидеть неподвижно, вглядываясь в даль. Что видит он сейчас? Может быть, родной остров, густую зелень, журчащую воду ручья, а может быть, ничего не видит, а просто дремлет в полузабытьи, умирая медленной смертью.

Ни одна рука не поднимается согнать его, наоборот, очень часто с выражением глубокого сожаления смотрят снизу на него матросы и мотористы.

Вечером этого же дня проходим траверз острова Лисянского, оставляя его далеко к северу. Этот остров из группы Гавайских островов был открыт во время славного плавания русских кораблей «Надежда» и «Нева» под командованием Ивана Федоровича Крузенштерна и Юрия Федоровича Лисянского вокруг света. Пользуясь случаем, рассказываю команде о первом русском кругосветном плавании и морских картах многих морей, пестрящих русскими названиями.

С утра следующего дня наш несчастный пассажир начинает проявлять признаки жизни. Очевидно, он отдохнул, и теперь голод и жажда толкают его на последнюю вспышку борьбы за жизнь. Он где-то ловит и съедает небольшую птичку. Где он поймал ее, остается тайной, но несколько черных перышек и полусъеденное крыло, очевидно, уроненное им, валяются около мачты. К вечеру он, снявшись и сделав несколько кругов, ловит летучую рыбу. Крепко держа ее в когтях, ястреб пытается догнать судно, но он уже очень ослабел, а рыба тяжела, и он все ниже и ниже опускается к воде, отчаянно махая крыльями. Наконец птица касается воды, бросает свою добычу и с большим трудом добирается до своего места на мачте. На следующее утро его временный насест уже пуст. При каких обстоятельствах он погиб, остается неизвестным. Никто не видел его последних минут. Вернее всего, голод снова погнал его на охоту, а ослабевшие крылья не дали возможности догнать судно, и ястреб упал в воду, разделив судьбу многих птиц, погибающих в океанских просторах.

* * *

Вперед и вперед на запад, вдогонку за уходящим солнцем, идем мы изо дня в день.

Бледнеет постепенно небо за кормой, затем эта бледность принимает розовые и оранжевые тона, все ярче и ярче краски, и вот, брызнув лучами по гребням волн, из-за горизонта показывается солнце. Так начинается день. Щедро поливает солнце ослепительным блеском океанскую ширь до тех пор, пока, зайдя вперед нас, не начинает склоняться к горизонту. Ниже и ниже опускается к воде, прокладывая дорожку бликов от горизонта до борта судна. Вот солнце касается горизонта и медленно, как будто бы нехотя, уходит за него. Уже мелькнул ослепительно ярко последний луч, и сразу, освещенные снизу, как волшебные замки, возникают пронизанные теплым золотисто-розовым светом легкие облачка. Причудливыми арками и колоннами, изящными и неожиданно смелыми, покрывают они горизонт. Постепенно тускнеют краски, все больше приближаясь к красно-лиловому цвету, и в небе загораются первые крупные звезды. Темнеют и исчезают, стираясь в темноте, потемневшие и потускневшие замки. Так кончается день. Отбиваются склянки, сменяются вахты. В вахтенном журнале каждую полночь записывается новое число, и все меньше и меньше миль остается до конца перехода. До «Кальмара», идущего впереди нас, теперь только около 400 миль, и мы твердо надеемся догнать его до прихода в порт.

От меридиана 160° восточной долготы начинаем склоняться вправо, с тем чтобы прямым курсом пересечь Бонинскую гряду, Филиппинское море и выйти к островам, лежащим у южной оконечности японского острова Кюсю. Теперь мы все ближе и ближе подходим к обычному пути местных ураганов — тайфунов, выходя из зоны действия Северного экваториального течения Тихого океана, которое несло нас со скоростью 20 миль в сутки вперед по нашему курсу.

Тайфуны — наиболее часто повторяющиеся из всех ураганов земного шара: их число в среднем достигает девятнадцати в год. Зарождаются они к востоку от Филиппинских островов и, двигаясь на север, доходят до берегов Японии, где производят большие опустошения. Большая часть тайфунов проходит вдоль восточных берегов Японии, Курильских островов и, постепенно склоняясь к востоку и переходя в обычный сильный шторм, удаляется или в Берингово море, или к берегам Америки в глубину залива Аляски. Иногда тайфуны обходят Японию с запада и через Корейский пролив врываются в Японское море, уходя далее к берегам Кореи или, перевалив через Японские острова, в Тихий океан.

В местах зарождения тайфунов ведется специальная служба наблюдения, которая оповещает суда, находящиеся в море, о возникновении и движении тайфуна. Многочисленные береговые станции также ведут наблюдение тайфунов.

Одним из признаков появления тайфунов является огромная мертвая зыбь, идущая от места его движения. Когда мы проходим остающийся далеко к югу остров Уэйк, с юга начинает подходить именно такая, очень плоская громадная зыбь. С тревогой вглядываюсь в нее, заставляю Сухетского просиживать лишние часы у радиоприемника, но в эфире спокойно, никто не сообщает о тайфуне, а зыбь, высоко и плавно поднимая шхуну, все подходит и подходит. К счастью, тревога оказывается ложной, и через два дня зыбь незаметно исчезает.

С «Кальмара» неожиданно приходит сообщение о том, что он повернул на север и сейчас приближается к Иокогаме. Мельдер коротко сообщает, что решил зайти в Японию для того, чтобы пополнить свои запасы, и предлагает нам следовать за ним. Но, посоветовавшись с Мельниковым, Жорницким и Буйвалом, мы решаем идти во Владивосток без захода в Японию. О нашем решении сообщаем Мельдеру. Он желает счастливого пути, и мы продолжаем следовать прежним курсом. Команда, узнавшая о том, что мы без захода в Японию идем домой, искренне ликует.

В полдень 4 ноября в восточной долготе 151°12′ пересекаем Северный тропик с юга на север, теперь уже окончательно покидая тропический пояс. Ничто пока не указывает на переход в умеренный пояс. Так же дует ровный ветер, гоня гребни волн. Та же температура воздуха и воды. Все пока без перемен. Но уже через день начинает пошаливать ветер, он теперь то дует в прежнем направлении, то начинает отходить или заходить[12].

Приближаются Бонинская гряда и Филиппинское море, характерное непостоянными ветрами, дующими в этом районе с разных румбов и севернее переходящими в муссон. Сейчас ноябрь, и муссон будет встречный — северный и северо-западный. Убираем прямое вооружение, на котором нам очень трудно лавировать при изменениях ветра, и вновь превращаемся в шхуну с бермудским вооружением.

Седьмого ноября мы пересекаем вулканическую гряду островов между группами Бонин и Волкано, к северу от крайнего острова группы Волкано — острова Иводзима. Погода уже явно портится, и спокойное плавание подходит к концу. То и дело налетают шквалы, часто довольно сильные, сопровождающиеся ураганными ливнями. Тонны пресной чистой воды обрушиваются на палубу, и это очень кстати. Длительный переход сильно истощил наши запасы пресной воды, и давно уже введена жесткая норма ее расхода.

Сейчас команда пользуется «даровым душем», стирая белье и купаясь в пресной воде. На палубе разостлан большой брезент, от которого сделан желобок для стока воды в цистерны. После двух жестоких, плотных, как стена, ливней цистерна полна чистейшей воды. Теперь мы снова обеспечены на долгие дни пути и даже имеем возможность пустить в умывальники пресную воду вместо соленой.

В полдень на далеком горизонте слева, в разрыве туч, на фоне освещенного неба возникает черный конус острова Иводзима. Это — первая земля, увиденная нами после двадцатичетырехсуточного перехода через океан. Но остров виден всего несколько минут, и его быстро закрывает полосой дождя. Ветер непостоянен, и команде приходится много работать, управляя парусами. Правда, пока еще тепло, но скоро кончится и это преимущество. Однако, несмотря на все тяготы плавания, настроение у команды хорошее. Остров Иводзима, ведь это уже Япония, ну, а от Японии до Владивостока рукой подать. Скоро, очень скоро надеются они ступить на родные для большинства из них улицы Владивостока.

Во время парадного праздничного обеда, в который Быков вложил все свое старание и умение и создал при помощи Рогалева что-то очень мало похожее на консервы, хотя оно и приготовлено из консервов, я поднимаю стакан, заменяющий бокал, со специально для этой цели сбереженным вином, оставшимся от нормы, полагающейся команде во время плавания в тропиках, и поздравляю команду с праздником годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

После обеда, пользуясь отсутствием шквала, Григорий Федорович открывает общее торжественное собрание, посвященное великой годовщине. Доклад делает он сам. Когда Буйвал кончает говорить, ветер уже гудит в парусах, креня шхуну и предупреждая о надвигающемся шквале.

На надстройке, вцепившись в поручни, возвышается фигура Александра Семеновича, и, не успеваю я кивнуть головой, как, покрывая рев ветра, усиленный мегафоном, гремит его голос:

— К повороту по местам стоять! Гика-шкоты травить! Лево помалу!

Только раздалась команда, а люди уже на местах, травят шкоты, и «Коралл», медленно выпрямляясь, склоняется под ветер, принимая с кормы справа налетевший шквал.

Только успеваем закончить маневр, как дождь сплошной плотной стеной закрывает все вокруг.

Когда шквал проходит, оставив после себя вспененную, изрытую неправильными волнами поверхность моря, уже темно, и «Коралл» ложится на прежний курс.

В рубку поднимается Сухетский с целой пачкой радиограмм.

— Поздравления с праздником, — говорит он, улыбаясь.

Телеграммы в основном от советских судов, находящихся в море, но есть и из Владивостока. Есть даже из Иокогамы, от «Кальмара», куда он пришел два дня назад. Одновременно Мельдер сообщает, что для дальнейшего пути он предполагает воспользоваться Сангарским проливом между японскими островами Хонсю и Хоккайдо.

Советские люди поздравляют нас с праздником и желают благополучно закончить свой рейс. Здесь же, на столе штурманской рубки, составляю ответы. Благодарю от имени команды за поздравление и взаимно поздравляю товарищей. Забрав новую пачку радиограмм, Сухетский отправляется в рубку передавать их адресатам.

Опять чередуются дни за днями, но как не похожи они на прошедшее плавание в пассатах. Шквалы налетают и ночью и днем, и ночью и днем гремит команда: «Пошел все наверх!» — и усталые, невыспавшиеся люди, не успев обсохнуть, опять выскакивают под проливной дождь; по колено в воде крепя и травя шкоты или подбирая их опять, затем чтобы через несколько часов повторять все сначала.

По мере приближения к берегам Японии мы все глубже и глубже входим в зону теплого течения Куросиво, играющего для Японии ту же роль, что Гольфстрим для Англии и Норвегии. Мощная струя теплого течения идет от острова Тайвань через северные проливы островов Рюкю и омывает восточные берега Японии, постепенно уклоняясь к востоку. Средняя скорость этого течения около 80 миль в сутки. Огромная масса теплой воды создает в Японии тот мягкий климат, который так резко отличается от климата лежащих в одних широтах с Японией областей советского Приморья.

Пятнадцатого ноября под внимательными взглядами чуть ли не половины команды впереди и немного справа, в туманной дымке, густо покрывающей горизонт, открывается остров Яку.

Все ближе и ближе вырисовываются очертания большого высокого острова, как конус возвышающегося из воды. Густая дымка мешает что-либо видеть на нем более или менее отчетливо, но леса на склонах, белые полосы осыпей и русла каких-то ручьев видны совершенно ясно. Левее из воды возникают верхушки небольших островов. Это вулканическая цепь островов Рюкю, вернее, ее северная группа — Осуми. Средняя группа Окинава и южная группа Сакисима лежат южнее. Многие из этих островов обследованы русскими мореплавателями. Целая группа их, лежащая немного восточнее, носит название островов Бородино. Цепь этих островов тянется на юг, отделяя Восточно-Китайское море от Филиппинского, последние мили которого мы сейчас проходим.

Часов около семнадцати проходим траверз острова. Тридцать три дня не видели моряки земли, если не считать мелькнувшего далеко на горизонте конуса Иводзима. Но очертания близкого берега, покрытого дымкой, смутны и расплывчаты.

Там, за островом Яку, горбом поднимающимся вверх, лежит остров Кюсю, колыбель древнего феодального клана Сацума. Два крупнейших клана оказывали свое мощное влияние на политику Японии еще со времен раннего феодализма: клан Сацума с острова Кюсю и клан Тёсю из юго-западной части острова Хонсю. Эти кланы возглавляли и поворот в японской политике в 1862–1868 годах, приведший к созданию централизованного государства и известный под названием «революции Мейдзи». Представители кланов Сацума и Тёсю получили важнейшие ключевые позиции в новом императорском правительстве. Придерживаясь одинаковых империалистических взглядов, эти кланы в силу исторических и географических условий обращали свои взоры в разных направлениях. Когда одерживал верх клан Сацума, острие японской завоевательной политики направлялось в сторону Южных морей; когда одерживал верх клан Тёсю, японские устремления направлялись на материк: в Китай, Корею, Маньчжурию.

Быстро темнеет. Встречный северо-западный ветер оглушительно свистит в такелаже. Мы идем в Корейский пролив, пересекая самую северную часть Восточно-Китайского моря. Пустынно в некогда оживленном районе. Ни одного судна не встречается на нашем пути. Тщетно ищу обозначенные на карте маяки, до боли в глазах всматриваюсь в вечернюю темноту. Нет, не горят маяки. Пуста и черна глубина темной мглистой ночи. Заметно холодает. Но холод не смущает людей. Рогалев уверяет, что воздух уже другой и что этот ветер наверняка дует от самого Владивостока.

Часов около трех ночи, потеряв надежду увидеть огни маяков после очередного поворота на другой галс, спускаюсь к себе немного отдохнуть. В каюте тепло и уютно. Над столом горит настольная лампа, дробно стучит под палубой динамо. Но не успеваю закрыть глаза, как в дверь стучат.

— Борис Дмитриевич, — раздается голос Ильинова, — Александр Семенович просит вас подняться наверх. Показались какие-то огни.

Быстро, не попадая в рукава, натягиваю ватную куртку, хватаю шапку и выскакиваю на палубу. После света каюты сразу погружаюсь в абсолютно черный мрак ночи. На минуту останавливаюсь, стараясь привыкнуть к темноте. Затем берусь за поручни и поднимаюсь на полуют. Александр Семенович в бинокль внимательно смотрит за корму. Ильинов протягивает мне второй бинокль. На горизонте различаю огни двух каких-то, очевидно маленьких судов, идущих примерно нашим курсом. Их топовые огни сильно раскачиваются, а бортовые, зеленые, по временам исчезают, закрываемые гребнями волн. Кто это может быть? Японские рыбаки или сторожевики? Идут ли они своим курсом или следуют за нами? Это можно установить только путем наблюдений. Пока я разглядываю их, Александр Семенович, наклонившись ко мне, говорит:

— Время ложиться на другой галс.

