Кейт Шопен

Пробуждение: роман, рассказы

© А. А. Рудакова, перевод, 2025

© Е. С. Скворцова, иллюстрация на обложке, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Пробуждение

(Роман)

I

Желто-зеленый попугай в висевшей за дверью клетке неумолчно талдычил:

– Allez vous-en! Allez vous-en! Sapristi![1] Всё в порядке!

Он немного говорил по-испански, а также на языке, которого никто не понимал, разве что пересмешник, который сидел в клетке по другую сторону двери и с одуряющим упорством выводил на ветерке свои переливчатые трели.

Лишенный возможности читать газету в мало-мальском комфорте, мистер Понтелье с недовольным видом поднялся, досадливо крякнув.

Мужчина прошел по галерее и узким «мостикам», соединявшим лебреновские коттеджи друг с другом. До этого он сидел перед дверью главного дома. Попугай и пересмешник принадлежали мадам Лебрен и имели право гомонить сколько угодно. Мистер же Понтелье обладал привилегией покидать их общество, как только они переставали его занимать.

Он остановился перед дверью своего коттеджа – четвертого, предпоследнего, считая от главного здания. И, опустившись в плетеное кресло-качалку, снова принялся за чтение газеты. День был воскресный, газета вчерашняя. Воскресные газеты до Гранд-Айла[2] еще не добрались. Мистер Понтелье уже ознакомился с обзорами рынков и сейчас старательно просматривал передовицы и новости, которые не успел проштудировать накануне, перед отъездом из Нового Орлеана.

Мистер Понтелье носил очки. Это был мужчина лет сорока, среднего роста, довольно щуплого телосложения и слегка сутулый. У него были прямые, уложенные на косой пробор каштановые волосы и аккуратно подстриженная бородка.

Время от времени он отрывал взгляд от газеты и озирался по сторонам. Главное строение, чтобы отличать его от коттеджей, называли Домом. Сейчас в нем было шумнее, чем обычно. Там по-прежнему щебетали и свистели птицы в клетках. Две юные особы, двойняшки Фариваль, исполняли на фортепиано дуэт из «Цампы»[3]. Мадам Лебрен суетливо сновала с улицы в Дом и обратно, громко отдавая распоряжения дворовому мальчику всякий раз, когда заходила внутрь, и столь же громко снабжая указаниями столовую прислугу, когда выходила.

Это была моложавая, привлекательная женщина, всегда одетая в белое платье с рукавами до локтей и при ходьбе шуршавшая накрахмаленными юбками. Дальше, перед одним из коттеджей, чинно прогуливалась, перебирая четки, дама в черном. Немалая часть обитателей пансиона отправилась на люгере «Бодле» на соседний остров Шеньер-Каминада, чтобы послушать мессу. Несколько молодых людей играли под черными дубами в крокет. Там же находились и двое сыновей мистера Понтелье – крепкие мальчуганы четырех и пяти лет. За ними с рассеянным, задумчивым видом следила няня-квартеронка.

Наконец мистер Понтелье зажег сигару и, выпустив из рук газету, закурил. Он устремил взгляд на белый зонтик, медленно приближавшийся со стороны пляжа. Тот отчетливо вырисовывался между иссохшими стволами черных дубов над лужком, поросшим желтой пупавкой. Залив, истаивавший в синеве горизонта, казался очень далеким. Зонтик продолжал неторопливо приближаться. Под его белоснежным, с розовой подкладкой куполом укрывались от солнца жена мистера Понтелье и молодой Робер Лебрен. Добравшись до коттеджа, эти двое с утомленным видом уселись на верхнюю ступеньку крыльца лицом друг к другу, прислонившись к стойкам перил.

– Что за сумасбродство! Купаться в такой час, в такую жару! – воскликнул мистер Понтелье. Сам он искупался на рассвете. Вот почему утро показалось ему таким долгим. – Ты обгорела до неузнаваемости, – добавил он, оглядывая жену, словно принадлежащую ему ценную личную вещь, претерпевшую некоторый ущерб.

Миссис Понтелье подняла руки – сильные и красивые – и критически осмотрела их, закатав батистовые рукава. При этом она вспомнила о своих кольцах, которые отдала супругу перед уходом на пляж. Женщина молча протянула руку, и муж, сразу сообразив, что ей нужно, достал кольца из жилетного кармашка и положил на ее раскрытую ладонь. Миссис Понтелье нанизала украшения на пальцы, затем обняла свои колени и, покосившись на Робера, засмеялась. Кольца на ее пальцах заискрились. Робер адресовал ей ответную улыбку.

– Что такое? – с ленивым любопытством поинтересовался Понтелье, переводя взгляд с одного на другую.

Там, в воде, случилось нечто забавное, совершенный пустяк, и оба попытались наперебой поведать об этом. Но в их изложении происшествие оказалось и вполовину не столь занимательным. Молодые люди это почувствовали, и мистер Понтелье тоже. Он зевнул и потянулся. После чего встал, объявив, что не прочь отправиться в отель Клайна, чтобы сыграть партию в бильярд.

– Идемте вместе, Лебрен, – предложил он Роберу.

Но тот откровенно признался, что предпочитает остаться и поболтать с миссис Понтелье.

– Что ж, когда он тебе надоест, пошли его подальше, Эдна, – проинструктировал ее муж, собираясь уходить.

– Вот, возьми. – Молодая женщина протянула ему зонтик.

Мистер Понтелье взял его, поднял над головой и, спустившись по лестнице, зашагал прочь.

– Вернешься к ужину?! – крикнула жена ему вдогонку.

Мистер Понтелье на минуту остановился и пожал плечами. Порылся в жилетном кармашке, нащупал десятидолларовую купюру. Он не знал, вернется к ужину или нет. Все будет зависеть от компании, которая соберется у Клайна, и от того, как пойдет игра. Мужчина не сказал этого вслух, но жена его поняла и, рассмеявшись, кивнула ему на прощание.

Оба сынишки, увидев, что отец уходит, бросились за ним. Мистер Понтелье поцеловал их и пообещал принести конфет и арахиса.

II

У миссис Понтелье были живые, блестящие глаза золотисто-карего оттенка, примерно такого же, как ее волосы. Она имела обыкновение внезапно обращать взгляд на какой-нибудь предмет и замирать, точно теряясь в некоем потаенном лабиринте созерцания или раздумья. Брови ее были немного темнее волос. Густые, почти горизонтальные, они подчеркивали глубину взгляда. Миссис Понтелье была скорее привлекательна, чем красива. Лицо ее пленяло определенной непосредственностью выражения и неуловимо тонкой игрой черт. Манеры ее были очаровательны.

Робер свернул папиросу. Он говорил, что курит папиросы, потому что не может позволить себе сигары. В кармане у него лежала сигара, подаренная мистером Понтелье, и Робер берег ее, чтобы насладиться ею после обеда. Казалось, что с его стороны это вполне уместно и естественно. Цветом кожи Робер Лебрен не отличался от своей спутницы. Его чисто выбритые подбородок и щеки делали это сходство еще более заметным. На открытом лице молодого человека не виднелось и тени озабоченности. Его глаза вбирали и отражали лишь свет и блаженную истому летнего дня.

Миссис Понтелье взяла лежавший на крыльце веер из пальмовых листьев и стала обмахиваться. Робер выпускал изо рта легкие облачка дыма. Оба без умолку болтали обо всем подряд: о забавном эпизоде, происшедшем в воде (он вновь обрел прежнюю занимательность); о ветре, деревьях, уехавших на Шеньер соседях; о детях, игравших под дубами в крокет; о двойняшках Фариваль, которые в этот момент исполняли увертюру к «Поэту и крестьянину»[4].

Робер много говорил о себе. Он был очень молод и мало о чем имел понятие. Миссис Понтелье по той же самой причине говорила о себе мало. Оба с интересом внимали друг другу. Молодой человек рассказывал о своем намерении осенью отправиться в Мексику, где его наверняка будет ждать удача. Он всегда стремился в Мексику, но до сих пор не бывал там. А пока занимал скромную должность в одном из торговых домов Нового Орлеана, где отличное знание трех языков – английского, французского и испанского – придавало ему немалую ценность как клерку и сотруднику, ведающему корреспонденцией.

Летний отпуск Робер, как обычно, проводил с матерью на Гранд-Айле. В прежние времена, которых он не помнил, дом являлся летней загородной резиденцией Лебренов. Теперь, обстроенный дюжиной коттеджей, которые всегда занимали изысканные постояльцы из Quartier Français[5], Дом позволял мадам Лебрен поддерживать беззаботное и комфортное существование, на которое она, по всей видимости, имела право по рождению.

Миссис Понтелье поведала об отцовской плантации на Миссисипи и доме в старинном «мятликовом штате» Кентукки, где провела детство. Она была американкой с небольшой примесью французской крови, кажется никак не проявившейся. Потом молодая женщина прочла письмо от своей сестры, которая жила на востоке страны и была обручена. Робер заинтересовался. Он желал знать, какие отношения у сестер, что представляет собой отец миссис Понтелье и давно ли умерла ее мать.

Когда женщина сложила письмо, настало время переодеваться к раннему ужину.

– А Леонс все не возвращается, – произнесла она, бросив взгляд в том направлении, куда ушел муж.

Робер предположил, что он и не вернется, поскольку у Клайна полно завсегдатаев новоорлеанских клубов.

Когда миссис Понтелье, покинув молодого человека, ушла к себе, тот спустился с крыльца и направился к играющим в крокет, где оставшиеся до ужина полчаса беспечно резвился с мальчиками Понтелье, которые его просто обожали.

III

Мистер Понтелье вернулся от Клайна только в одиннадцать часов вечера. Он был в отличном настроении, бодр и весьма разговорчив. Его появление разбудило жену, которая, когда он пришел, уже лежала в постели и крепко спала. Раздеваясь, мистер Понтелье стал болтать с нею, пересказывая услышанные за день анекдоты, новости и сплетни. Он вытащил из брюк ворох мятых банкнот и целую пригоршню серебряных монет, которые вместе с ключами, ножом, носовым платком и прочим содержимым карманов, не разбирая, вывалил на бюро. Женщину одолевал сон, и она отвечала мужу односложно. Тому казалось весьма досадным, что супруга – единственный смысл его существования – проявляет столь мало интереса к касающимся его вещам и так мало ценит общение с ним.

Конфеты и арахис для мальчиков мистер Понтелье принести забыл. Все же он очень любил сыновей и пошел в соседнюю комнату, где те спали, чтобы взглянуть на них и убедиться, что они отдыхают с комфортом. Его проверка дала отнюдь не удовлетворительный результат. Он принялся заново устраивать детей в кроватях. Один из мальчиков начал брыкаться и бормотать что-то про корзину с крабами.

Мистер Понтелье вернулся к жене с известием о том, что Рауля лихорадит и ему нужен уход. Затем он зажег сигару, подошел к открытой двери и сел возле нее.

Миссис Понтелье была совершенно уверена, что никакой лихорадки у Рауля нет. Она сказала, что сын отправился в постель совершенно здоровым и его весь день ничто не беспокоило. Однако мистер Понтелье слишком хорошо знал симптомы лихорадки и не мог ошибиться. Он заверил жену, что у ребенка, спящего в соседней комнате, сильный жар. И упрекнул женщину в безразличии, в привычном пренебрежении сыновьями. Если не мать должна ухаживать за детьми, то кто же, черт побери?! У него самого в конторе дел по горло. Он не может быть в двух местах одновременно – добывать средства к существованию семьи на работе и следить, чтобы с ними ничего не приключилось дома. Мужчина говорил нудным, менторским тоном.

Миссис Понтелье поднялась с постели и скрылась в соседней комнате. Вскоре женщина вернулась, села на край кровати и опустила голову на подушку. Она не произнесла ни слова и отказалась отвечать мужу, когда тот стал задавать вопросы. Докурив сигару, он лег и через полминуты погрузился в сон.

Миссис Понтелье к тому времени окончательно проснулась. Она немного всплакнула, после чего вытерла глаза рукавом пеньюара. Затем задула свечу, оставленную мужем, сунула босые ноги в атласные mules[6], стоявшие у изножья кровати, и вышла на веранду, где опустилась в плетеное кресло-качалку и стала тихонько раскачиваться.

Было уже за полночь. Окна всех коттеджей были темными. Единственный слабый огонек мерцал в прихожей Дома. Вокруг не раздавалось ни единого звука, кроме уханья старой совы на верхушке черного дуба да извечного голоса моря, который в этот тихий час не был громок и разносился в ночи как заунывная колыбельная.

Слезы так быстро наворачивались на глаза миссис Понтелье, что промокший рукав ее пеньюара с ними уже не справлялся. Одной рукой она ухватилась за спинку кресла, при этом просторный рукав соскользнул к плечу, обнажив поднятую руку. Женщина уткнулась пылающим мокрым лицом в сгиб локтя и продолжала плакать, больше не пытаясь вытирать лицо, глаза, руки. Она не смогла бы сказать, отчего плакала. Эпизоды, подобные тому, что произошел в спальне, были обычны для ее замужней жизни. Прежде они как будто не имели большого значения в сравнении с безграничной добротой мужа и его неизменной преданностью, которая сделалась чем-то само собой разумеющимся и обязательным.

Не поддающаяся описанию подавленность, возникшая, кажется, в некоем неведомом уголке сознания, наполнила все существо неясной тоской. Словно туман опустился на летний день души. Оно было странным и непривычным, это настроение. Эдна не стала мысленно упрекать мужа, сетуя на судьбу, которая направила ее по тому пути, которым оба они пошли. Она просто хорошенько выплакалась. А над нею пировали москиты, кусая ее упругие, округлые предплечья, впиваясь в обнаженные ступни. Назойливо звенящим маленьким кровососам удалось взять верх над настроением, которое могло бы продержать миссис Понтелье на темной веранде еще полночи.

На следующее утро мистер Понтелье встал рано, ожидая прибытия экипажа, который должен был доставить его на пристань, к пароходу. Он возвращался в город, в свою контору, и до субботы не должен был показаться на острове. Мужчина вновь обрел самообладание, как будто несколько пошатнувшееся минувшей ночью. Ему не терпелось уехать, ибо он предвкушал оживленную неделю на Каронделет-стрит[7].

Мистер Понтелье отдал жене половину денег, которые принес из отеля Клайна накануне вечером. Она, как большинство женщин, любила деньги и приняла их с немалым удовлетворением.

– На них можно купить красивый свадебный подарок сестрице Дженет! – воскликнула миссис Понтелье, разглаживая и пересчитывая купюры.

– О! Сестрица Дженет заслуживает большего, дорогая, – рассмеялся мистер Понтелье, собираясь поцеловать жену на прощание.

Рядом вертелись мальчики, хватая отца за ноги и упрашивая привезти им в следующий раз всякой всячины. Мистер Понтелье был всеобщим любимцем, и попрощаться с ним обязательно являлись и дамы, и джентльмены, и дети, и даже няньки. Пока старый экипаж увозил его прочь по песчаной дороге, жена стояла, улыбаясь и махая рукой, а сыновья кричали ему вслед.

Несколько дней спустя из Нового Орлеана для миссис Понтелье прибыла посылка от мужа. Она была битком набита friandises – роскошными и аппетитными лакомствами. Там были отборные фрукты, паштеты, пара редких бутылок вина, восхитительные сиропы и гора конфет.

Миссис Понтелье всегда щедро делилась содержимым подобных посылок, которые привыкла получать. Паштеты и фрукты уносили в столовую, конфеты раздавали всем подряд. И дамы, привередливо и с некоторой алчностью выбирая угощение изящными пальчиками, дружно заявляли, что мистер Понтелье – лучший в мире супруг. Миссис Понтелье приходилось признавать, что ей повезло, как никому другому.

IV

Мистеру Понтелье при всем желании было трудно убедительно определить, в чем его жена не выполняет свой долг по отношению к детям. Он скорее ощущал это, чем знал, и, проговариваясь о своем ощущении, впоследствии всегда раскаивался и полностью искупал вину.

Если один из маленьких Понтелье во время игры спотыкался и падал, то не бросался, рыдая, за утешением в объятия матери, а чаще всего поднимался, вытирал слезы со щек и песок с губ и возвращался к игре. Оба бутуза держались вместе и, не жалея кулаков и глоток, дружно отстаивали свои позиции в детских драках, как правило одерживая верх над всякими там маменькиными сынками. Няню-квартеронку они считали огромной обузой, годной лишь для того, чтобы застегивать им штанишки да расчесывать на пробор волосы, ибо аккуратная прическа с прямым пробором являлась, по-видимому, непреложным общественным установлением.

Словом, миссис Понтелье не была женщиной-матерью в ее классическом понимании. А тем летом на Гранд-Айле преобладали, кажется, именно таковые. Они были легко узнаваемы: как только их драгоценным отпрыскам грозила какая-нибудь беда, реальная или мнимая, матери тотчас принимались кудахтать, раскрывая свои ограждающие объятия. Эти женщины боготворили детей, поклонялись мужьям и почитали своим священным правом отказаться от собственной личности и отрастить себе крылья ангела-хранителя.

Многие вышеописанные дамы были восхитительны в этой роли, а одна из них являлась подлинным воплощением женской прелести и обаяния. Если бы муж ее не обожал, он был бы просто грубияном, достойным медленной мучительной смерти. Звали это создание Адель Ратиньоль. Чтобы описать эту женщину, не найдется иных слов, кроме избитых фраз, слишком часто служивших для изображения героинь старинных романов и прекрасных дам из наших грез.

В очаровании Адели не было ничего неуловимого или потаенного. Красота ее, яркая и очевидная, сразу бросалась в глаза: золотистые волосы, с которыми не могли справиться ни гребень, ни заколка; бесподобные голубые глаза, которые можно было сравнить только с сапфирами; пухлые губки, такие алые, что при взгляде на них в голову приходили лишь вишни или какие-нибудь другие яркие спелые плоды. С годами Адель Ратиньоль слегка располнела, но это, казалось, ни на йоту не умаляло грациозности каждого ее шага, позы, жеста. Никто не пожелал бы, чтобы ее белая шейка была хоть чуточку стройнее, а прекрасные руки – тоньше. Не нашлось бы рук изящнее, чем у нее. Как приятно было любоваться ими, когда мадам Ратиньоль вдевала нитку в иголку, поправляла на тонком среднем пальце золотой наперсток, делала стежки на детском ночном костюмчике, кроила лиф или слюнявчик.

Мадам Ратиньоль очень любила миссис Понтелье. Нередко она брала свое шитье и приходила посидеть с нею после обеда. Адель была у приятельницы и в тот день, когда из Нового Орлеана доставили посылку. Она расположилась в кресле-качалке и усердно корпела над миниатюрным ночным костюмчиком.

Гостья принесла миссис Понтелье его выкройку – чудо портновской мысли, целиком скрывавшее детское тельце, так что наружу выглядывали только глаза, что придавало малышу сходство с маленьким эскимосом. Этот предмет одежды предназначался для зимней поры, когда через дымоходы в дом проникали предательские сквозняки, а через замочные скважины – коварные струи беспощадного холода.

Относительно теперешних материальных потребностей своих сыновей миссис Понтелье была совершенно спокойна, в том же, чтобы делать предметом своих летних размышлений заботы о зимних ночных одеяниях, смысла она не видела. Однако, не желая показаться нелюбезной и безразличной, принесла газеты, которые расстелила на полу галереи, и под руководством мадам Ратиньоль сняла выкройку наглухо закрытого костюмчика.

На крыльце, как и в прошлое воскресенье, сидел Робер, и миссис Понтелье тоже заняла свое прежнее место на верхней ступеньке, лениво прислонившись к стойке перил. Рядом с нею стояла коробка конфет, которую она время от времени протягивала мадам Ратиньоль.

Эта дама, казалось, испытывала затруднения с выбором, но в конце концов решилась взять палочку нуги, попутно рассуждая, не слишком ли приторно это лакомство и не повредит ли оно ей. Мадам Ратиньоль была замужем семь лет и примерно каждые два года производила на свет очередного младенца. В то время у нее было трое детей, и она задумалась о четвертом. Адель вечно твердила о своем «положении». «Положение» отнюдь не было очевидным, и никто бы о нем не догадался, если бы не ее одержимость этой темой.

Робер начал разуверять мадам Ратиньоль, утверждая, что знавал даму, которая питалась нугой всю бер… Но, увидев, что миссис Понтелье залилась краской, осекся и сменил тему.

Миссис Понтелье, хотя и вышла замуж за креола, не чувствовала себя в креольском обществе непринужденно: раньше она не водила с этими людьми близких знакомств. Тем летом у Лебренов жили исключительно креолы. Все они знали друг друга и ощущали себя одной большой семьей, в которой существовали самые дружеские отношения. Отличительной особенностью этого общества, производившей на миссис Понтелье самое сильное впечатление, являлось полное отсутствие ханжества. Царящая в данной среде вольность речей поначалу была для Эдны непостижима, хотя нетрудно было усмотреть в этой вольности связь с возвышенным целомудрием, казалось присущим креольской женщине от рождения и непогрешимым.

Эдна Понтелье никогда не забудет потрясения, которое испытала, услышав, как мадам Ратиньоль рассказывает старому месье Фаривалю душераздирающую историю одних своих accouchements[8], не скрывая ни единой интимной подробности. Эдна уже начала привыкать к подобным потрясениям, но над румянцем, вспыхивавшим на щеках, была не властна. Ее появление не единожды обрывало на полуслове Робера, развлекавшего забавными историями веселую компанию замужних дам.

По пансиону передавали из рук в руки некую книгу. Когда очередь дошла до миссис Понтелье, та была повергнута в глубокое изумление. Ей казалось, что сей опус следует читать втайне и уединении, хотя остальные этого не делали, и немедленно прятать от посторонних глаз, заслышав приближающиеся шаги. Но книгу открыто подвергали разбору и непринужденно обсуждали за столом. Миссис Понтелье перестала поражаться и заключила, что увидит еще и не такие чудеса.

V

В тот ясный летний день на веранде собралась весьма приятная компания: мадам Ратиньоль, часто отрывавшаяся от шитья, чтобы поведать какую-нибудь историю или происшествие, и экспрессивно жестикулировавшая своими идеальными руками, а также Робер и миссис Понтелье, сидевшие без дела и время от времени обменивавшиеся словами, взглядами или улыбками, которые указывали на их уже довольно тесную дружескую близость и camaraderie[9].

В течение последнего месяца Робер жил в тени Эдны. Значения этому никто не придавал. Многие предрекали, что молодой Лебрен, приехав в отпуск, посвятит себя поклонению именно миссис Понтелье. С пятнадцатилетнего возраста, то есть вот уже одиннадцать лет, Робер каждое лето на Гранд-Айле становился преданным слугой какой-нибудь прекрасной дамы или девицы. Иногда совсем юной особы или вдовы, но чаще всего интересной замужней женщины. Два сезона подряд он грелся в лучах очарования мадемуазель Дювинь. Но после очередного лета та умерла, и Робер, прикинувшись безутешным, повергся к ногам мадам Ратиньоль в поисках тех крох сочувствия и успокоения, коими она могла его удостоить.

Миссис Понтелье нравилось сидеть и смотреть на свою прекрасную гостью, любуясь ею, точно беспорочной Мадонной.

– Догадывается ли кто-нибудь, какая жестокость скрывается за этой обворожительной внешностью? – сетовал Робер. – Она знала, что когда-то я обожал ее, и позволяла мне себя обожать. Она говорила: «Робер, подойдите, отойдите, встаньте, сядьте, сделайте это, сделайте то, посмотрите, спит ли малыш, отыщите, пожалуйста, мой наперсток, который я оставила бог знает где. Приходите и почитайте мне Доде, пока я шью».

– Par exemple![10] Мне и просить не приходилось, – усмехнулась Адель. – Вы вечно путались у меня под ногами, как липучий кот.

– Вы хотите сказать – как преданный пес? А стоило появиться на сцене Ратиньолю, со мной и обращались как с собакой: «Passez! Adieu! Allez vous-en!»[11]

– Вероятно, я боялась, как бы Альфонс не приревновал, – с обезоруживающей непосредственностью перебила его мадам Ратиньоль.

Все дружно рассмеялись. Правая рука, ревнующая к левой! Сердце, ревнующее к душе! Собственно говоря, креольский муж никогда не ревнует: он из тех, у кого омертвевшая страсть, вышедшая из употребления, сходит на нет.

Тем временем Робер, обращаясь к миссис Понтелье, продолжал повествовать о своей былой безнадежной страсти к мадам Ратиньоль, о бессонных ночах и о всепожирающем пламени, которое заставляло вскипать само море, когда он, Робер, совершал свое ежедневное погружение в его воды. А дама, о которой шла речь, продолжала орудовать иглой, мимоходом отпуская пренебрежительные комментарии:

– Blagueur… farceur… gros bête, va![12]

Робер ни разу не переходил на этот комически серьезный тон, оставаясь с миссис Понтелье наедине. И Эдна никогда не знала наверняка, как его следует понимать. В данный момент она была не в силах угадать, сколько в этом тоне насмешки и сколько искренности. Было ясно, что Робер нередко говорил мадам Ратиньоль слова любви, отнюдь не рассчитывая, что их воспримут всерьез. Эдна радовалась, что сама не сделалась объектом подобного внимания. Это было бы неприемлемо и малоприятно.

Миссис Понтелье взяла с собой принадлежности для рисования, которым иногда по-дилетантски баловалась. Ей были по душе эти любительские занятия. Она находила в них удовлетворение такого рода, которое не давала ей никакая другая деятельность.

Эдна давно подступалась к портрету мадам Ратиньоль. Никогда еще Адель не казалась ей более заманчивой моделью, чем в это мгновение, когда сидела на крыльце, точно некая чувственная Мадонна, и отблески угасающего дня еще ярче подчеркивали ее великолепный румянец.

Робер пересел к миссис Понтелье, устроившись ступенькой ниже, чтобы понаблюдать за ее работой. В ее обращении с кистями проглядывали определенные легкость и свобода, обусловленные не долгим и близким знакомством с принадлежностями для рисования, а врожденными способностями. Молодой человек с пристальным вниманием следил за движениями миссис Понтелье, отпуская по-французски краткие одобрительные замечания, обращенные к мадам Ратиньоль:

– Mais ce n’est pas mal! Elle s’y connait, elle a de la force, oui[13].

Один раз, забывшись, Робер спокойно положил голову на плечо миссис Понтелье. Она с тем же спокойствием отстранила его. Он повторил свой проступок. Эдна могла приписать его лишь бессознательному побуждению, однако это не значило, что следует терпеть подобное поведение. Она не выразила протеста, но вновь отстранила Робера, по-прежнему спокойно и вместе с тем твердо. Он не принес никаких извинений.

Завершенный портрет не имел ничего общего с мадам Ратиньоль. Та была весьма разочарована, обнаружив, что изображение совсем на нее не похоже. Впрочем, работа вышла вполне недурная и во многих отношениях достойная. Миссис Понтелье, очевидно, так не показалось. Критически осмотрев этюд, она размазала по его поверхности краску и скомкала бумажный лист.

На крыльцо взбежали мальчики, за ними на почтительном расстоянии, как они того требовали, следовала квартеронка. Миссис Понтелье велела сыновьям отнести ее краски и принадлежности в дом. Перед этим она попыталась было задержать их, чтобы немного поговорить с ними и приласкать. Но карапузы были очень серьезны. Они явились лишь для того, чтобы исследовать содержимое коробки конфет. Протянув пухлые ручки со сложенными лодочкой ладошками в тщетной надежде, что их наполнят доверху, дети безропотно приняли то количество конфет, которое мать решила им выдать, после чего убежали.

Солнце уже клонилось к западу, нежный, томный бриз, дувший с юга, был напоен обольстительным ароматом моря. Дети, только что переодетые, собирались идти играть под дубами. Они переговаривались высокими, пронзительными голосами.

Мадам Ратиньоль сложила шитье, поместив наперсток, ножницы и нитки внутрь скатанной в рулон материи, который скрепила булавкой. Неожиданно она пожаловалась на дурноту. Миссис Понтелье побежала за одеколоном и веером. Затем она обтерла лицо мадам Ратиньоль одеколоном, а Робер с излишним усердием принялся обмахивать ее веером. Приступ вскоре миновал, и миссис Понтелье не могла не задаться вопросом, не повинно ли в его возникновении чересчур богатое воображение, ведь румянец с лица ее подруги так и не сошел. Она стояла и смотрела, как эта красавица вышагивает по длинным галереям с грацией и величием, присущим, как иногда полагают, королевам. Навстречу мадам Ратиньоль бросились ее малыши. Двое уцепились за ее белые юбки, третьего она взяла у няни и, осыпая тысячами нежностей, понесла сама. Хотя, как всех давно известили, доктор запретил ей поднимать даже булавку!

– Вы пойдете купаться? – осведомился Робер у миссис Понтелье.

Это был не столько вопрос, сколько напоминание.

– О нет, – ответила та с некоторой нерешительностью. – Я устала и, пожалуй, не пойду. – Она перевела взгляд с лица молодого человека на залив, чей звучный рокот доносился до нее точно ласковый, но повелительный призыв.

– Да полно вам! – настаивал он. – Нельзя пропускать купания. Ну же. Вода, должно быть, восхитительна. Она вам не повредит. Идемте!

Робер взял ее большую шляпу из грубой соломки, висевшую на крючке за дверью, и надел Эдне на голову. Они спустились с крыльца и вместе направились к пляжу. Солнце клонилось к западу, дул нежный, теплый бриз.

VI

Эдна Понтелье не смогла бы сказать, почему, желая пойти с Робером на пляж, она должна была сперва отказаться и только потом подчиниться одному из двух противоположных импульсов, которые ею двигали.

Внутри нее начинал смутно брезжить некий свет – свет, который, указывая путь, запрещает по нему следовать. В тот ранний период он лишь приводил ее в замешательство. Он пробуждал в ней мечты, задумчивость, неясную тоску, охватившую ее в ту полночь, когда она предавалась слезам. Словом, миссис Понтелье начинала понимать, какое место занимала во вселенной как человеческое существо, и осознавать свои личные взаимоотношения с миром внутри и вокруг себя. Может показаться, что на душу двадцативосьмилетней молодой женщины обрушился тяжкий груз мудрости – возможно, куда более весомый, чем тот, которым Дух Святой обычно соблаговолит удостаивать представительниц ее пола.

Но истоки вещей, особенно истоки мира, всегда неясны, запутанны, беспорядочны и чрезвычайно пугающи. Сколь немногие из нас возникают из подобных истоков! Какое множество душ гибнет в этом хаосе!

Голос моря чарует. Он никогда не смолкает: шепчет, шумит, рокочет, зовет душу немного поблуждать в пучинах уединения, затеряться в лабиринтах внутреннего созерцания. Голос моря обращается к душе. Прикосновение моря чувственно, море заключает тело в свои нежные, крепкие объятия.

VII

Миссис Понтелье была не из тех женщин, что склонны к откровенности: до сих пор это свойство противоречило ее натуре. Даже будучи ребенком, она жила собственной маленькой жизнью, недоступной окружающим. В раннем детстве Эдна инстинктивно приобщилась к двойному существованию – внешнему, подчиняющемуся правилам, и внутреннему, вопрошающему.

Тем летом на Гранд-Айле она немного приспустила мантию сдержанности, в которую всегда куталась. Возможно, то есть скорее всего, к этому ее разными способами побуждали как неуловимые, так и явные влияния, но наиболее очевидным было влияние Адели Ратиньоль.

Сперва Эдну, обладавшую чувственной восприимчивостью к красоте, привлекло невероятное физическое очарование креолки. Затем – открытость всего ее существования, которое было насквозь видно каждому и составляло столь разительный контраст с обычной сдержанностью самой Эдны, что и могло послужить связующим звеном. Кто скажет, из каких металлов боги куют незаметные узы, которые мы именуем симпатией, но вполне можем назвать и любовью.

Как-то утром обе женщины отправились на пляж вместе, рука об руку, под огромным белым зонтом от солнца. Миссис Понтелье уговорила мадам Ратиньоль не брать детей, хотя не сумела убедить ее оставить дома свернутое рулоном рукоделие: Адель умолила подругу позволить ей сунуть его в свой глубокий карман. Каким-то необъяснимым образом дамам удалось сбежать от Робера.

Путь к пляжу был не из легких, поскольку представлял собой длинную песчаную дорожку, на которую часто и внезапно вторгались окаймлявшие ее с обеих сторон спутанные растения. По обе стороны дорожки тянулись желтые заросли пупавки. За ними находились многочисленные огороды, перемежавшиеся небольшими плантациями апельсиновых и лимонных деревьев. Их далекие темно-зеленые купы искрились на солнце.

Обе женщины были довольно высоки. Мадам Ратиньоль обладала более женственными формами и походила на матрону. Сколь привлекательно телосложение Эдны Понтелье, вы постигали незаметно для себя. Удлиненные очертания ее тела были ясными и симметричными. Время от времени тело это принимало бесподобные позы, в нем не было ни малейшего сходства с шаблонной элегантностью модных картинок. Невзыскательный случайный наблюдатель, проходя мимо, мог и не бросить второго взгляда на эту фигуру. Но человек более восприимчивый и проницательный разглядел бы благородную красоту лепки, грациозную строгость осанки и движений, которые выделяли Эдну Понтелье из толпы.

В то утро на ней было легкое муслиновое платье – белое, с вертикальной волнистой коричневой полосой, проходящей сверху донизу, а также белый льняной воротничок и большая соломенная шляпа, которую она сняла с крючка у двери. Шляпа небрежно покоилась на золотисто-каштановых волосах, слегка волнистых, тяжелых и плотно прилегавших к голове.

Мадам Ратиньоль, куда более заботившаяся о цвете лица, накинула на голову газовую вуаль. На руках у нее были лайковые перчатки с раструбами, защищавшими запястья. Одета она была в белоснежное платье с пышными оборками, очень ей шедшее. Обильно задрапированные, развевающиеся наряды, которые носила Адель, оттеняли ее роскошную, ослепительную красоту намного лучше, чем строгие линии.

Вдоль пляжа размещалось несколько купален грубой, но прочной конструкции, с небольшими закрытыми галереями, обращенными к воде. Каждая купальня состояла из двух отделений, и каждое семейство, отдыхавшее у Лебренов, располагало своим отделением, снабженным всеми необходимыми принадлежностями для купания и любыми другими удобствами по желанию гостей.

Женщины не собирались купаться; они явились на пляж просто для того, чтобы прогуляться и побыть наедине у воды. Отделения Понтелье и Ратиньоль находились под одной крышей и примыкали друг к другу. Миссис Понтелье в силу привычки захватила с собой ключ. Отперев дверь своей купальни, она вошла туда и вскоре вышла с ковриком, который расстелила на полу галереи, и двумя огромными, набитыми волосом подушками, которые прислонила к фасаду постройки.

Дамы устроились рядышком в тени галереи, откинувшись на подушки и вытянув ноги. Мадам Ратиньоль сняла вуаль, вытерла лицо весьма изящным носовым платком и стала обмахиваться веером, который всегда носила с собой, подвешивая к одежде на длинной узкой ленте. Эдна сняла воротничок и расстегнула платье на шее. Потом забрала у мадам Ратиньоль веер и начала обмахивать себя и свою приятельницу. Было очень жарко, и некоторое время притомившиеся женщины лишь обменивались замечаниями о зное, солнце и его слепящих лучах. Но с моря дул бриз, порывистый, сильный ветер, образовывавший на воде пену. Он развевал юбки женщин, и им пришлось повозиться со шпильками и шляпными булавками, поправляя, вынимая и втыкая их заново. На некотором отдалении в воде плескалось несколько человек. В этот час на пляже было очень тихо. На галерее соседней купальни читала свои утренние молитвы дама в черном. Двое юных влюбленных, обнаружив, что под детским навесом никого нет, забрались туда и обменивались страстными признаниями.

Эдна Понтелье, осмотревшись, наконец устремила глаза на море. День был ясный, и взгляд ускользал в голубую даль небес, где над горизонтом лениво повисло несколько белых облачков. В направлении острова Кэт виднелся треугольный парус, другие далекие паруса в южной стороне казались почти неподвижными.

– О ком… о чем вы думаете? – спросила Адель у приятельницы, за лицом которой наблюдала с чуть удивленным вниманием, заинтригованная выражением самоуглубленной сосредоточенности, которое словно подчинило себе все черты и придало им величавое спокойствие.

– Ни о чем, – вздрогнув, ответила миссис Понтелье и тут же добавила: – Как глупо! Однако, сдается мне, этот ответ на подобный вопрос мы даем инстинктивно. Погодите, – продолжала она, запрокидывая голову и прищуривая прекрасные глаза, засверкавшие как два ярких огонька, – дайте-ка вспомнить. Вообще-то, я не осознавала, что о чем-то думала, но, возможно, мне удастся проследить ход своих мыслей.

– О, не берите в голову! – рассмеялась мадам Ратиньоль. – Я не настолько въедлива. На сей раз оставлю вас в покое. Сейчас слишком жарко, чтобы размышлять, особенно о мышлении.

– Но хоть забавы ради, – настаивала Эдна. – Прежде всего, вид водной глади, простирающейся так далеко, и эти неподвижные паруса на фоне голубого неба образовали восхитительную картину, и мне просто хотелось сидеть и любоваться ею. Знойный ветер, дувший мне в лицо, заставил меня вспомнить – без какой-либо очевидной связи – летний день в Кентукки и луг, казавшийся совсем маленькой девочке, бредущей в траве, что была выше пояса, столь же огромным, как океан. Шагая по лугу, она раскидывала руки, точно плыла, и раздвигала высокую траву, как раздвигают воду. О, теперь я вижу связь!

– И куда же вы направлялись в тот день через луг?

– Сейчас уже не помню. Я просто шла наискосок через большое поле. Капор загораживал мне обзор. Я видела только зеленое пространство перед собой, и мне чудилось, будто я обречена шагать вечно и никогда не доберусь до его конца. Не помню, что я ощущала: страх или радость. Должно быть, мне было интересно. Скорее всего, это происходило в воскресенье, – засмеялась Эдна, – и я сбежала от молитв, от пресвитерианской службы, которую отец читал столь мрачно, что от одной мысли об этом у меня и теперь мурашки бегут по коже.

– И с тех пор вы всегда избегаете молитв, ma chère[14]? – весело спросила мадам Ратиньоль.

– Нет! О нет! – поспешила ответить Эдна. – В те дни я была несмышленой малышкой, бездумно следовавшей ложным импульсам. Напротив, в какой-то период моей жизни религия приобрела прочную власть надо мной – с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, и до… до… ну, полагаю, до сего времени, хотя я мало размышляла об этом, просто руководствуясь привычкой. Но, вы знаете, – женщина сделала паузу и, устремив быстрые глаза на мадам Ратиньоль, немного подалась вперед, приблизив свое лицо к лицу приятельницы, – этим летом мне иногда кажется, что я снова брожу по зеленому лугу, брожу праздно, бесцельно и бездумно.

Мадам Ратиньоль накрыла своей ладонью руку миссис Понтелье, лежавшую рядом. Видя, что Эдна не убирает руку, она крепко и пылко сжала ее. И даже нежно погладила другой рукой, пробормотав вполголоса:

– Pauvre chérie[15].

Сперва этот порыв немного смутил миссис Понтелье, но вскоре она охотно покорилась участливым ласкам креолки. Эдна не привыкла к явным и откровенным проявлениям привязанности, ни собственным, ни чужим. Они с младшей сестрой Дженет в силу прискорбной привычки часто ссорились. Старшая сестра Эдны, Маргарет, была особой чопорной и важной, вероятно, оттого, что слишком рано взяла на себя обязанности хозяйки дома, поскольку мать девочек умерла, когда те были совсем маленькие. Маргарет не была пылкой, она была практичной. У Эдны время от времени появлялись подруги, но, случайно или нет, все они, казалось, принадлежали к одному типу – замкнутому. Она так и не осознала, что ее собственная сдержанность была по большей части, если не всецело, обусловлена именно этим. В школе самая близкая ее подруга обладала весьма незаурядными умственными способностями, писала велеречивые сочинения, которыми Эдна восхищалась и которым стремилась подражать. С этой девочкой они вели возвышенные беседы об английских классиках, а порой – религиозные и политические споры.

Эдна часто дивилась одной своей наклонности, которая иногда нарушала ее внутренний покой, не порождая никаких внешних проявлений. Она помнила, что в очень раннем возрасте – возможно, в ту пору, когда бороздила океан колышущейся травы, – была страстно влюблена в представительного кавалерийского офицера с печальными глазами, который гостил у ее отца в Кентукки. Она ни на шаг от него не отходила и не могла отвести глаз от его лица с ниспадающей на лоб черной прядью, чем-то походившего на лицо Наполеона. Но кавалерийский офицер незаметно исчез из ее жизни.