— Ложитесь, — отвечаю я, продолжая смотреть в бинокль.

Начинается поворот оверштаг. Ночью и при свежем ветре с крупной волной — это довольно трудная операция. Следя за работой, я отрываюсь от наблюдения за далекими огоньками, но вот поворот окончен. Огоньки по-прежнему, только теперь правее нас, движутся вперед. Их курс примерно совпадает с нашим курсом к островам Цусима.

К утру ветер усиливается, и огоньки, отстав от нас, почти скрываются за горизонтом. Когда рассветает, за кормой ничего не видно. Густая мгла скрывает все, и силуэты маленьких судов на горизонте, очевидно, теряются в ней совершенно.

Весь день 16 ноября продолжаем лавировать против ветра. «Коралл» стремительно ныряет носом, принимая целые потоки воды на наветренный борт и глубоко зарывая в воду подветренный. По-прежнему пустынно море, и только перед самым закатом далеко по правому борту встречным курсом проходит японский рыбачий катер. Расстояние велико, и кроме маленького силуэта, подернутого вуалью дымки, ничего различить невозможно. Его сильно качает, и катер временами совершенно скрывается между волн.

К рассвету 17 ноября зыбь немного стихает, и правее нашего курса в свете серенького утра показываются зубчатые вершины острова Цусима. Мы входим в Корейский пролив, так памятный всем русским по печальной драме, разыгравшейся в нем во время русско-японской войны 1904–1905 годов. Корейский пролив разделяется на два пролива по обеим сторонам островов Цусима: на проход Крузенштерна — между Японией и островами Цусима и проход Броутона — между островами Цусима и берегами Кореи. Разгром второй Тихоокеанской эскадры Рожественского произошел 14–15 мая 1905 года в проходе Крузенштерна. Но и проход Броутона, в который мы сейчас направляем свой курс, также являлся ареной жестоких столкновений. Из состава эскадры Рожественского здесь геройски погиб крейсер «Светлана», до последней минуты не спускавший боевого флага. Первого августа 1904 года в водах прохода Броутона, сражаясь до последней минуты, погиб броненосный крейсер «Рюрик» из состава так называемой Владивостокской эскадры крейсеров. Эта эскадра спешила на помощь первой Тихоокеанской эскадре, прорывавшейся из осажденного Порт-Артура. Встреченная превосходящими силами японского флота, преградившего ей путь к отступлению, эскадра в составе трех крейсеров — «России», «Громобоя» и «Рюрика», прорываясь на север, приняла неравный бой. В этом бою «Рюрик» был тяжело поврежден и сначала потерял управление, а затем и ход. Два раза, ведя неравный бой, возвращались «Россия» и «Громобой» к погибавшему товарищу, но сделать ничего не смогли. Весь командный состав на нем погиб. Личный состав крейсера понес большие потери. Из офицеров в живых остался только мичман Иванов 13-й, который до последней минуты командовал погибающим крейсером. И только когда крейсер стал ложиться на бок, опрокидываясь, Иванов отдал команду спасаться.

Сейчас проход Броутона так же пустынен, как и все окружающие воды, и только под самым берегом острова маячат два небольших рыбачьих судна. Ветер стихает, и мы, прижимаясь поближе к берегам острова, лавируем на север к выходу в Японское море. Странно видеть пустынным некогда очень оживленный пролив. Не видно многочисленных пароходов, идущих со всех сторон горизонта, не попадаются на пути бесчисленные шхуны и джонки, пересекавшие пролив и доставлявшие много беспокойств идущим судам, не видно огромных скоплений рыбачьих судов. Серо-свинцовая поверхность моря, тускло отблескивающая в тех местах, где через появившиеся в тучах разрывы на нее падают солнечные лучи, абсолютно пуста.

Видимость улучшается, и далеко на горизонте, слева от нас, показываются вершины сопок корейского берега. Это уже материк. Теперь реальным и ощутимым делается близкий конец перехода. Земля материка, земля страны, уже непосредственно граничащей с нами.

А по правому борту, медленно отступая назад, проходят берега островов Цусима. За выветренными и изъеденными волнами прибрежными скалами видны небольшие рощицы, поля, какие-то маленькие, как игрушечные, домики. Остров горист, и поля террасами поднимаются все выше на горы. Горные увалы сменяются долинами и опять горными увалами. Кое-где кучки домов стоят непосредственно около берега, окружая небольшие бухты. Это рыбачьи деревушки.

После полудня проходим далеко выдающиеся в море и окруженные многочисленными утесами — кекурами северные мысы островов Цусима. И вдруг впереди по курсу возникает несколько рыбачьих судов. Подходим ближе, и, то взлетая на вершины волн, то пропадая между ними, показывается несколько буйков и опознавательных вешек с флажками. Сети. Первые рыбацкие сети, встреченные у берегов Японии. Я хорошо помню по прежним довоенным плаваниям, сколько беспокойств причиняли эти сети, там и сям преграждавшие путь кораблям. Теперь мы не встречаем их совсем, и эти первые замеченные сети вместо чувства досады неожиданно внушают чувство некоторого удовлетворения, как будто встречаешь старых знакомых.

Минуем очень небольшой район выставленных сетей, около которых держатся рыбачьи суда, и перед нами снова пустынное холодное море. Бесконечной чередой катятся навстречу ряды волн с белыми гребнями, гонимые свежим шестибалльным ветром. Низко над водой несутся рваные тучи, в разрывы между которыми иногда проглядывает холодное солнце, окрашивая в темно-зеленый цвет воду Японского моря.

До самой темноты лавируем против ветра, то приближаясь на видимость к корейскому берегу, то теряя его за кормой. В основном стараемся придерживаться 130-го меридиана, который должен привести нас прямо во Владивосток. Прижаться ближе к берегу Кореи и идти, прикрываясь им от сильного ветра, нельзя. Со времени прошедшей войны у берегов Южной Кореи остались районы, загражденные минами. Зловеще заштрихованные квадраты под берегом, нанесенные на карту, далеко выдаются в море. Это опасные районы, и мы вынуждены держаться подальше от них.

Снежный шторм

Ветер делается холоднее, его порывы усиливаются, иногда на палубу опускаются первые снежинки. Вершины сопок на корейском берегу уже покрыты белыми покрывалами.

На закате солнца, в виду острова Уллындо, скалистые берега которого так же засыпаны снегом, убираем часть парусов и берем рифы на оставшихся. Ветер грозит перейти в шторм, и нести все паруса опасно. В глубокой темноте около 22 часов при усилившемся до восьми баллов ветре убираем кливер и берем второй риф на фоке, гроте и бизани. Брызги, летящие по ветру, быстро замерзают, покрывая паруса крепкой ледяной коркой. Работать с ними сейчас очень тяжело. Потоки ледяной воды окатывают до пояса, брызги секут лицо. Летящий снег уменьшает и без того плохую видимость. Но люди справляются со своей работой быстро и четко.

К двадцати четырем часам ветер достигает силы девятибалльного шторма, и мы ложимся в дрейф. Дальше лавировать против ветра невозможно.

Но и лежа в дрейфе, шхуна круто кренится и принимает на палубу очень много воды. Через час становится ясно, что дальше так держаться нельзя, и я приказываю убрать оставшиеся паруса и под мотором лечь по ветру.

Замер по анемометру показывает силу ветра в десять баллов, причем ветер все усиливается. Посылаю Александра Семеновича на палубу приготовить плавучий якорь.

Оглушительно воет ветер между оголенными мачтами, заглушая не только слова, но даже шум работающего двигателя. Снежные заряды то и дело налетают на судно, полностью скрывая все, что находится впереди грот-мачты. Белая пелена вплотную обступает борта, и грозно выныривают из нее уже под самым бортом огромные валы. Высоко вверх взлетает корма судна, с перебоями бешено вращается в воздухе винт, а бушприт и часть полубака глубоко зарываются в воду. С грохотом и плеском вкатывается гребень волны на полуют, придавливая его своей многотонной тяжестью, и яростно перелетают через кормовую рубку потоки воды и пены. Медленно оседает вниз корма, с которой скатываются на оба борта и вперед на палубу каскады воды, и грозный пенный гребень, с обоих бортов заливая палубу до высоты фальшбортов, уже движется к носу. Столбы брызг и пены поднимаются у возвышения полубака, и вот нос судна взмывает вверх, а над глубоко опустившейся кормой, высоко, очень высоко, вырываясь из-под снежного савана, как огромная черная стена с белым гребнем на вершине, возникает следующий вал. И вновь, обдаваемая потоками воды, взлетает наверх корма, и на палубу, еще не успевшую освободиться от воды, вновь устремляются новые потоки.

Трудная ночь. Уже давно вернулся с палубы совершенно мокрый Александр Семенович, изготовив с командой плавучий якорь, и теперь мы стоим с ним по сторонам рулевой рубки, у которой откинуты оба передних стекла, и, повернувшись назад, навстречу подходящим с кормы валам, подправляем курс рулевого. Попасть сейчас бортом к волне почти гибельно для судна. Мы знаем это хорошо, и поэтому, стоя под ударом гребней, направляем его так, чтобы каждую новую приближающуюся волну оно встретило возможно ближе к положению прямо с кормы. Шарыгин и Рогалев, также оба мокрые, тяжело дыша, беспрерывно вращают штурвал. Иногда напор воды на перо руля настолько силен, что штурвал стремится вырваться из их рук, и они, напрягая все силы, стараются удержать его.

Плавучий якорь прочно закреплен на палубе, но до рассвета ставить его опасно. Для того чтобы стать на плавучий якорь, нужно развернуться носом к волне, то есть пройти положение, когда судно будет обращено к ней бортом. В темноте не видно валов, и выбрать момент для поворота невозможно.

Томительно тянутся ночные часы, не принося никакого облегчения. Постепенно теряется всякое ощущение времени. Озябшее тело уже перестает чувствовать холод, и только пенные валы остаются в сознании. Интервалами между ними протяженностью всего в несколько секунд, измеряется теперь это время. Только необходимость держаться кормой к волне остается из всех ощущений, и уже машинально, без всякого участия мысли произносит язык отрывистые команды:

— Право! Больше право! Так держать!

Или:

— Лево! Больше лево!

Тускнеет сознание, и, сколько команд было произнесено, уже совершенно невозможно установить. С удивлением замечаю вдруг, что дождевой плащ густо подернут тонкой ледяной коркой, но и это проносится как-то стороной, не оставляя следа. Скорее бы рассвет, а сейчас главное:

— Право! Больше право! Лево! Больше лево!

Вряд ли рулевые, выбивающиеся из сил, слышат нашу команду, тонущую в грохоте и реве. Но если склонится к окну Александр Семенович, стоящий на правом борту, значит, нужно ворочать влево, если склоняюсь я, значит, наоборот, опасность грозит с левого борта и нужно ворочать вправо. Давно бы уже вырвало штурвал из их усталых рук, если бы не помогали им еще засветло заведенные румпель-тали, в значительной мере амортизирующие удары воды по перу руля.

Наконец начинает немного сереть. Сознание этого приходит не сразу. Просто темные стены валов за кормой из аспидно-черных по сравнению с белой пеленой несущегося снега делаются серо-черными и затем темно-серыми со свинцовым оттенком. Рассвет. Незаметно наступает утро, серое, снежное утро, не сулящее никаких перемен к лучшему. И вдруг из камбузной трубы начинает клочьями вырываться дым. Первая мысль, не связанная с валами за кормой, проносится в голове, первая за всю ночь. Быков растапливает камбуз, значит, будет горячее. Но как при такой качке сможет он что-нибудь сделать?

Подошедший с кормы следующий вал гасит эту мысль, и снова остается только:

— Право!..

— Лево!..

Однако Быкову все-таки удается сварить крепчайший кофе, и он вместе с Пажинским приносит чайник и стаканы в рубку. И мы с Александром Семеновичем по очереди торопливо глотаем обжигающе горячий кофе.

Хотя ветер и не утихает, но видимость немного улучшается и снежные заряды налетают реже. Теперь впереди и по сторонам в интервалах между зарядами мили на две видна вспененная, изрытая огромными холмами тускло-свинцовая поверхность моря.

Допив кофе, прошу вызвать наверх Сергеева. Быков и Пажинский долго выбирают момент и наконец быстро бросаются вниз, прыгая почти по колено в пенящуюся на палубе воду.

Через минуту показывается совершенно мокрый Сергеев. Его спокойное лицо осунулось за ночь, но глаза блестят, и легкий румянец пробивается на обтянувшей скулы коже. Кофе уже разогрел его, и он готов вновь приняться за работу.

Теперь, при улучшившейся видимости, около рулевых можно остаться одному, и я объясняю помощнику и боцману стоящую перед нами задачу. Сейчас, выбрав момент, дадим полный ход и развернемся носом на волну, а они всеми соединенными силами должны быстро поставить плавучий якорь, после чего попробуем застопорить ход и держаться на якоре до улучшения погоды. Судя по компасу, мы все время склоняемся влево, и если так будет продолжаться, то к ночи очутимся между островами Цусима и японским берегом у входа в проход Крузенштерна, в местах, сильно засоренных минами за время прошедшей войны и до сих пор не очищенных ни японцами, ни американцами.

Благотворное действие горячего, крепкого кофе сказывается и на мне, усталость слетает совершенно, холод ощущается меньше.

Через десять минут на надстройке собирается вся команда, исключая Сухетского, неотрывно сидящего у радиоприемника, и вахты, стоящей в машинном отделении. Долго выбираю момент и наконец, когда кажется, что валы за кормой делаются несколько меньше, даю полный ход и командую лево на борт. Сначала движения шхуны быстры и все идет нормально. Но вот, по мере приближения к положению бортом к волне, движение ее замедляется. Ветер давит на носовую часть судна и не пускает ее выйти на ветер. «Неужели не пойдет?» — мелькает тревожная мысль. Не может быть, должна пойти. Но шхуна останавливается совсем, прекратив свое движение на ветер, а высоко над бортом, увенчанный гребнем, уже встает могучий вал. С грохотом и плеском опрокидывается он на палубу судна, мгновенно наполняя ее водой и круто креня «Коралл» вправо. Крен быстро увеличивается, и подветренный борт совершенно скрывается в воде. Но вал проходит, и «Коралл» сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее начинает вставать и, дойдя до прямого положения, стремительно падает на левый борт под вырастающую над ним следующую пенную громаду. Положение делается критическим и, не обращая внимания на силу ветра, кричу во все горло, стараясь перекричать шум:

— Бизань поставить!

Вряд ли кто-нибудь из стоящих около меня моряков слышит команду, но жест понимают все и тотчас, хватаясь за что попало, стараясь удержаться на трепещущей и снова стремительно кренящейся надстройке, бросаются к фалам и шкотам бизани. Люди работают с сумасшедшей быстротой, понимая, что каждое мгновение может принести гибель судну. И не успевает «Коралл», тяжело поднимая переполненную водой палубу, встать и снова упасть под новую волну, как, хлопнув по ветру, мгновенно вытягивается до предела поднятая, как и была до ее спуска, глухо зарифленная бизань. Могучий толчок ветра, и корма, быстро вращаясь, приводит нас носом к волне.

— Одерживай! Так держать! Средний ход!.. — И высоко взлетает вверх бушприт, а тяжелый молот воды ударяется в надстройку, высоко вверх взметая столбы брызг и пены.

Делаю знак Александру Семеновичу и, когда он, хватаясь за поручни, приближается ко мне, кричу ему в ухо:

— Давайте! Только обязательно обвязать людей концами! А то выбросит за борт и не подберешь!

Он кивает головой и делает знак людям, они устремляются с надстройки вниз в бурные потоки воды, заполняющие палубу.

Теперь удары волн ощущаются судном гораздо сильнее, чем тогда, когда мы уходили от них. Но бизань не дает корме бросаться к ветру, и судно держится довольно устойчиво. Когда якорь приготовлен к постановке, поднят на фальшборт левого борта и победа близка, огромный вал, много больше остальных, особенно высоко подбрасывает полубак и, не успев нырнуть под него, вкатывается на палубу. Мгновенно исчезает в воде бушприт, и я ясно вижу, как под напором воды двигается с места спасательный вельбот, стоящий на первом трюме. Неужели сдали крепления?

Вода толстым вспененным слоем покрывает кучку людей на палубе. Над головой раздается оглушительный треск, и клочья разорванной бизани со щелканьем, напоминающим винтовочные выстрелы, бьются в воздухе, один за другим отрываясь и уносясь за корму. Вздрагивает надстройка под ударом воды, очень медленно начинает подниматься, переваливаясь с борта на борт и сбрасывая с себя тонны воды, «Коралл». Около борта показывается из воды конец плавучего якоря. Значит, якорь за бортом, и я командую «стоп машина», чтобы дать возможность судну прийти на якорь. Потоки воды продолжают бушевать на палубе.

Около того места, где на фальшборте лежал плавучий якорь, в воде видно несколько человек. Нос судна взмывает вверх, вода бросается к корме, и я различаю фигуру Александра Семеновича, крепко держащегося за ванты одной рукой и прижимающего к себе двух человек — другой. Это Пажинский и Олейник. Около грот-мачты из воды показывается Сергеев, неподалеку от него еще две фигуры — Буйвал и Быков. На правом борту, почти около надстройки, Шарыгин и Решетько тащат из воды смертельно бледного Рогалева с окровавленной головой. Следующий вал вырастает перед носом «Коралла», но он меньше предыдущего, и люди по пояс в воде стремятся к надстройке.

На палубе, вытравливая толстый манильский трос, остаются Александр Семенович, вынырнувший откуда-то Александр Иванович, Сергеев и Олейник. Шхуна, лишенная бизани, отступая назад, то и дело покрывается водой, но они, крепко держась за ванты и друг за друга, продолжают работать. С потерей поступательного движения вперед «Коралл» меньше берет воды на полубак, и работать сейчас немного легче.

Через пятнадцать минут все закончено, и, придя на плавучий якорь, шхуна, рыская из стороны в сторону, продолжает бороться за свое существование.

Медленно, прихрамывая, поднимается на надстройку Сергеев, еще через десять минут показывается и Александр Семенович.

— Благополучно отделались! — кричит он мне в ухо. — Только у Рогалева разбита голова довольно сильно.

— Перевязку сделали?

— Да, все в порядке, — отвечает он.

— Как вельбот? — кричу я.

— Лопнули носовые грунтовы и повалило кильблок! Подкрепили, сколько можно! Думаю, выдержит!

Последующие часы приносят некоторое облегчение, и после уборки обрывков бизани отпускаю людей вниз в надстройку. К 15 часам ветер, не уменьшая своей силы, начинает отходить к западу. Это опять ставит нас в чрезвычайно невыгодное положение, так как разворачиваемая ветром шхуна вновь начинает попадать бортом к волне. Снова необходимо менять положение судна, и мы, посоветовавшись с Александром Семеновичем, решаем вновь лечь по волне, подрабатывая самым малым ходом, только чтобы судно слушалось руля; одновременно переводим плавучий якорь за корму, с тем чтобы, буксируя его, уменьшить поступательное движение судна вперед. Если к ночи ветер не стихнет, то положение шхуны, загнанной в заминированный район моря, может стать чрезвычайно опасным.

Маневр перевода плавучего якоря за корму проходит довольно удачно. Теперь восстанавливается прежнее положение, но править уже легче, плавучий якорь прочно держит корму на ветре, не давая ей рыскать.

Во всех этих работах незаметно пролетает день, и уже с наступлением темноты на надстройку поднимаются Пажинский и Шарыгин, неся в руках пару банок разогретых мясных консервов и чайник кофе.

Кое-как перекусив, мы с Александром Семеновичем подменяем друг друга, и пока один стоит на надстройке, внимательно следя за поведением судна, второй, укрепившись в углу рулевой рубки, курит и пытается отдохнуть.

Сухетский связывается с нашими советскими судами, находящимися в данное время в южной части Японского моря. Около 3 часов ночи, когда я только что усаживаюсь в угол рубки и закуриваю папиросу, удовлетворенно замечая, что ветер немного начинает слабеть, вдруг резко свистит переговорная трубка из радиорубки. Сухетский докладывает, что курсом в Корейский пролив, милях в ста от нас, идет пароход «Десна». Его капитан, товарищ Олькин, готов оказать нам посильную помощь и уже развивает полный ход. Он просит нас уточнить место и связаться с Владивостоком для получения разрешения на его задержку в пути.

Не отходя от переговорной трубки, диктую радиограмму на имя главного диспетчера владивостокского порта и затем ответ «Десне». Свое место мы, конечно, совершенно не знаем. Ориентировочно можно сказать, что мы где-то на северо-востоке от северной оконечности островов Цусима. Примерно определяю по карте границы квадрата возможного нахождения шхуны в данное время и сообщаю их Сухетскому для передачи на «Десну».

Так, меняясь через каждый час, коротаем ночь. На рассвете замеряем силу ветра, он значительно ослабел со вчерашнего дня, но все еще достигает силы почти в десять баллов. Какой же он был прошлой ночью? Поглощенные борьбой за сохранение судна, мы не измеряли его силу. По мере того как светлеет, видимость значительно улучшается, и среди быстро несущихся туч появляются широкие разрывы. Солнечные лучи, прорываясь сквозь них, освещают темно-зеленую, испещренную белыми гребнями и покрытую громадными движущимися холмами поверхность моря. Около 10 часов налетает снежный заряд, и, когда он проносится дальше, уходя влево от нас, справа по носу, в расстоянии около десяти — пятнадцати миль, показывается силуэт северной оконечности северного острова Цусима.

Теперь наше место можно определить достаточно точно, и, взяв пеленг острова, устанавливаем, что мы находимся в одиннадцати милях к северо-востоку от него. За 33 часа дрейфа нас снесло к югу более чем на 100 миль. Широта и долгота точки немедленно сообщаются «Десне», а мы начинаем маневр по подъему плавучего якоря на борт судна, с тем чтобы потом лечь на сближение со спешащим к нам пароходом. Ветер уменьшился уже до девяти баллов и продолжает стихать. Соответственно делаются более пологими волны.

Подобрав весь вытравленный трос, сталкиваемся с неожиданным препятствием: мы не в силах поднять тяжелый плавучий якорь на борт.

Плавучий якорь изготовлен из запасного брифок-рея, правда, бракованного и имеющего глубокие трещины. К брифок-рею подвязан большой треугольный кусок парусины, сложенный вдвое. На нижнем его конце укреплено несколько плотных парусиновых мешков с песком. Все наши старания не приводят ни к чему. Тяжелый рей, подбрасываемый волнами, уже несколько раз ударялся о борт судна, правда, плашмя, но если он ударится торцом, то свободно может пробить борт. Жалко бросать столько дерева, но я все же вынужден отдать приказ перерубить конец. Взмах топора — и плавучий якорь, фактически спасший судно от гибели, остается за кормой.

Машина работает полным ходом и с трудом справляется с восьмибалльным ветром. Идем на сближение с «Десной», с помощью которой хотим выйти в залив Уонсан и берегом Северной Кореи прикрыться от возможных усилений ветра.

До встречи с «Десной» отпускаю измученную команду отдыхать. Прошу Александра Ивановича вызвать меня, когда покажется «Десна», и сам тоже иду отдыхать. Переодеваться нет времени, да и нет силы. Мокрое белье вроде уже немного просохло на теле, и я, в чем был, валюсь на диван.

Когда меня будит Пажинский, я не сразу могу сообразить, в чем дело.

— «Десна» на горизонте.

Наконец его голос доходит до сознания, я вскакиваю с дивана и смотрю на часы. Без десяти двенадцать, значит, я спал часа два с половиной.

Через несколько минут, стоя на надстройке, в бинокль наблюдаю за приближающейся «Десной». Небо почти чисто от туч, отдельные рваные клочки которых разрозненно несутся по ветру. Сила ветра семь-восемь баллов. Зыбь значительно улеглась, но все еще довольно крупная. Далеко-далеко на горизонте, на западе, чуть виднеется серая, подернутая дымкой полоска. Это берега Кореи. Позади уже ничего не видно. Острова Цусима вторично скрылись из виду. Машина работает полным ходом, вновь выпущенный лаг изредка щелкает, отсчитывая кабельтовы. Ход четыре с половиной узла. Собственно, в данный момент ничто не угрожает шхуне, но ряд соображений все-таки заставляет меня утвердительно ответить на запрос капитана Олькина: «Будете ли принимать буксир?»

Во-первых, долго работать полным ходом опасно, может повториться история с затоплением машины, что при настоящих обстоятельствах будет грозить гибелью судна. А чтобы добраться до Уонсанского залива под укрытие берега таким ходом, нужно идти не меньше трех-четырех суток, если погода не изменится в худшую сторону. Лавировка под парусами удлинит это время до пяти-шести суток. Во-вторых, при усилении ветра шхуна снова начнет дрейфовать, а отступать больше некуда, мы и так уж далеко снесены на юг. Сейчас вторая половина ноября, и сильные северо-западные штормовые ветры — вполне закономерное явление. Если бы берега Кореи были чисты от мин, то, конечно, ни в какой буксировке необходимости не было бы и мы сейчас шли бы вдоль берега. Но этого сделать нельзя, следовательно, лучше принять буксир.

Посылаю вызвать наверх Александра Семеновича. И когда он поднимается на надстройку, прошу его отклепать правый якорь от якорной цепи и приготовиться к приему буксира. Однако не успевает он спуститься на палубу, как на полуюте показывается странное шествие. Первым идет Сергеев, крепко прижимая к груди Ваську одной рукой и во второй держа чашку с молоком. Васька, не смущаясь необычностью положения, жадно лакает молоко на ходу. За Сергеевым идет Рогалев с забинтованной головой, дальше хромает Быков, потом Шарыгин, Решетько, остальных не видно, они скрыты надстройкой. Обычно суровое, угрюмое лицо Сергеева сияет доброй улыбкой.

— Нашли Ваську, — говорит он, обращаясь к нам, — спрятался под бухты троса на втором трюме. Обнаружили случайно, звали — не выходит. Пришлось перевернуть бухт десять, пока до него добрались. А какой голодный, даже похудел.

Стоящие за ним моряки кивают головами, подтверждая его слова.

— Сначала даже в руки не давался, совсем одичал, — говорит Рогалев.

— Одичаешь, когда двое суток один, без пищи и кругом такое грохочет. Ну, сейчас быстро выведем его на поправку, — улыбается Быков.

Я молча смотрю на них. Они не спали две ночи, работая в адских условиях, мокрые, голодные, ежесекундно рискуя погибнуть. Большинство из них имеет довольно серьезные ушибы и даже ранения. И все же, вместо того чтобы воспользоваться сравнительно спокойной минутой и отдохнуть, потому что кто знает, что принесут последующие часы, они ворочают тяжелые мокрые бухты, разыскивая общего любимца, жертвуя отдыхом.

— Очень хорошо, — говорю я, — что не позабыли его. — И мне делается стыдно, что я спал эти два часа, пока они трудились с бухтами на палубе, заливаемые водой и пронизываемые холодным ветром.

— Как можно, — за всех отвечает Сергеев, — ведь это судовой кот. Это все равно, что товарища бросить.

— Теперь смотрите за ним как следует, — советует Александр Иванович.

— Полный порядок, — отзывается Сергеев.

И шествие двигается вниз. А через пять минут, обдаваемые потоками воды, все они снова напряженно трудятся на полубаке, поднимая на палубу правый якорь и отклепывая его от якорной цепи.

«Десна» быстро приближается и заходит с наветра. На надстройке показывается Сухетский с радиограммой в руке. Капитан Олькин спрашивает, сможем ли мы подойти к борту для приема буксира. Подходить на такой крупной волне опасно, можно поломать рангоут, и я прошу его в ответной радиограмме передать нам буксир при помощи проводника, выпущенного на анкерке. Развернувшись носом против волны и сильно раскачиваясь, «Десна» выбрасывает с кормы железную бочку, с прикрепленным к ней тонким манильским тросом. Медленно продвигаясь вперед, она постепенно выпускает трос и все дальше отходит от бочки. Отойдя метров на триста, она останавливается. Теперь мы должны подойти к бочке, поймать ее, поднять на палубу и, подбирая тонкий проводник, закрепленный на ней, подтянуть буксир, который начнут выпускать с «Десны», закрепив его за проводник, как только мы поймаем и поднимем бочку.

Очень трудно на крупной зыби и при свежем противном ветре подойти так, чтобы бочка прошла вплотную по борту и ее можно было бы поймать, тем более что при приближении к ней ее закрывает полубаком от рулевого и вообще от всех находящихся на корме. На носу становится Александр Семенович, и мы начинаем подходить на малом ходу. С трудом удается подойти, и бочка медленно скользит вплотную по левому борту.