В другой раз ее чувства глубоко затронул джентльмен, навещавший молодую даму с соседней плантации. Это случилось после того, как семья переселилась в Миссисипи. Молодой человек был помолвлен с той дамой, и иногда после обеда они заглядывали в гости к Маргарет, приезжая в коляске. Эдна была совсем юной девочкой, только становившейся подростком, и ее жестоко терзало осознание того, что в глазах помолвленного молодого джентльмена она – совершенное ничто. Но и он покинул ее грезы.

Эдна была уже взрослой молодой женщиной, когда ее настигло то, что она считала апогеем своей судьбы. Преследовать ее воображение и будоражить чувства начали лицо и фигура великого трагика. Продолжительность этой страсти придала ей ощущение подлинности. Безнадежность окрасила ее в возвышенные тона великой любви.

Фотография трагика в рамке стояла у Эдны на столе. Любой может иметь у себя портрет известного актера, не вызывая подозрений и пересудов. (Таково было лелеемое ею пагубное соображение.) В присутствии других она восхищалась его выдающимися способностями, передавая снимок по кругу и особо отмечая сходство с оригиналом. А оставшись одна, иногда брала рамку с фотографией и страстно целовала холодное стекло.

Ее брак с Леонсом Понтелье был чистой случайностью, в этом отношении напоминая многие другие браки, маскирующиеся под веления судьбы. Эдна встретила его в разгар своей великой тайной страсти. Он тотчас влюбился, как это часто бывает у мужчин, и добивался ее руки с серьезностью и пылом, которые не оставляли желать ничего лучшего. Леонс нравился Эдне, его безоговорочная преданность ей льстила. Она вообразила, что у них есть общность мыслей и вкусов, но ошиблась в этом. Прибавьте к этому яростное неприятие ее отцом и сестрой Маргарет брака с католиком – и вам уже не нужно будет доискиваться причин, побудивших ее принять предложение месье Понтелье.

Вершина блаженства, которой мог бы стать брак с трагиком, в этом мире была ей не суждена. Как преданная жена человека, который ее боготворил, Эдна сочла, что, навсегда закрыв за собой врата в царство романтики и грез, займет вполне достойное место в реальном мире.

Но трагик быстро исчез, присоединившись к кавалерийскому офицеру, помолвленному молодому джентльмену и нескольким другим, и Эдна оказалась лицом к лицу с реальностью. Она привязалась к мужу, с каким-то необъяснимым удовлетворением осознав, что в ее чувстве нет ни капли страсти или избыточной и наигранной пылкости, которые могли бы ему угрожать.

Ее любовь к детям была неровной, импульсивной. Порой она страстно прижимала их к сердцу, порой забывала о них. В прошлом году часть лета мальчики провели у своей бабушки Понтелье в Ибервиле. Уверенная в том, что сыновья счастливы и благополучны, Эдна по ним не скучала, если не считать редких приступов сильной тоски. Их отсутствие приносило ей определенное облегчение, хотя она не признавалась в этом даже себе самой. Оно как будто освобождало ее от ответственности, которую она безоглядно взвалила на себя и для которой Судьба ее не предназначила.

В тот летний день, когда они с мадам Ратиньоль сидели, обратив лица к морю, Эдна не открыла ей всего. Однако поведала многое. Ее голова лежала на плече Адели, щеки пылали, звук собственного голоса опьянял, и непривычный привкус откровенности кружил голову точно вино или первый глоток свободы.

Послышались приближающиеся голоса. Это был разыскивавший их Робер, окруженный толпой ребятишек. С ним были двое маленьких Понтелье, а на руках он нес маленькую дочку мадам Ратиньоль. Рядом шли другие дети, а за ними с недовольным и покорным видом следовали две няньки.

Дамы тотчас встали и начали отряхивать юбки и разминать мышцы. Миссис Понтелье забросила подушки и коврик в купальню. Дети умчались к навесу и выстроились там в ряд, глазея на вторгшихся под него влюбленных, которые до сих пор обменивались клятвами и вздохами. Молодые люди поднялись, выражая лишь безмолвный протест, и побрели искать другое пристанище. Дети заняли место под навесом, и миссис Понтелье подошла, чтобы присоединиться к ним. Мадам Ратиньоль попросила Робера проводить ее до дома, пожаловавшись на судороги в конечностях и одеревеневшие суставы. Она оперлась на его руку, тяжело повиснув на ней, и они ушли.

VIII

– Сделайте мне одолжение, Робер, – промолвила прелестная спутница молодого человека, как только они медленно зашагали к дому.

Опираясь на его руку под округлой тенью зонтика, который Робер держал у них над головами, она посмотрела прямо ему в лицо.

– Пожалуйста, я к вашим услугам, – ответил он, заглядывая в ее глаза, полные озабоченных раздумий.

– Я попрошу только об одном: оставьте миссис Понтелье в покое.

– Tiens![16] – воскликнул Робер, внезапно разразившись ребячливым смехом. – Voilà que Madame Ratignolle est jalouse![17]

– Чепуха! Я не шучу. Это серьезно. Оставьте миссис Понтелье в покое.

– Почему? – спросил молодой человек, которого просьба его спутницы заставила тоже посерьезнеть.

– Миссис Понтелье не такая, как мы. Эта женщина на нас не похожа. Она может совершить фатальную ошибку, если воспримет вас всерьез.

Лицо Робера вспыхнуло от досады. Сняв шляпу, молодой человек стал раздраженно похлопывать ею по ноге.

– А почему она не должна воспринимать меня всерьез? – резко осведомился он наконец. – Разве я комедиант, клоун, чертик из табакерки? Почему? О вы, креолы! Терпения на вас не хватает! Меня что, вечно будут считать гвоздем развлекательной программы? Надеюсь, миссис Понтелье уже воспринимает меня всерьез. Надеюсь, у нее достает проницательности видеть во мне не только blagueur[18]. Если бы я счел, что есть какие-то сомнения…

– Довольно, Робер! – прервала его возбужденные излияния мадам Ратиньоль. – Вы не думаете, что́ говорите. В ваших словах примерно столько же рассудительности, сколько мы вправе ожидать от одного из детей, играющих там, на песочке. Если бы вы когда-либо ухаживали за кем-то из здешних замужних дам с намерением быть убедительным, вы не были бы тем джентльменом, которого все мы знаем, и не смогли бы общаться с женами и дочерьми людей, которые вам доверяют. – Мадам Ратиньоль высказала то, что, по ее мнению, являлось законом и бесспорной истиной.

Молодой человек недовольно передернул плечами и бросил хмурый взгляд на нее.

– О! Вот те раз! – Он с ожесточением нахлобучил шляпу на голову. – Вам следует понимать, что столь нелестные вещи друзьям не говорят.

– Разве все наше общение должно состоять из обмена комплиментами? Ma foi![19]

– Неприятно, когда женщина сообщает тебе… – продолжал Робер, не обращая внимания на ее слова, однако внезапно оборвал себя: – Вот если бы я был таким, как Аробен… Помните Алсе́ Аробена и ту историю с женой консула в Билокси?

И Лебрен поведал историю Алсе Аробена и жены консула, потом еще одну, о теноре французской оперы, получавшем неподобающие письма, а также другие истории, серьезные и веселые. В конце концов миссис Понтелье с ее предполагаемой склонностью принимать молодых людей всерьез была, судя по всему, забыта.

Мадам Ратиньоль, когда они добрались до ее коттеджа, ушла к себе, чтобы часок отдохнуть, что считала весьма полезным. Прежде чем покинуть свою спутницу, Робер попросил у нее прощения за досаду (он назвал ее грубостью), с какой воспринял ее благонамеренное предостережение.

– Вы допустили одну ошибку, Адель, – заявил молодой человек с легкой улыбкой. – Нет ни малейшего вероятия, чтобы миссис Понтелье когда-нибудь восприняла меня всерьез. Вам следовало предостеречь меня самого, чтобы я не воспринимал себя всерьез. Тогда ваш совет мог бы иметь некоторое влияние и дать мне повод для размышлений. Au revoir[20]. Однако у вас усталый вид, – заботливо добавил он. – Не желаете ли чашечку бульона? Хотите, приготовлю вам пунш? Позвольте мне добавить туда капельку ангостуры.

Мадам Ратиньоль приняла его приятное и разумное предложение выпить бульона. Робер сам отправился на кухню, занимавшую отдельное строение в стороне от коттеджей, на задворках Дома, и собственноручно принес ей золотисто-коричневый бульон в изящной чашке севрского фарфора с парочкой слоеных крекеров на блюдце.

Адель высунула из-за завесы, прикрывавшей дверной проем, обнаженную белую руку и взяла из его рук чашку. Она сказала ему, что он bon garçon[21], и слова эти были вполне искренни. Робер поблагодарил ее и вернулся к Дому.

В этот момент на территорию пансиона вошли влюбленные. Они склонялись друг к другу, точно черные дубы над морем. Под их ногами не чувствовалось земли. Эти двое вполне могли бы перевернуться вверх тормашками, столь уверенно ступали они по голубому эфиру. Дама в черном, тащившаяся вслед за ними, выглядела чуть более изнуренной и бледной, чем обычно. Миссис Понтелье и детей видно не было. Робер вгляделся в даль, ища их призрачные силуэты. Они, несомненно, не явятся до самого ужина.

Молодой человек поднялся в комнату матери. Это помещение, все составленное из причудливых углов под странным наклонным потолком, располагалось наверху, под самой крышей Дома. Два широких мансардных окна смотрели на залив, охватывая всю его ширь, насколько доставало человеческого глаза. Обстановка комнаты была легкая, свежая и практичная.

Мадам Лебрен деловито строчила на швейной машинке. На полу сидела маленькая чернокожая девочка и руками приводила в движение подножку. Креольская женщина не подвергает свое здоровье опасностям, которых можно избежать.

Робер пересек комнату и уселся на широкий подоконник одного из окон. Затем достал из кармана книгу и начал энергично, судя по четкости и частоте, с какой он переворачивал страницы, читать. Оглушительно грохотала швейная машинка – громоздкое устарелое устройство. В перерывах между строчками Робер и его мать вели бессвязный диалог.

– Где миссис Понтелье? – спросила женщина.

– На пляже с детьми.

– Я обещала одолжить ей Гонкуров. Не забудь снести книжку вниз, когда будешь уходить. Она на книжной полке над маленьким столиком.

И на протяжении следующих пяти – семи минут – только «бух, бух, бух, бам».

– Куда собирается в экипаже Викто́р? – поинтересовался Робер.

– В экипаже? Виктор?

– Да, там, перед домом. Кажется, он надумал куда-то ехать.

– Позови его.

Бух, бух!

Робер тут же издал пронзительный свист, который, вероятно, был слышен даже на пристани, и уверенно констатировал:

– Он и головы не поднимет.

Мадам Лебрен, бросив шить, подбежала к окну.

– Виктор! – крикнула она и, помахав носовым платком, крикнула снова.

Юноша же, не оборачиваясь, сел на козлы и пустил лошадь галопом.

Мадам Лебрен вернулась к машинке, пунцовая от досады. Виктор был младший сын и брат – tête montée[22], с характером, напрашивавшимся на расправу, и волей, которую не смог бы сломить ни один топор.

– Только прикажи, и я готов вколотить в его башку любое количество ума, какое она в состоянии удержать.

– Если бы был жив ваш отец!

Бух, бух, бух, бам!

Мадам Лебрен имела твердое убеждение, что поведение вселенной и всего с нею связанного несомненно было бы более осмысленным и правильным, не переместись месье Лебрен в первые же годы их супружеской жизни в иные миры.

– Что слышно от Монтеля? – прервал недолгую паузу Робер.

Монтель был джентльмен средних лет, чьи тщеславные помыслы и желания на протяжении последних двадцати лет сводились к тому, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся в семействе Лебрен после ухода месье Лебрена.

Бух! Бух! Бам! Бух!

– У меня где-то завалялось его письмо. – Мадам Лебрен заглянула в ящик швейной машинки и отыскала послание на дне рабочей корзинки. – Он просит передать тебе, что будет в Веракрусе в начале следующего месяца…

Бух! Бух!

– …И если ты еще намерен присоединиться к нему…

Бам! Бух! Бух! Бам!

– Почему ты не сообщила мне раньше, мама? Ты ведь знаешь, я хотел…

Бух! Бух! Бух!

– Смотри, миссис Понтелье возвращается с детьми с пляжа.

– Она опять опоздает на обед. Эта женщина вечно выходит к столу в последнюю минуту.

Бух! Бух!

– Куда ты, сын?

– Где, ты сказала, Гонкуры?

IX

Зала была ярко освещена, каждая лампа включена на всю возможную мощь, так чтобы при этом не чадить и не угрожать взрывом. Лампы были прикреплены к стене через равные промежутки, окружая все помещение. Кто-то нарвал ветвей апельсиновых и лимонных деревьев и сплел из них изящные гирлянды, которые повесили между светильниками. Темная зелень листвы ярко выделялась и поблескивала на фоне белых муслиновых занавесей на окнах, которые развевались, трепыхались и хлопали, повинуясь капризной воле свежего бриза, налетавшего с залива.

Был субботний вечер. После конфиденциального разговора, состоявшегося между Робером и мадам Ратиньоль по дороге с пляжа, минуло несколько недель. К воскресенью в пансион наехало необычно много мужей, отцов, друзей. И члены семей при существенной поддержке мадам Лебрен стремились должным образом развлечь их. Обеденные столы сдвинули в дальний конец залы, стулья расставили рядами и группами. В маленьких семейных компаниях уже успели поделиться новостями и обменяться домашними сплетнями. Теперь все явно были расположены расслабиться, расширить круг конфидентов и придать беседе более общий характер.

Многим детям было позволено пойти спать позже обычного. Несколько ребятишек лежало на полу на животе, разглядывая странички цветных комиксов, привезенных мистером Понтелье. Они делали это с разрешения мальчиков Понтелье, давших почувствовать свой авторитет.

Среди доступных, вернее, предложенных развлечений были музыка, танцы и пара декламаций. Однако в программе импровизированного концерта не было ничего систематично организованного, никаких признаков предварительной подготовки или хотя бы плана.

В начале вечера двойняшек Фариваль уговорили поиграть на фортепиано. Эти четырнадцатилетние девочки всегда были одеты в цвета Пресвятой Девы – синий и белый, – поскольку при крещении их посвятили Богоматери. Они исполнили дуэт из «Цампы», за которым, по настоятельной просьбе окружающих, последовала увертюра к «Поэту и крестьянину».

– Allez vous-en! Sapristi! – верещал попугай за дверью. Он единственный из присутствующих обладал достаточной прямотой, чтобы признать, что этим летом не впервые слышит эту изящную игру.

Старый месье Фариваль, дедушка двойняшек, пришел в негодование из-за того, что девочкам помешали, и настаивал, чтобы птицу унесли и погрузили во тьму. Виктор Лебрен возражал, а его решения были столь же непреложны, как решения Судьбы. К счастью, попугай больше не мешал выступлению: очевидно, в этой импульсивной вспышке он уже выплеснул на двойняшек всю злобу, свойственную его натуре.

Потом юные брат с сестрой прочли стихи, которые все присутствующие неоднократно слышали на зимних концертах в городе.

Маленькая девочка исполнила в центре залы «танец с юбкой». Аккомпанировала ей мать, которая одновременно с жадным восхищением и волнением наблюдала за дочерью. Впрочем, волнение было излишне. Девочка чувствовала себя хозяйкой положения. Одета она была соответствующим случаю образом: в черную тюлевую юбку и черные шелковые чулочки. Ее маленькая шейка и ручки были обнажены, а тщательно завитые локоны топорщились над головой, точно пышные черные перья. Она принимала грациознейшие позы, а когда с ошеломляющей быстротой и внезапностью выбрасывала ногу вверх, ее маленькие, затянутые в черный шелк носки ярко сверкали.

Однако ничто не мешало пуститься в пляс всем остальным. Мадам Ратиньоль танцевать не могла, а потому с радостью согласилась аккомпанировать. Играла она очень хорошо, выдерживая превосходный темп в вальсе и придавая мелодии поистине вдохновляющую выразительность. По ее словам, она продолжала заниматься музыкой из-за детей, ибо они с мужем считали музицирование средством оживить дом и сделать его приятным.

Танцевали почти все, кроме двойняшек, которых невозможно было разлучить даже на короткое время, чтобы одна из них покружилась по комнате в объятиях мужчины. Они могли бы потанцевать друг с другом, но это не пришло им в голову.

Детей отослали спать. Некоторые уходили покорно, другие вопили и протестовали, когда их утаскивали прочь. Им и без того позволили дождаться мороженого, что само по себе знаменовало предел человеческой снисходительности.

Мороженое подали на блюдах вместе с кусками серебристо-золотистого торта. Его приготовили и заморозили днем на кухне две чернокожие работницы под руководством Виктора. Все заявили, что это большой успех: мороженое прекрасное. Правда, хорошо бы еще в нем было чуть меньше ванили и чуть больше сахара, и оно было бы чуть сильнее заморожено, и в порции не попала бы соль[23]. Виктор гордился своим достижением, усердно его расхваливал и навязчиво угощал присутствующих.

После того как миссис Понтелье дважды станцевала с мужем, один раз с Робером и еще один – с месье Ратиньолем, худым высоким мужчиной, которого в танце качало, как тростинку на ветру, она вышла на галерею и устроилась на низком наружном подоконнике, откуда можно было наблюдать за всем происходящим в зале и любоваться заливом. Восток был залит мягким сиянием. Всходила луна, и ее таинственный блеск отбрасывал на далекую, беспокойную водную гладь миллионы искр.

– Не хотите ли послушать игру мадемуазель Райс? – спросил Робер, выходя к миссис Понтелье.

Разумеется, Эдна хотела послушать ее игру, однако боялась, что мадемуазель Райс не поддастся на уговоры. Эта сварливая, уже немолодая особа вследствие своего придирчивого нрава и склонности пренебрегать правами других людей вечно ссорилась с окружающими.

– Я ее упрошу, – заявил молодой человек. – Скажу, что ее желаете слушать вы. Вы ей нравитесь. Она согласится. – Он повернулся и торопливо направился к одному из дальних коттеджей, куда, шаркая ногами, удалялась мадемуазель Райс.

Робер без особого труда уговорил ее сыграть.

Мадемуазель Райс вошла с ним в залу во время перерыва в танцах. При входе она отвесила неуклюжий, высокомерный поклон. Это была невзрачная женщина с маленьким увядшим лицом и телом и блестящими глазами. Одевалась она абсолютно безвкусно и носила сбоку на волосах розетку из выцветшего черного кружева с букетиком искусственных фиалок.

– Узнайте у миссис Понтелье, что ей хотелось бы услышать в моем исполнении, – велела мадемуазель Райс Роберу.

Пока тот передавал эти слова устроившейся под окном Эдне, мадемуазель Райс совершенно неподвижно сидела перед фортепиано, не касаясь клавиш. Когда присутствующие увидели входящую пианистку, всех охватило удивление и неподдельное удовлетворение. Люди притихли, воцарилась атмосфера ожидания. Эдна была слегка смущена тем, ка́к ее оповестили о благосклонности надменной маленькой особы. Она не осмелилась выбрать произведение и умоляла, чтобы мадемуазель Райс играла всё, что ей заблагорассудится.

Эдна, по ее собственному выражению, была страстно влюблена в музыку. Хорошо исполненные мелодии обладали способностью вызывать в ее воображении разные картины. Ей нравилось по утрам иногда сидеть в комнате, где играла или упражнялась мадам Ратиньоль. Одна пьеса, которую эта леди играла для миссис Понтелье, была короткая, меланхоличная минорная вещица. На самом деле у пьесы было какое-то другое название, но Эдна именовала ее «Одиночество». Когда она слышала эту музыку, перед ее мысленным взором возникала фигура человека, стоящего у пустынного утеса на берегу моря. Человек этот был обнажен. Он смотрел на улетающую вдаль птицу, и вся поза его выражала безнадежное смирение.

Другая пьеса вызывала в ее воображении изящную молодую женщину в ампирном платье, которая мелкими жеманными шажками шла по длинной аллее между высокими живыми изгородями. Слушая третью пьесу, Эдна представляла играющих детей, четвертая непременно приводила на ум степенную даму, гладящую кошку.

Как только мадемуазель Райс взяла начальные аккорды, по позвоночнику Эдны пробежала сильная дрожь. Она не в первый раз слышала, как играет настоящий музыкант. Но, возможно, впервые оказалась готова к этому, впервые ее существо было в состоянии воспринять отпечаток непреложной истины.

Эдна уже предвкушала зримые картины, которые, как она думала, проступят и вспыхнут перед ее мысленным взором.

Ожидание было тщетным. Она не увидела образов одиночества, надежды, тоски или отчаяния. Но сами эти страсти пробудились в душе, раскачивая и захлестывая ее, словно волны, которые ежедневно накатывали на великолепное тело Эдны. Женщина дрожала, она задыхалась, и слезы ослепляли ее.

Мадемуазель закончила играть, встала, отвесила церемонный, надменный поклон и удалилась, ни на миг не задержавшись, дабы выслушать выражения признательности и аплодисменты. Проходя по галерее мимо Эдны, музыкантша похлопала ее по плечу.

– Ну, понравилась вам моя музыка? – с улыбкой спросила она.

Молодая женщина, будучи не в силах ответить, лишь судорожно сжала руку пианистки. Мадемуазель Райс заметила ее волнение и даже слезы. Она снова похлопала миссис Понтелье и проговорила:

– Вы единственная, ради кого стоило играть. Другие? А!..

И, шаркая, побрела по галерее в свою комнату.

Однако насчет «других» мадемуазель Райс ошибалась. Ее игра вызвала бурю восторгов:

– Что за страсть!

– Что за артистизм!

– Я всегда говорила, что никто не играет Шопена так, как мадемуазель Райс!

– А последняя прелюдия! Bon Dieu![24] Потрясающе!

Становилось поздно, и все уже собирались расходиться. Но тут кому-то, возможно Роберу, в этот таинственный час, под этой таинственной луной явилась в голову мысль о купании.

X

Во всяком случае, предложил это Робер, и ни единого возражения не последовало. Когда он подавал пример, не находилось никого, кто не был бы готов следовать за ним. Впрочем, Робер не подал примера, он лишь указал дорогу, а сам потащился позади, рядом с влюбленными, которые всё норовили отстать и держались особняком. Молодой человек шагал между ними – то ли из вредности, то ли из озорства, он и сам хорошенько не понимал.

Понтелье и Ратиньоли шли впереди, женщины опирались на руки своих мужей. Эдна слышала у себя за спиной голос Робера и порой различала отдельные слова. Она гадала, почему он не присоединился к ним. Это было на него не похоже. В последнее время он, бывало, не показывался ей на глаза целый день, а назавтра проявлял свою преданность с удвоенным пылом, точно желая наверстать потерянные часы. В те дни, когда какой-нибудь предлог служил для того, чтобы разлучить ее с Робером, Эдна скучала по нему, как скучают по солнцу в пасмурный день, хотя, пока оно светило, его почти не замечали.

Люди небольшими группами направились к пляжу. Они болтали и смеялись, некоторые пели. В отеле Клайна играл оркестр, и сюда доносились отголоски мелодии, приглушенные расстоянием. Вокруг витал странный, редкостный аромат, в котором чувствовались запахи моря, водорослей и сырой, свежевспаханной земли, смешанные с густым благоуханием белых цветов с близлежащего поля. На море и сушу опустилась невесомая ночь. Она не принесла с собой ни тяжелой тьмы, ни теней. Мир был окутан белым светом луны, похожим на таинственный нежный сон.

Большинство вошли в воду, как в родную стихию. Море было теперь спокойно и лениво вздымало широкие волны, перетекавшие одна в другую и разбивавшиеся только у берега, образуя маленькие пенные гребни, которые сворачивались кольцами и откатывались назад, словно медлительные белые змеи.

Миссис Понтелье все лето пыталась научиться плавать. Ее инструктировали и мужчины, и женщины, а иногда даже дети. Робер почти ежедневно проводил с нею систематические занятия, но, видя тщетность своих усилий, уже был готов сдаться. В воде ее охватывал некий неуправляемый страх, если рядом не было того, кто мог в любой момент протянуть руку и поддержать ее. Но в эту ночь Эдна была похожа на шатающегося, спотыкающегося, ищущего опору малыша, который внезапно осознает свои силы и делает первые шаги – храбро и чересчур самонадеянно.

Она была готова кричать от радости. Она и закричала, когда при помощи одного-двух размашистых гребков ее тело поднялось к поверхности воды. Женщину охватило ликующее чувство, точно ей была дарована некая сила или важная способность, позволяющая контролировать работу тела и души. Переоценив свои силы, она ощутила прилив отваги и безрассудства. Ей захотелось заплыть очень далеко, туда, куда еще не уплывала ни одна женщина.

Ее неожиданное свершение вызвало изумление, похвалы и восхищение. Каждый поздравлял себя с тем, что именно его методы обучения привели к достижению желанной цели. «Как это, оказывается, просто!» – поразилась про себя Эдна.

– Какой пустяк! – сказала она вслух. – Как же я раньше не поняла, что это так легко. Подумать только, какую уйму времени я потеряла, барахтаясь, словно дитя!

Миссис Понтелье не пожелала присоединяться к группам, устраивавшим меж собой соревнования и заплывы, но, опьяненная своим недавно обретенным умением, поплыла одна. Женщина обратила лицо к морю, чтобы впитать в себя впечатление простора и одиночества, которое сообщал ее взволнованному воображению вид обширной водной глади, встречающейся и сливающейся с освещенным луной небом. Плывя, она будто устремлялась к беспредельности, чтобы затеряться в ней.

Один раз Эдна обернулась к берегу и взглянула на оставшихся там людей. Она проплыла совсем небольшое расстояние – то есть небольшое для опытного пловца. Но ее непривычному взору водное пространство позади показалось преградой, которую она никогда не сумеет преодолеть без посторонней помощи. Мгновенное виде́ние гибели поразило ее душу и на секунду ужаснуло и оглушило рассудок. Однако усилием воли она собрала дрогнувшие силы и сумела добраться до суши.

Эдна ни словом не обмолвилась о своей встрече со смертью и приступе ужаса, лишь сказала мужу:

– Я решила, что утону там одна.

– Ты заплыла не так уж далеко, дорогая, я за тобой наблюдал, – заметил он.

Эдна сразу же отправилась в купальню, переоделась в сухую одежду и была готова вернуться домой еще до того, как выйдут из воды остальные. Она собралась уходить. Все стали звать ее и кричать ей вслед. Она отмахнулась и продолжала идти, уже не обращая внимания на возобновившиеся оклики друзей, пытавшихся ее задержать.

– Порой я склоняюсь к мысли, что миссис Понтелье капризна, – заметила мадам Лебрен, которая очень развеселилась и теперь опасалась, что внезапный уход Эдны положит конец удовольствию.

– Верно, – согласился мистер Понтелье. – Иногда бывает, но не часто.

Эдна не прошла и четверти дороги до дома, как ее догнал Робер.

– Вы решили, что я испугалась? – спросила она его без тени досады.

– Нет, я понял, что вы не боитесь.

– Тогда зачем вы меня догнали? Почему не остались с ними?

– Я не подумал.

– О чем не подумали?

– Ни о чем. Какая разница?

– Я очень устала, – жалобно промолвила Эдна.

– Знаю.

– Ничего вы не знаете. Откуда вам знать? Я в жизни не была так вымотана. Но это ощущение нельзя назвать неприятным. Сегодня вечером меня захлестнула тысяча эмоций. Я не могу распознать и половины из них. Не обращайте на мои слова внимания, я просто размышляю вслух. Интересно, взволнует ли меня в будущем еще что-нибудь так, как взволновала сегодня игра мадемуазель Райс? Интересно, придет ли еще на землю такая ночь, как нынешняя? Она похожа на сон. А окружающие люди – на каких-то загадочных сверхъестественных созданий. Должно быть, рядом бродят духи.

– Несомненно, – прошептал Робер. – Разве вы не знали, что сегодня двадцать восьмое августа?

– Двадцать восьмое августа?

– Да. Каждый год двадцать восьмого августа в полночь, если светит луна (а луна должна светить обязательно), из залива выходит дух, который веками обитал на этих берегах. Этот обладающий всепроникающим взором дух выискивает какого-нибудь смертного, достойного составить ему компанию, заслуживающего того, чтобы его на несколько часов вознесли в сферы, населенные полубожественными существами. До сих пор эти поиски всегда оказывались бесплодными, и разочарованный дух снова погружался в море. Но нынче вечером он нашел миссис Понтелье. Возможно, дух уже никогда полностью не освободит ее от чар. Возможно, она уже никогда не позволит бедному недостойному смертному пребывать в тени ее божественной особы.

– Не подтрунивайте надо мной, – попросила Эдна, уязвленная кажущейся несерьезностью молодого человека.

Тот не стал оправдываться, но этот тон с едва заметной жалобной ноткой словно укорял его. Робер не мог этого объяснить. Он не мог сказать собеседнице, что проникся ее настроением и понял ее. И ничего не ответил, лишь предложил ей руку, поскольку, по собственному признанию миссис Понтелье, она была вымотана. До этого Эдна шла одна, безвольно повесив руки, позволив белым юбкам волочиться по росистой дорожке. Она взяла Робера под локоть, но не оперлась на него. Рука ее была вялой, словно мысли женщины были где-то в другом месте, словно они неслись впереди и она пыталась догнать их.

Робер помог Эдне устроиться в гамаке, подвешенном перед дверью ее комнаты между стойкой крыльца и стволом дерева.

– Вы останетесь здесь и дождетесь мистера Понтелье? – спросил он.

– Да, я останусь здесь. Спокойной ночи.

– Принести вам подушку?

– Здесь была подушка. – Женщина в темноте ощупывала гамак.

– Она, верно, испачкалась. Дети валяли ее повсюду.

– Неважно.

Отыскав подушку, Эдна подложила ее под голову и с глубоким вздохом облегчения вытянулась в гамаке. Ей не были свойственны барственность или чрезмерная изнеженность. Она не слишком любила лежать в гамаке, и когда это делала, то без кошачьей тяги к сладострастной праздности, а из стремления к благотворному покою, который, казалось, овладевал всем ее телом.

– Мне побыть с вами до прихода мистера Понтелье? – спросил Робер, усаживаясь сбоку на ступеньку и берясь за веревку для гамака, привязанную к стойке крыльца.

– Если желаете. Не раскачивайте гамак. Вы не принесете мне белую шаль, которую я оставила в Доме на подоконнике?

– Вы замерзли?

– Нет, но скоро замерзну.

– Скоро? – рассмеялся Робер. – Вам известно, который теперь час? Вы что, собираетесь остаться здесь надолго?

– Не знаю. Так вы принесете шаль?

– Конечно принесу, – ответил молодой человек, вставая.

Он направился к Дому по траве. Эдна наблюдала, как его фигура мелькает в полосах лунного света. Уже перевалило за полночь. Было очень тихо.

Когда Робер вернулся с шалью, миссис Понтелье взяла ее в руки. Накидывать шаль на плечи она не стала.

– Вы сказали, что я должен остаться до прихода мистера Понтелье?

– Я сказала: можете остаться, если желаете.

Молодой человек снова сел и свернул сигарету, которую выкурил в безмолвии. Миссис Понтелье тоже ничего не говорила. Никакие слова не могли оказаться более значительными, чем эти минуты тишины, или более насыщенными впервые пробудившейся пульсацией желания.

Когда послышались приближающиеся голоса купальщиков, Робер пожелал миссис Понтелье доброй ночи. Та не ответила. Молодой человек решил, что она уснула. И когда он ушел, Эдна опять наблюдала, как его фигура мелькает в полосах лунного света.

XI

– Что ты здесь делаешь, Эдна? – удивился муж, обнаружив ее лежащей в гамаке. – Я думал, что найду тебя уже в постели. – Он вернулся вместе с мадам Лебрен и оставил ту у Дома.

Жена не ответила.

– Ты спишь? – спросил мистер Понтелье, наклоняясь поближе, чтобы рассмотреть ее.

– Нет. – Когда Эдна взглянула на него, глаза ее ярко и напряженно блистали, ничуть не подернутые сонной пеленой.

– Тебе известно, что уже второй час? Идем! – Мистер Понтелье поднялся на крыльцо и вошел в комнату. – Эдна! – позвал он изнутри несколько минут спустя.

– Не жди меня, – отозвалась женщина.

Мистер Понтелье высунул голову в дверь.

– Ты там простудишься, – раздраженно проворчал он. – Что за блажь? Почему ты не заходишь?

– Здесь не холодно, и у меня есть шаль.

– Тебя сожрут москиты.

– Здесь нет москитов.

Миссис Понтелье слышала, как муж ходит по комнате; каждый звук свидетельствовал о его нетерпении и досаде. В другое время она явилась бы по его требованию. Эдна по привычке подчинилась бы его желанию – не из податливости или покорности его повелениям, а так же бездумно, как мы ходим, двигаемся, сидим, стоим, следуем по ежедневной жизненной колее, доставшейся нам в удел.

– Эдна, дорогая, ты скоро? – снова осведомился Леонс, на сей раз ласково, с просительной ноткой.

– Нет, я собираюсь остаться здесь.

– Это больше чем блажь! – взорвался он. – Я не могу позволить тебе остаться там на всю ночь. Ты должна немедленно вернуться в дом!

Извиваясь всем телом, женщина поудобнее устроилась в гамаке. Она ощутила, как в ней воспламенилась ее воля, упорная и строптивая. В этот момент Эдна могла лишь артачиться и сопротивляться. Она спросила себя, говорил ли с ней муж подобным образом раньше и слушалась ли она его приказов. Разумеется, слушалась, она это помнила. Но не могла понять, зачем или как должна была подчиняться.

– Леонс, ложись спать, – проговорила Эдна. – Я намерена остаться здесь. В дом я идти не хочу и не собираюсь. Не говори со мной больше так, я не стану тебе отвечать.

Мистер Понтелье, уже переодевшийся ко сну, накинул поверх какую-то одежду. Затем, открыв бутылку вина, небольшой отборный запас которого хранил в своем личном буфете, осушил бокал и, выйдя на галерею, предложил вино жене. Та отказалась. Мужчина придвинул к себе кресло-качалку, уселся в него, закинув ноги в шлепанцах на перила, и стал дымить сигарой. Он выкурил две сигары, после чего ушел в дом и выпил еще один бокал вина. Миссис Понтелье вторично отказалась от предложенного бокала. Мистер Понтелье снова сел, закинув ноги на перила, и через подобающие промежутки времени выкурил еще несколько сигар.

Эдна начала ощущать себя как человек, который постепенно пробуждается ото сна, сладостного, фантастического, несбыточного сна, чтобы снова столкнуться с угнетающей душу реальностью. Ее одолевала физическая потребность во сне. Состояние экстаза, поддерживавшее и поднимавшее ее дух, покинуло ее, сделав беспомощной и покорной той обстановке, которая над ней довлела.

Наступил самый тихий час ночи, предрассветный, когда мир будто затаивает дыхание. Луна висела низко и превратилась в спящем небе из серебряной в медную. Больше не ухала старая сова. Склонив кроны, перестали стонать черные дубы.

Эдна, одеревеневшая от долгого неподвижного лежания в гамаке, встала. Неверным шагом взошла на крыльцо, бессильно ухватившись за стойку перил, прежде чем войти в дом.

– Ты идешь, Леонс? – спросила она, обернувшись к мужу.

– Да, дорогая, – ответил тот, провожая взглядом облачко дыма. – Только докурю сигару.

XII

Она проспала всего несколько часов. Это были беспокойные, лихорадочные часы, растревоженные неясными снами, которые ускользали от нее, оставляя в полупробужденном сознании лишь ощущение чего-то недостижимого. Эдна встала и оделась в прохладе раннего утра. Бодрящий воздух несколько успокоил ее чувства. Однако для восстановления сил и помощи она не обратилась ни к внешним, ни к внутренним источникам. Женщина слепо следовала двигавшему ею побуждению, точно целиком отдалась в чужие руки и сняла со своей души всякую ответственность.

Большинство людей в этот ранний час все еще спали в своих постелях. На ногах были лишь несколько человек, собиравшихся на Шеньер к мессе. Влюбленные, сговорившиеся накануне вечером, уже направлялись к пристани. За ними на небольшом расстоянии следовала дама в черном с воскресным молитвенником в бархатном переплете с золотыми застежками и воскресными серебряными четками. Поднялся и старый месье Фариваль, почти согласный заниматься всем, чем придется. Он надел большую соломенную шляпу и, взяв с подставки в холле зонтик, последовал за дамой в черном, ни разу ее не обогнав.

Маленькая негритянская девочка, что приводила в движение швейную машинку мадам Лебрен, рассеянно и медлительно мела галереи. Эдна послала ее в Дом разбудить Робера.

– Передай ему, что я собираюсь на Шеньер. Лодка готова. Скажи, чтобы поторопился.

Вскоре Робер присоединился к миссис Понтелье. Раньше она никогда не посылала за ним. Никогда о нем не спрашивала. И, кажется, никогда в нем не нуждалась. Эдна как будто не осознавала, что совершает нечто необычное, вызывая его к себе. Робер, по-видимому, также не усмотрел в этом ничего из ряда вон выходящего. Но при виде миссис Понтелье лицо его озарилось тихим светом.

Они вместе отправились на кухню пить кофе. Ожидать сколько-нибудь изысканного обслуживания за недостатком времени не приходилось. Молодые люди стали у окна, и повар подал им кофе и булочки, которыми они подкрепились прямо у подоконника. Эдна сказала, что было вкусно.

Она не позаботилась заранее ни о кофе, ни о чем-либо другом. Робер поведал ей, что часто замечал: ей недостает предусмотрительности.

– Разве мне недостало предусмотрительности подумать о поездке на Шеньер и разбудить вас? – рассмеялась она. – «Разве я один должен обо всем думать?» – говорит Леонс, когда он в дурном настроении. Я его не виню. Он никогда не бывал бы в дурном настроении, если бы не я.

Они пошли коротким путем по песку. Издали виднелась забавная процессия, направлявшаяся к пристани: влюбленные, которые брели плечом к плечу; дама в черном, неуклонно следовавшая за ними; шаг за шагом отстававший старый месье Фариваль и завершавшая шествие босоногая девушка-испанка с красным платком на голове и корзинкой на локте.

Робер знал эту девушку и немного поболтал с ней в лодке. Никто из присутствующих не понял, о чем они говорили. Звали ее Марьекита. У нее было круглое лукавое пикантное личико и красивые черные глаза. Маленькие кисти она сложила на ручке корзинки. Ступни у нее были широкие и грубые. Она не пыталась их прятать. Эдна взглянула на них и заметила между коричневыми пальцами песок и ил.

Бодле ворчал из-за присутствия Марьекиты, якобы занимавшей слишком много места. На самом деле его раздражало присутствие старого месье Фариваля, который воображал, будто как моряк из них двоих он лучше. Однако Бодле не хотел придираться к такому старику, как месье Фариваль, поэтому придирался к Марьеките. Обращаясь к Роберу, девушка вела себя заискивающе. А в следующий момент становилась развязной, вертела головой, строила Роберу глазки и корчила рожи Бодле.

Влюбленные держались в стороне. Они ничего не видели и не слышали. Дама в черном уже в третий раз перебирала четки. Старый месье Фариваль без умолку рассуждал о том, что́ известно об управлении лодкой ему и неизвестно Бодле.

Эдне все это было по душе. Она прошлась взглядом по Марьеките, от безобразных коричневых пальцев на ногах до красивых черных глаз и обратно.

– Почему она так на меня смотрит? – спросила девушка у Робера.

– Может, считает тебя красоткой. Спросить у нее?

– Нет. Она ваша зазноба?

– Она замужняя дама, и у нее двое детей.

– О, ну и что! Франсиско сбежал с женой Сильвано, у которой четверо детей. Они забрали все его деньги, одного из детей и украли его лодку.

– Замолчи!

– Она что, понимает?

– Да тише же!

– А те двое, что льнут друг к другу, женаты?

– Конечно нет, – рассмеялся Робер.

– Конечно нет, – повторила Марьекита с серьезным утвердительным кивком.

Солнце было уже высоко и начинало припекать. Эдне казалось, что порывистый бриз наполняет палящим зноем поры на ее лице и руках. Робер держал над ней свой зонтик. Когда пошли лагом, паруса туго натянулись: их переполнял ветер. Старый месье Фариваль, глядя на паруса, над чем-то саркастически посмеивался, а Бодле себе под нос честил старика на чем свет стоит.