Команда баграми ловит ее, но все неудачно, пока наконец Решетько не зацепляет багром за привязанный к бочке трос. Шхуну сильно качает, и бочка то показывается около самого фальшборта, то глубоко проваливается вниз. Сам он не учитывает этого и, когда бочка уходит вниз, пытается удержать ее. Багор вырывается у него из рук и исчезает в воде, а Решетько едва не вылетает за борт, удержавшись на палубе только при помощи Сергеева и Рогалева. Случай неприятный и поучительный. Мог погибнуть человек, и безвозвратно утерян багор. Дождавшись, пока нас ветром отнесет от троса, мы снова даем ход, разворачиваемся и начинаем подходить вновь.

На этот раз, по совету Александра Ивановича, моряки выстраиваются вдоль борта с длинными тросами. Каждый держит оба конца троса в руках, на середине каждого троса надета железная скоба, для того чтобы трос не всплывал, а шел бы под воду. Этими своеобразными арканами они должны поймать бочку. Снова приводим бочку под левый борт. Несколько арканов не попадают на бочку, но вот Рогалев, а за ним и Сергеев накидывают тросы и сейчас же крепят их концы. Теперь поднять бочку уже не представляет труда, и через десять минут лебедка подбирает проводник. За проводником медленно ползет буксир. Проходит еще минут двадцать, и буксир закреплен за якорную цепь. Мы выпускаем достаточное количество цепи, чтобы она своей тяжестью не давала буксиру выскакивать из воды и дергать шхуну. После этого сообщаем «Десне»: «Можно буксировать». «Десна» дает сначала малый ход, вытягивая буксир, затем средний и полный. «Коралл» послушно трогается с места.

В течение дня буксировка идет нормально, и измученные люди отдыхают и сушатся. К вечеру, когда на горизонте показывается освещенный заходящим солнцем конус острова Улльгадо, около которого мы начинали свой дрейф, ветер опять свежеет и быстро достигает силы девяти баллов. Появляются снежные заряды, и я с удовлетворением думаю, как хорошо, что я не поддался минутной слабости и не отказался от буксира, соблазнившись стихшим ветром и почти ясной погодой.

Двигаемся вперед мы медленно, так как «Десна» сама с трудом выгребает против ветра, беря много воды на полубак. Нос «Коралла» тоже изрядно ныряет в воду, но буксир имеет хороший провес, и все идет нормально. То же продолжается и следующие два дня. Ветер то немного стихает, до семи баллов, то опять, взметывая гребни, ревет с силой девяти-десяти баллов.

К концу дня 21 ноября зыбь, однако, делается значительно меньше, и впереди в вечерних сумерках показываются очертания верхушек сопок. Мы подходим под прикрытие корейского берега в районе острова Гончарова. «Десна» спрашивает, когда будем отдавать буксир. Я отвечаю, что готов отдать его немедленно, и прошу застопорить ход.

Уже в полной темноте буксир отдан, и я по радио искренне благодарю капитана «Десны» за оказанную нам помощь. Затем мы расходимся в разные стороны. «Коралл» поворачивает направо вдоль берега, «Десна» — влево, вглубь Уонсанского залива.

Мерно стучит мотор. Небольшие гребешки волн, ударяясь о левый борт судна, бросают султаны брызг на палубу. Команда возится в темноте, приготовляя к постановке новую бизань вместо изорванной. На рассвете, уточнив свое место, будем ставить паруса.

После полудня 22 ноября, когда мы уже под всеми парусами двигаемся вперед, ветер снова начинает свежеть. Один за другим налетают густые снежные заряды. Метеостанция Владивостока настойчиво передает штормовое предупреждение, сообщая о шторме с северо-запада, силой свыше десяти баллов, на всей акватории Японского моря. Сейчас под прикрытием занесенного снегом берега волна некрупная, и мы продолжаем двигаться вперед, но за мысом Болдина, когда мы выйдем из-под прикрытия берега, положение, конечно, изменится, и повторится история, разыгравшаяся несколько дней назад у острова Уллындо.

Лучше переждать, и мы поворачиваем в обширную и довольно удобную бухту — Сёнчжин. Под прикрытием одной из сопок, второй по счету от входа в бухту, отдаем якорь. После долгого, очень долгого перерыва привычно грохочет якорная цепь, увлекаемая якорем в воду. В последний раз вот так же грохотала она в аванпорту Сан-Педро в Лос-Анджелесе, по ту сторону океана.

Оставив на палубе вахту, расходимся отдыхать. Но мне не спится. До конца долгого пути остается всего каких-нибудь двести сорок миль, и очень обидно стоять сейчас здесь, когда самое большее через двое суток мы могли бы стоять уже в бухте Золотой Рог. Поднимаюсь на надстройку. Ветер дует порывами, но как будто немного слабее. Иногда налетают снежные заряды. Напротив нас, под сопкой, приютилась корейская рыбачья деревушка. В бинокль отчетливо видны теснящиеся на каменистом скате деревянные домики, их немногим больше десятка. Вид у них жалкий: полуразвалившиеся крыши, покосившиеся стены.

Кое-где над этими домишками поднимаются дымки. Слева от нас, в дальнем конце бухты, мигает маяк-мигалка на волноломе — там находится порт и городок Сёнчжин. В вечерних сумерках очертания кранов в порту и домов на берегу видны довольно ясно. За ними смутно чернеют высокие силуэты нескольких заводских труб. Корея, Чосион, страна Утренней свежести — страна площадью в 220 792 квадратных километра с населением 30 миллионов человек. Страна древнейшей культуры, соседка огромного Китая, страна, чьи мудрецы и ученые были известны всему миру за две тысячи лет до начала нашего летосчисления, долгие годы была японской колонией.

С давних пор стремились японские феодалы подчинить себе Корейский полуостров, но их неоднократные попытки терпели поражение: свободолюбивый, мужественный корейский народ сбрасывал захватчиков в море. В конце XVI века во время одного из вторжений японцев в Корею три четверти территории страны оказались в руках захватчиков. Но народ не сложил оружия, ожесточенная борьба продолжалась. Талантливый корейский флотоводец Ли Сун Син быстро и скрытно подготовил эскадру, чтобы разить врага на море. Эскадра состояла из судов совершенно нового типа. Ли Сун Син первым из флотоводцев Восточной Азии построил корабли с толстыми палубами, покрытыми к тому же железом, и похожие на черепах. Западные и южные берега Кореи окаймлены шхерами, и, учитывая особенности этого театра военных действий и специфику ведения боя в стесненных проливах и узкостях, Ли Сун Син создал именно такой тип судна, который был бы наиболее выгодным и боеспособным в этих условиях.

Заманив японский флот в пролив Мен, у «скалы смерти» Ульдор, Ли Сун Син с эскадрой из 12 «черепах» потопил более 50 японских судов с четырьмя тысячами захватчиков. Это поражение японцев сыграло крупнейшую роль в их последующем разгроме и изгнании из Кореи.

Ли Сун Син погиб, защищая свободу и независимость своей родины. Корейский народ свято хранит память о славном патриоте-флотоводце и сложил много замечательных легенд о его жизни и боевой деятельности.

Однако японские самураи предпринимали все новые и новые попытки утвердиться в Корее. Японская экспансия на материк усилилась, и в 1876 году Япония заставила Корею подписать первый неравноправный договор, положивший начало закабалению страны.

Вслед за этим после русско-японской войны 1904–1905 годов Корея была захвачена и превращена в японскую колонию. А после Второй мировой войны на смену японцам в Южную Корею пришли американцы.

Около меня появляется Решетько и начинает разбирать снасти бизани.

— Почему вы не отдыхаете?

— А что-то не хочется, — отвечает он. — Снежком пахнет, да и до дома, говорят, чуть больше двухсот миль осталось. Дома отдохнем.

Немного погодя на палубе появляются Сергеев с Шарыгиным и Рогалевым. Они проверяют крепление спасательного вельбота.

«А может быть, попробуем?.. Прижмет — закончим, отстоимся в другой бухте, — все ближе к дому. Ветер стих», — мелькает в голове. Повернувшись к Решетько, прошу его пригласить наверх Александра Семеновича.

По тому, как быстро он появляется, без ошибки определяю, что он тоже не отдыхал, очевидно поглощенный мыслями о доме.

— Давайте попробуем пробежаться вдоль бережка, может быть, и пройдем, — говорю ему.

И он сейчас же кричит Сергееву:

— Пошел все наверх, с якоря сниматься!

С радостным видом бросается Сергеев к выходу в носовые помещения команды и повторяет:

— Пошел все наверх, с якоря сниматься!

Через несколько секунд вся команда уже наверху, нет никаких сомнений, что никто из них не отдыхал.

Что же, попробуем, может быть, в море стало немного тише. Конечно, обидно стоять в двухстах сорока милях от дома.

Снимаемся с якоря и, поставив паруса в уже сгустившихся сумерках, несемся с попутным ветром к выходу из бухты. На подходах к выходному мысу нас догоняет густой снежный заряд, видимость тотчас исчезает, и молочная пелена окутывает все вокруг. Только красное завихрение снега у бортового красного фонаря слева и зеленое справа видны впереди. Начинаем давать туманные сигналы. Вдруг впереди, слева, раздается крик, и не успевает «Коралл» броситься носом вправо, как почти вплотную по левому борту мелькает силуэт небольшой корейской рыбачьей лодки, идущей под веслами. Тускло вспыхивает пятно разложенного на корме, на глиняной кладке, костра, и снова все пропадает в столбах крутящегося снега.

— Впередсмотрящим смотреть внимательнее! — кричит в мегафон Александр Семенович.

— Есть внимательнее! — отзывается голос из снежной пелены, и снова «Коралл» несется вперед.

Минут через десять заряд проходит, и, обогнув мыс, мы идем вдоль берега. Нет. Не утих здесь ветер, он зло свистит в такелаже, ухая и завывая в парусах. Уже совсем темно, снежные заряды налетают один за другим. Нет, не стоило выходить. Конечно, обидно стоять у порога дома, но еще обиднее будет посадить шхуну на камни около этого порога или быть снесенными ветром опять к островам Цусима. Лучше вернуться. Бессмысленно рисковать не стоит.

— Командуйте поворот, — говорю я Александру Семеновичу. — Нет смысла пытаться идти дальше. Вот уже час с лишним идем, а погода все хуже.

— Да, пожалуй, действительно не стоит, как ни обидно, — отзывается он и начинает командовать поворот.

В глухой темноте, против встречного ветра и снежных зарядов, под мотором снова входим в бухту Сёнчжин. Ориентируясь с большим трудом по верхушкам иногда чуть видимых сопок, идем на старое место якорной стоянки.

Утро 23 ноября ясное, солнечное. Зеленая вода, кое-где подернутая мелкими волнами, блестит и сияет под солнцем. Белые пятна снега на сопках слепят глаза. На небе ни облачка. Стоять при такой погоде преступление, и мы снимаемся с якоря. Под всеми парусами выходим из бухты и снова ложимся вдоль берега к мысу Болдина. Все идет нормально. Холодный ветер не превышает пяти-шести баллов, и мы уверенно продвигаемся вперед вдоль заснеженного берега. Перед закатом впереди показываются очертания мыса Болдина.

По мере того как темнеет, ветер усиливается. Когда мы идем под прикрытием сопок, он дует с силой шести баллов, но когда против нас на берегу долина, он усиливается до семи-восьми баллов, круто креня шхуну.

Уже в полной темноте, провожаемые приветливыми вспышками маяка, мы огибаем мыс. Сразу за мысом глубокая долина, и только что мы, повернув, проходим маяк, как на нас обрушивается сильный шквал. «Коралл», зарываясь в воду, ложится на борт, и не успевают выскочившие на палубу матросы убрать лишние паруса, как с треском, напоминающим звук огромной переламываемой доски, лопается поперек полотнище фока. Падают спущенные стакселя и бизань, и «Коралл», выпрямляясь, бешено мчится вперед, вспенивая воду. Но вот долина осталась за кормой, и ветер внезапно стихает до четырех-пяти баллов. Снова ставим бизань и, убрав фок, принимаемся за его починку.

Работать на палубе можно. Полная луна своим холодным светом заливает все вокруг, и, словно нарисованный тушью, чернеет берег там, где в него упирается лунная дорожка. Отходим от берега немного дальше, чтобы избежать ударов шквалов из долин. Погода благоприятствует нам, и хотя следующий день выдается уже пасмурным, но с хорошей видимостью и умеренным ветром. Отступая, отходят очертания корейских берегов. К вечеру видим устье реки. Это река Туманган, по которой проходит граница Советского Союза.

Здравствуй, Родина! Твои сыны, начав плавание у твоих крайних западных границ, возвращаются к крайним восточным границам, пронеся твое знамя через два океана, через три четверти земного шара.

С волнением команда толпится на палубе.

— Граница! Граница! — сыплются восклицания.

— Здравствуй, родная мать-Отчизна!

А далеко впереди, у входа в залив Посьета, уже встает из воды каменная громада острова Фуругельма.

Родные берега

Осталась по корме граница на Тумангане, славной реке, на берегу которой стоит сопка Безымянная, памятная по историческим хасанским событиям.

Остался за кормой и остров Фуругельма. Сейчас мы идем курсом на мыс Гамова, пересекая широкий вход в залив Посьета. Темнеет, но на горизонте еще ясно рисуются очертания берегов.

Мыс Гамова. Чуть левее должен лежать вход в бухту Витязь. Дальше бухта Троицы. Левее и южнее ее, вспоминаю я, должны стоять вехи и буй на банке Клыкова. Много раз исхоженные, знакомые берега.

В темноте на уже расплывающихся очертаниях мыса Гамова вспыхивает свет маяка.

Когда «Коралл» приближается к мысу, немного ниже маяка начинает мигать маленький огонек. Читаю: «Сообщите ваши позывные».

Первый советский пост, запрашивающий нас. Более шести с половиной месяцев назад прошли мы последний советский пост в воротах аванпорта Лиепаи. С радостью даю четырехбуквенное сочетание, под которым в сигнальных книгах всего мира значится «Коралл». Теперь мы уже дома. Еще с вечера дали мы радиограмму о том, что 25 ноября около 10 часов утра будем в порту. Сейчас об этом официально сообщит пост, подтверждая наш проход.

Справа чуть виднеются очертания ближайших островов архипелага Римского-Корсакова. Но мы хорошо знаем эти места и, не замедляя хода, по-прежнему идем сквозь глубокий мрак пасмурной ночи, лавируя между островами. Входим в залив Петра Великого. Рассвет застает нас уже на видимости Русского острова, в то время как, оставляя его слева, мы стремимся выйти к острову Скрыплева. За Скрыплевым начинается пролив Босфор восточный — вход в порт Владивосток.

Ветер спадает. Штиль. Бессильными тряпками повисают паруса, и мы продолжаем идти вперед под мотором. Сереет низко нависшее пасмурное небо, сереет гладкая, как будто маслянистая вода. Далеко справа, по ту сторону входа в Уссурийский залив, темнеет глыба острова Аскольд. Прямо по носу вспыхивает огонь маяка — остров Скрыплева.

Темная полоса ряби быстро приближается справа, и только успеваем перебросить паруса на правый галс, как ветер, налетев, кренит судно, и сейчас же громче говор воды за бортом. «Коралл», словно конь, получивший шпоры, бросается вперед.

Ветер с востока очень быстро свежеет. Уже запрыгали по воде гребешки, появились разводья пены, и раздается характерное гудение в парусах.

— Прощается с «Кораллом», — смеется Александр Иванович. — Теперь пускай дует с любого румба.

Его лицо оживленно и весело. Теперь-то уж действительно дома. Вся команда на палубе, радостные шутки так и сыплются. Лица сияют неподдельной радостью. Дома! Вот он, дом! Вот они, места, исхоженные сотни раз и знакомые до мелочей!

Прямо по курсу возникают силуэты судов. Вот трудолюбивый буксир тащит баржу, направляясь в море, в сторону Аскольда. Два рыбачьих суденышка идут с моря ему навстречу. Еще дальше дымит пароход. Это уже все наши, советские суда.

Огибая желто-серую скалу острова Скрыплева, обмениваемся с ним позывными и, подгоняемые свежим попутным ветром, на всех парусах влетаем в пролив Босфор восточный.

За Скрыплевым ветер быстро стихает, а впереди, примерно на полпути, в проливе стоит стена густейшего тумана. Мы начинаем убирать паруса. Идти в туман при стихающем ветре лучше под мотором. Первые клочья тумана проносятся у нас по бортам, цепляясь за ванты, и вдруг внезапно, без какого-либо перехода, мы погружаемся в белесую мглу. Тревожно и громко ревет тифон, но его звук глохнет за бортом, как в вате. Машина работает самым малым ходом.

Туман густ; он оседает на всем крупными каплями воды, которые повисают на поручнях, стекают по вантам. Палуба сразу делается мокрой. «Бус» — называют такой оседающий туман моряки, очевидно потому, что капельки тумана напоминают «бусы». Слева впереди звук рынды — стоп машина; по инерции двигаемся вперед, и из тумана возникает темное пятно. Ближе, ближе, вот уже можно различить искаженные туманом контуры огромного парохода. Он стоит на якоре. Проходим в нескольких метрах от него, и сейчас же прямо под носом возникает такое же пятно и звенит рында. Лево руля и, оставляя второй пароход справа, идем дальше. Идем очень осторожно. Мотор включаем, только чтобы не потерять ход вообще, и сейчас же выключаем.

Впереди немного светлеет, и так же внезапно, как вошли в туман, мы выходим из него. Огибая мыс Голдобина, поворачиваем на вход в бухту Золотой Рог. Навстречу нам, выходя из бухты, быстро движется какой-то пароход. Дымя и шлепая винтом, он расходится с нами, и впереди открывается великолепная панорама города, взбегающего вверх по склонам сопок. Да, многое здесь переменилось с тех пор, как я в последний раз входил сюда. Вот этого громадного дома слева не было совсем. Где же он стоит? Ну, да, конечно же на Октябрьской улице. Вот виднеется какой-то новый сквер, его тоже не было. На углу Китайской, прямо напротив нас взбегающей вверх на сопку, стоит еще какой-то новый дом.

В порту, который тянется слева и справа от нас, тоже много нового. Этих кранов как будто раньше не было. Роскошного здания, морского вокзала, тоже не было. А сколько судов стоит в порту! Везде под всеми причалами виднеются мачты судов, и около каждого из них кипит работа. Снуют по берегу автомашины, гудят транспортеры, вращают свои длинные шеи портальные краны.

Огромный порт, большой благоустроенный город, а в 1860 году, когда команда военного транспорта «Маньчжур» организовала здесь военный пост Владивосток, его население состояло всего из двадцати человек, живших в одном-единственном доме. На окрестных сопках по ночам ревели тигры, и собака начальника поста в одну из первых же ночей пала жертвой этих огромных кошек.

Минуем мыс Чуркина, и справа от нас открывается бухта Золотой Рог, у ее бесконечных причалов стоит множество судов.

Пересекая бухту, от Комсомольской пристани к мысу Чуркина бойко бежит паром, наполненный людьми. Какие-то катера и буксиры снуют по бухте, и громадным черным утюгом движется вдоль нее огромный пароход. Справа белеет здание холодильника. Около него мы и должны стать на якорь. Небольшой катер спешит нам навстречу, и с него приветственно машут руками. Поравнявшись с холодильником, ровно в 10 часов 25 ноября отдаем якорь.

Сорокадвухдневный переход от Гавайских островов, в течение которого пройдено 5530 миль, окончен. Окончен и весь переход.

Позади остался длинный путь. Начиная от туманов Балтийского и Северного морей, мимо меловых скал Дувра, через Бискайский залив и зону пассатов Атлантики, через древнее море Флибусты, вдоль побережий Мексики и Калифорнии и через Тихий океан до Восточно-Китайского моря, через Корейский пролив и хмурое, встретившее нас жестоким снежным штормом Японское море пролегал этот путь. 17 945 миль отщелкал неутомимый лаг на корме.

И вот сейчас, в ватных костюмах, загорелые, стоят на палубе передо мною пятнадцать советских моряков. Они, и только они, — герои этого перехода. Я смотрю на них, и чувство глубокой грусти охватывает меня. Скоро мы расстанемся, и в разные концы просторов морей разбросает нас беспокойная жизнь моряков. Что я могу сказать о них? Невольно всплывают в памяти слова из рапорта командира 24-пушечного фрегата «Помощный», потерпевшего тяжелую аварию 22 мая 1829 года на камнях у острова Оденсхольм. Он охарактеризовал свою команду так:

«…это была команда железной натуры, которая при виде опасности и трудов одушевлялась в силе и мужестве…»

То же могу сказать и я о команде «Коралла».

Спускаюсь на палубу; кругом ставшие такими родными за эти полгода, близкие лица.

— Товарищи, — говорю я, — наш переход закончен. Мы привели судно в советский порт — первое советское парусное судно, пришедшее сюда из Балтийского моря. Вашей стойкости, силе и выдержке, вашему мужеству и горячему патриотизму обязан «Коралл» своим приходом сюда. И я, как ваш капитан, искренне благодарю вас всех за все то, что вы сделали для того, чтобы сейчас «Коралл» стоял на якоре в бухте Золотой Рог. Славные традиции русских мореходов, пересекавших океаны под парусами, воскрешены, и теперь ваше дело продолжать их и, где бы вы ни были, всегда помнить этот переход и наш «Коралл».

В ответ несутся горячие, искренние слова:

— Мы никогда не забудем «Коралл». На нем мы научились парусному делу.

К борту подходит катер, и я у трапа на палубе крепко жму руку советскому пограничному офицеру, прибывшему принять «Коралл» в пределы границ Советского Союза. За офицером поднимаются на палубу врач, представители таможни и порта.

Оформление приема судна идет быстро. После конца официальной процедуры в тесной кают-компании «Коралла» идут оживленные разговоры. Сыплются вопросы, высказываются различные мнения о парусных судах, возникают споры, раздаются смех и шутки. Здесь все ясно и понятно, здесь все свои, все советские люди, говорить с которыми можно о вещах, понятных и близких каждому из нас.

Представитель порта вручает мне телеграмму из Москвы, полученную сегодня утром. Министр поздравляет с благополучным завершением перехода и благодарит весь экипаж за отличную работу.

На пороге кают-компании неожиданно возникает фигура Александра Ивановича.

— Ветер очень усиливается, — говорит он, — якорь ползет.

Я поднимаюсь, за мной встают все, собираясь покинуть судно. Провожаю их до катера. Действительно, ветер с сопок прямо со стороны города рвет воду и клочьями несет ее через бухту. Оглушительно, разноголосо гудит и свистит такелаж.

— Вовремя пришли, — улыбается пограничник.

Я прощаюсь с ними и спрашиваю у представителя порта, где можно стать у противоположного берега, чтобы укрыться от ветра.

— Идите к Мальдевскому перевозу, там становитесь кормой к берегу. В порту сейчас свободных мест нет. Дня через три поставим вас под выгрузку.

Проводив встречающих, быстро снимаемся с якоря. Надо спешить. Отдельные снежные хлопья уже несутся по ветру. Если налетит пурга, потеряется видимость, наше положение будет незавидным. Отстояться на якорях мы вряд ли сможем на таком ветру. И вот я делаю последний переход на «Коралле». В последний раз стою на надстройке, командуя судном. В последний раз по моей команде вращается штурвал и послушное ему судно разворачивается, ложась на заданный курс.

Переход невелик, но, когда мы подходим к назначенному нам месту, ветер несет уже целые столбы снега, залепляя все вокруг. Отдаем якоря и начинаем разворачиваться кормой к берегу, против ветра. Это очень трудный маневр, и при всех наших стараниях мы никак не можем забросить корму назад — ветер отбрасывает ее обратно, а мы все повторяем и повторяем свои попытки. Снег уже летит густой пеленой. Наконец удается прижаться кормой к борту стоящего здесь же теплохода «Чукотка». Подаем швартов на теплоход и вдоль его борта постепенно подаемся назад. В последний раз даю отбой машине и смотрю на отвечающую мне стрелку.

Наконец швартовы закреплены на берегу, но от кормы до берега расстояние еще велико, подойти ближе нельзя — там мелко и сообщение возможно только при помощи шлюпки. Спускать шлюпку в такую погоду тоже невозможно. С большим трудом удается наладить сообщение с теплоходом, через него — со старым знакомым ледоколом «Красин» и уже с его кормы на баржу и далее на берег. В первую очередь увольняю на берег семейных. Холостяки со мной вместе остаются на судне.

Хорошо одетые, чисто выбритые, покидают судно счастливцы, уволенные в первую очередь. С завистью смотрят им вслед остающиеся на судне.

Буран страшной силы бушует весь остаток дня и всю ночь. Вахтенный Гаврилов сначала пытается убирать снег на палубе, но скоро, убедившись в бесполезности своих стараний, сосредоточивает свое внимание на поддержании дорожки с полубака на корму. Это тоже стоит немалого труда. Все вокруг зарастает огромными сугробами, и снег засыпает судно до уровня фальшборта. Да, действительно, вовремя пришли, вспоминаю я офицера-пограничника. Опоздай мы на несколько часов, и сейчас пришлось бы отступать по ветру, без всякой видимости, опять назад в Японское море, и насколько бы нас отнесло сейчас, никому не известно.

К утру буран стихает, и перед нами предстает засыпанный снегом город. Возвращающиеся с берега рассказывают, что улицы занесены снегом настолько, что на расчистку хотя бы траншей для пешеходов мобилизовано население. Трамвай не ходит, и всякое движение транспорта прекращено. Но все же вторая очередь увольняющихся покидает судно. Мне некуда идти, и, сходив на почту, по глубоким снежным траншеям я возвращаюсь на судно и вторично отпускаю Александра Семеновича к семье.

Стоянка неожиданно затягивается, так как в порту нет места, чтобы поставить нас под краны для выгрузки. Теперь по вечерам на судне остается много людей, и неожиданно среди команды «Коралла» возникают глубокие разногласия. Причиной их является Васька.

Все пятнадцать человек экипажа претендуют на него, причем каждый старается доказать, что только если он заберет Ваську домой, то будущая спокойная жизнь Ваське будет обеспечена.

Мое предложение оставить Ваську на судне единогласно отвергается. «Коралл» станет на зимовку, и команда его будет расписана по другим судам. Мои старания примирить противоречия не приводят ни к чему. Приходится устроить некоторое подобие лотереи. Выигрывает Григорий Федорович. Споры прекращаются, и он выражает желание забрать Ваську немедленно. Засунув Ваську за пазуху мехового пальто, Григорий Федорович покидает борт «Коралла». Вся команда провожает его до трапа. Негритянские ребята могут не беспокоиться. Их любимцу, которого они подарили русским, обеспечена сытая и спокойная жизнь.

Третьего декабря, согласно приказу, я сдаю «Коралл» Александру Семеновичу вместе с грузом. Сдача проходит быстро, потому что он хорошо знает судно. А на следующий день я совершаю еще один переход на «Коралле», но уже в качестве пассажира. «Коралл» идет в порт под выгрузку. Чтобы не мешать Александру Семеновичу и по привычке не вмешаться во что-нибудь, я не выхожу из каюты и наблюдаю через иллюминатор за маневрами своего бывшего судна. Александр Семенович справляется хорошо — «Коралл» в надежных руках.

Пятого декабря утром начинается выгрузка, и в этот же день приходит наш спутник и соперник «Кальмар». Спокойно наблюдаем мы его приближение. Мы выиграли у него все пункты договора соревнования и ценой лишений последнего сорокадвухдневного перехода опередили на целых десять суток, хотя из Гонолулу вышли на пять суток позже. Таким образом, общий выигрыш во времени выражается в пятнадцать суток. Правда, если учесть его десятидневную стоянку в Иокогаме, то останется всего пять суток, но уж эти пять суток бесспорно выиграны на ходу на пяти с половиной тысячах миль перехода.

«Кальмар» прямо идет к нам. По мере его приближения торжество наше сменяется острой тревогой. Что с ним? У него не совсем обычный вид. Мало того, что он весь покрыт слоем льда, а на правом борту вместо вант и штагов стоят толстенные ледяные столбы, но и что-то в его рангоуте выглядит непривычно. «Кальмар» разворачивается бортом, заходит на швартовку, и тогда все делается ясным.

Цепь ватерштага, удерживающая бушприт снизу, оборвана, сам бушприт нелепо задран вверх, и фок-мачта заметно покосилась назад. Вот это-то и придает ему какой-то странный вид. Когда «Кальмар» оканчивает швартовку к нашему борту, я перехожу на него. Лица команды смертельно усталые и какие-то оглушенные. Вероятно, так же выглядели и мы, когда принимали буксир с «Десны». Здороваюсь. Они отвечают, но как-то безучастно. Я прохожу в каюту Александра Александровича. Он тоже какой-то измятый и молчит гораздо больше прежнего. Выручает Владимир Андреевич, который, зайдя в каюту и поздоровавшись, рассказывает, что после выхода из Сангарского пролива в Японское море они попали в сильнейший северо-западный шторм с густой пургой и при минусовых температурах.