Плывя через залив на Шеньер-Каминаду, Эдна чувствовала себя так, словно ее сорвало с некоего прочного якоря, у которого прошлой ночью, когда рядом бродил таинственный дух, ослабла и лопнула цепь, и теперь она вольна ставить паруса и плыть куда заблагорассудится. Робер без умолку болтал с нею, он больше не замечал Марьекиту. В бамбуковой корзинке у девушки лежали креветки. Они были покрыты испанским мхом[25]. Марьекита с раздражением примяла мох и сердито пробормотала что-то себе под нос.

– Поедем завтра на Гранд-Терр?[26] – шепотом спросил Робер у Эдны.

– Что мы будем там делать?

– Поднимемся на холм к старому форту, будем смотреть на вертких золотых змеек и наблюдать за греющимися на солнце ящерицами.

Эдна устремила взгляд в сторону Гранд-Терра и подумала, что хотела бы побыть там наедине с Робером. Вместе с ним сидеть на солнце, слушать рев океана и следить за ящерицами, снующими среди руин старого форта.

– А через день или два можно сплавать в Байю-Брюлов, – продолжал молодой человек.

– Что будем делать там?

– Что угодно… Бросать рыбам наживку.

– Нет, вернемся на Гранд-Терр. Оставьте рыбу в покое.

– Поедем, куда пожелаете, – кивнул Робер. – Я попрошу Тони прийти и помочь мне залатать и оснастить мою лодку. Нам не понадобится ни Бодле, ни кто-то еще. Не побоитесь пиро́ги?

– О нет.

– Тогда я покатаю вас как-нибудь вечером, при луне, в пиро́ге. Быть может, ваш Дух залива шепнет вам, на каком из этих островов спрятаны сокровища, и даже укажет точное место.

– И мы в одночасье станем богачами! – засмеялась Эдна. – Я бы отдала все это пиратское золото и все сокровища, которые мы откопаем, вам. Думаю, вы знаете, как их потратить. Пиратское золото – не та вещь, которую можно отложить про запас или употребить с пользой. Его можно только транжирить и пускать по ветру, любуясь тем, как улетают золотые крупицы.

– Мы поделили бы сокровища и промотали их вместе, – сказал Робер, и лицо его зарделось.

Вся компания поднялась к прелестной маленькой готической церкви Лурдской Богоматери, чьи коричнево-желтые стены искрились в солнечных лучах. Лишь Бодле остался возиться с лодкой да Марьекита ушла со своей корзинкой креветок, метнув на Робера недовольно-укоризненный, как у ребенка, взгляд.

XIII

На церковной службе Эдну охватили чувство подавленности и оцепенение. У нее начала болеть голова, и огни на алтаре закачались перед глазами.

В другое время она, возможно, сделала бы усилие и взяла себя в руки, но ныне ее единственной мыслью было вырваться из удушливой атмосферы церкви и очутиться на свежем воздухе. Она поднялась и, пробормотав извинения, перешагнула через ноги Робера. Старый месье Фариваль встрепенулся, охваченный любопытством, привстал, но, увидев, что Робер последовал за миссис Понтелье, снова опустился на место. Взволнованным шепотом он задал вопрос даме в черном, но женщина, не отрывавшая глаз от страниц своего бархатного молитвенника, его не заметила и не ответила.

– У меня закружилась голова, и меня почти сморило, – пожаловалась Эдна, бессознательно поднося руки к голове и сдвигая назад соломенную шляпу. – Я уже не могла присутствовать на службе.

Они стояли на улице в тени церкви. Робер был сама заботливость.

– Было глупо вообще думать о том, чтобы сюда ехать, тем более оставаться. Идемте к мадам Антуан, там вы сможете отдохнуть. – Он взял Эдну за руку и повел прочь, беспокойно и неотрывно глядя ей в лицо.

Как тихо было вокруг, лишь голос моря шелестел за тростниками, росшими в соленых водах. Среди апельсиновых деревьев мирно расположилась длинная вереница маленьких, серых, потрепанных штормами домишек. Наверное, на этом плоском, сонном островке всегда воскресенье, думала Эдна.

Они остановились и, перегнувшись через забор из леса-плавника, попросили воды. Юноша, акадиец[27] с нежным лицом, черпал ведром воду из цистерны, представлявшей собой не что иное, как врытый в землю ржавый буй с отверстием с одной стороны. Вода, которую юноша подал им в жестяном ведерке, не была холодной, но остудила разгоряченное лицо Эдны и хоть немного освежила ее.

Домик мадам Антуан находился в дальнем конце деревни. Она приветствовала их со всем местным гостеприимством, словно открыла дверь, чтобы впустить солнечный свет. Это была тучная женщина с тяжелой, неуклюжей походкой. Она не говорила по-английски, но когда Робер дал ей понять, что сопровождающей его даме нехорошо и она желает отдохнуть, мадам Антуан приложила все усилия, чтобы Эдна чувствовала себя как дома и свободно располагала хозяйкой.

В доме было безукоризненно чисто, а большая белоснежная кровать с балдахином так и манила к себе. Она помещалась в маленькой боковой комнате, окна которой выходили на узкую травянистую лужайку, доходившую до навеса, где килем вверх лежала сломанная лодка.

Мадам Антуан к мессе не ходила. Ее сын Тони пошел в церковь, но она предполагала, что он скоро вернется, и пригласила Робера сесть и подождать его. Однако тот вышел, уселся за дверью и закурил. В просторной передней комнате мадам Антуан занималась приготовлением обеда. Она отваривала в огромном камине кефаль над красными углями.

Эдна, оставшись в маленькой боковой спальне одна, сняла с себя бо́льшую часть одежды. Затем вымыла в стоявшем между окнами тазу лицо, шею и руки. Сбросила туфли и чулки и растянулась в самом центре высокой белой постели. Какой роскошью показался отдых на этой чужой старомодной кровати с приятным деревенским ароматом лавра, исходившим от простыней и матраса! Эдна потянулась, расправляя сильные члены, которые слегка ныли. Несколько раз пропустила пальцы сквозь распущенные волосы. Подняла перед собой округлые руки, осмотрела их и растерла сперва одну, потом другую, внимательно разглядывая красивую, упругую поверхность своей плоти, будто впервые видела ее. Потом непринужденно сцепила руки над головой и в этой позе начала погружаться в сон.

Сначала Эдна лишь дремала, сонно прислушиваясь к происходящему вокруг. До нее доносилась тяжелая, шаркающая поступь мадам Антуан, расхаживавшей туда-сюда по посыпанному песком полу. Под окнами квохтали куры, выискивая в траве крупинки гравия. Затем послышались голоса Робера и Тони, беседовавших под навесом. Эдна не шевелилась. Застыли даже оцепеневшие грузные веки на сонных глазах. Голоса всё звучали: протяжный акадийский говор Тони и быстрая, мягкая, плавная французская речь Робера. Эдна не слишком хорошо понимала по-французски, если только не обращались к ней напрямую, и голоса молодых людей сливались с другими дремотными, приглушенными звуками, убаюкивая ее.

Она проснулась с убеждением, что спала долго и крепко. Голоса под навесом затихли. Из соседней комнаты больше не слышались шаги мадам Антуан. Даже куры ушли копаться в земле и квохтать куда-то в другое место. Кровать была накрыта москитной сеткой, которую, войдя, опустила старая хозяйка, пока миссис Понтелье спала. Эдна неторопливо встала с постели и, заглянув в щель между занавесями на окне, по косым солнечным лучам поняла, что день уже клонится к вечеру. Робер по-прежнему сидел под навесом, в тени, прислонившись к покосившемуся килю перевернутой лодки. Он читал книгу. Тони рядом уже не было. Эдна задалась вопросом, куда подевалась остальная компания. Умываясь над маленьким тазом, стоявшим между окнами, она бросила два-три взгляда на Робера.

Мадам Антуан положила на стул несколько груботканых чистых полотенец и поставила рядом коробочку poudre de riz[28]. Эдна слегка припудрила нос и щеки, внимательно рассматривая себя в маленьком кривом зеркальце, висевшем на стене над тазом. Глаза у нее были ясные и совсем не сонные, лицо разрумянилось.

Завершив туалет, Эдна вышла в соседнюю комнату. Она была ужасно голодна. Там никого не оказалось. Однако стоявший у стены стол была застелен скатертью и накрыт на одну персону. Рядом с тарелкой лежала коричневая буханка с хрустящей корочкой и стояла бутылка вина. Эдна крепкими белыми зубами откусила прямо от буханки. Налила в бокал немного вина и залпом осушила его. Затем тихонько выскользнула за дверь и, сорвав с низко свисающей ветки апельсин, кинула им в Робера, не знавшего, что она проснулась и встала.

Все его лицо озарилось, когда он увидел ее и подошел к ней под апельсиновое дерево.

– Сколько лет я спала? – спросила Эдна. – Кажется, остров совершенно изменился. Должно быть, уже народилась новая раса, как пережитки прошлого остались только мы с вами. Сколько веков назад умерли мадам Антуан и Тони? И когда исчезли с лица земли наши люди с Гранд-Айла?

Робер фамильярно поправил оборку у нее на плече.

– Вы проспали ровно сто лет, – ответил он. – Меня оставили здесь охранять ваш сон, и вот уже сотню лет я сижу под навесом и читаю книгу. Единственное зло, которого я не сумел предотвратить, – это засохшая жареная птица.

– Даже если она превратилась в камень, я все равно ее съем, – заверила Эдна, заходя с ним в дом. – Но в самом деле, куда делись месье Фариваль и остальные?

– Уехали несколько часов назад. Когда они обнаружили, что вы спите, то решили вас не будить. В любом случае я бы этого им не позволил. Для чего я здесь?

– Интересно, будет ли Леонс волноваться? – вслух подумала женщина, усаживаясь за стол.

– Конечно нет. Он же знает, что вы со мной, – ответил Робер, возясь с кастрюльками и накрытыми крышками блюдами, которые оставили стоять на очаге.

– Где мадам Антуан и ее сын? – спросила Эдна.

– Ушли к вечерне и, кажется, навестить каких-то друзей. Когда вы будете готовы отправиться в дорогу, я доставлю вас обратно на лодке Тони.

Робер помешивал тлеющие угольки до тех пор, пока жареная курица снова не начала шипеть. Он подал Эдне щедрое угощение, сварил кофе и выпил его вместе с ней. Мадам Антуан кроме кефали почти ничего не приготовила, но, пока Эдна спала, Робер разжился на острове и другой провизией. Он, как ребенок, радовался ее аппетиту и тому удовольствию, с каким она ела раздобытую им пищу.

– Уедем прямо сейчас? – спросила миссис Понтелье, осушив бокал и сметая в кучку хлебные крошки.

– Солнце еще не настолько низко, как будет через два часа, – ответил Робер.

– Через два часа солнце зайдет.

– Ну и пусть себе заходит, эка важность!

Они довольно долго дожидались под апельсиновыми деревьями, пока не вернулась тяжело отдувавшаяся и переваливавшаяся с ноги на ногу мадам Антуан с тысячей извинений за свое отсутствие. Тони вернуться не отважился. Он был робок и по собственной воле не посмел бы предстать ни перед одной женщиной, не считая своей матери.

Было очень приятно сидеть под апельсиновыми деревьями, пока солнце опускалось все ниже и ниже, окрашивая небо на западе в пламенеющие медные и золотые тона. Тени становились все длиннее и ползли по траве, точно бесшумные фантастические чудовища.

Эдна и Робер сидели на земле – то есть он лежал на земле рядом с ней, время от времени теребя подол ее муслинового платья. Мадам Антуан опустилась тучным телом, широким и приземистым, на скамью у двери. Она болтала весь вечер и настроилась на сказительский лад. И каких только историй у нее не было! Она покидала Шеньер-Каминаду всего дважды, и то на весьма короткий срок. Всю свою жизнь мадам Антуан, переваливаясь с ноги на ногу, бродила по острову, собирая легенды о баратарийцах[29] и о море. Наступил вечер, озаренный луной. Эдна так и слышала шепот мертвецов и приглушенный звон золота.

Когда они с Робером сели в лодку Тони, оснащенную красным треугольным парусом, во мраке и среди тростников реяли туманные призрачные фигуры, а по воде скользили фантомные корабли, спешащие в укрытие.

XIV

Передавая младшего сын Понтелье, Этьена, матери, мадам Ратиньоль объяснила, что тот вел себя очень плохо. Он не пожелал ложиться и устроил сцену, после чего она взяла на себя попечение о нем и успокоила его как могла. Рауль был в постели и уже два часа как спал.

Малыш Этьен был одет в длинную белую ночную рубашку, которая беспрестанно путалась у него в ногах, пока мадам Ратиньоль вела его за руку. Пухлым кулачком он тер осоловевшие от сонливости и дурного настроения глаза. Эдна взяла его на руки и, усевшись в качалку, стала приголубливать и ласкать, называя разными нежными именами и баюкая.

Было не больше девяти часов вечера. Никто, кроме детей, еще не ложился.

Леонс, по словам мадам Ратиньоль, поначалу очень волновался и хотел немедленно отправиться на Шеньер. Но месье Фариваль заверил его, что миссис Понтелье всего лишь сморили сон и усталость, что Тони позднее доставит ее обратно целой и невредимой, и в конце концов Леонса отговорили пересекать залив. Он ушел к Клайну, разыскивая какого-то хлопкового комиссионера, с которым хотел переговорить по поводу ценных бумаг, векселей, акций, облигаций или чего-то подобного, мадам Ратиньоль в точности не помнила. Сказал, что надолго не задержится. Сама она страдала от жары и вялости, сообщила Адель. С собой у нее имелись бутылочка с нюхательной солью и большой веер. Она не согласилась побыть с Эдной, ведь месье Ратиньоль был один, а больше всего на свете он ненавидел оставаться в одиночестве.

Когда Этьен заснул, Эдна осторожно отнесла его в заднюю комнату, Робер тоже вошел туда вслед за ней и поднял москитную сетку, чтобы ей было проще уложить ребенка в кроватку. Квартеронка куда-то запропастилась. Когда они вышли из коттеджа, Робер пожелал Эдне доброй ночи.

– Вы знаете, что мы провели весь этот долгий день вместе, Робер, – с самого утра? – спросила женщина перед тем, как попрощаться.

– Весь за исключением тех ста лет, когда вы спали. Спокойной ночи. – Робер пожал ей руку и пошел прочь, в сторону пляжа.

Он не присоединился ни к кому из гуляющих, но направился к заливу в одиночку.

Эдна осталась снаружи, ожидая возвращения мужа. У нее не было желания ложиться спать. Не хотелось ей и идти к Ратиньолям или присоединяться к мадам Лебрен и компании беседовавших перед Домом людей, чьи оживленные голоса доносились до нее. Она задумалась о своем нынешнем пребывании на Гранд-Айле и попыталась разобраться, чем это лето отличается от всех остальных, что были в ее жизни. Но лишь осознавала, что сама она, ее нынешнее «я» чем-то разнится с «я» прежним. О том, что теперь она смотрит на все другими глазами и привыкает к своему новому состоянию, расцвечивающему и изменяющему окружающую обстановку, Эдна еще не догадывалась.

Она задавалась вопросом, почему Робер удалился, оставив ее одну. Ей не приходило в голову, что молодой человек мог устать оттого, что провел весь этот долгий день с ней. Сама же она не устала, и ей казалось, что он тоже не утомился. Ей было жаль, что Робер ушел. Было бы гораздо естественнее, если бы он остался, ведь у него не было абсолютно никакой необходимости покидать ее.

Ожидая мужа, Эдна тихонько напевала песенку, которую пел Робер, когда они пересекали залив. Она начиналась словами «Ah! si tu savais»[30], и каждый куплет заканчивался все тем же «si tu savais».

Исполнение Робера не было претенциозным. Он был музыкален и не фальшивил. Эдну неотступно преследовали его голос, мотивы, весь напев.

XV

Однажды вечером, когда Эдна, по своему обыкновению немного опоздав, вошла в столовую, там, судя по всему, завязался необычайно оживленный разговор. Говорили сразу несколько человек, и надо всеми, даже над голосом мадам Лебрен, возвышался голос Виктора. Эдна поздно вернулась с купания, одевалась в некоторой спешке, и лицо у нее раскраснелось. Ее головка над изящным белым платьем напоминала пышный, редкостный цветок. Она заняла свое место за столом между старым месье Фаривалем и мадам Ратиньоль.

Когда миссис Понтелье села и уже собиралась приступить к супу, который подали, едва она появилась в зале, несколько человек одновременно сообщили ей, что Робер Лебрен уезжает в Мексику. Эдна отложила ложку и растерянно огляделась по сторонам. Робер был с нею все утро, читал ей, но даже словом не обмолвился ни о какой Мексике. Днем она его не видела, но слышала, как кто-то упомянул, что Робер в Доме, наверху у матери. Она и в голову это не взяла, хотя позднее удивилась, что молодой человек не присоединился к ней, когда она отправилась на пляж.

Эдна посмотрела на Робера, который занимал место рядом с мадам Лебрен, восседавшей во главе стола. Лицо молодой женщины являло собой олицетворение недоумения, которое она и не думала скрывать. Отвечая на ее взгляд, Робер под прикрытием улыбки поднял брови. Вид у него был сконфуженный и напряженный.

– Когда он уезжает? – спросила Эдна у окружающих, точно Робера тут не было и он не мог ответить сам.

– Сегодня вечером! Прямо сегодня! Представляете? Что на него нашло! – одновременно понеслось со всех сторон по-французски и по-английски.

– Немыслимо! – воскликнула Эдна. – Разве может человек в любой момент податься с Гранд-Айла в Мексику, так же как отправляется к Клайну, на пристань или на пляж?

– Я постоянно говорил, что собираюсь в Мексику. Я твердил это годами! – возразил Робер возбужденным и недовольным тоном, с видом человека, который отмахивается от гнуса.

Мадам Лебрен постучала по столу черенком ножа.

– Пожалуйста, позвольте Роберу объяснить, почему он уезжает и отчего именно сегодня, – громогласно провозгласила она. – Вообще эта столовая, когда все говорят одновременно, с каждым днем все больше похожа на бедлам. Порой – да простит меня Господь – мне положительно хочется, чтобы Виктор лишился дара речи.

Виктор саркастически рассмеялся и поблагодарил мать за ее праведное желание, в котором он, однако, не усмотрел никакой пользы для окружающих, разве что оно могло предоставить более широкие возможности и свободу высказывания ей самой.

Месье Фариваль считал, что Виктора в ранней юности следовало увезти в открытый океан и утопить. Виктор заявил, что куда логичнее было бы расправляться подобным образом с несносными стариками, от которых нет никакого спасу. Мадам Лебрен стала понемногу впадать в истерику, а Робер обругал брата не самыми лестными словами.

– Объяснять мне, в сущности, абсолютно нечего, мама, – отрезал он.

Но тем не менее объяснил – глядя в основном на Эдну, – что может встретиться с тем джентльменом, к которому намеревался присоединиться в Веракрусе, только сев на такой-то пароход, который отплывет из Нового Орлеана в определенный день; что Бодле этим вечером отбудет на своем люгере с грузом овощей, а значит, у него, Робера, есть возможность вовремя добраться до города и сесть на судно.

– Но когда вы все это задумали? – спросил месье Фариваль.

– Сегодня днем, – ответил Робер с оттенком раздражения.

– В котором именно часу? – допытывался старый джентльмен с придирчивым упорством, словно проводил в суде перекрестный допрос преступника.

– В четыре часа пополудни, месье Фариваль, – ответил Робер резко и с надменным видом, напомнив Эдне некоего господина на подмостках.

Она заставила себя съесть бо́льшую часть супа и теперь ковыряла слоистые кусочки рыбы в court bouillon[31] вилкой.

Влюбленные, воспользовавшись общим разговором о Мексике, шепотом обсуждали вещи, которые, как они справедливо полагали, никому, кроме них, не интересны. Дама в черном однажды получила из Мексики пару четок тонкой работы, к которым прилагалась особая индульгенция, но она так и не смогла узнать, действует ли эта индульгенция вне мексиканских границ. Отец Фошель из кафедрального собора попытался это объяснить, но, к сожалению, не преуспел. Дама умоляла Робера поинтересоваться данным вопросом и по возможности уточнить, имеет ли она право на индульгенцию, приложенную к поразительно изящным мексиканским четкам.

Мадам Ратиньоль выразила надежду, что Робер будет проявлять крайнюю осторожность в общении с мексиканцами, которые, по ее мнению, являются коварным народом, беспринципным и мстительным. Адель вовсе не считала, что, осуждая разом целую нацию, выказывает по отношению к ней несправедливость. Лично она была знакома всего с одним мексиканцем, который готовил и продавал превосходные тамале[32] и которому она безоговорочно доверяла, настолько угодлив он был. Но настал день, и его арестовали за то, что он зарезал свою жену. Мадам Ратиньоль так и не узнала, повесили его или нет.

Виктор развеселился и попытался рассказать анекдот о мексиканской девице, которая одну зиму подавала шоколад в ресторане на Дофин-стрит. Его никто не слушал, кроме старого месье Фариваля, у которого эта забавная история вызвала неудержимый приступ смеха.

Эдна подумала, не сошли ли они все с ума, если так разговорились и расшумелись по этому поводу. Самой ей было совершенно нечего сказать о Мексике и мексиканцах.

– В котором часу вы уезжаете? – спросила она у Робера.

– В десять, – ответил тот. – Бодле хочет дождаться луны.

– У вас уже все собрано?

– Да. Я возьму только саквояж, а чемодан уложу в городе.

Молодой человек отвернулся, чтобы ответить на какой-то вопрос, заданный ему матерью, и Эдна, допив черный кофе, вышла из-за стола.

Она отправилась прямо к себе. В маленьком коттедже после улицы казалось тесно и душно. Но ей было все равно, у нее нашлась сотня разных дел, требовавших ее внимания. Эдна начала прибираться на туалетном столике, ворча на неряшливость квартеронки, укладывавшей детей спать в соседней комнате. Собрала одежду, висевшую на спинках стульев, и убрала каждую вещь на место – в шкаф или ящик комода. Переоделась, сменив платье на более удобный и просторный капот. Привела в порядок волосы, с необычайной энергией причесав их расческой и щеткой. Затем пошла к сыновьям и помогла квартеронке уложить их.

Мальчики дурачились и болтали – они готовы были делать что угодно, лишь бы не спать. Эдна отослала квартеронку ужинать, разрешив ей не возвращаться. Потом села и рассказала детям сказку. Вместо того чтобы успокоить, это только взбудоражило их и прогнало сон. Эдна оставила сыновей, жарко споривших о том, чем кончится сказка, которую мать обещала закончить следующим вечером.

Вошла чернокожая девочка и сообщила: мадам Лебрен просит, чтобы миссис Понтелье пришла и посидела с ними в Доме до отъезда мистера Робера. Эдна ответила, что уже разделась и не очень хорошо себя чувствует, но, возможно, заглянет в Дом позже. Она опять начала одеваться и уже успела снять пеньюар, но, еще раз передумав, снова надела его, вышла на улицу и села у двери. Разгоряченная и недовольная, женщина некоторое время энергично обмахивалась веером. Явилась мадам Ратиньоль, чтобы узнать, в чем дело.

– Меня, должно быть, вывел из равновесия весь этот шум и гам за столом, – ответила Эдна. – А кроме того, я терпеть не могу потрясений и сюрпризов. Сама мысль о том, что Робер уезжает с такой смехотворной поспешностью и театральностью, неприятна. Точно это вопрос жизни и смерти! Он пробыл со мной все утро, но ни словечка об этом не проронил.

– Да, – согласилась мадам Ратиньоль. – По-моему, он оказал всем нам – особенно вам – весьма мало внимания. В остальных подобное меня не удивило бы; эти Лебрены склонны к геройству. Но от Робера, надо заметить, я такого не ожидала. Так вы не пойдете? Бросьте, голубушка, это будет не по-дружески.

– Нет, – с некоторой угрюмостью возразила Эдна. – Мне лень снова одеваться, да и не хочется.

– Вам и не нужно одеваться. У вас вполне приличный вид, наденьте только пояс. Взгляните на меня!

– Нет, – заупрямилась Эдна, – но вы идите. Мадам Лебрен может обидеться, если мы обе не придем.

Мадам Ратиньоль поцеловала на прощание Эдну и ушла. По правде говоря, ей очень хотелось поучаствовать в до сих пор продолжавшейся оживленной общей беседе о Мексике и мексиканцах.

Чуть позже подошел Робер с саквояжем в руках.

– Вы плохо себя чувствуете? – спросил он.

– О нет, вполне сносно. Вы уезжаете прямо сейчас?

Молодой человек зажег спичку и взглянул на часы.

– Через двадцать минут, – сообщил он.

После резкой короткой вспышки пламени тьма некоторое время казалась еще гуще. Робер сел на скамеечку, оставленную на крыльце детьми.

– Возьмите стул, – предложила Эдна.

– Сойдет и это. – Он надел шляпу, потом снова нервно снял ее и, вытерев лицо носовым платком, посетовал на жару.

– Возьмите, – сказала Эдна, протягивая ему веер.

– О нет! Благодарю. Это ни к чему. Вы на время останетесь без веера, и вам станет еще хуже.

– Мужчины вечно говорят подобные нелепости. Я не встречала никого, кто сказал бы про веер что-нибудь иное. Надолго вы уезжаете?

– Возможно, навсегда. Не знаю. Это зависит от очень многих обстоятельств.

– А если не навсегда, то на какое время?

– Не знаю.

– Мне это кажется совершенно глупым и неуместным. Я недовольна. Не могу понять, по каким причинам вы напустили на себя таинственность и утром не обмолвились об отъезде ни словом.

Робер хранил молчание, не предпринимая попыток защитить себя. И лишь после паузы заметил:

– Не расставайтесь со мной в дурном настроении. Не помню, чтобы раньше я вас раздражал.

– Я и не хочу расставаться с вами в дурном настроении, – поморщилась Эдна. – Но как вы не понимаете? Я привыкла видеть вас, привыкла, что вы все время рядом, и ваш поступок кажется мне недружеским, более того – бесчувственным. Вы даже не оправдываетесь. А ведь я рассчитывала на ваше общество, думала о том, как приятно будет увидеть вас в городе грядущей зимой.

– Я тоже, – вырвалось у него. – Возможно, это… – Робер внезапно встал и протянул ей руку. – Прощайте, дорогая миссис Понтелье, прощайте. Не забы… Надеюсь, вы меня не забудете.

Эдна вцепилась в протянутую руку, будто пытаясь удержать его.

– Напишете мне, как доберетесь, хорошо, Робер? – попросила она.

– Напишу. Благодарю вас. Прощайте.

Как это было не похоже на Робера! На подобную просьбу хороший знакомый откликнулся бы чем-то более сердечным, чем «Напишу. Благодарю вас. Прощайте».

Очевидно, молодой человек уже простился с людьми в Доме, поскольку, спустившись с крыльца, он сразу же направился к Бодле, который стоял с веслом на плече, ожидая его. Они ушли в темноту. Эдна слышала только голос Бодле. Робер, по-видимому, даже не поздоровался со своим спутником.

Молодая женщина судорожно кусала носовой платок, стараясь сдержаться и даже от самой себя скрыть, как скрыла бы от других, обуревавшее, нет, терзавшее ее чувство. Глаза ее были полны слез.

Она впервые распознала симптомы зарождающейся влюбленности, которые ощущала еще в детстве, затем в отрочестве и в ранней молодости.

Реальность, остроту прозрения не ослабил ни единый намек или указание на превратности. Прошлое Эдны ничего не значило. Оно не преподало ей урока, к которому она была готова прислушаться. Будущее же было тайной, в которую она никогда не пыталась проникнуть. Важно было одно лишь настоящее. Оно было с нею и мучило ее, как и тогда, горькой убежденностью: она утратила то, чем владела, ей отказано в том, чего требует ее страстное, недавно пробудившееся естество.

XVI

– Вы очень скучаете по своему другу? – спросила мадемуазель Райс однажды утром, неслышно подойдя сзади к миссис Понтелье, только что вышедшей из своего коттеджа и направлявшейся на пляж.

С тех пор как Эдна наконец овладела искусством плавания, бо́льшую часть дня она проводила в воде. Поскольку пребывание на Гранд-Айле подходило к концу, молодая женщина ощущала, что не сможет уделять слишком много времени развлечению, которое одно доставляло ей по-настоящему приятные мгновения. Когда мадемуазель Райс приблизилась, тронула ее за плечо и заговорила с нею, она, казалось, подхватила ту мысль, которая постоянно крутилась в голове у Эдны; точнее, то чувство, которое постоянно владело ею.

Отъезд Робера почему-то отнял у всего на свете яркость, краски, смысл. Окружающая обстановка ничуть не изменилась, но все существование Эдны потускнело, словно выцветшая одежда, которую уже не стоит надевать. Она искала Робера повсюду, в других людях, которых наводила на разговоры о нем. По утрам поднималась в комнату мадам Лебрен, не обращая внимания на стук старой швейной машинки. Устраивалась там и время от времени подавала реплики, совсем как Робер. Разглядывала комнату, задерживаясь на висевших на стене картинах и фотографиях. Нашла в одном из углов старый семейный альбом, который изучала с живейшим интересом, обращаясь к мадам Лебрен за разъяснениями относительно множества фигур и лиц, обнаруженных на его страницах.

Там был и снимок молодой мадам Лебрен, державшей на коленях крошку Робера – круглолицего младенца с кулачком во рту. Одни только глаза малютки выдавали в нем будущего мужчину. А еще там была его фотография в килте, в возрасте пяти лет, с длинными кудрями и хлыстиком в руке. Это рассмешило Эдну. Смеялась она и над портретом мальчика в первых длинных брюках. Другой же портрет, сделанный перед тем, как Робер – худощавый длиннолицый юноша с глазами, полными огня, честолюбивых намерений и грандиозных замыслов, – отбыл в колледж, заинтересовал ее. Однако в альбоме не нашлось ни одной недавней фотографии, которая давала бы представление о Робере, уехавшем пять дней назад и оставившем после себя невосполнимую пустоту.

– О, Робер перестал фотографироваться, когда ему пришлось платить за это самому! Он говорит, что знает более разумное применение своим деньгам, – объяснила мадам Лебрен.

Она получила от него послание, написанное перед отплытием из Нового Орлеана. Эдна пожелала увидеть это письмо, и мадам Лебрен посоветовала ей поискать его на столе, комоде либо на каминной доске.

Письмо обнаружилось на книжной полке. Поскольку в глазах Эдны конверт, его размеры и форма, почтовая марка, а также почерк имели огромное значение и обладали притягательностью, прежде чем вскрыть его, она внимательно изучила каждую подробность. В письме содержалось всего несколько строк, в которых Робер сообщал, что отплывет из города сегодня днем, что он отлично упаковал свой чемодан и что у него все хорошо. Он посылал матери привет и умолял, чтобы остальные его не забывали. Эдне он ничего передать не просил, лишь в постскриптуме говорилось, что если миссис Понтелье желает прочесть до конца книгу, которую он ей читал, то мама найдет ее у него в комнате, среди других книг на столе. Эдна ощутила укол ревности оттого, что матери Робер написал, а ей нет.

Кажется, все считали само собой разумеющимся, что миссис Понтелье скучает по молодому человеку. Даже ее муж, приехавший в следующую после отбытия Робера субботу, выразил сожаление по поводу его отъезда.

– Как ты тут без него, Эдна? – поинтересовался Леонс.

– Мне очень скучно, – призналась женщина.

Мистер Понтелье виделся с Робером в городе, и Эдна засыпала мужа вопросами. Где они встретились? На Каронделет-стрит, утром. Зашли куда-то, выпили и выкурили по сигаре. О чем говорили? Главным образом о его перспективах в Мексике, которые мистер Понтелье считал многообещающими. Как выглядел Робер? Каким он показался – серьезным, веселым, каким? Довольно бодрым и всецело поглощенным идеей своей поездки, что мистер Понтелье находил совершенно естественным для молодого человека, вознамерившегося искать счастья и приключений в незнакомой, чужой стране.

Эдна досадливо топнула ногой и выразила удивление тем, что дети продолжают играть на солнце, когда могли бы находиться под деревьями. Она подошла и увела их в тень, отчитав квартеронку за нерадивость.

Ей отнюдь не представлялось абсурдным, что она делает предметом разговора Робера и заставляет мужа говорить о нем. Ее чувство к Роберу нисколько не походило на то, которое она испытывала к мужу теперь, в прошлом или надеялась испытать когда-либо. Эдна всю жизнь привыкла держать в тайне свои мысли и эмоции, не высказывая их вслух. Они никогда не принимали форму противоборства. Они принадлежали ей, и только ей. Женщина была убеждена, что лишь она имеет на них право и, кроме нее, они больше никого не касаются. Однажды Эдна заметила мадам Ратиньоль, что никогда не пожертвовала бы собой ни ради своих детей, ни ради кого-либо еще. Последовал довольно жаркий спор. Казалось, две женщины то ли не понимают друг друга, то ли говорят на разных языках. Эдна пыталась успокоить приятельницу, объяснить.

«Я откажусь от всего несущественного, расстанусь со своими деньгами, отдам за детей даже жизнь, но не себя. Выразиться яснее я не в силах. Я лишь начинаю осознавать то, что мне открывается». – «Не знаю, что вы назвали бы существенным и что подразумеваете под несущественным, – весело заметила мадам Ратиньоль. – Но женщина, готовая отдать за детей жизнь, не сможет сделать для них большего – так говорит вам ваша Библия. Я уверена, что не смогла бы сделать больше». – «О, вы бы смогли!» – засмеялась Эдна.

Вот почему она не удивилась вопросу мадемуазель Райс в то утро, когда эта дама, последовав за ней на пляж, похлопала ее по плечу и спросила, не сильно ли она скучает по своему юному другу.

– А, доброе утро, мадемуазель, это вы? Ну конечно же, я скучаю по Роберу. Вы собираетесь купаться?

– Зачем это мне купаться в самом конце сезона, когда я не ступала в воду все лето, – нелюбезно парировала та.

– Простите, – растерянно пробормотала Эдна, которой следовало помнить, что неприязнь мадемуазель Райс к воде служила постоянным поводом для шуток.

Некоторые относили ее на счет накладных волос или боязни намочить фиалки, тогда как другие приписывали естественному отвращению к воде, которое, как иногда считается, сопутствует артистическому темпераменту. Мадемуазель достала из кармана бумажный пакетик с шоколадными конфетами и протянула Эдне, чтобы показать, что не сердится. Она любила конфеты за их свойство подкреплять силы; по ее словам, при небольшом объеме они содержали много питательных веществ. И спасали ее от голодной смерти, ибо стол у мадам Лебрен был совершенно невыносим; никому, кроме такой нахалки, как мадам Лебрен, не пришло бы в голову предлагать людям подобную еду и требовать, чтобы они за нее платили.

– Ей, должно быть, очень одиноко без сына, – промолвила Эдна, желая сменить тему. – К тому же любимого сына. Вероятно, ей было тяжело его отпускать.

– Любимого сына! – Мадемуазель злорадно рассмеялась. – О боже! Кто вам такое сказал? Алина Лебрен живет для Виктора, и только для Виктора. Она избаловала его, превратив в никчемное существо, коим он теперь и является. Эта женщина боготворит сыночка и землю, по которой он ходит. Робер же в каком-то смысле молодец, он отдает все деньги, которые зарабатывает, родным, а себе оставляет лишь жалкие гроши. Да уж, любимый сын! Я и сама скучаю по бедняжке, дорогая моя. Мне нравилось видеть и слушать его – он единственный Лебрен, который чего-то стоит. Робер часто навещает меня в городе. Мне нравится играть с ним в две руки. А Виктор! Повесить его мало. Не знаю, почему Робер еще давным-давно не избил его до смерти.

– Я думала, он весьма терпелив с братом, – заметила Эдна, радуясь, что говорит о Робере, неважно в связи с чем.

– О! Он хорошенько отлупил его год или два назад, – припомнила мадемуазель. – Из-за одной испанской девицы, на которую Виктор имел какие-то притязания. Однажды он встретил Робера, то ли болтавшего, то ли гулявшего, то ли купавшегося с этой девчонкой, то ли несшего ее корзину, точно не помню, и повел себя так оскорбительно и злобно, что Робер тотчас задал ему трепку, которая довольно надолго обуздала Виктора. Самое время повторить урок.

– Ее звали Марьекита?

– Марьекита? Да, именно, Марьекита. Я и забыла. О, она хитрая бестия, эта Марьекита!

Эдна покосилась на мадемуазель Райс и удивилась, отчего так долго выслушивает колкости этой дамы. По какой-то причине молодая женщина чувствовала себя подавленной, почти несчастной. До этого она не собиралась заходить в воду, но теперь все же надела купальный костюм и оставила мадемуазель сидеть в тени детской палатки. К концу сезона вода становилась все холоднее. Эдна ныряла и плавала с энергией, которая будоражила и воодушевляла ее. Она долго не вылезала из воды, в глубине души надеясь, что мадемуазель Райс не будет ее ждать.

Но мадемуазель дождалась. На обратном пути она была очень дружелюбна и восторгалась обликом Эдны в купальном костюме. Она говорила о музыке. Выразила надежду, что Эдна посетит ее в городе, и написала свой адрес огрызком карандаша на клочке открытки, который нашла у себя в кармане.

– Когда вы уезжаете? – спросила Эдна.

– В следующий понедельник. А вы?

– На следующей неделе, – ответила Эдна и добавила: – Приятное было лето, не так ли, мадемуазель?

– Что ж, – пожав плечами, согласилась мадемуазель Райс, – довольно приятное, если бы не москиты и не двойняшки Фариваль.

XVII

В Новом Орлеане у Понтелье был очаровательный дом на Эспланад-стрит: большой сдвоенный коттедж с просторной верандой перед фасадом, круглые каннелированные колонны которой поддерживали наклонную крышу. Здание было выкрашено в ослепительно-белый цвет, наружные ставни, или jalousies, были зелеными. Во дворе, содержавшемся в безупречном порядке, произрастали цветы и растения всех видов, какие только имеются в Южной Луизиане.

Внутреннее убранство по сравнению с обстановкой обычных домов было образцовым. Полы устланы мягчайшими коврами, на дверях и окнах – пышные, изысканные занавеси. На стенах – со вкусом и понятием отобранные картины. Хрусталь, серебро, тяжелые камчатные скатерти, которые можно было ежедневно видеть на столе, являлись предметом зависти многих женщин, чьи мужья были не столь щедры, как мистер Понтелье.

Мистер Понтелье обожал прогуливаться по собственному жилищу, тщательно инспектируя различные предметы обстановки и мелочи, чтобы убедиться, что все в порядке. Он очень дорожил своим имуществом, главным образом потому, что оно принадлежало ему, и получал неподдельное удовольствие от созерцания любой картины, статуэтки, редкостной кружевной занавеси, после того как покупал эту вещь и размещал ее среди своих домашних идолов.

Во вторник после обеда (вторник был приемным днем миссис Понтелье) в дом сплошным потоком тянулись посетительницы, прибывавшие в экипажах, на трамвае[33] или пешком, если позволяли погода и расстояние. Их впускал светлокожий мальчик-мулат во фраке, державший в руках миниатюрный серебряный поднос для визитных карточек. Горничная в белом плоеном чепце предлагала гостям на выбор ликер, кофе и шоколад. Миссис Понтелье, одетая в красивое платье для приемов, весь день сидела в гостиной, принимая посетительниц. Вечером вместе с женщинами иногда заходили их мужья.

Этому порядку миссис Понтелье неукоснительно следовала вот уже шесть лет, с тех пор как вышла замуж. На неделе они с мужем в определенные вечера ходили в оперу и иногда на представления пьес.

Утром мистер Понтелье уходил из дома между девятью и десятью часами и редко возвращался раньше половины седьмого или семи вечера: ужин подавался в половине восьмого.

Как-то вечером во вторник, через несколько недель после возвращения с Гранд-Айла, супруги Понтелье сели за стол одни. Детей укладывали спать, время от времени до родителей доносился топот улепетывающих босых ножек и вслед ему – голос квартеронки, в котором слышались мягкий протест и мольба. На сей раз миссис Понтелье была не в наряде для вторничных приемов, а в обычном домашнем платье. Ее муж, весьма наблюдательный по части подобных вещей, заметил это, пока прислуживавший за столом мальчик подавал ему суп.

– Устала, Эдна? Кто у тебя был? Много посетительниц? – осведомился мистер Понтелье.

Он попробовал суп и стал приправлять его перцем, солью, уксусом, горчицей – всем, что имелось под рукой.