«Кальмар» шел в крутой бейдевинд, стремясь скорее выйти под прикрытие нашего берега. Однако, несмотря на то что мотор подрабатывал полным ходом, судно сильно дрейфовало. Наконец, совершенно неожиданно, лопнул ватерштаг, бушприт задрался вверх, и в одно мгновение все носовые паруса, включая и фок, разлетелись в клочья. В дальнейшем «Кальмар» пробивался против шторма под мотором и, только когда ветер стал стихать, наконец смог направиться во Владивосток. Снесло его почти на середину Японского моря. Пока Владимир Андреевич рассказывает, я ясно представляю себе, что было бы, если бы мы задержались в пути на несколько часов и попали в этот шторм. Нас снесло бы, вероятно, еще дальше, чем «Кальмар», так как работать долго полным ходом мы не смогли бы. А если бы у нас лопнул ватерштаг, то это грозило бы уже непоправимым несчастьем.

Заметив, что им обоим больше всего хочется отдохнуть, я ухожу. Их состояние сейчас, состояние реакции после пережитых сильнейших напряжений, мне вполне знакомо.

Через два дня выгрузка нас и «Кальмара» заканчивается, но мы остаемся на старом месте, так как бухта покрывается льдом и на деревянном судне плавать во льдах опасно. Ледокол, обслуживающий порт, занят выводом и вводом судов, и ему не до нас…

Наконец все мои дела во Владивостоке закончены, и наступает день отъезда.

Прощаюсь на судне с оставшимися на вахте матросами и мотористами, крепко целуюсь с Александром Семеновичем и Григорием Федоровичем, они тоже остаются на судне. Остальные провожают меня на вокзал. Перрон. Посадка. Крепкое рукопожатие мозолистых, огрубевших от работы с парусами рук. Последние прощальные слова и пожелания. Надежды встретиться вновь. Звенит второй звонок, свисток кондуктора и ответ паровоза. Поезд трогается. Я вскакиваю на площадку, продолжая махать рукой.

Медленно плывут мимо площадки вагона перрон, освещенные окна вокзала. Медленно отступают назад знакомые лица идущих за поездом матросов. Паровоз прибавляет ход, лица отступают быстрее.

— Удач и попутных ветров! — кричит Рогалев.

Я машу фуражкой. Поворот — и провожающие, перрон, вокзал исчезают позади. Прощайте, товарищи! Где и когда встретимся мы вновь? Кто знает? Но где бы мы ни встретились, мы никогда не забудем, что мы «коралловцы».

Захожу в вагон и останавливаюсь около окна. Мимо мелькают огоньки. Колеса постукивают, встряхивая вагон на стрелках. Поезд набирает ход. Уже в третий раз я покидаю так Владивосток, и каждый раз тяжелое чувство разлуки гнетет меня. Впереди десятидневный путь, который замкнет кольцо кругосветного путешествия, и… новая работа, новые трудности, волнения и достижения. Вперед в ночной темноте летит поезд и, опережая его, летят мои мысли.

Послесловие

Осенью 1951 года беспокойная жизнь моряка забросила меня в Петропавловск-на-Камчатке. Неузнаваемо изменился за последние годы город и порт этого одного из отдаленнейших районов Советского Союза. У бесчисленных новых причалов порта кипит работа, идет новое строительство, еще более значительное, чем то, что уже сделано.

Стоя на высоком берегу, я рассматривал всю громадную территорию порта с бесчисленными судами у причалов. Среди мачт пароходов и рыболовных судов в нескольких местах возвышались знакомые высокие мачты парусных шхун, которые по пути, проложенному «Кораллом» и «Кальмаром», пришли в воды Дальнего Востока. Прямо подо мной, кормой к берегу, стояла одна из них. Что-то неуловимо близкое и родное показалось мне в ее очертаниях, я вгляделся внимательно в надпись на корме и прочел четко написанное белыми буквами дорогое имя: «Коралл». Глубоко взволнованный, я долго любовался каждой деталью знакомого судна и не мог удержаться, чтобы не пойти в порт, к месту стоянки «Коралла».

Несмотря на то что «Коралл» только что пришел из далекого и трудного рейса, его палуба и такелаж были в образцовом порядке. Из открытых трюмов выгружались грузы. «Коралл» честно делал свое дело, перевозя грузы между портами Дальнего Востока.

Я не поднялся на борт «Коралла», боясь помешать происходившим на судне работам, и, вдоволь налюбовавшись им, ушел. На следующий день в другом районе порта я неожиданно увидал «Кальмар». Наш старый спутник и соперник окончил погрузку и готовился к выходу в рейс. На нем, так же как и на «Коралле», все было в полном порядке.

«Кальмар» отошел от стенки, направляясь в море. Ему на смену подошла и начала швартоваться к стенке однотипная с ним и «Кораллом» шхуна «Трепанг», и я залюбовался ее стройными и удивительно гармоничными формами. Здесь было все, что создала человеческая мысль в течение многих веков борьбы за максимальное использование ветра и овладение искусством подчинять его себе. От первого неуклюжего паруса на единственной короткой мачте «шитика» новгородцев, «дракона» викингов и финикийской галеры до этих совершенных форм человечество прошло долгий путь. История человечества теснейшим образом связана с парусами. Под парусами были открыты почти все ныне известные части света, включая и последнюю, самую неисследованную из них — Антарктиду, открытую русскими мореплавателями — Фаддеем Фаддеевичем Беллинсгаузеном и Михаилом Петровичем Лазаревым на шлюпах «Восток» и «Мирный».

Под парусами были произведены важнейшие океанографические экспедиции, положившие прочную основу современной науке о жизни океанов. На парусном корвете «Витязь» проводил свои работы по исследованию Тихого океана моряк и ученый, воин и конструктор кораблей — Степан Осипович Макаров.

На парусном корабле плавал современник Суворова, гроза турок Ушак-паша — адмирал Федор Федорович Ушаков.

На парусном корабле держал свой флаг в Синопском бою Павел Степанович Нахимов.

Под парусами были проведены величайшие морские сражения, решавшие в один день судьбы многолетних военных кампаний. Славные победы, волнующие сердце русского человека, — Чесма и Наварин, Синоп и Эзель, Тенедос и Гогланд, Корфу и Керчь — были достигнуты моряками парусного флота.

И по сей день сердце каждого моряка бьется быстро и взволнованно, когда он видит на горизонте редкое в наши дни зрелище: высокую белоснежную гору тугих парусов на красиво развернутых веером реях.

Ушли в прошлое дальние плавания «пенителей морей», и только модели да рисунки в книгах напоминают молодому поколению моряков о славных традициях русского парусного флота.

Советские люди возродили далекие парусные плавания, проложив путь парусных кораблей из Балтики на Дальний Восток и поставив их на службу нашей Родине.

Рис. I. Рангоут, паруса и бегучий такелаж, установленный силами команды шхуны «Коралл» при пошивке прямого вооружения для плавания пассатами

A. Паруса: 1 — кливер; 2 — фор-стаксель; 3 — брифок; 4 — фор-марсель; 5 — фор-брамсель; 6 — грот; 7 — грот-марсель; 8 — грот-брамсель; 9 — грот-бом-брамсель; 10 — бизань; 11 — крюйсель; 12 — крюйс-брамсель; 1, 2, 3 — использовались из основного вооружения.

Б. Рангоут: 13 — брифок-рей; 14 — фор-марса-рей; 15 — фор-брам-рей; 16 — грота-рей; 17 — грот-марса-рей; 18 — грот-бом-брам-рей; 20 — бегин-рей; 21 — крюйс-марса-рей; 22 — крюйс-брам-рей.

B. Бегучий такелаж: 23 — брифок-брасы — из основного вооружения; 24 — фор-марса-брасы; 25 — фор-брам-брасы; 26 — грота-брасы; 27 — грот-марса-брасы; 28 — грот-брам-брасы; 29 — грот-бом-брам-брасы; 30 — бегин-брасы; 31 — крюйс-марса-брасы; 32 — крюйс-брам-брасы; 33 — брифок-гитовы; 34 — фор-марса-гитовы; 35 — фор-брам-гитовы; 36 — гротовые бык-горденя; 37 — грот-марса-гитовы; 38 — грот-брам-гитовы; 39 — грот-брам-гитовы; 40 — бизань-бык-горденя; 41 — крюйс-марса-гитовы; 42 — крюйс-брам-гитовы.

Рис. II. Части корпуса, рангоут, стоячий такелаж, бегучий такелаж и паруса парусно-моторной шхуны «Коралл»

А. Части корпуса: 1 — форштевень; 2 — полубак; 3 — тамбур; 4 — планширь; 5 — фальшборт; 6 — шпигаты; 7 — надстройка; 8 — иллюминатор; 9 — трап на полуют; 10 — полуют; 11 — главный компас; 12 — рулевая и штурманская рубка; 13 — ахтерштевень; 14 — руль; 15 — ватерлиния; 16 — комингс первого трюма; 17 — комингс второго трюма; 18 — шкафут; 19 — шканцы; 20 — транец; 21 — кормовой подзор; 22 — поручни; 23 — якорный клюз; 24 — якорь.

Б. Рангоут: 25 — бушприт; 26 — нок бушприта; 27 — шпор-бушприта; 28 — блинда-гафель; 29 — фок-мачта; 30 — грот-мачта; 31 — бизань-мачта; 32 — брифок-рей; 33 — нижние фор-краспицы; 34 — верхние фор-краспицы; 35 — нижние грот-краспицы; 36 — верхние грот-краспицы; 37 — нижние крюйс-краспицы; 38 — верхние крюйс-краспицы; 39 — фор-стеньга; 40 — грота-стеньга; 41 — крюйс-стеньга; 42 — клотик; 43 — топ; 44 — фока-гик; 45 — грота-гик; 46 — бизань-гик; 47 — флагшток; 48 — ноки брифок-рея; 49 — ноки гиков.

В. Стоячий такелаж: 50 — ватерштаги; 51 — ватер-бакштаги; 52 — фока-штаг (фор-стаксель-леер); 53 — кливер-леер; 54 — фок-стеньги-штаг (бом-кливер-леер); 55 — фока-ванты и выбленки; 56 — грота-ванты и выбленки; 57 — бизань-ванты и выбленки; 58 — фор-стень-фордуны; 59 — грот-стень-фордуны; 60 — крюйс-стень-фордуны; 61 — грот-стеньги-стаксель-леер; 62 — крюйс-стеньги-стаксель-леер; 63 — штаг-карнак; 64 — вант-путенсы; 65 — путенс-ванты.

Г. Бегучий такелаж: 66 — бом-кливер-шкоты; 67 — кливер-шкоты; 68 — фор-стаксель-шкоты; 69 — брифок-рея-топенанты; 70 — риф-тали; 71 — гитовы; 72 — брифок-шкоты; 73 — риф-сезни; 74 — риф-банты; 75 — брифок-брасы; 76 — фока-шкоты; 77 — фока-гика-топенанты; 78 — грот-стеньги-стаксель-шкоты; 79 — грота-шкоты; 80 — грота-гика-топенанты; 81 — бизань-шкоты; 82 — бизань-гика-топенанты; 83 — крюйс-стеньги-стаксель-шкоты.

Д. Паруса: 84 — бом-кливер; 85 — кливер; 86 — фор-стаксель; 87 — брифок; 88 — фок; 89 — грот-стеньги-стаксель; 90 — грот; 91 — крюйс-стеньги-стаксель (апсель); 92 — бизань.

Словарь морских терминов и выражений, встречающихся в тексте

Абордажные сети — специальные сети, которые устанавливались на фальшбортах парусных кораблей, являясь как бы их продолжением. Предназначались для затруднения доступа на палубу во время абордажа (рукопашного боя экипажей, когда суда сцепляются одно с другим).

Аванпорт — внешняя часть порта, защищенная молами от волнения и предназначенная для стоянки судов на якорях.

Аврал — работы, проводимые на судне при участии всего экипажа, когда одна вахта справиться с ними не может.

Анемометр — прибор для определения скорости ветра.

Анкерок — деревянный бочонок, от одного до трех ведер вместимостью, употребляемый на шлюпках для хранения запасов пресной воды.

Апсель (крюйс-стеньги-стаксель) — косой парус между грот- и бизань-мачтами.

Астролябия — угломерный инструмент, до начала XVIII века употреблявшийся для определения высот светил.

Ахтерштевень — деталь корпуса в кормовой части судна, являющаяся продолжением киля.

Бак — носовая часть палубы корабля от форштевня до фок-мачты.

Бакштаг — 1. Курс парусного судна относительно ветра, когда ветер составляет с диаметральной плоскостью судна угол от 90 до 180° (считая от носа судна). Полный бакштаг — угол более 135°, крутой бакштаг — угол менее 135°. 2. Снасть стоячего такелажа, служащая для бокового крепления стеньг, труб и т. д.

Бакштов — трос, выпускаемый с кормы стоящего на якоре судна для временного крепления к нему находящихся на воде шлюпок.

Балл — условное цифровое обозначение силы ветра и волнения на море. По наиболее распространенной шкале Бофорта сила ветра определяется от 0 (отсутствие ветра) до 12 (сильнейший ураган), сила волнения от 0 (штиль) до 9 (волнение исключительной силы).

Банка — 1. Деревянная скамья на шлюпке, служащая одновременно для придания шлюпке поперечной прочности. 2. Приподнятый участок дна с глубинами, резко отличающимися от окружающих.

Барабан шпиля — часть шпиля, вокруг которой обносится швартовный трос при его выбирании.

Барк — парусное судно с тремя или более мачтами, из которых все мачты, исключая самую заднюю, имеют прямое (поперечное) вооружение, а задняя (бизань) мачта «сухая» и имеет косое (продольное) вооружение.

Баркентина, или шхуна-барк — парусное судно с тремя или более мачтами, из которых передняя, фок-мачта, имеет прямое (поперечное) вооружение, а все остальные мачты «сухие» и имеют косое (продольное) вооружение.

Батопорт — приспособление, представляющее собой стальной водонепроницаемый ящик для закрывания ворот сухих доков и камер шлюзов, т. е. для герметического отделения внутренней их части от моря.

Бегин-рей — нижний рей бизань-мачты.

Бейдевинд — курс парусного судна относительно ветра, при котором ветер составляет с диаметральной плоскостью судна угол менее 90°. Полный бейдевинд — угол приближается к 90°, крутой бейдевинд — угол достигает минимальной величины, при которой судно может идти против ветра.