– Довольно много, – ответила Эдна, евшая суп с явным удовольствием. – Меня не было дома. Я увидела их карточки, когда вернулась.

– Не было дома! – воскликнул супруг с чем-то похожим на неподдельный ужас в голосе, отставив уксусник и воззрившись на нее сквозь очки. – Что могло заставить тебя выйти из дому во вторник? Какие такие дела?

– Никакие. Мне просто захотелось прогуляться, и я ушла.

– Что ж, надеюсь, ты запаслась подходящим предлогом, объясняющим свое отсутствие, – сказал, несколько успокоившись, мистер Понтелье, бросая в суп щепотку кайенского перца.

– Нет, никаких предлогов у меня не было. Я велела Джо говорить, что меня нет, и все.

– Ну, дорогая, надо думать, к настоящему времени ты успела понять, что люди так не поступают. Мы обязаны соблюдать les convenances[34], если рассчитываем всегда шагать в ногу с процессией. Раз ты почувствовала, что сегодня днем тебе необходимо уйти из дома, следовало изобрести подобающее объяснение своему отсутствию. Этот суп и впрямь невозможен. Странно, что кухарка до сих пор не выучилась готовить приличный суп. На любом городском прилавке с бесплатными обедами[35] подают блюда куда лучше. Миссис Белтроп являлась?

– Принеси поднос с карточками, Джо. Я не помню, кто заезжал.

Мальчик удалился и через минуту вернулся с серебряным подносиком, полным дамских визитных карточек. Он протянул подносик миссис Понтелье.

– Передай его мистеру Понтелье, – велела та.

Джо подал поднос мистеру Понтелье и забрал суп.

Мистер Понтелье изучил имена всех посетительниц, приезжавших к жене с визитом, зачитывая некоторые вслух и сопровождая чтение комментариями.

– Обе мисс Деласидас. Нынче утром я проделал большую работу по сделкам на срок для их отца. Милые девочки; пора бы им замуж. Миссис Белтроп. Вот что я тебе скажу, Эдна: ты не можешь позволить себе пренебрегать миссис Белтроп. Да Белтроп может десять раз купить нас с потрохами! По мне, так его бизнес стоит кругленькую сумму. Напиши-ка ты ей записку. Миссис Джеймс Хайкемп. Хе! Чем меньше тебе придется иметь дело с миссис Хайкемп, тем лучше. Мадам Лафорсе. Ей тоже пришлось добираться из самого Кэрролтона, бедной старушке! Мисс Уиггс, миссис Элинор Болтонс… – Он отодвинул карточки в сторону.

– Боже мой! – воскликнула Эдна, кипя от злости. – Почему ты относишься к этому столь серьезно и поднимаешь такой шум?

– Я вовсе не поднимаю шум. Однако нам следует относиться к этим кажущимся мелочам со всей серьезностью. Подобные вещи немаловажны.

Рыба подгорела. Мистер Понтелье к ней не притронулся. Эдна же заявила, что легкий привкус горелого ей не мешает. Жаркое пришлось мистеру Понтелье не по вкусу, к тому же ему не понравилось, как поданы овощи.

– Мне кажется, – заметил он, – что в этом доме расходуется достаточно денег, чтобы мужчина по меньшей мере один раз в день мог поесть без ущерба для собственного самоуважения.

– Раньше ты считал нашу кухарку сокровищем, – равнодушно возразила Эдна.

– Возможно, так и было, когда она к нам пришла. Но и кухарки – всего лишь люди. За ними нужен надзор, как и за любой другой категорией персонала, который мы нанимаем. Представь, если бы я не следил за служащими в своем офисе, а просто позволил бы им вести дела по-своему. Очень скоро они причинили бы мне и моему бизнесу немалый ущерб.

– Куда ты? – спросила Эдна, увидев, что муж встает из-за стола, не проглотив ни кусочка, если не считать нескольких ложек щедро приправленного супа.

– Я собираюсь поужинать в клубе. Доброй ночи. – Мистер Понтелье вышел в прихожую, взял с вешалки шляпу и трость и покинул дом.

Эдне подобные сцены были не в новинку. В прошлом они нередко доставляли ей сильное огорчение. Бывало, что у нее полностью пропадало всякое желание доедать свой ужин. Иногда она отправлялась на кухню, чтобы сделать кухарке запоздалый выговор. А однажды пошла к себе в комнату, целый вечер изучала кулинарную книгу и составила меню на неделю, после чего ее преследовало чувство, что, в сущности, она не сочинила ничего достойного.

Но в тот вечер Эдна все же доела ужин в одиночестве, с деланой обстоятельностью. Лицо ее раскраснелось, глаза горели каким-то внутренним огнем. Покончив с ужином, она пошла к себе, велев мальчику-слуге сообщать всем визитерам, что ей нездоровится.

Комната Эдны представляла собой красивый, просторный покой, нарядный и эффектный, освещенный мягким неярким светом, уже притушенным горничной. Женщина пересекла его, встала у раскрытого окна и устремила взгляд на густые садовые заросли. Там, среди благоухания и неясных петляющих очертаний цветов и листьев, кажется, сосредоточились вся таинственность и волшебство ночи. Эдна искала и находила себя именно в этом сладостном полумраке, который соответствовал ее настроениям. Но голоса, доносившиеся до нее из темноты, с небес над головой и со звезд, отнюдь не утешали ее. Они глумились над нею, в них слышались заунывные ноты, полные обреченности, лишенные даже надежды.

Эдна отошла от окна и начала ходить по комнате взад и вперед, из конца в конец, без остановки и отдыха. В руках у нее был тонкий носовой платок, который она изорвала на полоски, скатала в комок и отшвырнула прочь. Один раз она остановилась и, сняв с пальца обручальное кольцо, бросила его на пол. Увидев его на ковре, она наступила на него каблуком, стремясь раздавить. Но маленький каблучок не оставил на крошечном мерцающем обруче ни царапины, ни вмятины.

Обуреваемая чувствами, Эдна схватила со стола хрустальную вазу и запустила ее в плитки камина. Ей хотелось что-нибудь уничтожить. Раздавшийся грохот был именно тем, чего она желала услышать.

В комнату поспешно вошла встревоженная звоном разбившегося хрусталя горничная, чтобы узнать, в чем дело.

– Всего лишь разбилась ваза, – сказала Эдна. – Не беспокойтесь, оставьте это до утра.

– О! Вы можете поранить осколками ноги, мэм, – настаивала служанка, собирая разлетевшиеся по ковру черепки. – А вон ваше кольцо, мэм, под стулом.

Эдна протянула руку, забрала у горничной кольцо и надела его себе на палец.

XVIII

На следующее утро мистер Понтелье, уходя к себе в контору, осведомился у Эдны, не желает ли она встретиться с ним в городе, чтобы присмотреть кое-какие новые украшения для библиотеки.

– Не думаю, что нам нужны новые украшения, Леонс. Не покупай больше ничего. Ты слишком расточителен. Сдается мне, ты и не помышляешь о том, чтобы копить или откладывать деньги.

– Богатыми становятся, зарабатывая деньги, моя милая Эдна, а не копя их, – парировал муж.

Ему было досадно, что жена не испытывает желания пойти с ним и выбрать новые украшения. Он поцеловал ее на прощание и заявил, что она неважно выглядит и обязана заняться собой. Женщина была необычайно бледна и очень спокойна.

Когда мистер Понтелье выходил из дома, Эдна стала на веранде перед домом и рассеянно сорвала с ближайшего шпалерника несколько веточек жасмина. Она вдохнула аромат цветов и сунула их за пазуху своего белого утреннего платья. Мальчики возили по тротуару игрушечную тележку, которую нагрузили кубиками и прутиками. Квартеронка следовала за ними маленькими быстрыми шажками, изображая по такому случаю напускную увлеченность и оживление. На улице громко расхваливал свой товар торговец фруктами.

Эдна с отсутствующим выражением лица смотрела прямо перед собой. Она не ощущала в душе интереса ни к чему вокруг. Улица, дети, торговец фруктами, росшие рядом цветы – все это были составляющие чуждого мира, который внезапно стал ей противен.

Женщина вернулась в дом. С утра она намеревалась поговорить с кухаркой о вчерашних оплошностях, но муж избавил ее от этой неприятной миссии, для выполнения которой она столь плохо подходила. Доводы мистера Понтелье обычно убеждали тех, кого он нанимал. Хозяин покинул дом, будучи совершенно уверенным в том, что сегодняшний вечер, а возможно, и несколько последующих они с женой проведут за ужином, заслуживающим этого названия.

Час или два Эдна потратила на изучение своих старых набросков. Она видела их изъяны и недочеты, бросающиеся в глаза. Женщина попыталась немного поработать, но обнаружила, что у нее нет настроения. Наконец она отложила несколько набросков – тех, которые сочла наименее жалкими, и когда чуть позже оделась и вышла из дома, захватила их с собой. В уличном наряде Эдна выглядела благородно и изысканно. Приморский загар уже сошел, и ее лоб в обрамлении густых золотисто-каштановых волос снова стал чистым, белым и гладким. На лице ее виднелись немногочисленные веснушки, а также маленькая темная родинка у нижней губы и еще одна на виске, полуприкрытая волосами.

Шагая по улице, Эдна думала о Робере. Она по-прежнему находилась во власти своего увлечения. Пыталась забыть молодого человека, осознавая никчемность воспоминаний. Но мысль о нем была сродни одержимости, которая никогда не отпускала ее. Эдна не перебирала подробности их знакомства, не вспоминала какие-то особенные или необычные черты личности Робера. Ее мысли подчинило себе само его бытие, его существование, иногда угасая, как бы истаивая в тумане забвения, иногда вновь возрождаясь с прежней силой и наполняя душу непонятной тоской.

Эдна направлялась к мадам Ратиньоль. Их дружба, завязавшаяся на Гранд-Айле, не ослабла, и после возвращения в город они виделись довольно часто. Ратиньоли жили недалеко от дома Эдны, на углу переулка, где месье Ратиньоль владел и управлял аптекой, предприятием прибыльным и процветающим. Прежде дело вел его отец, так что месье Ратиньоль был в о́круге на хорошем счету и обладал завидной репутацией человека честного и здравомыслящего. Его семья обитала в просторной квартире над аптекой, вход в которую находился сбоку, под porte cochère[36]. Во всем их образе жизни, по мнению Эдны, было нечто очень французское, очень иностранное. В большом уютном салоне, протянувшемся на всю ширину здания, раз в две недели Ратиньоли устраивали для своих друзей soirée musicale[37], иногда для разнообразия дополнявшийся карточной игрой. У них был знакомый, игравший на виолончели. Второй знакомый приносил флейту, третий – скрипку, кто-то умел петь, некоторые играли на фортепиано, каждый в меру своего вкуса и мастерства. Музыкальные вечера у Ратиньолей пользовались большой известностью, и получить на них приглашение почиталось за честь.

Эдна застала приятельницу за сортировкой одежды, вернувшейся утром из прачечной. Увидев Эдну, которую без церемоний проводили к хозяйке, Адель тотчас оставила свое занятие.

– Ситэ разберет вещи не хуже меня, и вообще это ее обязанность, – заверила она Эдну, которая стала извиняться за то, что помешала.

Затем, вызвав молодую чернокожую женщину, Адель вручила ей список вещей и наказала очень внимательно сверяться с ним. Она велела обратить особое внимание на то, вернули ли батистовый носовой платок месье Ратиньоля, утерянный на прошлой неделе, а также непременно отложить в сторону предметы, требующие починки и штопки. После этого, обняв Эдну за талию, мадам Ратиньоль повела ее в парадную часть дома, в салон, где было прохладно и сладко благоухали пышные розы в вазах у камина.

Здесь, дома, в неглиже, оставлявшем ее руки почти обнаженными и демонстрировавшем роскошные, плавные изгибы белой шеи, мадам Ратиньоль выглядела прекраснее, чем когда-либо.

– Возможно, однажды я сумею написать ваш портрет, – сказала Эдна с улыбкой, когда дамы сели. Она достала рулон с набросками и стала разворачивать его. – Полагаю, мне снова следует начать работать. У меня такое чувство, будто я хотела что-то сделать. Что вы о них думаете? Как по-вашему, стоит ли взяться за это снова и поучиться еще? Я могла бы позаниматься с Лэйдпором.

Эдна понимала, что мнение мадам Ратиньоль в подобном вопросе почти ничего не стоит, что она сама не просто задумалась об этом, но уже приняла решение. Однако ей требовались слова похвалы и поощрения, которые смогут вдохнуть жизнь в ее предприятие.

– У вас огромный талант, милочка!

– Ерунда! – запротестовала весьма довольная Эдна.

– Огромный, говорю я вам! – настаивала мадам Ратиньоль, которая, сощурив глаза и склонив голову набок, один за другим рассматривала наброски сперва вблизи, а затем на расстоянии вытянутой руки. – Безусловно, этот баварский крестьянин достоин того, чтобы его вставили в рамку. А эта корзина с яблоками! Я никогда не видала такого жизнеподобия. Почти поддаешься искушению протянуть руку и взять одно из них.

Похвала приятельницы, пусть даже с осознанием Эдной истинной ценности рисунков, невольно заставила ее поддаться чувству, граничащему с самодовольством. Она отложила для себя несколько набросков, а остальные отдала мадам Ратиньоль, которая сочла, что этот подарок куда дороже, чем он стоил в действительности, и с гордостью продемонстрировала рисунки своему мужу, когда тот чуть позже явился из своей аптеки на полдник.

Месье Ратиньоль был одним из тех людей, которых называют солью земли. Его жизнелюбие было безгранично и сочеталось с добросердечием, необычайной отзывчивостью и здравым смыслом. Он и его жена говорили по-английски с акцентом, который был заметен только из-за неанглийского произношения, а также определенной тщательности и обдуманности при выборе слов. У мужа Эдны ни малейшего акцента не было. Ратиньоли прекрасно понимали друг друга. Если когда-либо и свершалось на этой планете слияние двух человеческих существ в одно, то, несомненно, именно в их союзе.

Садясь с ними за стол, Эдна подумала: «Лучше блюдо зелени»[38], хотя ей не понадобилось много времени, чтобы обнаружить на столе не блюдо зелени, но аппетитное угощение, простое, отборное и во всех отношениях удовлетворительное.

Месье Ратиньоль был рад видеть миссис Понтелье, хотя нашел, что выглядит она не так хорошо, как на Гранд-Айле, и посоветовал ей укрепляющее средство. Он много рассуждал на различные темы: немного о политике, затем о городских новостях и соседских сплетнях. Вещал с воодушевлением и серьезностью, которые придавали каждому произносимому им слову преувеличенную важность. Его супруга живо интересовалась всем, что он говорил, опускала вилку, чтобы послушать, перебивала, снимала слова у него с языка.

Расставшись с ними, Эдна почувствовала себя скорее подавленной, чем умиленной. Мимолетное видение семейной гармонии, которое предстало перед нею, не вызывало у нее ни зависти, ни тоски. Подобный образ жизни ей не подходил, и она видела в нем только ужасающую и безнадежную скуку. Ею овладело нечто вроде сострадания к мадам Ратиньоль – сожаление об этом бесцветном существовании, которое никогда не поднимало ту, которая его вела, выше уровня бессмысленного довольства, во время которого ее душу ни разу не посетило страдание, при котором она никогда не ощутит вкус безумия жизни. Эдна полуосознанно задалась вопросом, что сама она имела в виду под «безумием жизни». Эти слова мелькнули у нее в голове как некое непроизвольное, инородное внушение.

XIX

Эдна не могла не понимать, что растоптать свое обручальное кольцо и разбить хрустальную вазу о камин было очень глупо, очень по-ребячески. Вспышек, толкавших ее на подобные бессмысленные выходки, больше не случалось. Молодая женщина начала поступать так, как ей нравилось, и чувствовать то, что ей хотелось. Она прекратила проводить все вторники дома и не отдавала визиты тем, кто к ней являлся. Не прилагала тщетных усилий к тому, чтобы вести хозяйство en bonne ménagère[39], уходила из дому и возвращалась, когда ей заблагорассудится. И, насколько было возможно, потакала своим мимолетным прихотям.

Мистер Понтелье был довольно галантным мужем до тех пор, пока встречал в жене молчаливую покорность. Но ее новый, неожиданный образ действий совершенно обескураживал. Он шокировал Леонса. Затем его разозлило ее абсолютное пренебрежение своими обязанностями. Когда мистер Понтелье стал грубым, Эдна сделалась дерзкой. Она решила больше не отступать ни на шаг.

– Мне кажется, что женщина, являющаяся хозяйкой большого дома и матерью, поступает крайне неразумно, целыми днями торча в своем ателье, вместо того чтобы стараться на благо семьи.

– Мне хочется рисовать, – возразила Эдна. – Возможно, я не всегда буду этого хотеть.

– Ну так рисуй себе, ради бога! Но не посылай ко всем чертям семью! Возьми мадам Ратиньоль: она продолжает заниматься музыкой, однако не бросает на произвол судьбы все прочее. И музыкантша из нее получше, чем из тебя художница.

– Она не музыкантша, а я не художница. Я махнула на все рукой отнюдь не из-за живописи.

– А из-за чего же?

– О! Я не знаю. Оставь меня в покое. Ты мне докучаешь.

Иногда мистеру Понтелье приходила в голову мысль, не делается ли понемногу его жена психически неуравновешенной. Он ясно видел, что она не в себе. Вернее, он не мог видеть, что в действительности Эдна становится собой и день за днем сбрасывает с себя то фальшивое «я», в которое все мы облекаемся, как в одежду, и появляемся в ней перед миром.

Мистер Понтелье оставил жену в покое, как она просила, и ушел к себе в контору. Эдна тоже поднялась в свое ателье – светлую комнату на верхнем этаже дома. Она работала с большой энергией и увлеченностью, не добиваясь, однако, того результата, который хоть сколько-нибудь удовлетворял ее.

На какое-то время она поставила на службу искусству всех домочадцев. Ей позировали сыновья. Сперва это занятие казалось им забавным, но вскоре оно утратило свою привлекательность, когда мальчики обнаружили, что это вовсе не игра, затеянная специально для их развлечения. Перед мольбертом Эдны часами просиживала квартеронка, терпеливая, как дикарь, за детьми же присматривала горничная, а в гостиной копилась пыль. Но и горничная отслужила свой срок в качестве модели, когда Эдна заметила, что ее спина и плечи вылеплены по классическим канонам, и волосы, выбивавшиеся из-под чепца, стали для нее источником вдохновения. Работая, Эдна порой тихонько напевала: «Ah! Si tu savais!»

Это пробуждало в ней воспоминания. Она снова слышала плеск воды, хлопанье па́руса. Видела отблески луны на поверхности залива и чувствовала мягкие, порывистые дуновения горячего южного ветра. Едва заметный ток желания пробегал по ее телу, кисть чуть не падала из пальцев, и глаза загорались огнем.

Случались дни, когда Эдна бывала очень счастливой, сама не зная почему. Она была счастлива, что живет и дышит, и все ее существо будто сливалось в единое целое с солнечным светом, красками, ароматами, благодатным теплом прекрасного южного дня. Тогда ей нравилось бродить в одиночестве по странным и незнакомым местам. Она открыла для себя множество солнечных, дремотных уголков, созданных для того, чтобы мечтать там. И как же отрадно оказалось мечтать в уединении и тишине.

Случались дни, когда Эдна бывала несчастной, также сама не зная почему. Ей чудилось, что не стоит ни радоваться, ни сожалеть о том, что она живет и дышит. Жизнь представлялась гротескной неразберихой, а люди – червями, слепо ползущими навстречу неизбежной гибели. В такие дни она не могла ни работать, ни лелеять грезы, волновавшие и будоражившие ее.

XX

Именно в таком настроении Эдна пустилась на поиски мадемуазель Райс. Она не позабыла неприятного впечатления, оставшегося у нее с их последней встречи, но тем не менее испытывала желание увидеть эту даму – прежде всего для того, чтобы послушать ее игру. Она отправилась разыскивать пианистку в довольно ранний час, сразу после полудня. К сожалению, визитную карточку мадемуазель Райс Эдна то ли куда-то дела, то ли потеряла, и, узнав ее местожительство из адресной книги, выяснила, что та живет неподалеку, на Бьенвиль-стрит. Однако адресная книга, попавшая ей в руки, была в лучшем случае прошлогодняя, и, наведавшись по указанному адресу, Эдна обнаружила, что дом населяет респектабельное семейство мулатов, сдававших chambres garnies[40]. Они обитали там уже полгода и абсолютно ничего не знали о мадемуазель Райс, да, собственно, и о прочих своих соседях тоже. Все их жильцы – люди самого высокого положения, заверили они Эдну. Та не стала задерживаться, чтобы обсудить с мадам Пупонн классовые различия, а поспешила в соседнюю бакалейную лавку, уверенная в том, что мадемуазель оставила ее хозяину свой новый адрес.

Лавочник сообщил явившейся с расспросами посетительнице, что знает мадемуазель Райс намного лучше, чем ему хотелось бы. А по правде говоря, и знать ничего не хочет ни о ее обстоятельствах, ни о ней – самой неприятной и непопулярной женщине, когда-либо жившей на Бьенвиль-стрит. Он возблагодарил небеса за то, что мадемуазель Райс покинула округу, и столь же благодарен им за то, что не имеет понятия, куда она переселилась.

Как только возникли эти непредвиденные препятствия, желание миссис Понтелье увидеть мадемуазель Райс возросло вдесятеро. Она гадала, кто мог бы предоставить искомые сведения, как вдруг ее осенило, что ей наверняка поможет мадам Лебрен. Эдна знала, что справляться у мадам Ратиньоль, которая находилась с музыкантшей в весьма прохладных отношениях и предпочитала ничего о ней не знать, бесполезно. Однажды Адель прошлась насчет мадемуазель Райс почти с той же резкостью, что и бакалейщик.

Эдне было известно, что мадам Лебрен уже вернулась в город, поскольку была середина ноября. Был ей известен и адрес Лебренов: Шартр-стрит.

Их дом с железными решетками перед дверью и на нижних окнах внешним обликом напоминал тюрьму. Решетки были пережитком старого régime[41], и никому никогда не приходило в голову их снять. Сбоку к дому примыкала высокая стена, огораживавшая сад. Калитка и входная дверь были заперты. Эдна позвонила в колокольчик у садовой калитки и стала ожидать на тротуаре, когда ее впустят.

Ей открыл Виктор. У него за спиной маячила чернокожая женщина, вытиравшая руки о передник. Прежде чем увидеть этих двоих, Эдна услышала их перепалку: женщина – неслыханное дело! – отстаивала право на выполнение своих обязанностей, в которые входило и отпирание входной двери.

Виктор был удивлен и обрадован, увидев миссис Понтелье, и не пытался этого скрыть. Это был миловидный темнобровый девятнадцатилетний юноша, очень похожий на мать, но намного превосходивший ее импульсивностью. Он велел чернокожей служанке немедленно пойти и сообщить мадам Лебрен, что ее желает видеть миссис Понтелье. Женщина пробурчала, что отказывается от одних обязанностей, раз уж ей не позволяют выполнять другие, и вернулась к прерванному занятию – прополке сада. После этого Виктор сделал ей выговор в виде залпа оскорблений, столь торопливых и бессвязных, что Эдна не разобрала их. Как бы то ни было, выговор оказался убедительным, ибо служанка бросила тяпку и с ворчанием потащилась в дом.

Эдна входить не пожелала. На боковой веранде, где стояли стулья, плетеный шезлонг и маленький столик, царила благодать. Женщина села, ибо устала после долгой прогулки, и начала тихонько покачиваться, разглаживая складки своего шелкового зонтика. Виктор придвинул к ней свой стул. Юноша сразу же объяснил, что оскорбительное поведение чернокожей служанки вызвано ее дурной вышколенностью, поскольку он еще не успел взять дело в свои руки. Виктор приехал с острова лишь накануне утром и рассчитывал на следующий день вернуться обратно. Он проводил на Гранд-Айле всю зиму, жил там, поддерживая в пансионе порядок и готовя его к летнему приему гостей.

Однако мужчине порой необходим отдых, сообщил Виктор миссис Понтелье, а посему он время от времени подыскивает предлог, чтобы наведаться в город. Но боже, что было накануне вечером! Юноша не хотел, чтобы об этом узнала мать, а потому перешел на шепот. Воспоминания заставили его сиять как медный грош. Конечно, он и помыслить не мог о том, чтобы откровенно поведать миссис Понтелье обо всем случившемся: она ведь женщина и не поймет таких вещей. Однако все началось с того, что какая-то девушка стала глядеть на него и улыбаться сквозь ставни, когда он проходил мимо. О, какая она была красавица! Разумеется, он улыбнулся в ответ, подошел и заговорил с нею. Миссис Понтелье его совсем не знает, если полагает, что он из тех, кто упустит подобную возможность. Юноша невольно позабавил Эдну. Должно быть, в ее взгляде засквозил какой-то интерес или любопытство. Язык у мальчишки развязался, и через некоторое время миссис Понтелье, возможно, обнаружила бы, что ее потчуют цветистыми россказнями, не появись на веранде мадам Лебрен.

Эта дама, по своему летнему обыкновению, все еще носила белое. Взгляд ее излучал чрезвычайное радушие. Не заглянет ли миссис Понтелье в дом? Не желает ли отведать чего-нибудь? Почему она не заходила раньше? Как поживают дорогой мистер Понтелье и милые детки? Может ли миссис Понтелье припомнить такой теплый ноябрь?

Виктор подошел и опустился на плетеный шезлонг позади стула матери, откуда ему было хорошо видно лицо Эдны. Еще во время беседы с ней он взял у нее из рук зонтик и теперь, лежа на спине, раскрыл его и крутил у себя над головой. Мадам Лебрен начала жаловаться, что возвращаться в город было та́к грустно, что нынче она видит та́к мало людей, что даже Виктору, когда он приезжает с острова на день или два, есть чем заняться и заполнить досуг. Тут юноша скорчил гримасу и озорно подмигнул Эдне, а она почему-то почувствовала себя сообщницей преступления и постаралась принять суровый и осуждающий вид.

От Робера пришло всего два послания, и из них мало что можно почерпнуть, сообщили ей. Виктор, когда мать попросила его принести письма, заявил, что они вовсе не стоят того, чтобы за ними ходить. Он и так помнил их содержание, которое, надо сказать, будучи подвергнуто проверке, отбарабанил весьма гладко.

Одно письмо было написано в Веракрусе, другое – в Мехико. Робер встретился с Монтелем, который сделал все возможное для продвижения Робера по службе. Пока что финансовое положение молодого человека по сравнению с тем, какое было у него в Новом Орлеане, не улучшилось, но перспективы, безусловно, были весьма заманчивы. Он описывал Мехико, здания, людей и их обычаи, условия жизни, которые там обнаружил. Передавал приветы родным. Вложил в конверт чек для матери и выразил надежду, что она будет с любовью вспоминать о нем в беседах со всеми его друзьями. Таково было примерное содержание обоих писем. Эдна сочла, что, будь у Робера для нее сообщение, его бы ей передали. Ею снова начало овладевать угнетенное состояние духа, в котором она ушла из дому, и ей вспомнилось, что она хотела разыскать мадемуазель Райс.

Мадам Лебрен знала, где живет мадемуазель Райс. Она дала Эдне адрес, сожалея, что та не согласилась провести остаток дня у нее, а визит мадемуазель Райс нанести в какое-нибудь другое время. Дело было уже к вечеру.

Виктор проводил Эдну до улицы, раскрыл ее зонтик и держал его над ней, пока вел к трамваю. Юноша умолял миссис Понтелье не забывать, что его сегодняшние откровения были строго конфиденциальны. Эдна рассмеялась и немного подразнила его, слишком поздно вспомнив, что ей следует сохранять достоинство и сдержанность.

– Как хороша была сегодня миссис Понтелье! – сказала мадам Лебрен сыну.

– Обворожительна! – согласился Виктор. – Атмосфера города пошла ей на пользу. Словно совсем другая женщина.

XXI

Кое-кто утверждал, что мадемуазель Райс всегда выбирает квартиры под самой крышей с той целью, чтобы ее не беспокоили попрошайки, бродячие торговцы и визитеры. В ее маленькой гостиной было множество окон. По большей части грязных, но зато почти всегда распахнутых настежь, так что это не имело особого значения. Зачастую они впускали в комнату немало дыма и копоти, но вместе с тем много света и воздуха. Из окон виднелся изгиб реки, мачты судов и большие трубы миссисипских пароходов. Все помещение гостиной заполнял собой великолепный рояль. В соседней комнате мадемуазель Райс спала, а в третьей, и последней, стояла бензиновая плита, на которой она стряпала, когда не хотела спускаться в ближайший ресторанчик. Там же она и ела, держа все столовые принадлежности в старинном буфете, измаранном и обшарпанном за те сто лет, что им пользовались.

Деликатно постучав в дверь гостиной мадемуазель Райс и войдя, Эдна обнаружила, что та стоит у окна и то ли штопает, то ли латает старую прюнелевую гетру. Увидев миссис Понтелье, маленькая музыкантша громко рассмеялась. Смех ее сопровождался конвульсивными подергиваниями лица и всех мышц тела. В предвечернем свете мадемуазель Райс казалась поразительно некрасивой. Она по-прежнему носила выцветшие кружева и искусственный букетик фиалок в волосах.

– Итак, вы наконец-то вспомнили обо мне, – произнесла мадемуазель. – Я говорила себе: «Ба! Она никогда не придет».

– Вам хотелось, чтобы я пришла? – с улыбкой поинтересовалась Эдна.

– Я не очень-то задумывалась об этом, – ответила мадемуазель. Дамы опустились на маленький бугристый диванчик, стоявший у стены. – Однако рада, что вы явились. У меня там закипает вода, и я как раз собиралась варить кофе. Вы тоже выпьете со мной чашечку. И как же поживает la belle dame[42]? Всегда такая красивая! Такая цветущая! Такая довольная!

Она легонько, безо всякой сердечности сжала кисть Эдны между своими сильными жилистыми пальцами и исполнила на обеих сторонах ладони нечто вроде темы с вариацией.

– Да, – продолжала мадемуазель, – порой я думала: «Она никогда не придет. Она дала обещание, вовсе не собираясь его выполнять, как это принято у светских дам. Она не придет». Ведь на самом деле я не верю, что нравлюсь вам, миссис Понтелье.

– Я не знаю, нравитесь вы мне или нет, – ответила Эдна, лукаво глядя на маленькую женщину.

Откровенное признание миссис Понтелье пришлось мадемуазель Райс по душе. Она выразила свое удовольствие тем, что тотчас направилась к бензиновой плите и вознаградила гостью обещанной чашкой кофе. Кофе и поданное к нему печенье показались Эдне, которая отвергла угощение у мадам Лебрен и уже начинала испытывать голод, весьма желанными. Мадемуазель поставила принесенный ею поднос на маленький столик поблизости и снова уселась на бугристый диван.

– Я получила письмо от вашего друга, – сообщила она, добавляя в кофе Эдны сливки и протягивая ей чашку.

– От моего друга?

– Да, от вашего друга, Робера. Он написал мне из Мехико.

– Написал ва́м? – изумленно переспросила Эдна, машинально помешивая кофе.

– Да, мне. А почему бы и нет? Не размешивайте, не то кофе остынет; пейте. Хотя это письмо вполне можно было отправить и вам: оно с начала до конца посвящено одной лишь миссис Понтелье.

– Дайте же взглянуть на него! – умоляюще воскликнула молодая женщина.

– Нет. Письмо – достояние только того, кто его написал, и того, кому оно адресовано.

– Разве не вы только что сказали, что оно с начала до конца посвящено мне?

– Письмо о вас, но не для вас. «Вы не видели миссис Понтелье? Как она выглядит?» – спрашивает Робер. «Как говорит миссис Понтелье…» Или: «Как однажды заметила миссис Понтелье…» «Если миссис Понтелье зайдет к вам, сыграйте для нее тот шопеновский „Экспромт“, мой любимый. Я слышал его здесь пару дней назад, но вы исполняете его иначе. Мне очень хотелось бы знать, взволнует ли он ее» и так далее, точно Робер полагает, что мы постоянно находимся в обществе друг друга.

– Дайте взглянуть на письмо.

– О нет.

– Вы на него ответили?

– Нет.

– Дайте взглянуть.

– Нет и еще раз нет.

– Тогда сыграйте для меня «Экспромт».

– Уже поздновато. В котором часу вам нужно быть дома?

– Время меня не волнует. Ваш вопрос не слишком-то вежлив. Сыграйте «Экспромт»!

– Но вы ничего не рассказали о себе. Чем вы занимаетесь?

– Живописью! – засмеялась Эдна. – Я становлюсь художницей. Только представьте!

– Ах! Художницей! Ну и претензии у вас, мадам.

– Почему претензии? Вы думаете, я не могу стать художницей?

– Я знаю вас не настолько хорошо, чтобы судить. Мне ничего не известно ни про ваш талант, ни про темперамент. Чтобы быть художником, требуется много качеств; необходимо обладать многими дарами – безусловными, а не теми, что приобретены собственными усилиями. А кроме того, чтобы добиться успеха, художник должен обладать отважной душой.

– Что значит «отважная душа»?

– Отважная, ma foi! Смелая душа. Душа, которая дерзает и сопротивляется.

– Покажите мне письмо и сыграйте для меня «Экспромт». Видите, мне присуще упорство. Принимается ли это качество в расчет в искусстве?

– Оно принимается в расчет глупой старухой, которую вы покорили, – ответила мадемуазель со своим конвульсивным смехом.

Письмо оказалось тут же, под рукой, в ящике маленького столика, на который Эдна только что поставила кофейную чашку. Мадемуазель выдвинула ящик столика и вынула оттуда верхнее письмо. Она вложила его в руки Эдны, больше ничего не говоря, встала и подошла к фортепиано.

Мадемуазель сыграла чувствительную интерлюдию. Это была импровизация. Музыкантша сидела за инструментом на низком табурете, из-за чего линии и изгибы ее тела сделались неграциозными, придавая ему уродливый вид. Постепенно и незаметно интерлюдия перетекла в тихие вступительные минорные аккорды шопеновского «Экспромта».

Эдна не уловила ни начала, ни конца «Экспромта». Она сидела в углу дивана и в угасающем свете дня читала письмо Робера. От Шопена мадемуазель перешла к трепетным любовным нотам песни Изольды и снова вернулась к «Экспромту» с его проникновенным и щемящим томлением.

В маленькой комнате сгущались тени. Музыка становилась причудливой и фантастичной – тревожной, настойчивой, печальной и жалобной. Тени все уплотнялись. Музыка наполняла комнату. Она плыла в ночи над крышами домов, над изгибом реки, исчезая в безмолвной вышине.

Эдна плакала – плакала так же, как однажды в полночь на Гранд-Айле, когда в ней пробудились странные новые голоса. Взволнованная, она поднялась, чтобы уйти.

– Могу я прийти еще, мадемуазель? – спросила молодая женщина с порога.

– Приходите, когда пожелаете. Будьте осторожны: на лестнице темно, не споткнитесь.

Мадемуазель вернулась в комнату и зажгла свечу. Письмо Робера валялось на полу. Она наклонилась и подняла его. Лист было измят и влажен от слез. Мадемуазель разгладила письмо, снова вложила его в конверт и убрала в выдвижной ящик.

XXII

Как-то утром по пути в центр города мистер Понтелье заглянул к своему старому другу и семейному врачу доктору Манделе. Доктор уже мало принимал пациентов и, как говорится, почивал на лаврах. Оставив активную медицинскую практику своим помощникам и младшим коллегам, он пользовался репутацией врача скорее мудрого, чем искусного, и к нему весьма охотно обращались за консультацией. Он все еще посещал несколько семейств, связанных с ним узами дружбы, когда им требовались врачебные услуги. Среди них были и Понтелье.

Мистер Понтелье застал доктора за чтением у открытого окна кабинета. Дом почтенного джентльмена находился на порядочном удалении от улицы, в глубине чудесного сада, а потому под окном кабинета царили тишина и покой. Доктор был великим книгочеем. Он недовольно уставился поверх очков на вошедшего, задаваясь вопросом, у кого хватило дерзости побеспокоить его в столь ранний час.

– А, Понтелье! Надеюсь, вы не больны. Проходите и садитесь. С какими новостями вы сегодня утром?

Доктор Манделе был дородным мужчиной с копной седых волос и маленькими голубыми глазками, лишившимися с возрастом былой яркости, но не утратившими проницательности.

– О! Я никогда не болею, доктор. Вы же знаете, что я из двужильной породы – старинного креольского рода Понтелье, которые со временем усыхают и в конце концов их уносит ветром. Я пришел проконсультироваться, вернее, не проконсультироваться, а поговорить с вами об Эдне. Ума не приложу, что с ней такое.

– Мадам Понтелье занедужила? – изумился доктор. – Да ведь я видел ее – по-моему, неделю назад: она шла по Канал-стрит и показалась мне воплощением здоровья.

– Да-да, выглядит она вполне здоровой, – отозвался мистер Понтелье, подаваясь вперед и катая между ладонями свою трость. – Однако ведет себя плохо. Она странная, не похожа сама на себя. Я не могу ее понять, вот и подумал, что, может быть, вы мне поможете.

– И как же она себя ведет?

– Ну, объяснить это нелегко. – Мистер Понтелье снова откинулся на спинку стула. – Она совершенно запустила домашнее хозяйство.

– Ну-ну, не все женщины одинаковы, мой дорогой Понтелье. Мы должны учитывать…

– Мне это известно. Я же сказал, что не могу объяснить. Изменилось ее отношение – ко мне, ко всему и всем. Вы ведь знаете, у меня горячий нрав, но я не желаю браниться или грубить женщине, тем более собственной жене, однако меня довели до этого, и после того, как я выставил себя негодяем, мне дьявольски плохо. Из-за нее мне чертовски неуютно, – возбужденно продолжал он. – Она вбила себе в голову какое-то понятие о непреложных правах женщин, а еще – вы понимаете – мы встречаемся утром за завтраком.

Старый джентльмен поднял косматые брови, выпятил толстую нижнюю губу и постучал по подлокотникам подушечками пальцев.

– Что вы ей сделали, Понтелье?

– Сделал? Parbleu![43]

– Не общается ли она в последнее время с псевдоинтеллектуалками – сверхдуховными возвышенными существами? – с улыбкой осведомился доктор. – Моя жена рассказывала мне о них…

– В том-то и беда, – перебил его мистер Понтелье, – что Эдна ни с кем не общается. Она отказалась от своих вторников, забыла всех знакомых и бродит сама по себе, странствует в трамваях, возвращаясь с наступлением темноты. Говорю вам, она странная. Мне это не нравится. Я беспокоюсь.

Это заставило доктора взглянуть на дело в новом свете.

– А наследственность? – серьезно осведомился он. – У ее предков никаких странностей не наблюдалось, верно?

– О, разумеется, нет! Эдна происходит из здорового старинного пресвитерианского рода в Кентукки. Старый джентльмен, ее отец, я слышал, искупал свои грехи за неделю воскресными молитвами. Я точно знаю, что его рысаки буквально летали на самых прекрасных фермерских угодьях в Кентукки, которые я когда-либо видел. Маргарет – вы ее знаете – само пресвитерианство в чистом виде. А младшая – нечто вроде мегеры. Кстати, через пару недель она выходит замуж.

– Отправьте жену на свадьбу, – предложил доктор, провидя удачное решение. – Пусть какое-то время побудет среди своих: это пойдет ей на пользу.

– Именно этого я и хочу. Но Эдна не поедет на свадьбу. Она говорит, что свадьба – одно из самых прискорбных зрелищ на свете. Хорошенькие вещи говорит жена своему мужу! – воскликнул мистер Понтелье, снова раздражаясь при этом воспоминании.

– Понтелье, – произнес доктор после минутного раздумья, – оставьте-ка жену на некоторое время в покое. Не дергайте ее и не позволяйте ей дергать вас. У женщины, мой дорогой друг, весьма своеобразный и тонкий организм, а у чувствительной и высокоорганизованной женщины, каковой, насколько мне известно, является миссис Понтелье, особенно своеобразный. Чтобы успешно ладить с женщинами, необходим вдохновенный психолог. А когда с их причудами пытаются совладать обычные люди вроде вас и меня, ничего путного не выходит. Большинство женщин переменчивы и капризны. У вашей жены появилась мимолетная блажь, вызванная некой причиной или причинами, которые нам с вами не нужно пытаться постигнуть. Но это благополучно пройдет, особенно если вы оставите ее в покое. А пока отправьте ее ко мне.

– О! Я не смогу этого сделать: для этого нет причин, – возразил мистер Понтелье.

– Тогда я сам навещу вас и взгляну на нее, – предложил доктор. – Как-нибудь вечерком приду к ужину en bon ami[44].

– Сделайте одолжение! Когда вас ждать? Скажем, в четверг. Придете в четверг? – спросил мистер Понтелье, вставая и собираясь откланяться.

– Прекрасно, в четверг. Возможно, у жены имеется какое-нибудь приглашение на четверг. В таком случае я дам вам знать. Если же нет, можете меня ожидать.

Перед тем как уйти, мистер Понтелье обернулся:

– Я вскоре уезжаю по делам в Нью-Йорк. У меня разработан большой план, и мне надо быть там, чтобы нажимать на тайные пружины и держать в руках все нити. Если пожелаете, вас мы тоже привлечем, доктор, – рассмеялся он.

– Нет, благодарю вас, дорогой сэр, – улыбнулся доктор. – Я оставляю подобные предприятия вам, людям помоложе, у кого кровь еще бурлит в жилах.

– Что я хочу сказать, – продолжал мистер Понтелье, берясь за ручку двери. – Возможно, мне придется отсутствовать довольно долго. Вы посоветуете взять Эдну с собой?

– Конечно, если она захочет поехать. Если же нет, оставьте ее тут. Не противоречьте ей. Ее блажь пройдет, уверяю вас. Возможно, для этого понадобятся месяц, два, три, возможно, и больше, но она пройдет. Наберитесь терпения.

– Что ж, до свиданья, а́ jeudi[45], – сказал мистер Понтелье, удаляясь.

Доктору на протяжении всего разговора хотелось спросить, не замешан ли тут какой-нибудь мужчина, но он слишком хорошо знал креола, чтобы допускать такие промахи.

Доктор Манделе не сразу вернулся к своей книге, а некоторое время сидел, задумчиво созерцая сад.

XXIII

Отец Эдны наведался в город и провел у Понтелье несколько дней. Эдна была не слишком горячо или глубоко к нему привязана, но у них имелись общие вкусы, и в компании друг друга они не скучали. Приезд отца вызвал у молодой женщины нечто вроде приятного волнения. Казалось, он придал ее эмоциям новое направление.

Отец приехал, чтобы купить свадебный подарок для другой своей дочери, Дженет, и костюм для себя, в котором он мог бы достойно выглядеть на ее свадьбе. Подарок выбрал мистер Понтелье, поскольку все близкие в подобных вопросах всегда полагались на его вкус. Также он дал тестю бесценные рекомендации по выбору костюма (каковой зачастую превращается в проблему). Однако последние несколько дней пожилой джентльмен находился в распоряжении Эдны, и в его обществе она познакомилась с новыми ощущениями.

Отец когда-то был полковником армии конфедератов и вместе со званием еще сохранял непременную военную выправку. У него были белоснежные шелковистые волосы и усы, подчеркивавшие бронзовый оттенок обветренного лица. Высокий и худощавый, он носил костюмы на толстой подкладке, благодаря чему его плечи и грудь казались шире и мощнее. Миссис Понтелье и ее родитель вместе смотрелись весьма эффектно и во время прогулок привлекали большое внимание.

По приезде отца Эдна сразу же повела его в свое ателье и набросала его портрет. Он отнесся к этому весьма серьезно. Его не удивило бы, даже если бы ее талант был вдесятеро больше имеющегося, ибо он был убежден, что передал всем своим дочерям зачатки способностей и лишь от них зависело, направят ли они свои усилия на успешное развитие оных.

Позируя Эдне, отец замирал на месте, прямой и неподвижный, как в былые дни перед жерлами пушек. Его рассердило вторжение детей, которые изумленно уставились на деда, точно окаменевшего в светлом ателье матери. Когда мальчики приблизились, он отослал их прочь выразительным движением ступни, чтобы не нарушать очертания своего лица, рук и напряженных плеч.

Эдна, желая занять отца, пригласила мадемуазель Райс познакомиться с ним, чтобы развлечь его фортепианной игрой, однако мадемуазель отклонила приглашение. Поэтому дочь с отцом посетили soirée musicale у Ратиньолей. Месье и мадам Ратиньоль уделили полковнику большое внимание, объявили его почетным гостем и тотчас пригласили отобедать у них в следующее воскресенье или любой другой день по его выбору. Мадам кокетничала с ним самым очаровательным и наивным манером, при помощи взглядов, жестов и неумеренной лести, пока старое лицо полковника над надставленными плечами не помолодело лет на тридцать. Эдна лишь поражалась и недоумевала. Сама она была почти напрочь лишена кокетства.

На soirée musicale Эдна приметила одного-двух мужчин, но ей бы и в голову не пришло прикидываться лукавой кошечкой, чтобы привлечь их внимание, и прибегать к каким бы то ни было кошачьим или женским ухищрениям, чтобы показать себя перед ними. Ее чем-то привлекли личности этих мужчин. Их выбрала ее фантазия, и Эдна была рада, когда перерыв в музыке дал им возможность подойти и побеседовать с нею. Нередко бывало, что в памяти Эдны задерживался, а иногда и тревожил ее случайный взгляд уличного незнакомца.

Мистер Понтелье эти soirées musicales не посещал. Он считал их bourgeois[46] и находил куда больше развлечений в клубе. Мадам Ратиньоль он говорил, что музыка, звучавшая на ее soirées, слишком трудна, слишком непонятна для его неподготовленного уха. Адели льстило, что он оправдывается перед нею. Однако к клубу мистера Понтелье она относилась неодобрительно и откровенно говорила об этом Эдне: «Жаль, что мистер Понтелье больше не остается дома по вечерам. По-моему, в противном случае вы с ним были бы (уж простите, что я об этом говорю) более близки». – «О нет, милочка! – отвечала Эдна с отсутствующим взглядом. – Что бы я делала, если бы он остался дома? Нам было бы нечего сказать друг другу».

Собственно, ей, в общем, нечего было сказать и отцу, но отец не вызывал у нее неприязни. Эдна обнаружила, что он интересует ее, хотя и понимала, что это ненадолго. Впервые в жизни она почувствовала, что как следует узнала его. Благодаря отцу она всегда была занята, угождала ему и потакала его желаниям. Это развлекало ее. Она не позволяла прислуге или детям делать для него то, что могла сделать сама. Естественно, супруг заметил это и принял за выражение глубокой дочерней привязанности, о которой раньше не подозревал.

В течение дня полковник выпивал не один стакан пунша, не теряя, однако, выдержанности. Он был специалистом по приготовлению крепких напитков. И даже изобрел несколько коктейлей. Он дал им причудливые названия, и для них ему требовались разнообразные ингредиенты, обязанность добывать которые была возложена на Эдну.

Когда доктор Манделе ужинал у Понтелье в четверг, он не сумел обнаружить у миссис Понтелье никаких признаков того болезненного состояния, о котором ему сообщил ее супруг. Эдна была до известной степени взбудоражена. Они с отцом посетили ипподром, и мысли их, когда они садились за стол, все еще были заняты предшествующими событиями, а разговор по-прежнему крутился вокруг бегов. Доктор за ипподромными делами не следил. У него в памяти сохранились кое-какие подробности о бегах той эпохи, которую он именовал «старыми добрыми временами», когда на вершине были леконтовские конюшни, и он пользовался этой копилкой воспоминаний, чтобы не оставаться в стороне и не выглядеть устаревшим. Впрочем, обмануть полковника ему бы не удалось, и он даже не пытался произвести на него впечатление при помощи этих высосанных из пальца сведений давно минувших дней.

Эдна заключила с отцом пари на его последнюю ставку, и результаты оказались весьма удовлетворительными для обоих. Кроме того, по мнению полковника, он познакомился с несколькими совершенно очаровательными людьми. К ним присоединились миссис Мортимер Мерримен и миссис Джеймс Хайкемп, которых сопровождал Алсе Аробен, и сделали пребывание на ипподроме весьма приятным и запоминающимся.

Сам мистер Понтелье не питал особой склонности к бегам и даже был склонен порицать подобное времяпрепровождение, особенно когда задумывался об участи мятликовой фермы в Кентукки. Он попытался в двух словах выразить некоторое неодобрение, но в итоге лишь вызвал гнев и возражения тестя. Разгорелся спор, в котором Эдна горячо поддержала отца, доктор же сохранял нейтралитет.

Внимательно наблюдая за хозяйкой дома из-под косматых бровей, он отметил неуловимую перемену, превратившую Эдну из апатичной женщины, которую доктор знал раньше, в существо, которое, как показалось ему на мгновение, переполняют жизненные силы. Речь ее стала пламенной и темпераментной. Ни в ее взгляде, ни в жестах не ощущалось никакой подавленности. Она напомнила доктору красивое, холеное животное, пробуждающееся на солнце.

Ужин был превосходным, кларет теплым, шампанское холодным, и под их благотворным воздействием опасное недоразумение растаяло и улетучилось вместе с винными парами. Мистер Понтелье размяк и пустился в воспоминания. Он рассказал несколько забавных случаев, происшедших на плантации, заговорил о старом Ибервиле и своей юности, когда он охотился на опоссумов в компании какого-то черномазого дружка, рубил пекановые деревья, стрелял желтоголовых квакв и в бесшабашной праздности бродил по лесам и полям.

Полковник почти без юмора и понимания сути вещей поведал мрачный эпизод из той мрачной и жестокой поры, в которую он играл заметную роль и неизменно являлся центральной фигурой. Не лучший выбор совершил и доктор, припомнив старую, но вечно новую и занимательную историю о мятущейся женской любви, которая ищет причудливые новые пути лишь для того, чтобы спустя несколько дней неистового смятения вновь припасть к законному источнику. То было одно из множества маленьких свидетельств человеческой натуры, которые раскрылись перед ним за время его долгой врачебной карьеры.

Эта история как будто не произвела на Эдну особого впечатления. У нее имелась в запасе своя повесть – о женщине, однажды ночью уплывшей со своим возлюбленным на пироге и так и не вернувшейся назад. Они затерялись среди островов Баратарии, и больше никто никогда не слышал о них и по сей день не нашел их следов. Повесть эта была чистейшей воды выдумкой, Эдна заявила, что слышала ее от мадам Антуан. Это тоже было выдумкой. Возможно, история эта ей приснилась. Но каждое пламенное слово казалось слушателям правдой. Они как въяве ощущали знойное дыхание южной ночи, слышали, как шелестит скользящая по сверкающей, залитой лунным светом водной глади пирога, как хлопают крылья птиц, испуганно взлетающих из тростников в соленых заводях, видели бледные лица влюбленных, прильнувших друг к другу, отдавшихся во власть беспамятства, плывущих в неизвестность. Шампанское было холодным, и его неощутимые пары в тот вечер играли с памятью Эдны причудливые шутки.

На улице, где не было отблесков очага и мягкого света лампы, царила холодная, мрачная ночь. Шагая во тьме домой, доктор плотнее запахнул на груди свой старомодный плащ. Он знал своих ближних лучше, чем большинство людей; ведал ту внутреннюю жизнь, которая столь редко открывается постороннему взгляду. Он сожалел, что принял приглашение Понтелье. Доктор дряхлел и нуждался в отдыхе и душевном спокойствии. Он не желал, чтобы ему навязывали чужие тайны.

– Надеюсь, это не Аробен, – на ходу бормотал старик себе под нос. – Заклинаю небеса: только не Алсе Аробен.

XXIV

У Эдны с отцом произошел жаркий, почти ожесточенный спор по поводу ее отказа присутствовать на свадьбе сестры. Мистер Понтелье не пожелал вмешиваться и использовать свои влияние и авторитет. Он последовал совету доктора Манделе и позволил жене делать все, что ей заблагорассудится. Полковник упрекал Эдну в недостатке дочерней доброты и почтения, отсутствии сестринской привязанности и женской участливости. Доводы его были натянутыми и неубедительными. Пожилой джентльмен считал маловероятным, что Дженет примет какие бы то ни было оправдания, забыв, что Эдна ни единого и не предложила. Он сомневался, что Дженет когда-нибудь заговорит с Эдной, и был уверен, что и Маргарет последует ее примеру.

И когда полковник со своим свадебным костюмом и подарками, своими надставленными плечами, чтением Библии, пуншами и скучными проклятиями наконец отбыл восвояси, Эдна была рада избавиться от отца.

Мистер Понтелье вскоре последовал за ним. Он намеревался посетить свадьбу по пути в Нью-Йорк и попытаться любыми средствами хоть как-то искупить необъяснимый поступок Эдны.

– Вы слишком снисходительны, Леонс, слишком снисходительны, – заявил полковник. – Авторитет и принуждение – вот что вам необходимо. Проявите твердость и строгость. Это единственный способ совладать с женой. Поверьте мне на слово.

Полковник, вероятно, и не догадывался, что сам свел свою жену в могилу. У мистера Понтелье имелось смутное подозрение на сей счет, о котором он счел излишним упоминать в тот день.

Отлучке мужа Эдна радовалась не так сильно, как отъезду отца. С приближением дня, когда тот должен был сравнительно надолго ее покинуть, она становилась все мягче и ласковее, перебирала в памяти многочисленные свидетельства его внимания к ней и неоднократные проявления им пылкой привязанности. Беспокоилась о его здоровье и благополучии. Деловито хлопотала, занималась его гардеробом, волновалась о плотном нижнем белье, совсем как мадам Ратиньоль в подобных обстоятельствах. Расплакалась, когда он уезжал, называя его милым добрым другом, и была совершенно уверена, что очень скоро затоскует и отправится к нему в Нью-Йорк.

Однако когда она очутилась в полном одиночестве, на нее снизошло лучезарное спокойствие. Ее покинули даже дети. Приехала старая мадам Понтелье и увезла их вместе с квартеронкой в Ибервиль. Почтенная дама не рискнула заявить, что опасается, как бы во время отсутствия Леонса мальчики не оказались совсем заброшенными, она едва осмеливалась так думать. Бабушка, даже слегка свирепая в своей привязанности к внукам, страшно соскучилась по ним. Прося отправить к ней мальчиков, она сказала, что не желает, чтобы они «росли на тротуарах». Ей хотелось, чтобы ребята изучили этот край с его ручьями, полями, лесами и такой притягательной для юных душ свободой. Чтобы они вкусили той жизни, которую знал и любил их отец, когда был маленьким.

Когда Эдна наконец осталась одна, у нее вырвался громкий, неподдельный вздох облегчения. Ее охватило чувство, дотоле ей незнакомое, но совершенно восхитительное. Она прошлась по всему дому, переходя из одной комнаты в другую, как будто впервые его осматривала. Испытала разные стулья и кушетки, точно никогда раньше не сидела и не лежала на них. Обошла здание снаружи, проверяя, надежно ли заперты окна и ставни, в порядке ли они. Дорожки в саду были мокрые, и Эдна позвала горничную, чтобы та принесла ей галоши. И долго оставалась в саду, склонялась над клумбами, окучивала и подрезала растения, собирала мертвые сухие листья. Из дому выбежал маленький песик, принадлежавший детям, и стал мешать ей, путаясь у нее под ногами. Она бранила его, смеялась, играла с ним. Сад изумительно благоухал и выглядел в лучах послеполуденного солнца таким прекрасным. Эдна сорвала все яркие цветы, какие смогла найти, и пошла с ними в дом, а следом за нею потрусил и песик.

Даже кухня внезапно приобрела занимательность, какой Эдна никогда раньше в ней не замечала. Она явилась сюда, чтобы дать указания кухарке: велеть, чтобы мясник отныне приносил гораздо меньше мяса, и что хлеба, молока и остального продовольствия теперь нужно вдвое меньше обычного. Женщина сообщила кухарке, что сама она во время отсутствия мистера Понтелье будет очень занята, и попросила ту принять все попечение о съестных припасах на свои плечи.

В тот вечер Эдна ужинала одна. Канделябр с несколькими свечами в центре стола давал столько света, сколько ей требовалось. За пределами круга света, в котором она находилась, просторная столовая выглядела мрачной и темной. Кухарка, в которой пробудилось рвение, приготовила изумительный ужин – сочную вырезку а́ point[47]. Вино было вкусное, marron glacé[48] прямо-таки бесподобные. К тому же было весьма приятно ужинать в удобном пеньюаре.

Эдна с некоторой сентиментальностью размышляла о Леонсе, детях и гадала, чем они теперь занимаются. Скормив песику один-два лакомых кусочка, она задушевно побеседовала с ним об Этьене и Рауле. Тот был безмерно изумлен и восхищен этими дружескими авансами и выразил свою признательность визгливым тявканьем и лихорадочным возбуждением.

После ужина Эдна сидела в библиотеке и читала Эмерсона, пока ее не стало клонить в сон. Она поняла, что совсем забросила книги, и теперь, когда она полностью принадлежала себе и могла распоряжаться временем по собственному усмотрению, решила заново заняться своим умственным развитием.

Приняв освежающую ванну, Эдна отправилась спать. И когда она свернулась клубочком под пуховым одеялом, ее охватило ощущение такого покоя, какого она раньше никогда не испытывала.

XXV

Когда погода была мрачная и пасмурная, рисовать Эдна не могла. Чтобы созреть и довести свое настроение до необходимого состояния, ей требовалось солнце. Она достигла того этапа, когда, кажется, уже не имела нужды нащупывать дорогу, и, если бывала в ударе, работала уверенно и легко. А будучи лишенной честолюбия и не стремясь к успеху, получала удовлетворение от самой работы.

В дождливые или унылые дни Эдна выходила на улицу в поисках общества друзей, которых завела на Гранд-Айле. Или же оставалась дома и лелеяла настроение, которое становилось все более привычным для ее спокойствия и душевного равновесия. Его нельзя было назвать отчаянием, но Эдне казалось, что жизнь проходит мимо, нарушая или не выполняя все свои обещания. Однако бывали и другие дни, когда она прислушивалась к новым обещаниям, которые давала ей молодость, соблазнялась и обманывалась ими.

Она снова и снова посещала бега. Однажды ясным днем за нею в экипаже Аробена заехали сам Алсе Аробен и миссис Хайкемп. Последняя, светская дама, однако при этом женщина непосредственная и умная, была высокой стройной блондинкой лет сорока с невозмутимыми манерами и голубыми навыкате глазами. У нее была дочь, служившая ей предлогом для того, чтобы вращаться в обществе светских молодых людей. Одним из них являлся Алсе Аробен, завсегдатай ипподрома, оперы и модных клубов. Его глаза светились постоянной улыбкой, которая редко не пробуждала у тех, кто смотрел в них и слушал его жизнерадостный голос, ответной веселости. Его отличали спокойные, иногда чуть развязные манеры. У него была хорошая фигура и привлекательное лицо, не обремененное глубиной мысли и чувства; одевался он как обычный светский мужчина.

Встретив Эдну с отцом на бегах, Аробен стал неумеренно восхищаться Эдной. Он был знаком с нею и раньше, но до того дня она казалась ему неприступной. Именно по его наущению миссис Хайкемп заехала к миссис Понтелье и позвала ее вместе с ними в Жокей-клуб, чтобы присутствовать на главном состязании сезона.

Возможно, иные посетители ипподрома и знали рысаков не хуже Эдны, но в этом обществе таковых определенно не имелось. Миссис Понтелье села между своими спутниками как самый авторитетный знаток. Она смеялась над претензиями Аробена и сетовала на невежество миссис Хайкемп. Беговая лошадь с детства была ее близким другом и товарищем. В памяти миссис Понтелье возродились и ожили атмосфера конюшен и запах поросшего мятликом паддока[49]. Когда перед ними иноходью бежали холеные мерины, Эдна, совсем как ее отец, не сознавала, что́ говорит. Она делала чрезвычайно высокие ставки, и фортуна была к ней благосклонна. На ее щеках и в глазах полыхало пламя азарта, проникая, точно дурманящее зелье, в кровь и мозг. Окружающие поворачивали головы, чтобы посмотреть на нее, и немало людей чутко прислушивались к ее восклицаниям, надеясь таким образом получить уклончивую, но столь желанную подсказку. Аробен заразился этим волнением, которое притягивало его к Эдне как магнит. Миссис Хайкемп с ее безразличным взглядом и приподнятыми бровями, как обычно, хранила невозмутимость.

Эдну уговорили остаться на ужин у миссис Хайкемп. Аробен тоже остался и отослал свой экипаж. Ужин прошел тихо и скучно, если не считать энергичных стараний Аробена оживить обстановку. Миссис Хайкемп выразила сожаление по поводу отсутствия на бегах своей дочери и попыталась объяснить ей, что́ она пропустила, отправившись вместо ипподрома на «дантовские чтения». Девушка поднесла к носу листик герани и ничего не ответила, но вид у нее был всезнающий и уклончивый. Мистер Хайкемп, невзрачный лысый мужчина, говорил, только если не мог отмалчиваться. Он был необщителен. Миссис Хайкемп по отношению к мужу была преисполнена утонченной любезности и предупредительности. Бо́льшую часть своих реплик за столом она адресовала ему. После ужина супруги отправились в библиотеку и при свете лампы вместе читали вечерние газеты. Молодежь же, устроившись в соседней гостиной, болтала. Мисс Хайкемп исполнила на фортепиано несколько отрывков из Грига. Казалось, она уловила лишь холодность композитора, но не его поэтичность. Слушая ее, Эдна не могла отделаться от мысли, не утратила ли она вкус к музыке.

Когда пришло время уходить, мистер Хайкемп неохотно предложил миссис Понтелье проводить ее, с бестактным недовольством разглядывая свои тапочки. Домой ее отвез Аробен. Долго ехали на трамвае, и когда добрались до Эспланад-стрит, было уже поздно. Аробен попросил позволения ненадолго зайти, чтобы зажечь сигарету: его спичечница оказалась пуста. Он наполнил спичечницу, но закурил, лишь когда вышел от Эдны после того, как она выразила готовность вновь пойти с ним на ипподром.

Эдна не ощущала ни усталости, ни сонливости. Она опять проголодалась, поскольку ужин у Хайкемпов, хотя и превосходный по качеству, был скуден. Обследовав кладовую, женщина нашла ломтик грюйера и несколько крекеров. Открыла бутылку пива, обнаруженную в ле́днике. Эдна была необычайно оживлена и взбудоражена. Помешивая угли в очаге и жуя крекер, она рассеянно мурлыкала какой-то причудливый мотив.

Ей хотелось, чтобы что-нибудь произошло – все что угодно: она не знала, что именно. Она пожалела, что не оставила Аробена на полчасика у себя, чтобы поболтать с ним о лошадях. Потом пересчитала выигранные деньги. Но делать было больше нечего, поэтому Эдна легла в постель и несколько часов металась в каком-то утомительном возбуждении.

Посреди ночи женщина вспомнила, что забыла написать очередное письмо мужу, и решила сделать это назавтра, рассказав ему про день, проведенный ею в Жокей-клубе. Она лежала без сна, сочиняя письмо, которое совсем не походило на то, которое было написано ею на следующий день. Когда утром горничная разбудила ее, Эдне снился мистер Хайкемп, который играл на фортепиано у входа в музыкальный магазин на Канал-стрит, в то время как его жена говорила Алсе Аробену, садясь с ним в трамвай на Эспланад-стрит: «Какой талант пропал зря! Однако мне пора».

Когда через несколько дней Алсе Аробен снова заехал за Эдной в своем экипаже, миссис Хайкемп с ним не было. Молодой человек сказал, что они захватят ее по пути. Но поскольку сия дама не была заранее извещена о его намерении, дома ее не оказалось. Как раз выходившая на улицу мисс Хайкемп, которая торопилась на собрание местного отделения Фольклорного общества, выразила сожаление, что не сможет их сопровождать. Аробен как будто смутился и спросил у миссис Понтелье, не желает ли она пригласить кого-то еще.

Эдна не сочла нужным отправляться на поиски каких-либо светских знакомых, от которых успела отдалиться. Она подумала о мадам Ратиньоль, но ей было известно, что ее подруга-домоседка не выходит на улицу, разве что для того, чтобы по наступлении темноты неспешно прогуляться по кварталу с мужем. Мадемуазель Райс лишь посмеялась бы над подобным приглашением. Мадам Лебрен, возможно, не стала бы возражать против поездки, но Эдна по какой-то причине не пожелала ее звать. Итак, они поехали одни – она и Аробен.

День этот оказался чрезвычайно увлекательным. Эдной вновь, точно перемежающаяся лихорадка, овладело возбуждение. Ее рассуждения делались все более раскованными и откровенными. Сблизиться с Аробеном не составило для нее никакого труда. Его манеры располагали к непринужденной доверительности. Когда дело касалось красивой и обаятельной женщины, он всегда стремился пропустить первый этап знакомства.

Ужинал Аробен у Эдны. Задержавшись после ужина, он устроился у очага. Молодые люди смеялись и болтали; и, прежде чем настало время уходить, Алсе рассказал ей, насколько иной могла бы оказаться жизнь, если бы они познакомились много лет назад. С бесхитростной прямотой он поведал, каким непослушным шалопаем был раньше, и, под влиянием момента закатав манжету, показал Эдне шрам от сабельного удара на запястье, который получил в девятнадцатилетнем возрасте на дуэли под Парижем. Она коснулась его руки, разглядывая красный рубец на внутренней стороне белого запястья. Внезапный судорожный порыв заставил ее крепко стиснуть пальцами его руку. Аробен почувствовал, как ее острые ногти впились ему в ладонь.

Эдна тут же встала и отошла к каминной полке.

– Вид раны или шрама всегда будоражит и потрясает меня, – призналась она. – Не надо было мне на него смотреть.

– Умоляю, простите меня, – промолвил молодой человек, подходя к ней. – Мне не приходило в голову, что шрам может выглядеть отталкивающе.

Он стал совсем близко, и бесстыдство в его взгляде отвращало прежнее, исчезающее «я» Эдны, в то же время привлекая всю ее пробуждающуюся чувственность. Аробен прочел на ее лице достаточно, чтобы дерзнуть взять ее руку и держать в своей руке, неторопливо прощаясь с нею.

– Поедете снова на ипподром?

– Нет, – ответила Эдна. – Хватит с меня бегов. Я не желаю пустить по ветру все выигранные деньги, к тому же, пока погода ясная, мне надо работать, вместо того чтобы…

– Да, работать; разумеется. Вы обещали показать мне свои рисунки. Могу я как-нибудь утром прийти к вам в ателье? Завтра?

– Нет!

– Послезавтра?

– Нет, нет.

– О, пожалуйста, не отказывайте мне! Я немного разбираюсь в подобных вещах. И мог бы помочь вам одной-двумя случайными подсказками.

– Нет. Всего хорошего. Вам не пора пожелать мне доброй ночи и удалиться? Вы мне не нравитесь, – продолжала Эдна высоким, взволнованным голосом, пытаясь отнять свою руку.

Она чувствовала, что ее словам не хватает достоинства и искренности, и понимала, что молодой человек это тоже чувствует.

– Мне жаль, что я вам не нравлюсь. Мне жаль, что я вас обидел. Но чем? Что я сделал? Не можете ли вы меня простить?

Аробен наклонился, прижался к ее руке губами и словно бы не желал их отнимать.

– Мистер Аробен, – произнесла Эдна, – сегодняшний день чрезвычайно взбудоражил меня, я сама не своя. Мое поведение, вероятно, сбило вас с толку. Я хочу, чтобы вы удалились, прошу вас.

Она говорила скучным, бесцветным тоном. Молодой человек взял со стола шляпу, отвернулся от Эдны и устремил взгляд на угасающий огонь. Минуту или две он хранил выразительное молчание.

– Меня сбило с толку не ваше поведение, миссис Понтелье, – сказал он наконец, – а мои собственные чувства. Я не мог совладать с ними. Да и что я могу поделать, когда я рядом с вами? Не берите этого в голову, не беспокойтесь, пожалуйста. Видите, я уже ухожу, как вы и приказали. Если хотите, чтобы я держался подальше от вас, я повинуюсь. Если позволите мне прийти еще раз, я… О! Вы ведь позволите?

Молодой человек бросил на Эдну умоляющий взгляд, на который она не ответила. Манеры Алсе Аробена были настолько искренними, что часто вводили в заблуждение даже его самого.

Эдну совсем не заботило, искренни они или нет. Оставшись одна, она машинально посмотрела на тыльную сторону ладони, которую он так горячо поцеловал. Затем прислонилась головой к каминной полке. Она чувствовала себя точно женщина, которая в минуту страсти решается на измену и осознает значение этого проступка, еще не вполне пробудившись от чар. В ее голове промелькнула смутная мысль: «Что бы подумал он?»

Эдна имела в виду не мужа; она размышляла о Робере Лебрене. Муж теперь был в ее глазах человеком, за которого она вышла замуж не по любви.

Женщина зажгла свечу и поднялась к себе комнату. Алсе Аробен совершенно ничего для нее не значил. И все же его присутствие, манеры, пламенные взоры, а главное, прикосновение его губ к ее руке подействовали на нее как наркотик.

Она погрузилась в тяжелый сон, перемежавшийся неясными грезами.

XXVI

Алсе Аробен написал миссис Понтелье продуманную, дышащую искренностью записку с извинениями. Записка смутила Эдну: ведь, поостыв и успокоившись, она сочла, что нелепо воспринимать его проступок столь строго и драматично.

Несомненно, чрезмерной важностью все происшедшее наделила лишь ее собственная стеснительность. Если она проигнорирует записку, банальный флирт приобретет неоправданное значение. Если ответит на нее в серьезном тоне, у молодого человека все равно останется впечатление, что в щекотливый момент она поддалась его влиянию. В конце концов, подумаешь – поцеловали ручку. Его письменные извинения подзадорили ее. Эдна ответила Аробену в том легком, насмешливом тоне, которого, по ее мнению, заслуживала записка, и сообщила, что будет рада, если он наведается взглянуть на ее работы, когда у него возникнет желание и дела предоставят ему подобную возможность.

Алсе немедленно откликнулся, заявившись к ней домой со всем своим обезоруживающим простодушием. И с тех пор едва ли проходил день, чтобы Эдна не виделась с ним или не вспоминала о нем. В предлогах у Аробена недостатка не было. Теперь он относился к ней с дружеской услужливостью и безмолвным обожанием. И был готов терпеть любое обращение, которое бывало не только милостивым, но очень часто холодным.

Эдна привыкла к нему. Сперва их дружеское сближение происходило незаметно, шаг за шагом, потом – скачка́ми. Порой его рассуждения поначалу удивляли ее, затем вгоняли в краску, а под конец доставляли ей удовольствие, взывая к чувственности, которая нетерпеливо шевелилась в ней.

Ничто так не успокоило смятение Эдны, как визит к мадемуазель Райс. Именно тогда эта женщина, которая была ей неприятна, своим божественным искусством, казалось, добралась до духа Эдны и освободила его.

Был туманный день с тяжелой, гнетущей атмосферой, когда Эдна поднялась по лестнице в квартиру пианистки, находившуюся под самой крышей. С ее одежды капало. Войдя в комнату, она почувствовала, что замерзла и устала. Мадемуазель, стоя на коленях, возилась у ржавой плиты, слегка дымившей и почти не дававшей тепла. Она пыталась разогреть в кастрюльке шоколад. Комната показалась Эдне безрадостной и неопрятной. С каминной полки на нее мрачно взирал покрытый слоем пыли бюст Бетховена.

– Ах! Вот и солнышко! – воскликнула мадемуазель, поднимаясь с колен. – Теперь будет и теплее, и светлее; можно не разжигать огонь. – Она с грохотом закрыла дверцу плиты и, подойдя к Эдне, помогла ей снять мокрый макинтош. – Вы продрогли; у вас несчастный вид. Шоколад скоро растопится. Но, может, вы предпочтете немного бренди? Я едва притронулась к бутылке, которую вы принесли мне для лечения от простуды.

Горло у мадемуазель было обмотано куском красной фланели. Из-за прострела ей приходилось наклонять голову вбок.

– Я выпью бренди, – кивнула дрожащая Эдна, снимая перчатки и боты. Она залпом, как мужчина, осушила бокал. После чего, опустившись на неудобный диван, сообщила: – Мадемуазель, я уезжаю из своего дома на Эспланад-стрит.

– А! – произнесла музыкантша, не удивившись и не особенно заинтересовавшись.

Казалось, ее никогда ничто не поражало. Она пыталась поправить букетик фиалок, выбившийся из прически. Эдна усадила мадемуазель на диван и с помощью шпильки, вынутой из собственных волос, вернула потрепанные искусственные цветы на обычное место.

– Вы разве не удивлены?

– Не особенно. Куда вы отправитесь? В Нью-Йорк? В Ибервиль? К своему отцу в Миссисипи? Куда?

– В маленький четырехкомнатный домик всего в двух шагах отсюда, за углом, – рассмеялась Эдна. – Всякий раз, как я прохожу мимо, он выглядит таким уютным, заманчивым и умиротворенным… И вот его сдают внаем. Мне надоело заботиться о нашем огромном доме. И вообще, он никогда не казался мне моим. С ним хлопот невпроворот. Приходится держать слишком много прислуги. Я от нее устала.

– Истинная причина не в этом, ma belle[50]. Нет смысла мне лгать. Настоящей причины я не знаю, но правды вы мне не сказали.

Эдна не протестовала и не пыталась оправдаться.

– Дом, деньги, которые на него тратятся, не мои. Разве этого мало?

– Они принадлежат вашему мужу, – возразила мадемуазель, пожимая плечами и саркастически поднимая брови.

– О! Вижу, вас не обмануть. Тогда я вам объясню: это каприз. У меня есть небольшие собственные средства, доставшиеся мне от матери, которые отец высылает мне понемногу. Этой зимой я выиграла крупную сумму на бегах, к тому же начинаю продавать свои рисунки. Лэйдпор все больше доволен моими работами. Он говорит, что они обретают убедительность и индивидуальность. Сама я не могу об этом судить, но чувствую: легкости и уверенности у меня прибавилось. Однако, как я уже сказала, у меня уже довольно много купили через Лэйдпора. Я смогу жить в этом крошечном домике практически на гроши, с одной служанкой. Старая Селестина, которая время от времени работает у меня, говорит, что останется со мной и будет хозяйничать. Я знаю, мне понравится… понравится ощущение свободы и независимости.

– Что говорит ваш муж?

– Он еще не знает. Я приняла решение только сегодня утром. Он, без сомнения, подумает, что я рехнулась. Возможно, вы тоже.

Мадемуазель медленно покачала головой.

– Истинная причина мне пока не ясна, – осторожно заметила она.

Эдне она тоже была не совсем ясна, однако сама открылась ей, когда молодая женщина посидела некоторое время в молчании. Инстинкт побуждал ее, отказавшись от своей преданности, отвергнуть и мужнины благодеяния. Она не знала, как все устроится, когда Леонс вернется. Должно было, предстоит соглашение, объяснение. Условия каким-то образом уладятся, считала Эдна. Но, что бы ни случилось, она решила больше никогда не принадлежать никому, кроме самой себя.

– Прежде чем покинуть старый дом, я устрою грандиозный ужин! – воскликнула Эдна. – Вам придется на него прийти, мадемуазель. Я подам вашу любимую еду и напитки. В кои-то веки мы будем петь, смеяться и веселиться. – И у нее вырвался вздох, исходивший из самых глубин ее существа.

Если в промежутке между визитами Эдны мадемуазель получила письмо от Робера, она безо всяких просьб отдаст ей его. А сама, пока молодая женщина читает послание, сядет за фортепиано и будет играть то, что подскажет ей настроение.

Маленькая плита ревела; она раскалилась докрасна, и шоколад в кастрюльке шипел и брызгался. Эдна подошла и открыла дверцу плиты, а мадемуазель встала, вытащила из-под бюста Бетховена письмо и протянула его Эдне.

– Еще одно! Так скоро! – воскликнула молодая женщина, и глаза ее восторженно засияли. – Скажите, мадемуазель, он знает, что я читаю его письма?

– Боже упаси! Он бы рассердился и больше не стал мне писать, если бы так думал. Вам он пишет? Ни единой строчки. Посылает вам сообщения? Ни единого слова. Это потому, что он любит вас, бедная глупышка, и пытается забыть, поскольку вы не свободны, чтобы внимать или принадлежать ему.

– Тогда зачем вы показываете мне его письма?

– Разве не вы умоляли об этом? Могу ли я в чем-нибудь вам отказать? О! Вам меня не обмануть. – И мадемуазель подошла к своему любимому инструменту и начала играть. Эдна не сразу обратилась к письму. Некоторое время она сидела, держа его в руке, и музыка, подобно сияющим лучам, пронизывала все ее существо, согревая и освещая темные уголки души. Она готовила Эдну к радости и ликованию.

– О! – воскликнула молодая женщина, роняя письмо на пол. – Почему вы мне не сказали? – Она приблизилась к мадемуазель и схватила ее руки, оторвав их от клавиш. – О! Нехорошая! Злая! Почему вы мне не сказали?

– Что он возвращается? Подумаешь, новость, ma foi! Я удивляюсь, что он не приехал раньше.

– Но когда, когда?! – нетерпеливо вскрикнула Эдна. – Он не пишет.

– Он пишет: «очень скоро». Вы знаете это не хуже меня. Все это есть в письме.

– Но почему? Почему он приезжает? О, я бы подумала… – Эдна быстро подхватила письмо с пола и принялась перебирать листки, ища причину, оставшуюся неназванной.

– Будь я молода и влюблена в мужчину, – сказала мадемуазель и, повернувшись на табурете и зажав между колен жилистые руки, воззрилась на Эдну, сидевшую на полу с письмом, – мне кажется, это был бы некий grand esprit[51], человек с высокими целями и способностью их достигать, тот, кто поставлен достаточно высоко, чтобы привлекать внимание окружающих. Будь я молода и влюблена, я, верно, никогда не сочла бы достойным своего поклонения мужчину заурядного масштаба.

– На сей раз это вы лжете и пытаетесь ввести меня в заблуждение, мадемуазель, либо же вы никогда не были влюблены и ничего об этом не ведаете. С чего вы взяли, – продолжала Эдна, обхватив колени руками и заглядывая в сморщенное лицо мадемуазель, – что женщина знает, за что она любит? С чего вы взяли, что она выбирает? Что она говорит себе: «Вперед! Вот выдающийся государственный деятель с задатками президента, обязательно надо влюбиться в него» или «Я отдам сердце этому знаменитому музыканту, который у всех на устах, либо тому финансисту, который контролирует мировые денежные рынки»?

– Вы умышленно меня не понимаете, ma reine[52]. Вы влюблены в Робера?

– Да. – Эдна впервые призналась в этом, и лицо ее залила краска, покрывшая щеки красными пятнами.

– Почему? Почему вы его любите, когда не должны этого делать?

Эдна одним-двумя легкими движениями стала перед мадемуазель Райс на колени, и та заключила пламенеющее лицо в свои ладони.

– Почему? Да потому что у него каштановые волосы с залысинами. Потому что он хлопает глазами и нос у него слегка несоразмерный. Потому что у него две губы, квадратный подбородок, а один мизинец не выпрямляется из-за того, что в юности он переусердствовал, играя в бейсбол. Потому что…

– Короче говоря, любите, потому что любите, – рассмеялась мадемуазель. – Что станете делать, когда он вернется?

– Делать? Ничего, лишь радоваться и наслаждаться тем, что я живу.

Эдна уже теперь, при одной мысли о его возвращении, радовалась и наслаждалась тем, что живет. Когда по пути домой она шагала по мокрым улицам, пасмурное, тяжелое небо, еще несколько часов назад угнетавшее ее, казалось ободряющим и живительным. Женщина зашла к кондитеру и заказала для детей в Ибервиль огромную коробку конфет. Она вложила в коробку открытку, на которой настрочила ласковое письмецо, послав сыновьям множество поцелуев.

Вечером Эдна написала обворожительное письмо мужу, в котором сообщала о своем намерении перебраться на время в маленький домик за углом, а перед отъездом устроить прощальный ужин и выражала сожаление, что Леонса не будет рядом, чтобы разделить с нею хлопоты, помочь с составлением меню и развлечением гостей. Письмо получилось ослепительно жизнерадостным и бодрым.

XXVII

– Что с вами? – спросил Аробен в тот вечер. – Я никогда не заставал вас в таком радостном настроении.

Эдна, к тому времени уже устав, полулежала в шезлонге перед камином.

– Вы разве не знаете, что предсказатель погоды сообщил нам, будто мы очень скоро увидим солнце?

– Что ж, это, пожалуй, веская причина, – согласился молодой человек. – Вы все равно не назвали бы мне другую, умоляй я вас даже весь вечер напролет.

С этими словами Аробен, сидевший рядом на низеньком табурете, слегка коснулся пряди волос, упавшей Эдне на лоб. Ей понравилось прикосновение его пальцев к ее волосам, и, отзываясь на него, она смежила веки.