Бейфут — обойма особого устройства, крепящая рей к мачте или к стеньге.

Беседка — деревянная доска, подвешенная на тросе и служащая сиденьем при проведении работ за бортом или на мачтах, трубах и т. д.

Бизань — косой парус, поднимаемый на бизань-мачте.

Бизань-мачта — последняя от носа мачта, если судно имеет более двух мачт.

Бимсы — поперечные балки, связывающие шпангоуты и служащие для скрепления бортов судна. На бимсы настилается палуба.

Бом — слово, прибавляемое ко всем парусам, рангоутным деревьям, снастям, такелажу, принадлежащим к четвертому ярусу парусов.

Бом-кливер — верхний кливер (косой парус).

Бора — сильный северо-восточный ветер, дующий в некоторых районах побережья с суши на море и достигающий силы урагана; особенно резко выражен в Новороссийске и на Новой Земле.

Брам — слово, прибавляемое ко всем парусам, рангоутным деревьям, снастям и такелажу, принадлежащим к третьему ярусу парусов.

Брасы — тросы бегучего такелажа, с помощью которых поворачивают реи в горизонтальной плоскости (брасопят). Брасы носят название по имени того рея, к которому они прикреплены.

Брашпиль — машина с горизонтальным валом для подъема якорей.

Бриг — двухмачтовое парусное судно с прямыми парусами на обеих мачтах.

Бригантина — двухмачтовое парусное судно с прямыми парусами на фок-мачте и косыми на грот-мачте.

Брифок — прямой парус на фок-мачте судов с косым вооружением, поднимаемый при следовании попутным ветром.

Брифок-рей — рей, к которому привязан брифок.

Буй — металлический, герметически закрытый поплавок с надстройкой в виде решетчатой фермы, на которой иногда устанавливается осветительный прибор или приспособление для звуковых сигналов; плавучий знак ограждения опасностей.

Бункер — специальное помещение для хранения запасов топлива.

Бухта троса — трос, свернутый и уложенный цилиндром, кругами или восьмеркой.

Бушприт — горизонтальное или наклонное бревно, выдающееся вперед с носа парусного корабля и служащее для отнесения центра парусности вперед. Продолжением бушприта служат утлегарь и бом-утлегарь.

Ванты — тросы, которыми укрепляются с боков мачты и стеньги.

Вант-путенсы — железные полосы, пруты или цепи, укрепленные снаружи борта судна и служащие для крепления за них вантов и фордунов.

Ватервейсы — толстые деревянные брусья, составляющие часть палубного настила и идущие вдоль бортов судна и вокруг люков. Часто ватервейсом называют водопроток, идущий по палубе вдоль борта.

Ватерштаги — тросы или цепи, которыми бушприт удерживается снизу.

Ватерлиния — линия пересечения наружной бортовой обшивки судна с уровнем воды.

Вельбот — легкая быстроходная шлюпка с одинаково острыми образованиями носа и кормы.

Вооружение парусного судна — система мачт и парусов, установленных на судне. Подразделяется на:

1. Полное, или прямое, когда судно имеет не менее трех мачт и снабжено прямыми парусами, растянутыми на реях.

2. Косое, или гафельное, когда паруса поднимаются гафелями с помощью тросов, протянутых вдоль мачт.

3. Смешанное, когда часть мачт имеет прямое вооружение, часть — косое.

4. Бермудское — разновидность косого, но без гафелей.

Выбленки — концы тонкого троса, укрепленные поперек вант, идущие параллельно друг другу и образующие с вантами лестницу для подъема на мачту.

Гакобортный огонь — белый огонь, который суда несут на ходу на корме.

Галс — 1. Курс судна относительно ветра. Если ветер дует с левой стороны, в левый борт, — судно идет левым галсом, если с правой стороны, — правым галсом. 2. Трос или тали, удерживающие наветренный нижний угол паруса.

Галфвинд — курс парусного судна относительно ветра, когда он составляет с ветром угол в 90°. Про судно, идущее в галфвинд, говорят: «судно идет в полветра».

Гардаман — род перчатки; на ладони имеет круглую металлическую пластинку с насечкой. Применяется при сшивании парусов, причем игла проталкивается ладонью. Тождественное название — платан.

Гарматан — очень сухой, горячий, восточный ветер, несущий с собой тучи песка. Наблюдается у атлантического побережья Африки, дует обычно в декабре — феврале.

Гафель — разновидность рея, служит для подъема пришнурованного к нему косого паруса. Гафель располагается наклонно к мачте, упираясь в нее одним концом (пяткой).

Гафельное вооружение — парусное вооружение, состоящее из косых парусов, поднимаемых посредством гафелей.

Гидрография — совокупность вопросов по изучению океанов, морей, озер и рек и обеспечению безопасного плавания по ним.

Гидроавианосец — военное судно, приспособленное для транспортировки и боевого обслуживания гидросамолетов. Взлет обычно производится при помощи катапульты, посадка на воду с последующим подъемом краном на борт.

Гик — разновидность рея, одним концом (пяткой) гик упирается в мачту. К гику пришнуровывается нижняя шкаторина косого паруса.

Гика-топенант — трос, идущий от свободного конца гика к мачте и поддерживающий его в горизонтальном положении.

Гика-шкоты — тросы, при помощи которых гик удерживается в нужном, относительно ветра, положении.

Гитовы — тросы, при помощи которых производится уборка верхних прямых парусов. Гитовы подтягивают нижние (шкотовые) углы паруса к рею.

Грот — 1. Слово, прибавляемое к наименованию частей рангоута, такелажа и парусов, принадлежащих грот-мачте. 2. Прямой нижний парус на грот-мачте при прямом вооружении и косой на грот-мачте при косом вооружении.

Грот-мачта — вторая мачта, считая от носа.

Грунтов — трос, служащий для укрепления шлюпки по-походному.

Девиация магнитного компаса — отклонение стрелки магнитного компаса под влиянием судового железа от направления магнитного меридиана.

Дейдвуд — подводная часть кормовой оконечности судна, в которой имеется отверстие для выхода гребного вала наружу.

Дейдвудная труба — чугунная или стальная труба, через которую гребной вал выходит наружу. Дейдвудная труба со стороны машинного отделения имеет сальник для достижения водонепроницаемости.

Дрейф — снос судна с линии курса под влиянием ветра. Дрейф измеряется углом, заключенным между кильватерной струей (линией пути) и диаметральной плоскостью судна (линией курса).

Дрейфовать — 1. Перемещаться по ветру или течению без помощи двигателя или парусов. 2. Перемещаться по ветру или течению при отданном якоре, когда он не имеет достаточного сцепления с грунтом дна.

Лежать в дрейфе — расположить паруса так, чтобы судно под влиянием ветра не двигалось вперед и фактически оставалось на месте.

Загребной — первый от кормы гребец на шлюпке, по которому равняются все остальные.

Землесос — дноуглубительный снаряд (судно), работающий на принципе всасывания разжиженного грунта с помощью насоса.

Зюйдвестка — непромокаемый головной убор (вид шляпы) с откидывающимися спереди широкими полями. Надевается моряками в непогоду.

Зыбь, мертвая зыбь — пологое, иногда очень крупное волнение без ветра. Бывает или после продолжительного сильного ветра, когда море не может сразу успокоиться, или тогда, когда где-либо в соседнем районе моря дует сильный ветер и гонит перед собой волну.

Иллюминатор — круглое водонепроницаемое окно на судне.

Кабельтов — мера длины, служащая для измерения в море сравнительно небольших расстояний; равен 0,1 мили, или 608 футам, или 185,2 метра.

Камбуз — кухня на судне.

Канат якорный — якорная цепь.

Капер — судно, вооруженное частным лицом с разрешения правительства для действий против неприятельской торговли на море, то же, что и приватир.

Картушка — составная часть магнитного компаса, указывающая страны света. Представляет собой диск, разделенный на 360° и имеющий обозначение стран света. Диск связан с системой магнитных стрелок, которые удерживают картушку в определенном положении относительно стран света.

Киль — основная продольная связь набора корпуса судна, проходящая по всей его длине в середине днища.

Кильблоки — 1. Бревенчатые клетки с верхушкой лекального образования, устанавливаемые на дно дока. На кильблоки садится судно, когда из дока удаляют воду. 2. Лекальные подкладки, на которых стоят шлюпки.

Кильватер — 1. Струя, остающаяся за кормой идущего судна. 2. Строй кораблей, когда каждый последующий идет в кильватерной струе переднего.

Кливер — косой треугольный парус, ставящийся впереди фок-мачты. Поднимается на тросе, идущем от фок-мачты к бушприту.

Клипер — быстроходный парусный корабль, отличающийся острыми обводами, большими размерами рангоута, значительной парусностью и исключительной скоростью.

Клотик — точеный, обычно деревянный кружок, укрепляемый на верхнем срезе мачты или флагштока.

Клотиковая лампочка — сигнальный прибор для световой сигнализации. Состоит из одной — трех лампочек, включаемых ключом с мостика или из рубки. Служит для передачи сигналов по азбуке Морзе.

Клюз якорный — труба, по которой пропускается за борт якорная цепь.

Кнехты — парные, литые чугунные или стальные клепаные трубы, укрепленные болтами к палубе судна и служащие для закрепления швартовых или буксирных концов.

Кок — повар на судне.

Комингс люка — вертикальное ограждение, окаймляющее люк по периметру над палубой и служащее его продолжением.

Конец — снасть различной длины. Так на судах обычно называется любой трос вне зависимости от его назначения.

Корсар — моряк, плавающий на каперских судах.

Кошка — маленький четырехпалый якорь весом 10–12 кг, употребляется для отыскания лежащих на дне предметов, не имеющих выступающих частей.

Кранец — короткий тросовый или деревянный обрубок или парусиновый круглый мешок, набитый пенькой и оплетенный сверху тонким тросом. Применяется для предотвращения повреждения корпуса судна от ударов или трения.

Краспица — поперечный брус набора салинга. У шхун типа «Коралл» отводы для фордунов, укрепленные на мачте.

Крюйс — слово, ставящееся перед наименованием частей рангоута, бегучего и стоячего такелажа и прямых парусов бизань-мачты, находящихся выше ее марса.

Курс — направление, по которому идет судно.

Лаг — инструмент, предназначенный для определения скорости судна и пройденного расстояния. Лаги бывают различных систем. В торговом флоте наиболее распространен лаг механический, действие которого основано на возрастании сопротивления воды с увеличением скорости судна. Такой лаг состоит из вертушки, буксирующего ее тросика и счетчика.

Лаглинь — плетеный тросик, употребляемый для буксировки вертушки механического лага.

Леер — туго натянутый трос, оба конца которого закреплены. Применение лееров самое разнообразное. На леерах поднимают косые паруса, леера протягивают вдоль палубы при штормовой погоде, чтобы дать возможность людям держаться за них, и т. д.

Лот — приспособление для измерения глубины. Лоты существуют различных систем. На малых судах употребляется ручной лот, состоящий из свинцовой или чугунной гири, подвешенный на тросе — лотлине.

Лотлинь — пеньковый трос, разбитый на метры или футы, на котором производится спуск гири лота в воду.

Лоция — 1. Описание морей, их берегов и условий плавания. 2. Часть науки кораблевождения, обосновывающая выбор наиболее удобных, безопасных и экономичных путей судна.

Лоцман — моряк, в совершенстве изучивший условия плавания в определенном районе и занимающийся проводкой через него судов. Лоцманы обычно состоят на государственной службе.

Люк грузовой — люк, через который происходит погрузка товаров в трюмы.

Люк световой — люк, через который происходит освещение и вентиляция помещений.

Марс — площадка на мачте, служит для разноса вант и работы с парусами.

Марселя — второй снизу ярус парусов на фок- и грот-мачтах.

Мачта — вертикальное рангоутное дерево, устанавливаемое в диаметральной плоскости судна и возвышающееся над палубой. На парусных судах мачты являются основой для всего рангоута, и на них поднимаются паруса. Мачты называются: передняя — фок-мачта, вторая — грот-мачта, третья — бизань-мачта. Если мачт больше трех, то бизань-мачтой называется последняя мачта, а все мачты от второй называются грот-мачтами, с указаниями их номеров. На одномачтовом судне мачта называется грот-мачтой.

Мегафон — рупор больших размеров, служащий для подачи команд и передачи распоряжений на большие расстояния или в свежую погоду.

Мертвый якорь — якоря различных систем, употребляющиеся для установки бочек и вообще всего, предназначенного для длительной стоянки.

Миля морская — длина одной минуты дуги земного меридиана. Миля равняется 1852 метрам. Миля содержит 10 кабельтовов.

Мушкель — деревянный молоток, применяемый при такелажных работах.

Набор судна — остов, или скелет судна, состоящий из различных продольных и поперечных связей, придающих судну заданную форму и надлежащую крепость. На набор крепится обшивка.

Наветренный борт — борт судна, со стороны которого дует ветер.

Нагель — 1. Болт с продолговатой фигурной головкой, служащий для крепления снастей. 2. Ось шкива блока.

Нирал — трос, с помощью которого производится уборка косых парусов.

Нок — свободный конец горизонтальных рангоутных деревьев: бушприта, реев, гиков, гафелей и т. д.

Обстенить паруса — положить паруса на стеньгу, поставить их так, что ветром их прижимает к стеньгам или вообще к рангоуту и судно начинает двигаться в обратную сторону.

Огон — заплетенная на тросе петля.

Одержать — замедлить поворот судна.

Остойчивость судна — способность судна плавать в прямом положении или, если судно выведено из этого положения (накренено), способность вернуться в первоначальное положение.

Отличительные огни — огни, показывающие ночью борт идущего судна: зеленый огонь на правом борту и красный на левом.

Пазы — продольные щели между досками палубного настила, проконопачиваются паклей и заливаются варом.

Памперо — сильный холодный юго-западный ветер, сопровождающийся грозами. Дует с июля по сентябрь в районе Рио-де-Ла-Плата.

Паруса — 1. Паруса прямые — привязываются к реям и ставятся поперек судна. Называются: нижние — по наименованию мачты, выше — марселя (на бизани крюйсель), брамселя, бом-брамселя, трюмселя и мунселя, 2. Паруса косые — привязываются к гафелям и гикам или поднимаются на штагах и леерах (кливера и стакселя). Ставятся вдоль судна. 3. Названия парусов, поднимаемых на мачтах, всегда начинаются с названия мачты, после которого следует название стеньги и потом уже название паруса (фор-стеньги-стаксель, грот-брамсель, крюйс-трюмсель и т. д.).