– На днях я намерена собраться с мыслями и попытаться наконец определить, к какому типу женщин принадлежу. Ведь, откровенно говоря, я этого не знаю. По всем известным мне представлениям, я дьявольски порочная представительница своего пола. Но почему-то не могу убедить себя в этом. Я должна хорошенько поразмыслить.

– Не должны, – возразил Аробен. – Что проку? Зачем утруждать себя раздумьями, когда я и без того могу сказать вам, что́ вы за женщина.

Пальцы его время от времени спускались ниже, к ее жарким, гладким щекам и твердому, слегка располневшему и отяжелевшему подбородку.

– Ну да! Вы начнете твердить, что я восхитительна, и всячески льстить мне. Не утруждайте себя.

– Нет, я не скажу вам ничего подобного, хотя не солгал бы, если бы и сказал.

– Вы знакомы с мадемуазель Райс? – некстати осведомилась Эдна.

– С этой пианисткой? Я знаю ее в лицо. И слышал, как она играет.

– Иногда она под видом шутки говорит странные вещи, которым поначалу не придаешь значения, но позднее обнаруживаешь, что думаешь о них.

– Например?

– Ну, например, когда я уходила от мадемуазель Райс сегодня, она обняла меня и ощупала мои лопатки, чтобы, по ее словам, проверить, сильные ли у меня крылья. «У птицы, желающей воспарить над плоской равниной обычаев и предрассудков, – сказала она, – должны быть сильные крылья. Это печальное зрелище, когда слабые существа, покалеченные и выбившиеся из сил, вновь планируют с высоты на землю».

– И куда же вы собираетесь воспарить?

– Я вовсе не мечтаю о полетах под облаками. И с трудом понимаю мадемуазель.

– Я слыхал, что она полупомешанная, – заметил Аробен.

– Мне она кажется необычайно здравомыслящей, – возразила Эдна.

– Мне говорили, мадемуазель Райс чрезвычайно сварливая и неприятная особа. Почему вы упомянули ее в тот момент, когда я хотел поговорить о вас?

– О, говорите обо мне, если угодно! – воскликнула Эдна, закинув руки за голову. – А мне тем временем позвольте думать о чем-нибудь другом.

– Сегодня вечером я ревную вас к вашим мыслям. Они делают вас чуточку мягче, чем обычно, но мне почему-то кажется, будто они где-то блуждают, будто они не со мной.

Эдна лишь посмотрела на него и улыбнулась. Глаза его были очень близко. Он протянул над ней руку, оперся на противоположный край шезлонга, тогда как другая его рука по-прежнему покоилась на ее волосах. Они продолжали молча смотреть друг другу в глаза. Когда Аробен подался вперед и поцеловал Эдну, она обхватила его голову и крепко прижала его губы к своим.

Это был первый в жизни Эдны поцелуй, на который по-настоящему откликнулось ее естество. Он, точно горящий факел, воспламенил ее желание.

XXVIII

В ту ночь после ухода Аробена Эдна немного всплакнула. Это была лишь одна из бесчисленных эмоций, которые овладели ею. Она испытывала и ощущение собственной безответственности, и потрясение, вызванное неожиданным и непривычным, и укор мужа, проступавший на окружающих вещах, с помощью которых он обеспечивал окружающее ее благополучие, и укор Робера, выразившийся более живой, яростной и всепоглощающей любовью к нему, которая в ней пробудилась.

И, самое главное, осознание. Эдна почувствовала, точно с глаз ее спа́ла какая-то пелена, позволив ей рассмотреть и постичь значение жизни, этого чудовища, сотворенного из красоты и жестокости. Но среди охвативших ее противоречивых чувств не было ни стыда, ни раскаяния. Лишь тупая боль сожаления о том, что не поцелуй любви воспламенил ее и не любовь поднесла к ее губам эту чашу жизни.

XXIX

Эдна стала спешно готовиться к переселению из своего дома на Эспланад-стрит в маленький домик за углом, не дожидаясь ответа от мужа с его мнением или пожеланиями по данному вопросу. Каждое ее действие в этом направлении сопровождалось лихорадочной суетой. Между задумкой и ее выполнением не выдавалось ни минуты размышления, ни мгновения отдыха. После тех нескольких часов, которые Эдна провела в обществе Аробена, молодая женщина с самого утра приступила к обустройству своего нового жилища и торопливым приготовлениям к переезду. В пределах собственного дома она ощущала себя как человек, который застыл на пороге некоего запретного храма и тысячи приглушенных голосов велят ему убираться прочь.

Все вещи, принадлежавшие лично ей и приобретенные ею не на деньги мужа, она перевезла в новый дом, восполняя нехватку самого простого и необходимого из собственных запасов.

Аробен, заглянувший к миссис Понтелье днем, застал ее трудившейся с засученными рукавами на па́ру с горничной. Эдна, величавая и сильная, никогда еще не казалась такой прекрасной, как в этом старом синем платье и красном шелковом платке, небрежно повязанном вокруг головы для защиты волос от пыли.

Когда молодой человек вошел, она стояла на высокой стремянке, снимая со стены картину. Аробен обнаружил, что входная дверь открыта, и, позвонив, тотчас без церемоний прошел внутрь.

– Спускайтесь! – воскликнул он. – Вы вознамерились покончить с собой?

Эдна поприветствовала его с деланой небрежностью и выглядела всецело поглощенной своим занятием.

Если Алсе ожидал застать ее в печали, раскаянии или слезливой сентиментальности, он, вероятно, немало удивился. Без сомнения, молодой человек был готов к любым неожиданностям, к любому из вышеперечисленных настроений, и точно так же легко и естественно подстроился под обстановку, которая перед ним предстала.

– Прошу вас, спуститесь! – настаивал он, держа стремянку и глядя на Эдну снизу вверх.

– Нет, – отвечала та. – Эллен боится взбираться на лестницу. Джо занят в «голубятне» – так прозвала мой домик Эллен, потому что он очень мал и в самом деле похож на голубятню. Кто-то же должен это делать.

Аробен снял пальто и выразил готовность испытать судьбу вместо миссис Понтелье. Эллен принесла ему один из своих чепчиков и не сумела удержаться от веселой гримаски, когда увидела, что гость перед зеркалом старается как можно нелепее напялить его себе на голову. Сама Эдна не смогла скрыть улыбку, когда по просьбе Алсе завязала ему ленты. После этого настала его очередь лезть на стремянку, чтобы, по указаниям Эдны, снимать картины, портьеры и украшения. Закончив работу, молодой человек снял чепчик и вышел, чтобы вымыть руки. Когда он появился снова, Эдна сидела на табурете, лениво водя по ковру метелкой из перьев.

– Будут ли еще какие-нибудь поручения? – осведомился Аробен.

– Это всё. С остальным справится Эллен.

Она намеренно удерживала горничную в гостиной, не желая оставаться с Аробеном наедине.

– Что там с ужином? – поинтересовался он. – С этим грандиозным мероприятием, coup d’état[53]?

– Он состоится послезавтра. Почему вы называете его coup d’état? О! Он будет очень изысканным. Я достану все самое лучшее: будут хрусталь, серебро и золото, севрский фарфор, цветы, музыка и реки шампанского. Счета пусть оплачивает Леонс. Любопытно, что он скажет, когда их увидит.

– И вы еще спрашиваете, почему я называю ваш ужин coup d’état?

Аробен надел пальто, стал перед Эдной и спросил, ровно ли у него повязан галстук. Она ответила, что ровно, не поднимая взгляда выше уголков его воротничка.

– Когда вы переберетесь в «голубятню» (пользуясь выражением Эллен)?

– Послезавтра по окончании ужина. Ночевать я буду там.

– Эллен, будьте любезны, принесите мне стакан воды, – попросил Аробен. – Из-за пыльных портьер, да простится мне подобный намек, у меня страшно пересохло в горле.

– Пока Эллен ходит за водой, – сказала Эдна, вставая, – я попрощаюсь и отпущу вас. Мне надо избавиться от всей этой пыли, и у меня миллион дел, которые нужно обдумать и предпринять.

– Когда я вас увижу? – спросил Алсе, пытаясь ее удержать после того, как горничная вышла из комнаты.

– На ужине, конечно. Вы приглашены.

– Не раньше? А сегодня вечером, завтра утром, днем или к ночи? Или послезавтра утром либо в полдень? Разве вы не видите сами, без моих объяснений, что это целая вечность?

Аробен прошел за Эдной в прихожую, к подножию лестницы, и теперь смотрел, как она поднимается по ступеням, полуобернувшись к нему.

– Ни мигом раньше, – ответила молодая женщина.

Однако все же рассмеялась и устремила на него взгляд, который внушил ему долготерпение и одновременно превратил ожидание в пытку.

XXX

Хотя миссис Понтелье говорила об ужине как о грандиозном мероприятии, в действительности он представлял собой весьма скромное событие для нескольких избранных персон, ибо приглашенных было немного и отбирались они весьма придирчиво.

Эдна, рассчитывавшая, что за ее круглый стол красного дерева усядется ровно дюжина гостей, позабыла, что мадам Ратиньоль уже на последнем сроке, а потому не выходит, и не предвидела, что мадам Лебрен в последний момент пришлет тысячу извинений. Так что в итоге собралось всего лишь десять человек, которые составили приятную и милую компанию.

Явились мистер и миссис Мерримен. Она была хорошенькая, жизнерадостная миниатюрная женщина тридцати с лишним лет, ее общительный муж, недалекий малый, много смеялся над остротами других людей и благодаря этому обрел необычайную популярность. Их сопровождала миссис Хайкемп. Разумеется, присутствовал Алсе Аробен. И мадемуазель Райс также согласилась прийти. Эдна послала ей новую черную кружевную розетку со свежим букетиком фиалок для прически. Прибыл с извинениями за отсутствующую супругу месье Ратиньоль. Охотно принял приглашение Виктор Лебрен, случайно оказавшийся в городе и искавший развлечений.

В числе гостей была и мисс Мэйблант, уже перешагнувшая порог двадцатилетия и с живейшим интересом взиравшая на мир через лорнетку. Считали и говорили, будто она интеллектуалка; подозревали, что она пишет под nom de guerre[54].

Мисс Мэйблант явилась с джентльменом по фамилии Гувернай, связанным с одной ежедневной газетой, о котором нельзя было ничего сказать, кроме того, что он наблюдателен и выглядит тихим и безобидным. Десятой была сама Эдна. В половине девятого все сели за стол. Места по обе стороны от хозяйки заняли Аробен и месье Ратиньоль.

Между Аробеном и Виктором Лебреном сидела миссис Хайкемп. Затем следовали миссис Мерримен, мистер Гувернай, мисс Мэйблант, мистер Мерримен и, рядом с месье Ратиньолем, мадемуазель Райс.

Стол был накрыт с необычайной роскошью, великолепный эффект создавала бледно-желтая атласная скатерть с кружевными вставками. Из-под желтых шелковых абажуров над массивными латунными канделябрами мягко сияли восковые свечи. Благоухали пышные желтые и красные розы. Как Эдна и обещала, она достала серебро и золото, а также хрусталь, сверкавший подобно драгоценностям, которые надели дамы.

Обычные жесткие обеденные стулья по этому случаю были вынесены и заменены самыми удобными и роскошными креслами, какие удалось собрать по всему дому. Необычайно миниатюрную мадемуазель Райс усадили на подушки, как иногда приподнимают на сиденье маленьких детей, подкладывая под них объемистые фолианты.

– Что-то новое, Эдна?! – воскликнула мисс Мэйблант, направив лорнетку на феерическую россыпь бриллиантов, едва ли не с шипением искрившуюся в волосах Эдны прямо надо лбом.

– Совершенно новое, новее не бывает – презент от мужа. Доставили сегодня утром из Нью-Йорка. Заодно признаюсь, что сегодня мой день рождения и что мне исполнилось двадцать девять лет. Я рассчитываю, что в свое время вы выпьете за мое здоровье. А пока попрошу вас начать с этого коктейля, сочиненного – можно сказать «сочиненного»? – обратилась Эдна к мисс Мэйблант, – моим отцом в честь свадьбы сестры Дженет.

Перед каждым гостем стоял маленький бокал, сверкавший как драгоценный гранат.

– Тогда, учитывая все обстоятельства, – произнес Аробен, – было бы правильно в первую очередь выпить за здоровье полковника, подняв бокалы с коктейлем, который он сочинил, в день рождения пленительнейшей из женщин – его дочери, которую он сотворил.

Этот остроумный тост вызвал у мистера Мерримена столь искренний и заразительный смех, что ужин начался в приятном оживлении, которое не исчезало до самого конца. Мисс Мэйблант попросила позволения оставить свой коктейль нетронутым, чтобы любоваться им. Что за потрясающий, изумительный цвет! Она в жизни ничего подобного не видала, а гранатовые блики, которыми играет напиток, невыразимо прекрасны. Мисс Мэйблант объявила полковника художником и упорно стояла на своем.

Месье Ратиньоль был готов ко всему относиться серьезно: к mets[55], entre-mets[56], подаче, убранству стола, даже ко всем присутствующим. Он оторвал взгляд от своего помпано[57] и вежливо поинтересовался у Аробена, не приходится ли ему родственником некий джентльмен с той же фамилией, один из основателей адвокатской фирмы «Лэйтнер и Аробен». Молодой человек признался, что Лэйтнер его близкий друг, который позволил, чтобы фамилия Аробен украсила фирменные бланки и табличку у дверей на Пердидо-стрит.

– В мире так много любопытных людей и учреждений, – объяснил Аробен, – что в наши дни удобства ради приходится прикрываться какой-либо достойной профессией, если у тебя ее нет.

Месье Ратиньоль на секунду вытаращил глаза и повернулся к мадемуазель Райс, чтобы спросить у нее, дотягивают ли, по ее мнению, симфонические концерты до уровня, установленного прошлой зимой. Мадемуазель Райс отвечала месье Ратиньолю по-французски, что при данных обстоятельствах представлялось Эдне несколько невежливым, однако характерным. Для симфонических концертов у мадемуазель нашлись только неприязненные слова, а для всех музыкантов Нового Орлеана, как по отдельности, так и вместе, – одни презрительные колкости. Казалось, ее интересы полностью сосредоточились на расставленных перед нею деликатесах.

Мистер Мерримен сказал, что замечание мистера Аробена о любопытных людях напомнило ему о человеке из Вако, которого он видел на днях в отеле «Сент-Чарльз», но поскольку рассказы мистера Мерримена всегда были невразумительными и плоскими, его жена редко позволяла ему довести повествование до конца. Она перебила мужа, чтобы спросить, не помнит ли он имени писателя, книгу которого она купила на прошлой неделе, чтобы послать ее подруге в Женеву. Миссис Мерримен вела беседу «о книгах» с мистером Гувернаем, пытаясь выведать его мнение по злободневным литературным вопросам. Ее мужу пришлось рассказывать историю о человеке из Вако одной мисс Мэйблант, которая сделала вид, будто очень позабавилась и сочла повествование чрезвычайно остроумным.

Миссис Хайкемп с ленивым, но непритворным интересом выслушивала жаркие, импульсивные разглагольствования своего соседа слева, Виктора Лебрена. Сев за стол, она ни на минуту не отвлеклась, и когда юноша отвернулся к миссис Мерримен, которая была миловиднее и бойчее миссис Хайкемп, последняя со спокойным безразличием ожидала возможности вновь вернуть его внимание. Время от времени раздавалась музыка – звуки мандолин, довольно отдаленные и потому скорее служившие приятным аккомпанементом, чем мешавшие беседе. С улицы доносилось мягкое, монотонное журчание фонтана. Этот звук проникал в комнату через открытые окна вместе с густым ароматом жасмина.

Пышные складки атласного платья Эдны окружали ее таинственным золотистым мерцанием. Плечи обволакивал каскад мягко ниспадающих кружев. В ее позе, во всем ее облике с откинутой на высокую спинку кресла головой и покоящимися на подлокотниках руками было что-то от царственной особы, которая властвует над миром, величественная и одинокая.

Однако, сидя там, среди своих гостей, Эдна ощутила, как ее одолевает прежнее уныние – безысходность, которая столь часто наваливалась и обуревала ее, словно наваждение, точно нечто постороннее, независимое от ее воли. Оно, это нечто, объявлялось само собой – ледяное дыхание, которым будто веяло из некой огромной пещеры, где гнездились диссонансы. Ею овладела надрывная тоска, которая всегда вызывала перед ее духовным взором образ возлюбленного и одновременно внушала ей ощущение несбыточности.

Минуты текли незаметно, и чувство доброго приятельства, подобно некой таинственной нити, накрепко связывало этих людей друг с другом, объединяя и сплачивая их шутками и смехом.

Первым освободился от приятных чар месье Ратиньоль. В десять часов он принес извинения и удалился. Дома его ждала мадам Ратиньоль. Она была bien souffrante[58], и ее переполнял смутный страх, рассеять который могло лишь присутствие мужа.

Вместе с месье Ратиньолем поднялась мадемуазель Райс, и он предложил проводить ее до трамвая. Мадемуазель вволю налакомилась и отведала прекрасных, богатых вин, от которых у нее, должно быть, закружилась голова, так как, выходя из-за стола, она отвесила всем вежливый поклон. Музыкантша поцеловала Эдну в плечо и прошептала:

– Bonne nuit, ma reine; soyez sage[59].

Вставая, вернее, сползая со своих подушек, мадемуазель слегка покачнулась, и месье Ратиньоль, галантно подхватив под руку, ее увел.

Миссис Хайкемп плела венок из желтых и красных роз. Закончив, она непринужденно возложила его на черные кудри Виктора. Тот откинулся на спинку роскошного кресла, смотря на свет сквозь бокал с шампанским. Будто по мановению волшебной палочки, венок из роз превратил его в воплощение восточной красоты. Щеки его были цвета давленого винограда, темные глаза светились томным огнем.

– Sapristi![60] – воскликнул Аробен.

Но миссис Хайкемп добавила к картине еще один штрих. Она сняла со спинки своего кресла белый шелковый шарф, который был у нее на плечах в начале вечера, и, накинув его на юношу, задрапировала изящными складками, чтобы скрыть обычный черный фрак. Виктор, по-видимому, не возражал против ее манипуляций, лишь улыбался, мерцая белыми зубами, и продолжал, прищурившись, смотреть сквозь бокал шампанского на свет.

– О! Уметь живописать красками, а не словами! – воскликнула мисс Мэйблант, погружаясь при взгляде на юношу в экстатические грезы.

– «Изображение Желания резное, кроваво-красное, на фоне золотом»[61], – вполголоса пробормотал Гувернай.

Под действием вина болтливость Виктора уступила место безмолвию. Казалось, он с головой ушел в мечты и созерцал приятные видения в янтарных пузырьках.

– Спойте, – попросила миссис Хайкемп. – Не хотите нам спеть?

– Оставьте его в покое, – сказал Аробен.

– Он позирует, – предположил мистер Мерримен. – Не мешайте ему.

– По-моему, его парализовало, – рассмеялась миссис Мерримен.

Склонившись над креслом Виктора, она взяла у него из рук бокал и поднесла к его губам. Тот медленно выпил шампанское, и, когда бокал был осушен, миссис Мерримен поставила его на стол и вытерла юноше губы своим полупрозрачным носовым платочком.

– Да, я спою вам, – произнес Виктор, поворачиваясь к миссис Хайкемп.

Он сцепил руки за головой и, уставившись в потолок, начал что-то напевать, пробуя голос, словно музыкант, настраивающий инструмент. После чего, устремив взгляд на Эдну, запел:

– Ah, si tu savais!

– Замолчите! – крикнула она. – Не пойте этого. Я не желаю, чтобы вы это пели!

Она импульсивно, не глядя, поставила свой бокал на стол, и тот, ударившись о графин, разбился. Вино забрызгало ноги Аробену, несколько капель попали на черное платье миссис Хайкемп. Виктор утратил всякое представление об учтивости или же решил, что хозяйка дома говорит не всерьез, потому что рассмеялся и продолжал:

– Ah! Si tu savais ce que tes yeux me dissent…[62]

– О! Не надо! Не надо! – воскликнула Эдна, отодвинула стул, встала и, подойдя к Виктору со спины, зажала ему рот рукой.

Он поцеловал мягкую ладонь, прижатую к его губам.

– Нет-нет, не буду, миссис Понтелье. Я не понял, что вы всерьез. – Юноша устремил на нее нежный взгляд, его губы касались ее ладони точно ласковое жало.

Эдна сняла с головы юноши венок из роз и швырнула его через всю комнату.

– Ну, Виктор, довольно позировать, – проговорила она. – Отдайте миссис Хайкемп ее шарф.

Миссис Хайкемп собственноручно проворно размотала и сняла с него шарф. Мисс Мэйблант и мистеру Гувернаю внезапно пришло на ум, что пора откланиваться. А мистер и миссис Мерримен дивились, что уже так поздно.

Прежде чем попрощаться с Виктором, миссис Хайкемп пригласила юношу навестить ее дочь, которая, без сомнения, будет счастлива встретиться с ним, поболтать по-французски, спеть несколько французских песенок. Виктор выразил желание и намерение при первой же возможности нанести визит мисс Хайкемп. Он осведомился у Аробена, не по пути ли им. Аробену было не по пути.

Мандолинисты уже успели ускользнуть. Широкую красивую улицу давно окутывала глубокая тишина. Голоса расходящихся гостей Эдны нарушили своим диссонансом мирную гармонию ночи.

XXXI

– Все хорошо? – осведомился Аробен, после ухода других гостей оставшийся с Эдной наедине.

– Все хорошо, – эхом повторила женщина и встала, потягиваясь и ощущая потребность расслабить мускулы после долгого сидения.

– Что дальше?

– Все слуги ушли. Сразу после музыкантов. Я их уволила. Дом будет заперт, я упорхну в «голубятню», а утром пришлю Селестину, чтобы она прибралась тут.

Аробен огляделся и начал гасить огни.

– А наверху? – спросил он.

– Думаю, там порядок. Разве что одно-два окна не закрыты. Нам лучше проверить, вы можете взять свечу и посмотреть. И принесите мне мою пелерину и шляпку с изножья кровати в средней комнате.

Молодой человек поднялся наверх со свечой, а Эдна стала закрывать двери и окна. Ей очень не хотелось запирать комнату, полную табачного дыма и винных паров. Аробен отыскал, принес вниз и помог ей надеть пелерину и шляпку.

Когда были закрыты все засовы и потушен свет, они вышли из парадной двери и Аробен запер ее. Потом помог Эдне спуститься с крыльца.

– Не хотите ветку жасмина? – спросил он, мимоходом обрывая с куста несколько цветков.

– Нет, я ничего не хочу. – Эдна казалась подавленной и не расположенной к разговорам.

Одной рукой придерживая свой атласный шлейф, другой она взяла Аробена под руку, которую он ей предложил. Опустила взгляд и увидела совсем рядом, на фоне своего мерцающего желтого платья, темные очертания его ноги, отмерявшей шаг за шагом. Где-то вдали раздался паровозный свисток, звонили полуночные колокола. За время своего недолгого пути они никого не встретили.

«Голубятня» находилась за запертыми воротами и узким, несколько запущенным цветником. На фасаде размещались небольшое крыльцо, продолговатое окно и входная дверь. Дверь вела прямо в гостиную, бокового входа не было. В глубине двора находилась каморка для прислуги, в которой с удобством устроилась старая Селестина.

Эдна оставила в доме тускло горящую лампу. Ей удалось придать комнате обжитой и уютный вид. На столе лежали книги, рядом стоял шезлонг. Пол был покрыт свежими циновками, поверх которых лежали один-два ковра, на стенах висело несколько со вкусом подобранных картин. Однако гостиная оказалась полна цветов. Для Эдны это был сюрприз. Цветы прислал Аробен и велел Селестине в отсутствие хозяйки украсить ими комнату. К гостиной примыкала спальня, по другую сторону небольшого коридорчика располагались столовая и кухня.

Эдна села. Было видно, что ей не по себе.

– Вы устали? – спросил молодой человек.

– Да, а еще мне холодно и я несчастна. У меня такое чувство, будто меня завели, как пружину, но слишком туго, и внутри меня что-то лопнуло.

Она положила голову на свою обнаженную руку, покоившуюся на столе.

– Вам необходимо отдохнуть, – сказал Аробен, – и побыть в тишине. Я удаляюсь и оставляю вас в покое.

– Да, – согласилась Эдна.

Алсе приблизился и мягкими, гипнотическими движениями стал гладить ее по волосам. Его прикосновения приносили ей определенное физическое расслабление. Если бы он продолжал водить ладонью по ее волосам, она спокойно могла бы уснуть прямо тут.

Аробен убрал волосы с ее шеи.

– Надеюсь, утром вы почувствуете себя лучше и счастливее, – проговорил он. – За последние несколько дней вы слишком перетрудились. Ужин стал последней каплей. Можно было вполне обойтись без него.

– Да, – признала Эдна, – это было глупо.

– Нет, вечер был восхитительный, но он совершенно изнурил вас.

Рука молодого человека спустилась к ее прекрасным плечам, ощущая, как откликается на его прикосновения ее тело. Он сел рядом с Эдной и легонько поцеловал ее в плечо.

– Я думала, вы уже уходите, – неверным голосом промолвила она.

– Я уйду – после того как пожелаю вам доброй ночи.

– Доброй ночи, – пробормотала Эдна.

Аробен ничего не ответил, продолжая ласкать ее. Он пожелал ей доброй ночи лишь после того, как она уступила его нежным, обольстительным мольбам.

XXXII

Когда мистер Понтелье узнал о намерении жены покинуть дом и поселиться в другом месте, он немедленно написал ей письмо с безоговорочным неодобрением и протестом.

Она привела причины, которые мистер Понтелье не желал признавать убедительными. Он выражал надежду, что Эдна не поддалась опрометчивому порыву, и умолял ее первым делом, прежде всего остального, задуматься о том, что скажут люди. Вынося это предостережение, он отнюдь не намекал на скандал, ему бы и в голову не пришло предполагать подобное в связи с именем своей супруги или собственным именем. Он печется лишь о своей финансовой репутации. Могут пойти разговоры, будто Понтелье столкнулись с трудностями и вынуждены сокращать расходы на ménage[63]. Это способно нанести его деловым планам неисчислимый ущерб.

Однако, памятуя о том, что в последнее время Эдна стала чудить, и предвидя, что она безотлагательно приступит к осуществлению своего импульсивного решения, мистер Понтелье оценил ситуацию с присущим ему проворством и распорядился ею с прославившими его деловой сметкой и ловкостью.

С той же почтой, которая доставила Эдне порицающее письмо мужа, последний отправил одному известному архитектору указания (и весьма подробные) относительно переделок в доме, которые он давно задумывал и теперь пожелал осуществить за время своей отлучки.

Для перевозки мебели, ковров, картин – короче говоря, всего движимого имущества – на склады хранения наняли опытных и надежных упаковщиков и грузчиков. И в невероятно короткие сроки дом Понтелье был передан в распоряжение мастеров. Им предстояло заняться устройством небольшого будуара, фресковой росписью и настелить паркетные полы в тех комнатах, которые еще не подверглись этому усовершенствованию.

Кроме того, в одной из ежедневных газет появилась краткая заметка о том, что мистер и миссис Понтелье планируют провести лето за границей, а в их прелестном особняке на Эспланад-стрит производится дорогостоящая переделка и он не будет готов к заселению до их возвращения. Мистеру Понтелье удалось сохранить лицо!

Эдна восхищалась этим искусным маневром и избегала любого повода препятствовать его намерениям. Когда трактовка ситуации, предложенная мистером Понтелье, была принята на веру, его супругу явно удовлетворил подобный оборот.

В «голубятне» Эдне понравилось. Здесь сразу же установилась уютная домашняя атмосфера, и сама молодая женщина вносила в нее очарование, которое дом отражал неким теплым сиянием. У Эдны создалось ощущение, что она спустилась по социальной лестнице и в то же самое время поднялась по духовной. Каждый новый шаг к освобождению от обязательств прибавлял ей сил и способствовал росту самостоятельной личности. Она начала смотреть на все собственными глазами, видеть и постигать глубинные подводные течения жизни. И теперь, когда к ней взывала ее собственная душа, больше не довольствовалась «опорой на убеждения».

Вскоре, точнее через несколько дней, Эдна уехала в Ибервиль, где провела неделю с детьми. Стояли чудесные февральские деньки, и в воздухе уже витало предощущение лета.

Каким счастьем было вновь увидеть сыновей! Эдна прослезилась от радости, когда вокруг нее обвились их маленькие ручонки, а к ее пылающим щекам прижались упругие, румяные щечки. Она всматривалась в их личики жадными, ненасытными глазами. И сколько же историй им нужно было рассказать матери! О свиньях, коровах, мулах! О том, как они ездили на мельницу за Глюглю, рыбачили на озере с дядей Джеспером, собирали пекановые орехи с оравой черных ребятишек Лидии и возили на их тележке солому. Возить настоящую солому для настоящего костра старой хромой Сьюзи оказалось в тысячу раз веселее, чем катать тележку с крашеными кубиками по тротуару на Эспланад-стрит!

Эдна ходила с ними смотреть на свиней и коров, на чернокожих, грузивших тростник, трясти пекановые деревья и удить на озере рыбу. Она прожила с мальчиками целую неделю, целиком отдаваясь им, вбирая в себя их юное бытие и наполняясь им. Когда она рассказывала сыновьям о том, что дом на Эспланад-стрит битком набит рабочими, которые стучат молотками, вбивают гвозди, пилят и грохочут, дети слушали затаив дыхание. Они хотели знать, где теперь их кровати, что сталось с их лошадкой-качалкой, где спит Джо и куда девались Эллен и кухарка. Но, самое главное, горели желанием увидеть маленький домик за углом. Есть ли там место для игр? Живут ли по соседству какие-нибудь мальчики? Пессимистично настроенный Рауль был убежден, что рядом обитают только девчонки. А где они будут спать, где будет спать папа? Мать сообщила им, что феи все устроят как надо.

Старая мадам была осчастливлена визитом невестки и осыпа́ла ее самыми заботливыми знаками внимания. Она с радостью узнала, что в доме на Эспланад-стрит затеяны большие переделки. Это давало ей возможность и предлог задержать у себя внуков на неопределенный срок.

Покидая сыновей, Эдна испытывала тоску и щемящую боль. Она увозила в своей памяти звуки их голосов и прикосновения щечек. Всю обратную дорогу дети незримо пребывали с нею, точно воспоминание о чудесной песне. Но по возвращении в город эта песня больше не отзывалась эхом в ее душе. Она снова была одна.

XXXIII

Иногда случалось, что Эдна, придя навестить мадемуазель Райс, не заставала маленькую музыкантшу дома, поскольку та давала урок или выходила за какой-нибудь мелкой хозяйственной покупкой. Ключ мадемуазель всегда оставляла в потайном месте у входа, известном Эдне. Если она отсутствовала, Эдна, как правило, заходила внутрь и дожидалась ее возвращения.

Однажды вечером молодая женщина постучалась к мадемуазель Райс, и ответа не последовало. Поэтому она, как обычно, отперла дверь и вошла. Квартира, как она и предполагала, оказалась пуста. Днем у Эдны было довольно много дел, и к приятельнице она наведалась в поисках отдыха и пристанища, а также для того, чтобы поговорить о Робере.

Эдна все утро трудилась над своим холстом – этюдом молодого итальянца, завершая работу без модели, однако ее часто отвлекали – сначала происшествие в скромном домашнем хозяйстве, затем события светского характера.

К ней притащилась мадам Ратиньоль, избегавшая, по ее словам, слишком людных улиц. Она жаловалась, что Эдна в последнее время совсем ее забыла. Кроме того, ее снедало любопытство: ей не терпелось увидеть маленький домик и посмотреть, как его обустроили. Она хотела знать все подробности званого ужина, ведь месье Ратиньоль ушел чересчур рано. Что происходило после его ухода? Шампанское и виноград, которые прислала ей Эдна, оказались слишком вкусными. У нее такой плохой аппетит, а они подкрепили ее силы и привели в тонус желудок. Как, ради всего святого, разместятся в этом тесном домике мистер Понтелье и мальчики? Затем мадам Ратиньоль заставила Эдну пообещать прийти к ней, когда начнутся ее мытарства.

– В любое время. В любое время дня и ночи, дорогая, – заверила приятельницу Эдна.

– По-моему, в каком-то смысле вы сущее дитя, Эдна, – заметила перед уходом мадам Ратиньоль. – Кажется, что в ваших действиях отсутствует та мера рассудительности, которая необходима в этой жизни. Именно поэтому мне хочется сказать, что вы не должны возражать, если я посоветую вам быть чуточку осмотрительнее, пока вы живете здесь одна. Почему бы вам не попросить кого-нибудь поселиться вместе с вами? Может, мадемуазель Райс?

– Нет, она не захочет переезжать, да и мне не хотелось бы, чтобы она постоянно была рядом.

– Что ж, дело в том, что, по слухам – вы ведь знаете, насколько недоброжелателен свет, – вас посещает Алсе Аробен. Разумеется, это не имело бы никакого значения, если бы не ужасная репутация мистера Аробена. По словам месье Ратиньоля, считается, будто одного его внимания к женщине довольно, чтобы запятнать ее имя.

– Он похваляется своими победами? – прищурившись, невозмутимо осведомилась Эдна.

– Нет, думаю, нет. Я полагаю, по крайней мере в этом отношении он порядочный человек. Однако среди мужчин его реноме слишком хорошо известно. Я уже не смогу выбраться к вам. Даже сегодня это было весьма и весьма опрометчиво с моей стороны.

– Осторожно, ступенька! – воскликнула Эдна.

– Не забывайте меня, – попросила мадам Ратиньоль. – И не пренебрегайте тем, что я сказала об Аробене, и моим советом пригласить кого-нибудь поселиться с вами.

– Конечно! – рассмеялась Эдна. – Вы можете говорить мне все что угодно.

Приятельницы расцеловались на прощание. Идти мадам Ратиньоль было недалеко, и Эдна немного постояла на крыльце, глядя ей вслед.

Днем с «благодарственным визитом»[64] заглянули миссис Мерримен и миссис Хайкемп. Эдна считала, что они могли бы обойтись без формальностей. Они явились еще и затем, чтобы пригласить миссис Понтелье сыграть в vingt-et-un[65] на вечере у миссис Мерримен. Ее попросили прийти пораньше, к ужину, а в конце мистер Мерримен или мистер Аробен могли бы отвезти ее домой. Эдна приняла приглашение с прохладцей. Порой она чувствовала, что миссис Хайкемп и миссис Мерримен очень ее утомляют.

Ближе к вечеру молодая женщина нашла пристанище у мадемуазель Райс и, одиноко коротая время в ожидании последней, ощущала, как сама атмосфера убогой, невзрачной комнатушки вселяет в нее нечто вроде покоя.

Она села у окна, из которого открывался вид на крыши домов и реку. Подоконник был уставлен цветами в горшках, и молодая женщина принялась обрывать сухие листья с розовой герани.

Был теплый день, с реки дул приятный ветерок. Эдна сняла шляпку и положила ее на фортепиано. Она всё обрывала листья и ковыряла шляпной булавкой землю вокруг растения. Однажды ей показалось, что она слышит шаги мадемуазель Райс. Но то была молодая чернокожая служанка. Она вошла в квартиру, держа в руках небольшой сверток с бельем, отнесла его в соседнюю комнату и удалилась.

Эдна села за фортепиано и стала тихонько наигрывать одной рукой мелодию музыкального произведения из лежавших перед ней раскрытых нот. Прошло полчаса. Время от времени снизу, из подъезда, доносились шаги входивших и выходивших людей. Молодая женщина все больше увлекалась своим занятием – наигрыванием арии, когда вновь раздался стук в дверь. Она рассеянно спросила себя, что сделают те люди за дверью, когда поймут, что мадемуазель нет дома.

– Войдите, – крикнула Эдна, поворачиваясь лицом ко входу.

И на сей раз перед нею предстал Робер Лебрен. Она попыталась было встать, но не смогла бы сделать этого, не выдав волнения, которое охватило ее при виде молодого человека, поэтому снова опустилась на табурет.

– А, Робер! – воскликнула она.

Он подошел и сжал ее руку, точно не сознавая, что говорит и делает.

– Миссис Понтелье! Как вы здесь… О! Как чудесно вы выглядите! Мадемуазель Райс не дома? Я совершенно не ожидал увидеть вас.

– Когда вы вернулись? – неверным голосом промолвила Эдна, вытирая лицо носовым платком.

Ей, кажется, было не слишком удобно на фортепианном табурете, и Робер предложил ей пересесть на стул у окна. Эдна машинально пересела, после чего он сам опустился на табурет.

– Позавчера, – ответил молодой человек, облокачиваясь на клавиатуру и исторгая из фортепиано громозвучный неблагозвучный аккорд.

– Позавчера! – повторила Эдна вслух и продолжала твердить про себя с каким-то недоумением: «Позавчера».

Она-то представляла себе, как Робер, не успев прибыть, пускается на ее поиски, а он уже два дня живет под одним с нею небом и натолкнулся на нее по чистой случайности. Мадемуазель, должно быть, солгала, когда сказала: «Бедная глупышка, он любит вас».

– Позавчера, – снова произнесла женщина, срывая веточку герани. – Значит, не встреться вы со мною здесь сегодня, вы бы не… Когда… То есть вы не собирались являться ко мне с визитом?

– Безусловно, я должен был вас навестить. Так много дел навалилось… – Робер нервно перелистал ноты мадемуазель Райс. – Вчера я сразу приступил к работе в старой фирме. В конце концов, здесь у меня не меньше шансов, чем было там, – то есть, возможно, когда-нибудь это занятие начнет приносить мне доход. С мексиканцами я общего языка не нашел.

Итак, он вернулся, потому что не нашел общего языка с мексиканцами, потому что тамошняя служба оказалась не доходнее здешней. Вернулся по каким угодно соображениям, только не потому, что желал быть рядом с ней. Эдна вспомнила тот день, когда сидела на полу, перебирая страницы его письма в поисках причины, оставшейся неназванной.

До этой минуты она не успела заметить, как выглядит Робер, лишь ощущала его присутствие, теперь же намеренно повернулась к молодому человеку и стала рассматривать его. В конце концов, он отсутствовал всего несколько месяцев и ничуть не изменился. На его волнистых волосах – такого же цвета, как у нее, – по-прежнему имелись залысины. Кожа загорела не больше, чем на Гранд-Айле. В его глазах, когда он в течение одного безмолвного мгновения смотрел на нее, Эдна заметила прежнюю трепетную нежность, к которой теперь прибавились горячность и мольба, которых раньше не было. Увидела прежний взгляд, который проник в спящие уголки ее души и пробудил их.

Сотни раз Эдна рисовала в воображении возвращение Робера и их первую встречу. Обычно это происходило у нее дома, где молодой человек сразу же находил ее. Она всегда представляла, что Робер каким-то образом проявляет или выдает свою любовь к ней. А теперь, в реальности, они сидели в десяти шагах друг от друга, Эдна у окна комкала в ладони листья герани и вдыхала их аромат, он вращался на фортепианном табурете и говорил:

– Я с большим удивлением узнал об отсутствии мистера Понтелье. Поразительно, что мадемуазель Райс мне этого не сообщила. А о вашем переезде мне вчера рассказала матушка. Я бы решил, что вы поехали с ним в Нью-Йорк или с детьми в Ибервиль, вместо того чтобы заниматься тут домашними хлопотами. Кроме того, я слыхал, что вы собираетесь за границу. Предстоящим летом вы не приедете к нам на Гранд-Айл; без вас… Вы часто видитесь с мадемуазель Райс? Она постоянно упоминала о вас в тех немногих письмах, которые мне писала.

– Вы помните, что обещали мне писать, когда уедете?

Лицо Робера залилось румянцем.

– Я и предположить не мог, что мои письма могут заинтересовать вас.

– Это оправдание, но не правда.

Эдна потянулась за своей шляпкой, лежавшей на фортепиано. Надела ее, неторопливо проткнув шляпной булавкой тяжелый узел волос.

– Вы не дождетесь мадемуазель Райс? – спросил Робер.

– Нет. Я по опыту знаю, что когда она так долго отсутствует, то, скорее всего, вернется поздно.

Эдна натянула перчатки, Робер взял свою шляпу.

– Вы не подождете ее? – спросила Эдна.

– Нет, если вы полагаете, что она возвратится нескоро. – И, словно осознав некоторую неучтивость своих слов, добавил: – Иначе я упущу удовольствие проводить вас до дому.

Эдна заперла дверь и вернула ключ в тайник.

Они отправились вместе, пробираясь по грязным улицам и тротуарам, наводненным мелкими торговцами с их дешевым товаром. Часть пути проделали на трамвае, а когда высадились, прошли мимо особняка Понтелье, который выглядел разоренным и полуразобранным. Робер ни разу не бывал в этом доме и с интересом его разглядывал.

– Я никогда не видел вас в обстановке вашего дома, – заметил он.

– Я этому рада.

– Почему?

Эдна не ответила. Они завернули за угол, и, когда Робер последовал за ней в ее маленький домик, ее мечты как будто начали наконец сбываться.

– Вы должны остаться на ужин, Робер. Видите, я совсем одна и так давно вас не видела. Мне о многом хочется вас расспросить.

Она сняла шляпку и перчатки. Робер колебался, придумывая оправдания насчет ожидающей его матери, он даже залепетал о каком-то приглашении.

Эдна чиркнула спичкой и зажгла лампу на столе: сгущались сумерки. Когда молодой человек увидел в свете лампы ее лицо, выглядевшее страдальческим и внезапно утратившее плавность линий, он швырнул шляпу в сторону и сел.

– О! Вы знаете, что мне хочется остаться, если вы позволите! – воскликнул Робер.

Линии вновь обрели плавность. Эдна рассмеялась, подошла и положила руку ему на плечо.

– Сейчас я впервые увидела прежнего Робера. Пойду отдам распоряжения Селестине.

Она поспешила прочь, чтобы приказать Селестине приготовить еще один прибор. И даже отправила ее на поиски каких-нибудь лакомств, которых для себя никогда не требовала. А также велела с особой тщательностью варить кофе и делать омлет.

Когда Эдна вернулась, Робер просматривал журналы, наброски и другие вещи, в беспорядке громоздившиеся на столе. Он взял в руки какую-то фотографию и воскликнул:

– Алсе Аробен! Что, во имя всего святого, делает здесь его снимок?!

– Однажды я пыталась сделать эскиз его головы, – ответила Эдна, – и он решил, что мне сможет помочь фотография. Это было еще в том доме. Мне казалось, что эта карточка осталась там. Должно быть, я нечаянно захватила ее вместе со своими рисовальными принадлежностями.

– Мне представляется, что по окончании работы вам следовало бы вернуть ему снимок.

– О! У меня великое множество подобных снимков. Мне в голову не приходит их возвращать. Они ничего для меня не значат.

– По-моему… – Робер продолжал смотреть на фотографию. – Вы полагаете, его голова стоит того, чтобы ее изображать? Он друг мистера Понтелье? Вы никогда не говорили, что знакомы с ним.

– Он не друг мистера Понтелье. Он мой друг. Я давно его знаю – вернее, лишь с недавних пор хорошо с ним знакома. Но я бы предпочла поговорить о вас и узнать, что вы видели, делали и чувствовали в Мексике.

Робер отложил снимок в сторону.

– Я видел волны и белый пляж Гранд-Айла, тихую, поросшую травой улочку Шеньера, старый форт на Гранд-Терре. Я работал как автомат и чувствовал себя потерянным. Там не происходило ничего интересного.

Эдна оперлась лбом на руку, прикрывая глаза от света.

– А что вы видели, делали и чувствовал все эти дни? – спросил Робер.

– Я видела волны и белый пляж Гранд-Айла, тихую, поросшую травой улочку Шеньер-Каминада, старый солнечный форт на Гранд-Терре. Я работала чуть более осмысленно, чем автомат, и все же ощущала себя потерянной. Со мной не произошло ничего интересного.

– Миссис Понтелье, вы жестоки, – с чувством произнес Робер, закрывая глаза и прислоняясь головой к спинке стула. Пока старая Селестина не объявила, что ужин подан, оба не проронили ни слова.

XXXIV

В столовой было очень тесно. Эднин круглый стол красного дерева мог бы почти заполнить собой это пространство. Сейчас же тут помещался небольшой обеденный стол, расстояние от которого до кухни, каминной полки, маленького буфета и боковой двери, ведшей в мощенный кирпичом узкий дворик, составляло всего пару шагов.

После объявления о поданном ужине обоих сковала некая церемонность. Разговоров о личном больше не было. Робер вспоминал разные случаи из своей жизни в Мексике, а Эдна рассказывала о происшедших в его отсутствие событиях, которые могли бы его занять. Ужин был самый обычный, если не считать нескольких деликатесов, за которыми посылали служанку. Старая Селестина с tignon[66] на голове ковыляла из столовой в кухню и обратно, проявляя живой интерес к беседе. Время от времени она задерживалась, чтобы на местном наречии поболтать с Робером, которого знавала еще мальчиком.

Он вышел в находящийся по соседству табачный киоск купить папиросную бумагу, а по возвращении обнаружил, что Селестина уже подала в гостиную черный кофе.

– Пожалуй, мне не следовало возвращаться, – сказал молодой человек. – Когда я вам надоем, гоните меня прочь.

– Вы никогда мне не надоедаете. Вероятно, вы позабыли те долгие часы на Гранд-Айле, на протяжении которых мы освоились друг с другом и привыкли быть вместе.

– Я помню все, что было на Гранд-Айле, – проговорил Робер, сворачивая сигарету и не глядя на молодую женщину.

Он положил на стол свой кисет – изумительное шитое шелком изделие, явно сделанное женскими руками.

– Раньше вы держали табак в резиновом кисете, – заметила Эдна, беря вещицу в руки и рассматривая вышивку.

– Да, он потерялся.

– А где вы купили этот? В Мексике?

– Его подарила мне одна веракрусская девушка, они очень щедрые, – ответил Робер, чиркая спичкой и прикуривая сигарету.

– Полагаю, они очень красивы, эти мексиканки, и очень колоритны, с этими их черными глазами и кружевными шалями.

– Некоторые – да. Другие же отвратительны, как и в любой другой части света.

– А какова была она – та, что подарила вам кисет? Вы, верно, очень хорошо ее знали.

– Она была весьма заурядна. И ничегошеньки собой не представляла. Я неплохо ее знал.

– Вы бывали у нее дома? Было интересно? Мне хотелось бы послушать о людях, с которыми вы встречались, и о впечатлении, которое они на вас производили.

– Впечатление, оставляемое иными людьми, держится не дольше, чем след весла на воде.

– Она была из таких?

– С моей стороны было бы невеликодушно признать, что эта девушка именно такого склада. – Робер положил кисет в карман, как бы желая покончить с этой темой, убрав с глаз долой вещицу, которая послужила поводом для нее.

Заглянул Аробен с сообщением от миссис Мерримен о том, что карточный вечер отложен из-за болезни кого-то из ее детей.

– Как поживаете, Аробен? – произнес Робер, поднимаясь навстречу ему из сумрака.

– А, Лебрен! Ну конечно же! Я слыхал вчера, что вы вернулись. Как с вами обходились в Мексике?

– Неплохо.

– Но не настолько хорошо, чтобы удержать вас там. Впрочем, в Мексике потрясающие девушки. Когда я пару лет назад очутился в Веракрусе, то решил никогда оттуда не уезжать.

– Они вышивали для вас шлепанцы, кисеты, шляпные ленты и прочее? – поинтересовалась Эдна.

– О боже! Нет! Я не вызвал у них столь глубокого почтения. Боюсь, они произвели на меня большее впечатление, чем я на них.

– Значит, вам повезло меньше, чем Роберу.

– Мне всегда везет меньше, чем Роберу. Делился ли он с вами сердечными тайнами?

– Я слишком долго навязывал свое общество, – сказал Робер, вставая и пожимая руку Эдне. – Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания мистеру Понтелье, когда будете писать ему.

Он обменялся рукопожатиями с Аробеном и ушел.

– Славный малый этот Лебрен, – заметил Аробен после его ухода. – Ни разу не слышал, чтобы вы о нем упоминали.

– Я познакомилась с ним прошлым летом на Гранд-Айле, – ответила Эдна. – Вот ваша фотография. Она вам не нужна?

– Для чего? Выбросьте ее.

Эдна положила снимок на стол.

– Я не пойду к миссис Мерримен, – сказала она. – Передайте ей это, если увидите ее. Но, вероятно, мне лучше самой написать ей. Пожалуй, напишу прямо сейчас: выражу сожаление по поводу болезни ребенка и попрошу ее не рассчитывать на меня.

– Вот и правильно, – согласился Аробен. – Я вас не осуждаю: скучные люди!

Эдна открыла бювар и, вооружившись пером, начала писать записку. Аробен закурил сигару и стал читать вечернюю газету, которую вытащил из кармана.

– Какое сегодня число? – спросила женщина.

Аробен ответил.

– Вы отправите записку почтой, когда уйдете? – уточнила она.

– Разумеется.

Пока Эдна приводила в порядок вещи на столе, молодой человек зачитывал ей заметки из газеты.

– Чем желаете заняться? – спросил он, откладывая газету. – Хотите прогуляться или прокатиться? Сегодня прекрасный вечер для катания.

– Нет, я ничего не хочу, кроме как отдохнуть. А вы уходите и развлекайтесь без меня. Не оставайтесь тут.

– Если надо, я уйду; но развлекаться не буду. Вы же знаете, что я живу лишь тогда, когда вы рядом.

Аробен встал, собираясь откланяться.

– Вы всегда говорите женщинам подобные вещи?

– Мне уже приходилось произносить эти слова, но не думаю, чтобы раньше я говорил их всерьез, – с улыбкой ответил он. Во взгляде Эдны не было теплоты, лишь мечтательное, отсутствующее выражение. – Доброй ночи. Я вас обожаю. Приятных снов, – сказал Аробен, поцеловал ей руку и удалился.

Эдна осталась одна, погруженная в какое-то забытье, нечто вроде ступора. Она вновь, мгновение за мгновением, переживала каждую минуту из тех, что провела с Робером после его появления у мадемуазель Райс. Вспоминала его слова, взгляды. Какую скудную пищу представляли они для ее изголодавшегося сердца! Перед ее мысленным взором возникло видение – образ невероятно обольстительной мексиканской девушки. Укол ревности заставил ее поморщиться. Эдна гадала, когда же Робер вернется. Он не сказал, что придет снова. Она только что была рядом с ним, слышала его голос, касалась его руки. Но отчего-то, когда Робер был в Мексике, он казался ей ближе.

XXXV

Настало утро, наполненное солнечным светом и надеждой. Эдна не видела впереди никаких помех – лишь обещание безмерной радости. Пробудившись, она лежала в постели с блестящими глазами, погрузившись в размышления. «Он любит вас, бедная глупышка». Если бы только это убеждение прочно закрепилось в ее сознании, какое значение имело бы все остальное? Молодая женщина считала, что, поддавшись минувшей ночью унынию, повела себя по-детски, неразумно. Она перебирала в уме мотивы, которыми, вне всякого сомнения, и объяснялась сдержанность Робера. Мотивы эти не являются непреодолимой помехой. Они не выдержат, если он действительно любит ее, не смогут противостоять ее собственной страсти, которую он со временем обязательно распознает. Эдна представляла, как Робер нынче утром идет на службу. Даже видела, как он одет, как шагает по улице, заворачивает за угол, как склоняется над своим столом, разговаривает с посетителями, входящими в контору, уходит на обед и, возможно, высматривает на улице ее. Вот Робер приходит к ней днем или вечером, садится, сворачивает папиросу, недолго беседует и уходит, совсем как накануне вечером. Но как же будет чудесно, если он останется с ней! Она ни о чем не пожалеет и не попытается преодолеть его сдержанность, если он решит по-прежнему соблюдать ее.

Эдна позавтракала в неглиже. Горничная принесла написанное печатными буквами – очаровательными каракулями – письмо от Рауля, в котором он передавал привет, просил прислать ему конфет и сообщал, что этим утром они обнаружили под боком у принадлежащей Лидии большой белой свиньи десять крошечных белых поросяток, лежавших в ряд.

Также пришло письмо от мужа. Он уведомлял Эдну, что рассчитывает вернуться в начале марта, после чего они будут готовиться к поездке за границу, которую он так давно обещал ей и теперь наконец, как ему представляется, способен себе позволить. Леонс считал, что благодаря его недавним спекуляциям на Уолл-стрит они смогут путешествовать как респектабельные люди, ни в чем себе не отказывая.

К своему немалому изумлению, Эдна получила записку от Аробена, написанную им в полночь в клубе. В ней он желал миссис Понтелье доброго утра, выражал надежду, что она хорошо спала, и заверял ее в своей преданности, на каковую, верил он, она хоть немного отвечает взаимностью.

Все эти послания порадовали молодую женщину. Она ответила детям в веселом тоне, пообещав им конфет и поздравив их со счастливым обнаружением поросят. Мужу написала с дружеской уклончивостью – без какого бы то ни было намерения ввести его в заблуждение, только лишь потому, что из ее жизни совершенно исчезло всякое ощущение реальности: Эдна покорилась судьбе и равнодушно ожидала последствий. На записку Аробена она вообще не ответила, бросив ее в топку плиты Селестины.

Несколько часов Эдна с большим воодушевлением работала. Она никого не принимала, кроме торговца картинами, который осведомился, правда ли, что миссис Понтелье уезжает учиться за границу, в Париж. Она ответила, что, возможно, уедет, и торговец договорился с ней насчет нескольких парижских этюдов, которые она должна будет успеть прислать к предпраздничной декабрьской торговле.

Робер в этот день не пришел. Эдна была глубоко разочарована. Он не явился ни назавтра, ни через день. Каждое утро молодая женщина просыпалась с надеждой и каждый вечер впадала в уныние. У нее возникло искушение разыскать его. Но она была далека от того, чтобы поддаться этому порыву, и избегала любой возможности случайно столкнуться с Робером. Она не навещала мадемуазель Райс и обходила стороной дом мадам Лебрен, точно Робер по-прежнему находился в Мексике.

Когда однажды вечером Аробен уговорил ее покататься с ним, Эдна согласилась, и они отправились к озеру, на Шелл-роуд. Его лошади были ретивы и даже слегка неуправляемы. Ей нравились и их резвый аллюр, и дробный, четкий перестук копыт по твердой дороге. Ужинать никуда не заезжали. Аробен не был излишне опрометчив. Однако, вернувшись в маленькую столовую Эдны (было еще сравнительно рано), они поели и выпили.

Было уже поздно, когда Аробен ушел от нее. Видеть Эдну и быть с ней становилось для него чем-то более серьезным, чем мимолетная прихоть. Он обнаружил в ней потаенную чувственность, которая благодаря его тонкому ощущению потребностей ее натуры раскрывалась словно томный, страстный, изысканный цветок.

Этой ночью Эдна заснула без уныния, но следующим утром пробудилась без надежды.

XXXVI

В окрестностях города находился сад – небольшой тенистый уголок с несколькими зелеными столиками под апельсиновыми деревьями. На каменной ступеньке весь день спала на солнце старая кошка, а в кресле у открытого окна часами дремала пожилая mulâtresse[67], пока случайный посетитель не будил ее, стуча по зеленому столику. У нее имелись на продажу молоко и сливочный сыр, а также хлеб с маслом. Никто, кроме нее, не умел варить такой превосходный кофе и жарить курицу с такой изумительной золотисто-коричневой корочкой.

Заведение это было столь непритязательным, что не привлекало светскую публику, и столь тихим, что ускользало от внимания тех, кто искал удовольствий и кутежей. Эдна обнаружила его случайно, когда высокая дощатая калитка как-то раз оказалась приоткрытой. Через щель виднелся маленький зеленый столик, испещренный пятнами солнечного света, который проникал сквозь трепещущую листву над головой. А внутри она нашла клюющую носом mulâtresse, спящую кошку и стакан молока, напомнившего ей то, которое она пробовала в Ибервиле.

С тех пор Эдна часто забредала сюда во время своих прогулок. Иногда она брала с собой книгу и час-другой сидела под деревьями, когда в заведении никого не было. Пару раз спокойно поужинала там в одиночестве, заранее распорядившись дома, чтобы Селестина не готовила ужин. Это было последнее место в городе, где Эдна ожидала встретить кого-то из знакомых.

И все же молодая женщина не удивилась, когда однажды вечером, поглощая скромный ужин, устремив взгляд в открытую книгу и гладя кошку, с которой подружилась, она увидела Робера, входящего через высокую калитку.

– Мне на роду написано встречаться с вами лишь случайно, – заметила Эдна, спихивая кошку с соседнего стула.

Робер был поражен и смущен, почти ошеломлен этой неожиданной встречей.

– Вы часто сюда заходите? – осведомился он.

– Я почти живу здесь, – с улыбкой ответила Эдна.

– Раньше я очень часто заглядывал к Катишь на чашечку хорошего кофе. И впервые здесь с тех пор, как вернулся.

– Она принесет вам тарелку, и вы разделите со мной ужин. Здесь всегда хватает на двоих… даже на троих.

Эдна положила себе при встречах с Робером держаться невозмутимо и с той же сдержанностью, что и он. Она пришла к такому намерению путем сосредоточенных рассуждений, свойственных ей в подавленном настроении. Но прежде, чем лукавое Провидение подтолкнуло его к ней, ее решимость растаяла, как только она увидела молодого человека.

– Почему вы меня избегали, Робер? – спросила Эдна, захлопывая раскрытую книгу, лежавшую на столе.

– Почему вы так прямолинейны, миссис Понтелье? Зачем вынуждаете меня к идиотским отговоркам?! – с неожиданной горячностью воскликнул Робер. – Я полагаю, не стоит говорить, что я был очень занят, болен или заходил к вам, но не застал вас дома. Прошу, удовольствуйтесь любым из этих объяснений.

– Вы – воплощение эгоизма. Вы стараетесь уберечься от чего-то, не знаю от чего, но руководствуетесь себялюбивыми мотивами и, щадя себя, нисколько не считаетесь с тем, что́ я думаю или как воспринимаю ваше пренебрежение и безразличие. Полагаю, именно это вы называете неженственным, однако у меня вошло в привычку говорить напрямую. Мне все равно, и, если вам угодно, можете считать меня неженственной.

– Нет; я лишь считаю вас жестокой, как уже говорил на днях. Возможно, это неумышленная жестокость, но вы, кажется, вынуждаете меня к откровениям, которые ни к чему не приведут. Вы будто заставляете меня обнажать рану только для того, чтобы полюбоваться на нее, не имея ни намерения, ни возможности ее исцелить.

– Я порчу вам ужин, Робер: вы не проглотили ни кусочка. Не обращайте внимания на мои слова.

– Я зашел лишь ради чашки кофе. – Одухотворенное лицо Робера совершенно исказилось от волнения.

– Разве не чудесное местечко? – заметила Эдна. – Я очень рада, что о нем никто, в сущности, не знает. Здесь так спокойно, так уютно. Вы заметили, какая тут тишина? Улица очень далеко, и от трамвая приходится порядочно идти пешком. Однако я не против пеших прогулок. Мне всегда жаль женщин, которые не любят ходить пешком: они упускают такое множество чудесных маленьких явлений жизни. Мы, женщины, вообще слишком мало знаем о жизни. Кофе у Катишь всегда горячий. Не знаю, как ей это удается здесь, на свежем воздухе. У Селестины кофе остывает, пока его несут из кухни в столовую. Три кусочка! Как вы можете пить такой сладкий? Возьмите к отбивной немного кресс-салата, он такой острый и хрустящий. Еще одно преимущество: тут, на улице, можно курить за чашкой кофе. Теперь, в городе, вы не собираетесь курить?

– Чуть позже, – ответил Робер, кладя на стол сигару.

– Кто вам ее подарил? – засмеялась Эдна.

– Я сам купил. Наверное, становлюсь безрассудным: я приобрел целую коробку.

Эдна была полна решимости больше не вести себя прямолинейно и не смущать своего собеседника.

Кошка одарила Робера своим доверием и, пока тот курил сигару, прыгнула к нему на колени. Он погладил ее шелковистую шерстку и похвалил ее. Кинул взгляд на лежащую на столе книгу, которую, как выяснилось, уже читал, и сказал, чем она кончается, чтобы, по его словам, избавить миссис Понтелье от необходимости корпеть над страницами.

Молодой человек снова проводил Эдну до дома. Они добрались до маленькой «голубятни» только после наступления темноты. Эдна не стала приглашать его зайти, за что он был благодарен ей, поскольку это позволило ему остаться без необходимости сочинять неловкую причину. Он помог миссис Понтелье зажечь лампу, а затем она ушла в свою комнату, чтобы снять шляпку и ополоснуть лицо и руки.

Когда она вернулась, Робер не изучал фотографии и журналы, как в прошлый раз. Он сидел в тени, прислонившись головой к спинке кресла, словно погруженный в мечты. Эдна на мгновение задержалась у стола, приводя в порядок книги. Затем пересекла комнату и подошла к молодому человеку. Оперлась на подлокотник его кресла и позвала его по имени.

– Робер, вы спите?

– Нет, – ответил тот, глядя на нее снизу вверх.

Эдна наклонилась и поцеловала его мягким, спокойным, ласковым поцелуем, сладострастное жало которого пронизало все существо Робера, и отошла. Молодой человек последовал за ней и заключил ее в объятия, просто притянув к себе. Она поднесла руку к его лицу и прижалась щекой к его щеке. Это движение было полно любви и нежности. Робер снова отыскал ее губы. Затем усадил ее на диван рядом с собой и взял ее ладонь в свои ладони.

– Теперь вы понимаете, – произнес он, – с чем я боролся с прошлого лета на Гранд-Айле, понимаете, что оттолкнуло меня и снова заставило вернуться.

– Почему вы с этим боролись? – спросила Эдна. Лицо ее мягко светилось.

– Почему? Да потому, что вы несвободны. Вы замужем за Леонсом Понтелье. Я все равно полюбил бы вас, будь вы его женой или чьей-то еще, но пока я находился вдали от вас и держался на расстоянии, я мог хранить это в тайне от вас.

Эдна положила свободную руку ему на плечо, затем прикоснулась к его щеке и стала нежно гладить ее. Робер снова поцеловал ее. Лицо его жарко пылало.

– Там, в Мексике, я все время думал и тосковал о вас.

– Но не писали мне, – вставила Эдна.

– Что-то внушило мне мысль, что вы ко мне неравнодушны, и я лишился рассудка. Я позабыл обо всем, лелея лишь одну безумную мечту: что вы каким-то образом станете моей женой.

– Вашей женой!

– Религия, верность – все потеряло бы значение, если бы только вы пожелали.

– Так вы, вероятно, забыли, что я замужем за Леонсом Понтелье.

– О! Я как помешанный мечтал о невообразимых, несбыточных вещах, вспоминал мужчин, которые дали своим женам свободу, – мы все слыхали о подобном.

– Да, слыхали.

– И я поспешил назад, полный неясных, сумасбродных намерений. А когда приехал…

– А когда приехали, то ни разу не навестили меня! – Эдна продолжала гладить Робера по щеке.

– Я понял, каким негодяем был, раз мечтал о таком, даже если бы вы согласились.

Эдна взяла лицо Робера в ладони и посмотрела на него так, словно собиралась смотреть вечно. После чего поцеловала его в лоб, глаза, щеки и губы.

– Вы очень, очень глупый мальчик, тратящий время на мечты о несбыточном, раз рассуждаете о том, что мистер Понтелье даст мне свободу! Я больше не собственность мистера Понтелье, которой он волен распоряжаться. Я сама выбираю, чьей быть. Если бы он сказал: «Вот, Робер, возьми ее и будь счастлив; она твоя», я посмеялась бы над вами обоими.

Лицо Робера слегка побледнело.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

Раздался стук в дверь. Вошла старая Селестина и сказала, что у задней двери стоит служанка мадам Ратиньоль, которая принесла сообщение о том, что мадам занедужила и умоляет миссис Понтелье немедленно прийти.

– Да-да, – сказала Эдна, вставая. – Я обещала. Вели служанке, пусть подождет меня. Я пойду с ней.

– Позвольте мне проводить вас, – робко предложил Робер.

– Нет, я пойду со служанкой.

Эдна направилась к себе комнату, чтобы надеть шляпку, а когда вернулась, то снова села на диван рядом с ним. Робер не шелохнулся. Она обвила его шею руками.

– Прощайте, мой милый Робер. Скажите мне «до свидания».

Молодой человек поцеловал ее со страстью, которой прежде не было в его ласках, и притянул к себе.

– Я люблю тебя, – прошептала Эдна, – только тебя, никого, кроме тебя. Это ты пробудил меня прошлым летом от нелепого сна длиною в жизнь. О, ты причинял мне столько горя своим равнодушием. О! Я ведь страдала, страдала! Теперь, когда ты здесь, мы будем любить друг друга, мой Робер. Мы будем друг для друга всем. Ничто другое в мире не имеет ни малейшего значения. Я должна идти к подруге, но ты дождешься меня? Пусть допоздна, но ты же будешь меня ждать, Робер?

– Не уходи! Эдна, останься со мной! – взмолился он. – Зачем тебе уходить? Останься, останься со мной!

– Я вернусь, как только смогу, и я найду тебя здесь.

Эдна уткнулась лицом ему в шею и снова попрощалась. Ее обольстительный голос вкупе с его огромной любовью к ней поработили чувства Робера, лишили его всех иных стремлений, кроме страстного желания обнять ее и не отпускать.

XXXVII

Эдна заглянула в аптеку. Месье Ратиньоль сам с величайшей осторожностью отмеривал микстуру, капая красную жидкость в крошечный стаканчик. Он поблагодарил миссис Понтелье за приход: ее присутствие принесет его жене облегчение. Сестра мадам Ратиньоль, которая всегда находилась при ней в подобных обстоятельствах, не смогла прибыть с плантации, и Адель была безутешна, пока миссис Понтелье любезно не пообещала приехать. На прошлой неделе ночами у них оставалась сиделка, поскольку она живет очень далеко. А днем то и дело заглядывал доктор Манделе. Они могли рассчитывать на него в любой момент.

Эдна поднялась наверх по лестнице, ведшей из задней части аптеки в квартиру. Все дети спали в дальней комнате. Адель находилась в салоне, куда забрела в мучительном беспокойстве. Она сидела на диване, одетая в просторный белый пеньюар, нервно сжимая в руке носовой платок. Лицо ее осунулось, прелестные голубые глаза неестественно запали. Прекрасные волосы были зачесаны назад и заплетены в косу, которая лежала на диванной подушке, свернувшись кольцами, точно золотистая змея. Сиделка, спокойная женщина-грифф[68] в белом фартуке и чепце, уговаривала мадам Ратиньоль вернуться в спальню.

– От него никакого толку, никакого толку, – тотчас сказала Адель Эдне. – Нам надо избавиться от Манделе: он становится слишком стар и небрежен. Обещал прийти в половине восьмого, а сейчас уже, должно быть, восемь. Посмотрите, который час, Жозефина.

Сиделка, натура неунывающая, отказывалась воспринимать любые обстоятельства с чрезмерной серьезностью, особенно обстоятельства, с которыми была столь хорошо знакома. Она призвала мадам набраться мужества и терпения. Но мадам лишь закусила нижнюю губу, и Эдна увидела, как на ее белом лбу выступили бисерные капельки пота. Через пару минут Адель глубоко вздохнула и вытерла лицо скомканным носовым платком. Она казалась совсем измученной. Сиделка дала ей свежий платок, смоченный одеколоном.

– Это уже слишком! – воскликнула мадам Ратиньоль. – Манделе убить мало! Где Альфонс? Возможно ли, чтобы меня вот так бросили, чтобы все обо мне позабыли?

– Да уж, позабыли! – воскликнула сиделка. А она разве не здесь? И разве миссис Понтелье ради нее не ушла из дому, где, без сомнения, могла бы проводить приятный вечер? И месье Ратиньоль не идет к ней в эту самую минуту через переднюю? Вдобавок ко всему Жозефина была совершенно уверена, что слышала звук подъезжающей кареты доктора Манделе. Да, вон она, внизу, у двери.

Адель согласилась вернуться к себе в комнату. Она присела на краешек маленькой низкой кушетки рядом с кроватью.

Доктор Манделе не обратил на упреки мадам Ратиньоль никакого внимания. Он привык слышать их в подобные моменты и был слишком уверен в преданности своей пациентки, чтобы сомневаться в ней. Старый доктор был рад увидеть миссис Понтелье и пожелал, чтобы она пошла с ним в салон побеседовать. Однако мадам Ратиньоль не соглашалась отпустить от себя Эдну ни на миг. В перерывах между мучительными схватками она болтала о пустяках и говорила, что это отвлекает ее от страданий.

Эдне становилось не по себе. Она была охвачена смутным страхом. Ее собственный подобный опыт казался далеким, нереальным и полузабытым. Она неотчетливо помнила одуряющую боль, тяжелый запах хлороформа, оцепенение, притупившее ощущения, а затем – пробуждение и маленькое новое существо, которому она дала жизнь, причислив его к несметному сонму рождающихся и умирающих душ.

Молодая женщина начала жалеть о своем приходе: в ее присутствии не было необходимости. Она могла бы придумать предлог, чтобы держаться поодаль, и даже предлог, чтобы уйти. Но Эдна не ушла. Испытывая душевные муки, пламенно, неистово бунтуя против законов природы, она продолжала наблюдать сцену пыток.

Когда позднее Эдна наклонилась к подруге, чтобы поцеловать ее и тихо попрощаться, она все еще была потрясена и оглушена эмоциями. Адель, прижавшись к ней щекой, обессиленным голосом прошептала:

– Подумай о детях, Эдна. О, подумай о детях! Вспомни о них!

XXXVIII

Выйдя на свежий воздух, Эдна по-прежнему чувствовала себя ошеломленной. Перед porte cochère стояла вернувшаяся за доктором карета. Женщина не хотела садиться в экипаж и сказала доктору Манделе, что пойдет пешком; она не боялась идти одна. Тогда доктор велел кучеру, чтобы карета ждала его у дома миссис Понтелье, и отправился ее провожать.

В вышине над узкой улочкой, зажатой между высокими домами, сверкали звезды. Воздух был мягок и ласков, но дыхание весны и ночи делало его прохладным. Доктор Манделе и Эдна шли медленно: он – тяжелой, размеренной поступью, заложив руки за спину; она – с отсутствующим видом, как однажды ночью на Гранд-Айле, точно ее мысли неслись впереди и она пыталась догнать их.

– Вам не следовало приходить, миссис Понтелье, – промолвил доктор. – Это не место для вас. В такие моменты Адель бывает очень капризной. Она могла бы пригласить к себе с десяток других женщин, не столь впечатлительных. По-моему, это было жестоко, очень жестоко. Вам не следовало приходить.

– Ничего! – равнодушно ответила Эдна. – Теперь уже неважно. Рано или поздно приходится думать о детях; чем раньше, тем лучше.

– Когда возвращается Леонс?

– Довольно скоро. В марте.

– И вы поедете за границу?

– Возможно… Нет, я не поеду. Не желаю, чтобы меня принуждали к чему-то. За границу я не хочу. Мне нужно остаться одной. Никто не имеет права… Кроме детей, возможно… И даже они, мне кажется… Или казалось…

Эдна почувствовала, что эти слова отражают бессвязность ее мыслей, и резко смолкла.

– Беда в том, – вздохнул доктор, интуитивно догадавшись, что она имеет в виду, – что молодость подвержена иллюзиям. По-видимому, это предосторожность природы, приманка, призванная обеспечить род матерями. Природа не принимает во внимание нравственные последствия, условия, которые мы устанавливаем себе сами и считаем необходимым соблюдать любой ценой.

– Да, – ответила Эдна. – Минувшие годы кажутся сном… Если бы можно было продолжать спать и видеть сны… Но проснуться и обнаружить… О, что ж! Возможно, лучше все-таки проснуться, даже страдать, чем всю жизнь обманываться иллюзиями.

– Сдается мне, мое дорогое дитя, – сказал доктор на прощание, беря ее за руку, – сдается мне, что у вас затруднения. Я не хочу набиваться вам в конфиденты. Скажу лишь, что, если вы когда-нибудь ощутите потребность оказать мне доверие, возможно, я сумею вам помочь. Я знаю, что понял бы вас. И поверьте, на свете не так уж много людей, которые… Не так уж много, голубушка.

– Я почему-то не испытываю потребности говорить о том, что меня беспокоит. Не думайте, что я неблагодарна или не ценю вашу чуткость. Временами мной овладевают уныние и мука. Но я желаю одного: идти своим путем. Разумеется, для этого требуется слишком многое, приходится попирать жизни, сердца, предрассудки других людей – но неважно, мне все же не хочется попирать жизни малышей. О! Я не знаю, что говорю, доктор. Доброй ночи. Не осуждайте меня ни за что.

– Нет, буду осуждать, если вы в ближайшее время не навестите меня. Мы побеседуем о вещах, о которых вы раньше и не мечтали говорить. Это пойдет на пользу нам обоим. Я не хочу, чтобы вы сами себя осуждали, что бы ни случилось. Доброй ночи, дитя мое.

Молодая женщина прошла через калитку, но вместо того, чтобы идти в дом, присела на ступеньку крыльца. Стояла тихая, ласковая ночь. Казалось, Эдна избавилась от душераздирающих эмоций последних часов, которые сбросила с себя одним движением, точно унылую, неудобную одежду. Она вернулась в мгновения, предшествовавшие тому моменту, когда за ней прислала Адель, и при воспоминании о словах Робера, прикосновениях его рук и губ чувства ее вспыхнули с новой силой. В эту минуту она не могла представить себе большего блаженства на свете, чем обладание любимым человеком. Его признание в любви отчасти уже подарило его ей. Когда она подумала, что Робер тут, совсем рядом, ожидает ее, то обомлела от упоительного предвкушения. Уже так поздно, возможно, он успел заснуть. Она поднимет его поцелуем. Эдна надеялась, что ее возлюбленный спит и она сможет разбудить его ласками.

Однако в ушах ее по-прежнему раздавался голос Адель, шептавший: «Подумай о детях; вспомни о них». Она собиралась подумать о них – эта решимость поразила ее душу, точно смертельная рана, – но не сегодня ночью. Завтра у нее будет время надо всем этим поразмыслить.

Робера в маленькой гостиной не оказалось. Его не было нигде. Дом был пуст. Однако на клочке бумаги, лежавшем под зажженной лампой, он нацарапал несколько слов: «Я люблю тебя. Прощай – потому что я люблю тебя».

Прочтя эти слова, Эдна пошатнулась. Она приблизилась к дивану и села. Потом легла, не издав ни звука. Она не уснула. Не отправилась в постель. Лампа зашипела и погасла. Утром, когда Селестина отперла кухонную дверь и вошла, чтобы разжечь огонь, Эдна все еще не спала.

XXXIX

Виктор, вооруженный молотком, гвоздями и несколькими дощечками, чинил угол одной из галерей. Рядом, болтая ногами, сидела Марьекита, наблюдала за его работой и подавала ему гвозди из ящика с инструментами.

Нещадно палило солнце. Голову девушки прикрывал сложенный квадратом фартук. Молодые люди беседовали уже больше часа. Марьекита с неослабным вниманием слушала, как Виктор описывает ужин у миссис Понтелье. Он преувеличил все детали, превратив званый вечер в настоящий лукуллов пир. Цветы стояли в кадках, сообщил он. Шампанское пили из огромных золотых кубков. Должно быть, сама Венера, выходящая из пены морской, не представляла собой столь пленительного зрелища, как миссис Понтелье, восседавшая во главе стола и блиставшая красотой и бриллиантами, тогда как прочие дамы были юными гуриями, обладательницами несравненных прелестей. Марьекита вбила себе в голову, что Виктор влюблен в миссис Понтелье, а он давал ей уклончивые ответы, призванные подтвердить ее подозрения. Девушка надулась и немного всплакнула, угрожая уйти, а он пускай остается со своими светскими дамами. На Шеньере по ней сходят с ума добрый десяток мужчин. А поскольку теперь модно влюбляться в женатых, она может когда угодно сбежать в Новый Орлеан с мужем Селины.

Муж Селины был дураком, трусом и свиньей, и, чтобы доказать ей это, Виктор намеревался при следующей встрече размозжить ему голову. Это обещание заметно утешило Марьекиту. Она вытерла глаза и вновь повеселела.

Молодые люди все еще болтали о званом ужине и соблазнах городской жизни, когда из-за угла дома появилась сама миссис Понтелье. Юноша и девушка онемели от изумления, едва не приняв ее за привидение. Но это действительно была Эдна собственной персоной, выглядевшая усталой и несколько запыленной с дороги.

– Я шла с пристани, – сказала она, – и до меня донесся стук молотка. Я так и подумала, что вы чините крыльцо. Это замечательно. Прошлым летом я вечно спотыкалась о торчащие половицы. Каким безотрадным и заброшенным все выглядит!

Виктору потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что миссис Понтелье прибыла на люгере Бодле одна и не имеет другой цели, кроме как отдохнуть.

– Видите ли, тут пока еще ничего не готово. Я уступлю вам свою комнату. Это единственное жилье.

– Мне подойдет любой угол, – заверила его Эдна.

– Не знаю, вынесете ли вы стряпню Филомелы, – продолжал юноша. – Впрочем, я могу попробовать на время вашего пребывания нанять ее мать. Как думаешь, она приедет? – обратился он к Марьеките.

Марьекита считала, что мать Филомелы, возможно, согласится приехать на несколько дней, если ей хорошо заплатят.

При неожиданном появлении миссис Понтелье девушка тотчас заподозрила заранее условленное свидание. Но изумление Виктора было столь искренним, а безразличие миссис Понтелье – столь очевидным, что эта неприятная мысль ненадолго задержалась у нее в голове. Она с огромным интересом разглядывала эту даму, которая закатывала самые роскошные ужины в Америке и у ног которой были все новоорлеанские мужчины.

– В котором часу вы обедаете? – осведомилась Эдна. – Я очень голодна, однако ничего лишнего подавать не нужно.

– Я распоряжусь, чтобы обед приготовили как можно скорее, – сказал Виктор, суетливо убирая инструменты. – Вы можете пойти ко мне в комнату, чтобы привести себя в порядок и отдохнуть. Марьекита вам покажет.

– Спасибо, – ответила Эдна. – Но, знаете, у меня появилась мысль отправиться на пляж, чтобы умыться и даже немного поплавать перед обедом.

– Вода еще слишком холодная! – хором воскликнули молодые люди. – Даже не помышляйте об этом.

– Что ж, я ведь могу сходить и попробовать воду – помочить ноги. Мне кажется, что солнце уже очень жаркое и океан прогрелся до самого дна. Вы не принесете мне пару полотенец? Мне лучше идти прямо сейчас, чтобы вернуться к сроку. Если я промедлю до вечера, станет слишком холодно.

Марьекита сбегала в комнату Виктора и вернулась с несколькими полотенцами, которые отдала Эдне.

– Надеюсь, у вас на обед рыба, – сказала Эдна, собираясь уходить. – Но если нет, ничего страшного.

– Беги отыщи мать Филомелы, – велел Виктор девушке. – Я пойду на кухню и посмотрю, что можно сделать. Бог ты мой! Женщины ни с кем не считаются! Она могла бы заранее сообщить мне о приезде.

Эдна машинально шагала к пляжу, по пути ничего особенно не замечая, кроме горячего солнца. Она не придерживалась какого-то определенного хода мыслей. Все необходимое было обдумано ею после ухода Робера, когда она без сна пролежала на диване до утра.

Молодая женщина вновь и вновь твердила про себя: «Сегодня – Аробен; завтра будет кто-то другой. Мне нет никакой разницы, Леонсу Понтелье тоже, но Рауль и Этьен!» Теперь она отчетливо понимала, что́ некогда имела в виду, когда сказала Адели Ратиньоль, что откажется от всего несущественного, но никогда не пожертвует ради детей собой.

В ту бессонную ночь ею овладело отчаяние, которое так и не прошло. На свете теперь не было ни одной вещи, которой она желала, ни одного человека, которого она хотела видеть рядом, кроме Робера. Больше того, она поняла, что наступит день, когда и Робер, и мысль о нем также исчезнут из ее жизни, оставив ее в одиночестве. Дети представали в ее сознании как враги, которые одолели ее, одержали над ней победу и теперь стремились пожизненно обратить ее душу в рабство. Но Эдна знала способ ускользнуть от них. Она не думала обо всех этих вещах, когда направлялась к пляжу.

Перед ней простирались воды залива, сверкая миллионами солнечных бликов. Голос моря чарует. Он никогда не смолкает, шепчет, шумит, рокочет, зовет душу углубиться в пучины уединения. На всем белом пляже, от края до края, не было видно ни единого живого существа. Лишь над головой сражалась с воздухом птица со сломанным крылом, болтаясь, трепыхаясь, все ниже и ниже кружа над водой.