Перо руля — действующая часть руля, представляющая собой металлическую или деревянную пластину.

Перты — тросовые подвески под реями, на которых стоят люди при работе с парусами.

Пиллерс — вертикальная стойка, подпорка.

Плаз — помещение с гладким, выкрашенным черной краской полом, на котором делают разбивку теоретического чертежа судна в натуральную величину.

Планширь — деревянный брус, ограничивающий фальшборт в верхней его части.

Плавучий якорь — приспособление, обычно из дерева, парусины и тяжелого предмета, представляющее большое сопротивление воде и практически плавающее на одном месте. На плавучий якорь становятся, когда необходимо держаться на одном месте носом или кормой к ветру или максимально замедлить свой дрейф, а глубины настолько велики, что на обычный якорь стать невозможно.

Поворот оверштаг — поворот парусного судна на другой галс, при котором судно пересекает линию ветра, носом к ветру.

Поворот фордевинд — то же, но когда судно пересекает линию ветра кормой к нему.

Погибь корпуса — изгиб линии палубы.

Подветренный борт судна — противоположный тому, с какого дует ветер.

Подзор — свес кормы корабля над водой.

Полветра — курс парусного судна, когда ветер дует перпендикулярно к диаметральной плоскости судна, идентично выражению галфвинд.

Полубак — надстройка в носовой части судна, идущая от форштевня и образующая повышение передней части палубы.

Полуют — надстройка в корме, идущая от ахтерштевня и образующая повышение кормовой части палубы.

Поручни — перила на верхней палубе, трапах, мостиках и надстройках.

Приватир — судно, вооруженное частным лицом с разрешения правительства для действия против неприятельской торговли на море. То же, что и капер.

Проводник — легкий прочный трос, ввязываемый в более толстый и тяжелый трос (буксир, швартов и т. д.) и служащий для подтягивания последнего в то место, куда его нужно подать.

Прикол — стать на прикол, поставить на прикол. Обозначает, что судно вследствие невозможности его использования бездействует и стоит в порту без экипажа, выведенное из эксплуатации.

Пятка — 1. Конец гафеля или гика, упирающийся в мачту. 2. Нижняя оконечность якоря, шлюпбалки, руля и т. д.

Радарная установка — радиолокационная установка.

Радиус циркуляции — радиус дуги, описываемой судном при руле, положенном на борт.

Рангоут — совокупность деревянных или металлических частей вооружения судов, предназначенных для постановки и растягивания парусов (мачты, стеньги, реи, гафеля, гики, бушприт, утлегарь и т. д.).

Рей — рангоутное дерево, подвешенное за середину к мачте или стеньге и служащее для крепления парусов. Реи называются: нижние — по названию мачты; держащие паруса второго яруса — марса-рей; третьего — брам-рей; четвертого — бом-брам-рей; пятого — трюм-рей (на бизань-мачте: соответственно бегин-рей, крюйсель-рей, брам-рей и т. д.).

Рефракция — преломление лучей света в атмосфере.

Риф взять — уменьшить площадь паруса путем подвязывания частично сложенного паруса специальными тросами рифсезнями.

Рубка — закрытое помещение на верхней палубе, служащее для разных целей (штурманская рубка, рулевая, радио и т. д.).

Румб — 1/32 часть горизонта, равняется 11°15′. Каждый румб имеет свое, присвоенное ему название.

Румпель — рычаг, надеваемый на ось руля и служащий для поворотов пера руля.

Рыскать — бросаться на курсе из стороны в сторону.

Румпель-тали — тали, закладываемые за румпель для управления рулем или смягчения толчков волн о перо руля.

Рында — сигнальный колокол на судах.

Рым — прочное железное кольцо, вделанное в палубу, борт или пристань.

Салинг — площадка в виде рамы, устанавливаемая на стеньгах у третьего и четвертого яруса парусов.

Сигналы туманные — звуковые сигналы, подаваемые в море судами при их расхождении (в тумане) в целях предупреждения возможности столкновения.

Секстант — угломерный инструмент, служащий для измерения высоты светила над горизонтом.

Сезнь — тонкий трос, служащий для укрепления убранных парусов.

Сизаль — сизальский трос — трос, сплетенный из волокна агавы.

Склонение компаса — угол между географическим и магнитным меридианами.

Склянка — 1. Песочные часы из двух стеклянных конусов. 2. Бить склянки — показывать время путем ударов в корабельный колокол: в 1 (5, 9, 13, 17, 21) час — один сдвоенный удар, в 2 (6, 10, 14, 18, 22) часа — два, в 3 (7, 11, 15, 19, 23) часа — три, в 4 (8, 12, 16, 24) часа — четыре. Получасовые промежутки отбиваются одинарным ударом, добавляемым к сдвоенным ударам.

Скула — изгиб борта судна в его носовой части.

Слабина — обвислость, провисание натянутого троса.

Смычки — куски якорной цепи в 25–27 метров длиной; соединенные между собой, составляют якорную цепь.

Слип — судоподъемный эллинг для установки судов на ремонт или для их постройки.

Стаксель — косой парус треугольной формы, поднимаемый на штаге.

Створ — вертикальная плоскость через три точки местности, двумя из которых являются створные знаки и третьей — место наблюдателя. Служит для определения направления безопасного движения.

Стенка — вертикальная облицовка берега, служащая для швартовки судов. Под этим словом также понимается и прилегающая к облицовке поверхность набережной, мола и т. д.

Стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением мачты. Разделяются в порядке расположения снизу: стеньга, брам-стеньга, бом-брам-стеньга, трюм-стеньга.

Стивидор — лицо, заведующее погрузкой и выгрузкой судов.

Стрела — часть судового рангоута, приспособленная для подъема тяжестей. Представляет собой деревянное или металлическое рангоутное дерево, одним концом (шпором) укрепленное в поворотном устройстве. Второй конец поддерживается тросом, с помощью которого можно изменять наклон стрелы. Трос, поднимающий груз при помощи грузовой лебедки, проходит вдоль стрелы через два блока у ее концов. В горизонтальной плоскости стрела разворачивается талями-оттяжками.

Счисление — метод определения места судна по переплытому расстоянию и курсу.

Сюрвейер — инспектор иностранных классификационных обществ, производит осмотр судов в целях установления их технического состояния.

Такелаж — все снасти на судне, служащие для крепления рангоута, для управления им и парусами и подъема тяжестей. Разделяется на бегучий такелаж, объединяющий все подвижные снасти, и стоячий такелаж, объединяющий все неподвижно установленные снасти. Управление рангоутом и парусами производится бегучим такелажем, стоячий такелаж удерживает рангоут.

Тали — грузоподъемное приспособление, состоящее из двух блоков и основанного между ними троса. Служит для облегчения тяги.

Танкер — грузовое судно специальной конструкции, приспособленное для перевозки жидких грузов.

Телеграф машинный — прибор для передачи приказаний о скорости хода с капитанского мостика в машинное отделение.

Тировать — покрывать рангоут и стоячий такелаж для предохранения их от порчи особым составом из смолы, гарпиуса, сала и т. д.

Топ — верхний конец всякого вертикального рангоутного дерева (мачты, стеньги и т. д.).

Топенанты — снасти бегучего такелажа, служащие для поддержания ноков рей, гиков, стрел и т. д. Называются по имени того рангоутного дерева, нок которого они поддерживают (грота-гика-топенант, фор-марса-топенанты и т. д.).

Топовые огни — огни белого цвета на мачтах судов с механическим двигателем, зажигаемые в темное время суток. Судно длиной менее 50 метров несет один огонь на мачте, судно длиной более 50 метров несет два огня — по одному на двух мачтах.

Траверз — направление, перпендикулярное к курсу судна или его диаметральной плоскости.

Травить — ослабить (снасть), выпускать (пар).

Трап — всякая лестница на судне.

Трюм — внутреннее помещение на судне, предназначенное для размещения груза.

Узел — единица длины, оставшаяся во флоте с древнейших времен. Практически узел равен 50 футам 8 дюймам и представляет собой 1/120 часть мили. Сколько узлов судно проходит за 1/120 часть часа (полминуты), столько миль оно проходит в час. Выражение «скорость 8 узлов» идентично выражению «скорость 8 миль в час».

Фал — трос, служащий для подъема парусов, частей рангоута, флагов и т. д.

Фальшборт — часть борта, выступающая выше верхней палубы судна.

Флагшток — древко, установленное на корме, на котором поднимается флаг.

Фок — 1. Нижний прямой парус на фок-мачте. 2. Косой парус на фок-мачте.

Фок-мачта — передняя мачта на судне.

Фор — слово, прибавляемое к наименованию реев, парусов и снастей такелажа, находящихся выше паруса фок-мачты.

Фордевинд — курс парусного судна относительно ветра, когда ветер дует прямо с кормы. Про судно, идущее таким курсом, говорят: «Судно идет полным ветром».

Фордуны — тросы, удерживающие стеньги с боков и сзади.

Форт — сильно вооруженное укрепление, приспособленное к круговой обороне.

Форштевень — деталь корпуса судна, являющаяся продолжением киля в носовой части судна.

Фрегат — трехмачтовый военный корабль с полным вооружением времен парусных флотов. Предназначался для крейсерской и разведывательной службы.

Швартов — трос, при помощи которого судно прикрепляют к пристани.

Швербот — небольшое парусное одномачтовое беспалубное спортивное судно с выдвижным килем — швертом.

Шипчандлер — торговец, поставляющий на суда продовольствие и предметы широкого потребления для команд в заграничных портах.

Шканцы — часть верхней палубы от грот-мачты до бизань-мачты.

Шкаторина — кромка паруса.

Шкафут — часть верхней палубы между фок-мачтой и грот-мачтой.

Шкот — снасть бегучего такелажа, растягивающая нижний угол паруса. К названию шкота всегда прибавляется название паруса, за который он взят (грота-шкот, фор-стаксель-шкот и т. д.).

Шпангоут — поперечное, деревянное или металлическое ребро в наборе судна.

Шпигат — отверстие в фальшборте или палубном настиле для стока воды. Штормовые шпигаты — прямоугольные отверстия в фальшборте для стока воды вкатившихся на палубу волн.

Штаг — трос, поддерживающий мачты, стеньги, трубы и т. д. спереди.

Штормтрап — веревочная лестница с деревянными ступеньками (балясинами).

Шхуна — парусное судно с косыми парусами и не менее чем с двумя мачтами.

Экипаж — личный состав корабля.

Эллинг — железная решетчатая конструкция, деревянное или каменное здание над оборудованным для постройки судов местом на берегу.

Якорная цепь — цепь, приклепанная к якорю, на которой он спускается за борт на дно.

Оглавление

В. Галенко. «Славные традиции воскрешаются…» … 5

«Коралл» … 12

Первые шаги … 28

«Паруса ставить!» … 41

Берега Германии … 56

В тумане … 72

«Ворота океана» … 89

По пути фрегата «Паллада» … 108

Остров Мадейра … 126

Острова черных рабов … 145

В пассатах … 169

Древняя база Флибусты … 184

Вест-индский ураган … 200

Бухта Лимон … 221

Во «Французской протоке» … 237

Канал двух океанов … 253

В глухом порту Мексики … 274

Солнечная Калифорния … 290

Лонг-Бич … 306

«Отдать швартовы!» … 328

Город «Золотых ворот» … 341

Среди океанских просторов … 352

Гавайские острова … 362

Остров Оаху … 381

Последний переход … 402

Снежный шторм … 422

Родные берега … 443

Послесловие … 454

Словарь морских терминов и выражений, встречающихся в тексте … 459

В 1947 году парусно-моторная шхуна «Коралл» под командованием капитана 1-го ранга Бориса Дмитриевича Шанько участвовала в первом переходе советских парусных судов через Атлантический и Тихий океаны. «…Начиная от туманов Балтийского и Северного морей, мимо меловых скал Дувра, через Бискайский залив и зону пассатов Атлантики, через древнее море Флибусты, вдоль побережий Мексики и Калифорнии и через Тихий океан до Восточно-Китайского моря, через Корейский пролив и хмурое Японское море пролегал этот путь…»

Примечания

1

Кроме магнитного компаса, на морских судах, в особенности на военных или плавающих в высоких широтах, применяются гирокомпасы различных систем. Гирокомпас устроен на принципе гироскопа, то есть на свойстве свободно подвешенного и быстро вращающегося твердого тела сохранять неизменным направление оси вращения в пространстве. Такой компас всегда показывает направление истинного меридиана.

2

Скампавея — русский тип быстроходной галеры.

3

Куксхафен — Вильгельмсхафен — Гельголанд.

4

Радиолокационные установки.

5

«Ослиным завтраком» в Англии называют самые необходимые вещи, которыми снабжает каждого уходящего в плавание моряка хозяин того бординг-хауза, в котором этот моряк жил перед наймом. В «ослиный завтрак» обязательно входили матрац, металлическая кружка, ложка, вилка и некоторые другие мелочи первой необходимости. Хозяин бординг-хауза мог совершенно обобрать подгулявшего моряка, но выпустить его в рейс без «ослиного завтрака» он не мог. Это сразу отразилось бы на количестве его постояльцев и принесло бы ему непоправимый ущерб.

6

Кокни — лондонские обыватели.

7

Быстроходные парусные суда, занимавшиеся транспортировкой чая с острова Цейлон и из Китая в Европу.

8

Клоб — полицейская дубинка.

9

Стивидор — лицо, заведующее погрузкой в порту.

10

Галерна — ветер, начинающийся внезапно при совершенно ясном небе и переходящий в сильный, правда непродолжительный, шторм.

11

С июля 1975 года независимая республика Кабо-Верде.

12

Ветер отходит — меняет направление в сторону кормы; заходит — меняет направление в сторону носа судна (при движении одним курсом).

Content

Борис Дмитриевич Шанько
Под парусами через два океана

«Славные традиции воскрешаются…»

«Коралл»

Первые шаги

«Паруса ставить!»

Берега Германии

В тумане

«Ворота океана»

По пути фрегата «Паллада»

Остров Мадейра

Острова черных рабов

В пассатах

Древняя база Флибусты

Вест-индский ураган

Бухта Лимон

Во «Французской протоке»

Канал двух океанов

В глухом порту Мексики

Солнечная Калифорния

Лонг-Бич

«Отдать швартовы!»

Город «Золотых ворот»

Среди океанских просторов

Гавайские острова

Остров Оаху

Последний переход

Снежный шторм

Родные берега

Послесловие

Словарь морских терминов и выражений, встречающихся в тексте

Примечания