Эдна нашла свой старый, выцветший купальный костюм, до сих пор висевший на том же крючке. Она надела его, оставив одежду в купальне. Но уже на берегу, будучи совершенно одна, сбросила с себя это грубое, колючее облачение и впервые в жизни оказалась обнаженной на свежем воздухе, вся во власти солнца, овевавшего ее бриза и призывных волн.

Как странно и страшно было стоять голой под открытым небом! Как восхитительно! Эдна чувствовала себя неким новорожденным созданием, которое впервые открыло глаза в обыденном мире, которого оно никогда не знало.

Пенные волны вихрились у ее белых ступней, змеями обвивались вокруг лодыжек. Эдна вошла в море. Вода была холодная, но она продолжала идти. Стало глубоко, но женщина подалась белым телом вверх и сделала длинный, размашистый гребок. Прикосновение моря чувственно, море заключает тело в свои нежные, крепкие объятия.

Эдна плыла и плыла вперед. Ей вспомнился тот вечер, когда она заплыла очень далеко, и при мысли о том, что ей уже не вернуться на берег, ее охватил ужас. Теперь она не оглядывалась, но уплывала все дальше, думая о поросшем мятликом луге, по которому бродила в детстве, убежденная в его бескрайности.

Руки и ноги у нее начинали уставать.

Она стала размышлять о Леонсе и детях. Они были частью ее жизни. Только не надо им было считать, будто она всецело принадлежит им и телом, и душой. Как будет смеяться, а возможно, глумиться мадемуазель Райс, если узнает! «И вы называете себя художницей! Ну и претензии, мадам! Художник должен обладать отважной душой, которая дерзает и сопротивляется».

Постепенно наваливалась и брала верх усталость.

«Прощай – потому что я люблю тебя».

Он не осознал, не понял. И никогда не поймет. Возможно, доктор Манделе понял бы, если бы она с ним увиделась, но было уже слишком поздно: берег остался далеко позади, и силы ее иссякли.

Эдна посмотрела вдаль, и на мгновение в ней вспыхнул прежний ужас, а затем снова угас. До нее доносились голоса отца и сестры Маргарет. Она слышала лай старой собаки, прикованной цепью к сикомору. Звякали шпоры кавалерийского офицера, расхаживавшего по крыльцу. Жужжали пчелы, и воздух был напоен мускусным ароматом гвоздик…

Народ страны байю

(Рассказы)

Никудышный креол

I

Как-то поздней осенью, одним погожим днем на Канал-стрит стояли двое молодых людей, завершая разговор, который, очевидно, начался в клубе, из которого они только что вышли.

– На кону большой куш, Оффдин, – говорил тот, кто постарше. – Иначе я не подбивал бы вас прикасаться к ним. Мне тут сказали, что Патчли уже выгадал на этом предприятии сто тысяч.

– Возможно, – откликнулся Оффдин, который вежливо выслушал обращенную к нему речь, но, судя по выражению лица, оставался глух к уговорам. Опершись на громоздкую трость, он добавил: – Полагаю, все это так, Фитч. Однако решения подобного рода будут означать для меня больше, чем вы себе представляете. Жалкие двадцать пять тысяч – это все, что у меня есть, и я хочу по крайней мере пару месяцев продержать их у себя под подушкой, прежде чем опущу монетки в прорезь.

– Вы отправите их в жернова мельницы «Хардинг и Оффдин», чтобы на выходе получить ничтожные два с половиной процента комиссионных. Именно так вы в конце концов и поступите, старина, – вот увидите.

– Допустим. Но куда вероятнее я так не сделаю. Поговорим об этом после моего возвращения. Вы знаете, что утром я уезжаю в Северную Луизиану…

– Нет! Какого черта…

– Да. По делам фирмы.

– Тогда напишите мне из Шривпорта, или куда вы там собрались.

– Не настолько далеко. Но не ждите от меня вестей, пока мы снова не увидимся. Я не могу сказать, когда это будет.

После этого молодые люди обменялись рукопожатиями и расстались. Довольно тучный Фитч сел на трамвайную линию «Притания», а мистер Уоллес Оффдин поспешил в банк, чтобы пополнить свое портмоне, заметно полегчавшее в клубе вследствие неблагоприятных джекпотов и каре.

Он уверенно шагал по жизни, этот молодой Оффдин, хотя, бывало, поскальзывался и падал. Теперь же, когда ему исполнилось двадцать шесть лет и он получил наследство, он хотел лишь одного: твердо стоять на ногах и сохранять холодную и ясную голову.

С ранней юности у него имелись некие смутные намерения строить свою жизнь на интеллектуальных началах. То есть ему этого хотелось, и он предполагал использовать свои способности с умом, что подразумевает под собой нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Прежде всего молодой человек планировал избегать водоворотов низменной работы и бессодержательных удовольствий, в которые, можно сказать, поочередно попадает среднестатистический американский делец и которые, само собой, приводят его душу в довольно потрепанное состояние.

Не впадая в крайности, Оффдин занимался обычными вещами, какими занимаются все молодые люди, которым посчастливилось принадлежать к хорошему обществу, иметь кое-какие средства и здоровые инстинкты. Он окончил колледж, немного попутешествовал по стране и за рубежом, часто появлялся в обществе и клубах и работал в комиссионном доме[69] своего дядюшки. На все эти дела он тратил много времени и весьма мало энергии.

Однако Оффдин постоянно чувствовал, что находится лишь на предварительном этапе существования, которое позднее превратится в нечто реальное и осмысленное, как он любил себе повторять. С получением наследства в двадцать пять тысяч долларов наступил, по его разумению, поворотный момент в жизни – время, когда ему надлежало выбрать курс и привести себя в надлежащую форму, чтобы мужественно и методично следовать этому курсу.

Когда господа Хардинг и Оффдин решили, что кто-то должен присматривать за так называемым злополучным участком земли на Ред-ривер, Уоллес Оффдин попросил, чтобы эту особую инспекцию доверили ему. Он надеялся, что тенистый, плохо используемый участок в незнакомой части его родного штата окажется чем-то вроде укромного уголка, в котором он сможет уединиться и посоветоваться со своим внутренним, лучшим «я».

II

Место, которое господа Хардинг и Оффдин именовали «земельным участком на Ред-ривер», жителям прихода На́китош было известно под названием «бывшие сантьеновские угодья».

Во времена Люсьена Сантьена и сотни его рабов это были превосходные земли, занимавшие тысячи акров. Но война, разумеется, сделала свое дело. Да и Жюль Сантьен был не тот человек, который мог восполнить ущерб, нанесенный войной. А троим его сыновьям оказалось совсем уж не под силу тащить тяжкое долговое бремя, доставшееся им в наследство вместе с разоренной плантацией. Поэтому для всех них стало облегчением, когда новоорлеанские кредиторы Хардинг и Оффдин освободили их от этого участка вместе с ответственностью и долгами, которые влекло за собой владение им.

Старший из братьев Сантьен, Эктор, и младший, Грегуар, пошли каждый своей дорогой. И только Пласид кое-как пытался не потерять точку опоры на земле, которая принадлежала ему и его предкам. Правда, и он был склонен к странствиям – впрочем, в пределах расстояний, которые редко заводили его настолько далеко, чтобы при желании он не сумел бы вернуться на прежнее место за один день пути.

Угодья эти возделывались нерадиво, но были настолько плодородны, что хлопок, кукуруза, сорняки и «кокосовая трава» – сыть – буйно разрастались при любой мало-мальской возможности. В дальнем конце этого открытого пространства находилось негритянское селение – длинный ряд старых, сильно обветшавших хижин. Прямо за ними начинался густой лес, прибежище тайны, колдовских звуков, теней и странных огоньков. От хлопкоочистительной фабрики почти ничего не осталось, лишь развалюха, служившая убогим пристанищем для жалкого десятка коров, которые ютились в ней зимой.

Примерно в двухстах футах от берега Ред-ривер стоял жилой дом, и ни одну из построек плантации время не затронуло так сильно, как эту. Замшелая островерхая черная крыша нависала, точно свечной гасильник, над восемью большими комнатами и к той поре настолько плохо несла свою службу, что в дождь для жилья были пригодны не более половины помещений. Вероятно, эту половину защищала густая и плотная сень вечнозеленых дубов. Длинные широкие веранды так и манили к себе, но было полезно знать, что под одним углом раскрошился кирпичный столб, над другим расшатались перила, а третий уже давно признан небезопасным.

Однако Уоллес Оффдин на следующий день после своего прибытия во владения Сантьенов занял, разумеется, не этот, а другой угол, сравнительно безопасный. Здесь натянутые между столбами проволоки, подобно живучей виноградной лозе, увивал, распространяясь во все стороны, розовый куст «слава Дижона» с толстыми листьями и огромными кремовыми цветами. Цветы источали восхитительное благоухание, а окружавшая Оффдина тишина вполне соответствовала его настрою, который требовал отдыха. Напротив него сидел старик Пьер Мантон, управляющий поместьем, и вел с ним неторопливую, степенную беседу, но речь его нарушала царящий вокруг покой не больше, чем жужжание пчел среди роз.

– Уж я бы сам-то ворчать нипочем не стал, – говорил он. – Коли рушится дымоход, я беру одного-двух парней, и мы латаем его как умеем. Починяем изгороди, то тут, то сям; и если бы не тот мул Лакруа – tonnerre![70] Да ну его, этого мула! Уж я бы сам-то ворчать не стал. Это она, Юфразия. Она говорит, это ужасно глупо, что богатеи навроде Хардина – Оффдина так забросили угодья.

– Юфразия? – с некоторым удивлением переспросил Оффдин, ни разу не слыхавший этого имени.

– Юфразия, моя малютка. Извините, минуточку, – добавил Пьер, вспомнив, что он в одной рубашке, и встал, чтобы взять свой пиджак, висевший рядом на крючке.

Это был невысокий широкоплечий мужчина с мягким, добрым лицом, потемневшим и обветрившимся на свежем воздухе. Из-под мягкой фетровой шляпы, которую он носил, свисали длинные седые волосы. Когда Пьер снова сел, Оффдин, удивляясь про себя, что маленькая девочка могла произнести столь мудрые слова, как те, что ей приписывались, поинтересовался:

– Где она, ваша малютка? Я ее не видел.

– Она у мадам Дюплан на Кейн-ривер. Я со вчерашнего дня ее поджидаю – ее и Пласида. – Пьер бессознательно покосился на дорогу, пересекавшую плантацию. – Но мадам Дюплан – она вечно не хочет отпускать Юфразию. Вы же знаете, это она вырастила Юфразию, когда ее бедная матушка померла, мистер Оффдин. Она взяла малютку и вырастила ее, как и саму Нинетту. Но вот уже больше года Юфразия твердит, будто ужасно глупо оставлять меня в одиночестве, с одними только ниггерами, да иногда с Пласидом. Вот и приехала сюда командовать! Бог ты мой! – Старик хохотнул: – Это ведь она настрочила все те письма Хардину – Оффдину. Уж я бы сам-то…

III

У Пласида, кажется, сразу возникло дурное предчувствие, когда он обнаружил, что Юфразия начала самолично интересоваться состоянием плантации. Это предчувствие прорвалось, когда он заявил девушке, что не ее забота, если угодья пойдут ко всем чертям. «Это Джо Дюплану приличествует заправлять делами en grand seigneur[71], Юфразия; вот на кого ты насмотрелась».

При желании Пласид и один многое мог бы сделать для приведения старого поместья в порядок. Ведь такого мастера на все руки здесь было поискать. Он умел, насвистывая какой-нибудь мотивчик, с ходу починить седло или уздечку. Если требовалась скоба или болт для фургона, ему ничего не стоило отправиться в кузницу и изготовить их, не уступая в сноровке самому искусному кузнецу. Любой, кто увидел бы Пласида с рубанком, линейкой и стамеской в руках, объявил бы его прирожденным плотником. А что до смешивания красок и нанесения тонкого, стойкого покрытия на стены домов и сараев, то ему не было равных во всей стране.

Последний талант Пласид редко применял в родном приходе. Слава о нем как о художнике утвердилась в соседнем приходе, где он и проводил бо́льшую часть времени. Там, в деревушке Орвиль, у него имелся маленький домишко, и на досуге Пласид с огромным удовольствием благоустраивал свое жилище, ежедневно придумывая для него новые украшения и приспособления. С недавних пор дом сделался для него ценным имуществом, ведь весной ему предстояло привести туда Юфразию в качестве своей жены.

Возможно, именно за то, что Пласид, имея талант, не стремился извлекать из него пользу, люди более расчетливые, чем он, частенько называли его «никудышным креолом». Но кем бы он ни был: никудышным ли креолом, художником ли, плотником, кузнецом или при случае кем-то еще, Пласид всегда оставался Сантьеном, и в жилах его текла лучшая кровь в стране. И когда он обручился с маленькой Юфразией, дочерью старого Пьера Мантона и женщины более чем сомнительного происхождения, многие сочли, что выбор его пал на особу весьма низкого звания.

Пласид мог бы жениться почти на ком угодно, ведь любая девушка запросто могла влюбиться в него, – куда труднее было не влюбиться, такой он был замечательный парень, беспечный, веселый и красивый. И его, казалось, ничуть не смущало, что молодые люди, его ровесники, теперь сделались адвокатами, плантаторами и членами городских шекспировских клубов. Никто не ожидал, что из братьев Сантьен выйдет нечто настолько непримечательное. В детстве все трое приводили в отчаяние сельского учителя, а затем репетитора, который вознамерился обуздать их, но замысел его потерпел неудачу. А те мятеж и смуту, которые братья учинили в колледже Гран-Кото, куда их, поддавшись предрассудкам, упек отец, в Накитоше помнили до сих пор.

Теперь же Пласид собирался жениться на Юфразии. Он не мог припомнить времени, когда бы не любил ее. Почему-то ему представлялось, что это началось в тот далекий день, когда Пьер, служивший у его отца надсмотрщиком, отвлек его, шестилетнего, от игры, чтобы впервые показать ему свою дочку. Мальчику было дозволено минутку подержать ее на руках, и он сделал это с безмолвным благоговением. На его памяти Юфразия была первым белолицым младенцем, которого он увидел, и Пласид сразу же поверил, что ее прислали ему в подарок на день рождения, чтобы она стала его маленьким товарищем и другом. И ничего удивительного в том, что он любил Юфразию, не было: с того самого момента, как девочка сделала свой первый грациозный и притом смелый шажок, ее любили все вокруг.

Юфразия была самой приятной, жизнерадостной и веселой маленькой леди из всех, что когда-либо рождались в старинном накитошском приходе. Ударившись, она никогда не ревела и не хныкала. Пласид ведь не ревет, так почему она должна? Плакать неправильно, ведь это значит проявлять трусость, считала она. Когда Юфразии было десять лет, умерла ее мать и прямо к дверям старого Пьера прикатила со своей плантации Ле-Шенье мадам Дюплан, приходская дама-благотворительница, взяла эту прелестную маленькую девочку и увезла с собой, чтобы распорядиться ею по собственному усмотрению.

Мадам Дюплан распорядилась девочкой так же, как некогда распорядились ею самой. Вскоре Юфразия поступила в монастырь, где дамы обители Святого Сердца умело привили ей благородное воспитание и обучили изящным манерам и речам. Покинув их, Юфразия оставила по себе нежные воспоминания, как бывало всегда и везде.

Пласид продолжал время от времени видеться с ней и всегда ее любил. Однажды, не выдержав, он признался в этом Юфразии. Она стояла под одним из больших дубов в Ле-Шенье. Была середина лета, и взъерошенные солнечные лучи опутывали ее золотыми узорами. Когда молодой человек увидел ее в солнечном ореоле, подобном нимбу, его охватил трепет. Ему показалось, будто он видит Юфразию впервые. Он мог лишь смотреть на нее и изумляться, почему ее волосы, ниспадающие густыми каштановыми локонами на шею и грудь, так искрятся. Пласид тысячи раз глядел ей в глаза, но неужели только сегодня в них зажглось это томное, чувственное пламя, манящее к любви? Как он не замечал этого раньше? Почему прежде не знал, что у нее алые, прихотливо изогнутые губы? Что ее тело цветом подобно сливкам? Что она красива?

– Юфразия, – сказал Пласид, беря ее за руки, – Юфразия, я люблю тебя!

Девушка взглянула на него с легким удивлением.

– Да, я знаю, Пласид, – произнесла она с певучим креольским акцентом.

– Нет, не знаешь, Юфразия. Я и сам не знал, как много могу поведать тебе сейчас.

Вероятно, было вполне естественно сразу после этого спросить, любит ли она его.

Пласид все еще держал ее за руки. Юфразия задумчиво отвела взгляд, ибо была не готова ответить.

– Ты кого-нибудь любишь больше? – ревниво осведомился Пласид. – Больше, чем меня?

– Ты же знаешь, что папу я люблю больше, Пласид, и маман Дюплан тоже.

Однако Юфразия не усмотрела доводов против того, чтобы выйти за Пласида, когда он попросил ее об этом.

Всего за несколько месяцев до этого Юфразия вернулась жить к отцу. Этот шаг отрезал ее от всего того, что восемнадцатилетние девушки называют развлечениями. Если это и стоило ей сожалений, об этом никто не догадывался. Впрочем, она часто навещала Дюпланов; и в тот день, когда на плантацию прибыл Оффдин, Пласид поехал за нею в Ле-Шенье, чтобы увезти домой.

Поездом молодые люди доехали до Накитоша, где их ждал экипаж Пьера – коляска без верха, – поскольку до плантации предстояло проехать еще пять миль по сосновому лесу. Когда они уже приближались к концу путешествия и ехали по дороге, что вела к усадьбе в дальней части плантации, Юфразия воскликнула:

– Эй, там с папой на галерее еще один человек, Пласид!

– Да, вижу.

– Как будто кто-то из нашего городка. Это, должно быть, мистер Гас Адамс, но я не вижу его лошади.

– В нашем городке я таких не знаю. Наверное, кто-то из Нового Орлеана.

– О, Пласид, я не удивлюсь, если «Хардинг и Оффдин» прислали наконец в поместье человека с проверкой! – с некоторым волнением вскричала Юфразия.

Они были уже довольно близко и могли видеть, что незнакомец – молодой человек весьма приятной наружности. Пласидом без всякой видимой причины овладела леденящая тоска.

– Я с самого начала говорил тебе, что это не твоя забота, Юфразия, – пробормотал он.

IV

Уоллес Оффдин сразу же вспомнил Юфразию – ту самую молодую особу, которой он помог взобраться на очень высокое сиденье на балконе своего клуба во время предыдущего Марди Гра[72]. Тогда она показалась ему миловидной и привлекательной девушкой, и в течение одного-двух дней он гадал, кто она такая. Однако сам он, как заметил, не произвел на Юфразию даже мимолетного впечатления, и поэтому Оффдин не стал упоминать о той встрече, когда Пьер представил их друг другу.

Юфразия заняла кресло, предложенное ей Оффдином, и принялась весьма непринужденно осведомляться у него, когда он приехал, приятно ли прошло путешествие и не находит ли он, что дорога из Накитоша в очень хорошем состоянии.

– Мистер Оффдин приехал еще вчера, Юфразия, – перебил ее Пьер. – Мы с ним много беседовали о поместье. Я все ему рассказал, va[73]! И если мистер Оффдин меня извинит, пойду-ка я помогу Пласиду с лошадью и коляской. – С этими словами старик медленно спустился по ступеням и, сутулясь, потащился к навесу, под который, высадив Юфразию у двери, заехал Пласид.

– Кажется, вы находите странным, – заговорил Оффдин, – что собственники этого имения так долго и постыдно им пренебрегали. Но видите ли, – добавил он, улыбаясь, – управление плантацией не относится к обычной деятельности комиссионерского заведения. Это место уже обошлось им дороже, чем с него надеялись получить, и, естественно, у них нет желания вкладывать в него дополнительные средства. – Он не понимал, зачем объясняет все это простой девушке, однако продолжал: – Я уполномочен продать плантацию, если сумею получить за нее мало-мальски разумную цену.

Юфразия рассмеялась так, что молодому человеку стало не по себе, и он решил, что больше ничего говорить не будет – во всяком случае, пока не узнает ее получше.

– Что ж, – весьма решительно заявила девушка, – я точно знаю: в городке вы найдете пару человек, которые начнут с того, что примутся хаять угодья, покуда вам самому не захочется отдать их даром, мистер Оффдин, а закончат тем, что предложат избавить вас от плантации под страхом скандала, снова отдав ее вам же под залог.

Оба рассмеялись, и подходивший к ним Пласид нахмурился. Но прежде, чем он приблизился к крыльцу, врожденная учтивость по отношению к незнакомцам прогнала с его чела угрюмость. Манеры молодого креола были столь искренними и обходительными, а лицо с прекрасной темной кожей и мягкими чертами – столь изумительно красивым, что лощеный и ухоженный Оффдин, пожимая ему руку, ощутил удивление, смешанное с восхищением. Он знал, что Сантьены – бывшие владельцы плантации, на которую он прибыл с проверкой, и, естественно, ожидал от Пласида некоего содействия или непосредственной помощи в поправлении имения. Но тот оказался безучастным и проявил безразличие и невежество относительно состояния дел, на удивление отдававшие притворством.

Пласиду было решительно нечего сказать, пока беседа касалась возложенной на Оффдина задачи. Но когда затронули более общие темы, он сделался ненамного разговорчивее, а сразу после ужина оседлал коня и уехал. Пласид не стал бы дожидаться утра, ведь около полуночи должна была взойти луна и ночью дорогу он находил так же хорошо, как и днем. Молодой креол отлично изучил лучшие броды через байю[74] и самые безопасные тропы на холмах. Он точно знал, чьи плантации можно пересекать и через чьи изгороди перемахивать. Но по большому счету мог перемахивать через любые изгороди и пересекать любые плантации, где ему нравилось.

Когда Пласид пошел за своей лошадью, Юфразия проводила его до навеса. Она была сбита с толку его внезапным решением и желала разобраться.

– Не нравится мне этот человек, – откровенно признался Пласид. – Я его не выношу. Сообщи мне, когда он уедет, Юфразия.

Девушка похлопывала и гладила коня, который хорошо ее знал. В густом сумраке были различимы лишь смутные очертания фигур.

– Ты глуп, Пласид, – заметила она по-французски. – Тебе лучше остаться и помочь ему. Никто не знает эти земли лучше тебя…

– Эти земли не мои, и для меня они ничего не значат, – с горечью отозвался молодой человек. Он схватил руки Юфразии и стал страстно целовать их, и она, наклонившись, прижалась губами к его лбу.

– О! – возликовал Пласид. – Ты действительно любишь меня, Юфразия? – Он обнял девушку и заскользил губами по ее волосам и щекам, жадно, но безуспешно ища ее губы.

– Конечно люблю, Пласид. Разве я не собираюсь выйти за тебя следующей весной? Ты глупый мальчишка! – ответила она, высвобождаясь из его объятий.

Уже в седле креол наклонился и сказал ей:

– Смотри, Юфразия, не слишком-то якшайся с этим чертовым янки.

– Но, Пласид, он вовсе не… не… «чертов янки». Он южанин, как и ты, житель Нового Орлеана.

– Да ну? А выглядит как янки.

Однако Пласид засмеялся, осчастливленный тем, что Юфразия его поцеловала, и, тихонько насвистывая, пустил коня легким галопом и исчез в темноте.

Девушка некоторое время стояла, сцепив руки, и пыталась понять, отчего у нее вырвался тихий вздох – и отнюдь не вздох сожаления. Вернувшись в дом, она сразу направилась к себе в комнату, оставив отца беседовать с Оффдином в тихой, благоухающей ночи.

V

По прошествии двух недель Оффдин чувствовал себя в компании старого Пьера и его дочери весьма непринужденно и обнаружил, что дело, которое привело его в деревню, настолько увлекательно, что он забыл и думать о тех насущных личных вопросах, которые надеялся разрешить, отправившись сюда.

Старик возил его в коляске без верха по окрестностям, показывая разваливающиеся изгороди и амбары. Молодой человек и сам видел, что дом представляет постоянную угрозу для жизни. Вечерами все трое сидели на галерее и беседовали об этой земле, ее достоинствах и недостатках, пока Оффдин не изучил ее как свою собственную. Он получил достоверное понятие о захудалом состоянии хижин, поскольку они с Юфразией почти ежедневно проезжали мимо них верхом по пути в лес. Редко бывало, чтобы их совместное появление не вызывало пересудов среди темнокожих, которым случилось болтаться поблизости.

Однажды Ля Шатт, дородная негритянка в tignon[75], из-под которого торчали белые пряди, подбоченясь, поглядела им вслед, после чего повернулась к молодой женщине, сидевшей в дверях хижины, и заявила:

– Ежели этот малый хочет знать мое мнение, надо бы ему прекратить увиваться вокруг мисс Фрази.

Молодая женщина в дверях рассмеялась, сверкая белыми зубами, запрокидывая голову и теребя голубые бусы у себя на шее, чтобы показать, что любые разговоры о любовных шашнях вызывают у нее живейший интерес.

– Эй, Ля Шатт, ты же не станешь мешать жантильмену обхаживать молодую леди, коль у него такое намерение.

– Я свое слово сказала, – ответила Ля Шатт, лениво и грузно усаживаясь на пороге. – Никто не знает этих парней Сантьен лучше меня. Разве не я приложила руку к их воспитанию? Ты что, думаешь, волосы у меня не из-за Пласида стали совсем белыми?

– Как же так вышло, что ты из-за него поседела, Ля Шатт?

– А вот так и вышло, Роза. Разве не он, еще в юности, при этом, как его, президенте Хейсе[76], пришел по дороге с холщовым мешком на плече и завернул к этой самой хижине? Подходит с пистолетом в кобуре, садится у дверей, на этот самый трехногий табурет, на котором сейчас сидишь ты, и заявляет: «Ля Шатт, я хочу крокиньолей[77], да поживее». Я отвечаю: «Иди-ка отсюда, парень. Разве не видишь, что я утюжу нижнюю юбку твоей мамаши?» Он говорит: «Ля Шатт, отложи в сторону утюг и юбку», взводит курок и приставляет его к моей голове. «Вот буфет, – говорит. – Доставай муку, масло и яйца и пошевеливайся, старуха. Если через час на столе, накрытом белой скатертью, будут стоять крокиньоли и чашка кофе, то мозги я тебе не вышибу». Иду к буфету – курок на взводе, иду к огню – курок на взводе. Раскатываю тесто – курок на взводе, он ни гу-гу, а я трясусь, точно старый дядюшка Ной после того, как его хватил удар.

– Господи боже! Как думаешь, что он сделает, если вернется и разозлится на этого молодого жантильмена из города?

– Я ничего не думаю – я знаю, что он будет делать: то же самое, что его папаша.

– А что сделал его папаша, Ля Шатт?

– Не суй нос не в свое дело. Ты задаешь слишком много вопросов. – С этими словами Ля Шатт медленно поднялась и отправилась снимать разноцветное белье, сушившееся на выщербленных, неровных кольях обветшавшего забора.

Но негритянки ошиблись, предположив, что Оффдин ухаживает за Юфразией. Эти непродолжительные поездки в лес носили чисто деловой характер. Оффдин заключил контракт с соседней лесопилкой на изготовление изгородей в обмен на определенное количество бревен. Он взял на себя труд с помощью Юфразии выбрать, какие деревья срубить, и пометить их для дровосеков.

Если порой молодые люди забывали, зачем отправились в лес, то лишь потому, что там было о чем поболтать и над чем посмеяться. Нередко после того, как Оффдин помечал дерево острым топориком, который возил у луки седла, и во исполнение своего долга называл его «отличным бревном», они с Юфразией садились на какой-нибудь упавший и гниющий ствол, чтобы послушать хор пересмешников у них над головами или же посекретничать, как все молодые люди.

Юфразия думала, что никогда не встречала таких приятных собеседников, как Оффдин. Она никак не могла решить, что́ придавало такое значение всему, о чем он говорил: то ли его манеры, то ли интонации его голоса, то ли серьезный взгляд темных, глубоко посаженных голубых глаз; ибо впоследствии она ловила себя на том, что осмысливает каждое сказанное им слово.

Однажды хлынул проливной дождь, и Розе пришлось притащить в комнату Оффдина ведра и кадки, чтобы подставить их под струи, грозившие потопом. Юфразия заявила, что она рада: теперь он может воочию это увидеть.

И когда Оффдин воочию это увидел, он подошел к девушке, которая стояла на углу галереи, у стены, закутавшись в плащ, тоже прислонился к стене, и они стали вместе созерцать совершенно безлюдную, как легко себе представить, местность.

За пеленой ливня виднелся серый ландшафт. Унылые лачуги вдали, казалось, все сильнее врастали в землю, придавленные беспросветной нищетой. Над головами молодых людей с печальной монотонностью стучали по почерневшей крыше ветви вечнозеленого дуба. Во дворе, покинутом всеми живыми существами, потому что маленькие негритята разбежались по своим хижинам, собаки забились в конуры, а нахохлившиеся куры пытались укрыться под упавшим кузовом фургона, образовались огромные лужи.

Определенно, в подобной обстановке молодой человек, привыкший к ежедневным прогулкам по Канал-стрит и приятному послеобеденному времяпрепровождению в клубе, мог бы взвыть от тоски. Но Оффдин нашел ее восхитительной. Он лишь дивился тому, что никогда не знал и ему никто никогда не говорил, каким очаровательным местом может оказаться старая, разоренная плантация в дождь. Но как бы ему тут ни нравилось, остаться навечно он не мог. Дела позвали его обратно в Новый Орлеан, и через несколько дней он уехал.

Однако заинтересованность Оффдина в восстановлении этой плантации была настолько глубока, что он ловил себя на постоянных размышлениях об этом. Его заботило, все ли деревья срублены и как продвигается сооружение изгороди. Желание быть осведомленным обо всех этих делах было столь велико, что потребовало оживленной переписки с Юфразией, и молодой человек с нетерпением ждал писем, в которых она повествовала о своих спорах и разбирательствах с плотниками, каменщиками и кровельщиками. Но в разгар всего этого Оффдин внезапно утратил интерес к ходу работ на плантации. Примечательно, что это произошло одновременно с получением письма от Юфразии, где в скромной приписке сообщалось, что на Марди Гра она вместе с Дюпланами собирается в город.

VI

Узнав о приезде Юфразии в Новый Орлеан, Оффдин с радостью подумал, что у него будет возможность отчасти рассчитаться за гостеприимство ее отца. Молодой человек сразу решил, что девушка должна увидеть все: дневные процессии и ночные шествия, балы и живые картины, оперы и спектакли. Сопровождать ее всюду он собирался сам и ради этого даже попросил освободить его от некоторых обязанностей, возложенных на него в клубе, чтобы совершенно свободно располагать своим временем.

После прибытия Юфразии Оффдин тем же вечером поспешил навестить ее на Эспланад-стрит. Дюпланы вместе с нею остановились там у старой мадам Карантель, матери миссис Дюплан, чарующе консервативной пожилой дамы, которая «уже много лет не пересекала Канал-стрит».

Оффдин обнаружил в длинной гостиной с высоким потолком множество людей – молодежи и стариков. Все они говорили по-французски, причем некоторые – громче, чем могли бы, не будь мадам Карантель совсем глуха.

Когда Оффдин вошел, пожилая дама здоровалась с кем-то пришедшим незадолго до него. Это был Пласид, но она называла его Грегуаром и осведомлялась, взошли ли уже посевы на Ред-ривер. Этим стереотипным вопросом она встречала каждого, кто прибыл из деревни, к собственному удовольствию тотчас оказываясь с ним на короткой ноге.

Оффдин почему-то не рассчитывал, что у Юфразии не будет недостатка в развлечениях, и бо́льшую часть вечера пытался убедить себя, что этот факт сам по себе отраден. Однако он недоумевал, почему Пласид весь вечер от нее не отходил и неоднократно танцевал с нею, когда миссис Дюплан играла на пианино. Кроме того, он не мог уразуметь, по какому праву эти молодые креолы уже пригласили ее на бал Протея и прочие празднества, на которые он намеревался сопровождать ее сам.

Оффдин удалился, не сказав девушке, с которой приходил повидаться, ни словечка наедине. Вечер оказался неудачным. Молодой человек не пошел, как обычно, в клуб, а отправился к себе в настроении, побуждавшем его прочесть несколько страниц из книги философа-стоика, к которой он иногда обращался. Однако мудрые рассуждения, которые раньше часто помогали ему в неприятных обстоятельствах, этим вечером не произвели на него никакого впечатления. Они были бессильны изгнать из его мыслей взгляд карих глаз и заглушить звуки девичьего голоса, который продолжал звучать в его душе.

Пласид не слишком хорошо знал город, но для него это не имело значения, пока рядом находилась Юфразия. Его брат Эктор, живший в каком-то захолустном углу, охотно просветил бы его насчет кое-чего, но Пласид не хотел усваивать уроки, которые готов был преподать Эктор. Он не желал ничего лучшего, как гулять с Юфразией по улицам, заботливо держа над ее хорошенькой головкой зонтик, защищающий от солнца, или сидеть с нею вечером на спектакле, разделяя ее искренние восторги.

Когда наступила ночь бала Марди Гра, молодой креол в те часы, когда был вынужден находиться вдали от нее, чувствовал себя потерянным. Он стоял на улице в плотной толпе, глазея на балкон клуба, где в окружении стайки нарядно одетых женщин сидела Юфразия. Отыскать среди них девушку было нелегко, но Пласид не мог придумать более отрадного занятия, чем стоять там, внизу, и пытаться ее разглядеть.

Казалось, всю эту приятную пору Юфразия тоже всецело принадлежала ему. Мысль о том, что она может принадлежать не только ему, приводила Пласида в ярость. Но у него не было причин так полагать. В последнее время девушка стала воспринимать Пласида и свои с ним отношения более серьезно и осознанно. Она часто разговаривала сама с собой и вследствие этого старалась вести себя с женихом, как и положено невесте. И все же порой, когда Юфразия прогуливалась с Пласидом по улицам, жадно вглядываясь в лица прохожих, в ее карих глазах появлялось мечтательное выражение.

Оффдин написал ей записку, очень продуманную и официальную, с просьбой встретиться с такой-то день и час, чтобы посоветоваться насчет дел на плантации, добавив, что с нею оказалось очень трудно перемолвиться хотя бы словом и посему он вынужден прибегнуть к этому способу, который, как он надеялся, ее не заденет.

Юфразии это показалось совершенно уместным. Она согласилась встретиться с ним за день до отъезда из города, после обеда, в величественной длинной гостиной совершенно наедине.

Был сонный день, слишком жаркий для этой поры. По длинным коридорам лениво ползали влажные сквозняки, дребезжа рейками полузакрытых зеленых ставней и принося со двора, где старик Шарьо поливал раскидистые пальмы и великолепные цветники, восхитительное благоухание. Какое-то время под окнами шумно ссорилась ватага ребятишек, но вскоре дети убежали, после чего вновь воцарилась тишина.

Оффдину не пришлось долго ждать Юфразию. Она отчасти утратила ту непринужденность, которой отличались ее манеры при их первом знакомстве. Теперь, сев перед ним, девушка выказала намерение сразу же приступить к вопросу, который привел его сюда. Оффдин в общем был готов к тому, что дело должно сыграть свою роль, ведь оно послужило предлогом для визита, но вскоре отмахнулся от него, а вместе с ним и от сдержанности, с какой держался до сих пор. Он просто посмотрел на Юфразию таким взглядом, что ее охватил легкий трепет, и начал жаловаться на то, что завтра она уезжает, а он ее почти и не видел, что у него были большие виды на нее – почему же она пренебрегла им?

– Вы забыли, что я здесь не впервые, – ответила ему Юфразия. – Я знакома со множеством людей. Я часто наведывалась сюда с мадам Дюплан. Мне бы хотелось чаще видеться с вами, мистер Оффдин…

– Вам так и следовало сделать, у вас была возможность. Это… это невыносимо, – возразил Оффдин с гораздо большей горечью, чем того требовал предмет разговора, – когда человек так сильно стремится к чему-то…

– К чему-то совсем пустячному, – подхватила девушка, и оба рассмеялись, благополучно избегнув положения, грозившего стать напряженным, если не критическим.

Волны счастья захлестывали душу и тело девушки, которая в этот дремотный день очутилась рядом с любимым ею мужчиной. Не имело значения, о чем они говорили и говорили ли вообще. Обоих переполняли чувства. Если бы Оффдин взял руки Юфразии в свои, подался вперед и поцеловал ее в губы, это показалось бы им единственным разумным завершением того, что их взволновало. Но он этого не сделал. Теперь ему было ясно, что им овладевает всепоглощающая страсть. Уже не надо было подбрасывать в топку уголь, напротив, настал момент включить тормоза, и молодой джентльмен был способен на это, когда потребуют обстоятельства.

Впрочем, прощаясь, он держал руку Юфразии в своей дольше, чем было нужно, поскольку запутался, объясняя, почему ему необходимо вернуться на плантацию и посмотреть, как обстоят дела, и отпустил ее, только оборвав свои бессвязные речи.

После его ухода Юфразия осталась сидеть у окна в большом парчовом кресле. Она отодвинула кружевную занавеску, чтобы посмотреть, как он идет по улице. Заметив ее, Оффдин приподнял шляпу и улыбнулся. Любой мужчина из тех, кого она знала, сделал бы то же самое, но этот простой жест заставил ее кровь прилить к щекам. Девушка отпустила занавеску и погрузилась в грезы. Ее глаза, горевшие необычайным огнем, неотрывно смотрели в пустоту, приоткрытые губы растянулись в полуулыбке, которая не желала сходить с лица.

Спустя довольно продолжительное время в этом состоянии ее застал взбудораженный Пласид, явившийся с лежавшими у него в кармане билетами в театр на последний вечер. Юфразия вскочила и с готовностью бросилась ему навстречу.

– Где ты был, Пласид? – неверным голосом спросила она, кладя руки ему на плечи с непривычной и новой для него непринужденностью.

Молодой креол внезапно показался Юфразии защитником от чего-то ей самой непонятного, и она пылко прижалась к его груди горячей щекой. Это привело Пласида в исступление, он повернул к себе ее лицо и страстно поцеловал в губы.

После этого Юфразия выскользнула из его объятий, убежала к себе комнату и заперлась там. Ее бедная маленькая неопытная душа терзалась и страдала. Девушка опустилась на колени рядом с кроватью, немного всплакнула и помолилась. Она чувствовала, что согрешила, хотя и не понимала как. Однако тонкость натуры подсказала ей, что грех таился в поцелуе с Пласидом.

VII

Весна в Орвиле наступила рано и столь незаметно, что никто не мог точно сказать, когда она началась. Но однажды утром розы в залитых солнцем цветниках Пласида оказались такими благоуханными, а гороховые и бобовые кусты и грядки с клубникой в его аккуратном огороде такими густыми, что он громко крикнул степенному судье Блаунту, неторопливо проезжавшему мимо на своей серой лошадке:

– Зиме конец, судья!

– Тут многие об этом еще не знают, Сантьен, – ответил судья с туманным намеком, который мог относиться к некоторым до сих пор не рассчитавшимся должникам с байю.

Десять минут спустя судья ни с того ни с сего наставительно заявил группе ожидавших открытия почтового отделения людей, ни к кому в отдельности не обращаясь:

– Вижу, Сантьен покрасил эту свою новую изгородь. Неплохо получилось, – задумчиво добавил он.

– Похоже, Пласид собирается красить не только изгородь, – проницательно усмехнулся Тит-Эдуар, праздный maigre-échine[78] неопределенного рода занятий. – Вчера я видал, как он мазал кусок доски всеми возможными красками.

– Я точно знаю, что он собирается красить не только изгородь, – многозначительно заявил дядюшка Абнер тоном, в котором звучала убежденность.

– Он собирается красить дом, вот что он собирается делать! Разве масса Льюк Уильямс не заказал краску? И разве я не доставил ее сюда?

Видя, с каким почтением воспринято это положительное известие, судья невозмутимо сменил тему, объявив, что накануне вечером даремский бык Льюка Уильямса сломал ногу в новой канаве Льюкова пастбища, и эта весть произвела на его слушателей сильное, если не ошеломляющее впечатление.

Однако большинство людей желали собственными глазами созерцать те поразительные вещи, которыми занимался Пласид. Вечерами деревенские девицы неторопливо прогуливались рядом под ручку друг с другом. Если Пласиду случалось их заметить, он делал перерыв в работе, чтобы протянуть им над ослепительно-белым забором красивую розу или букетик герани. Но если поблизости ненароком оказывались Тит-Эдуар, Льюк Уильямс или еще кто-то из молодых жителей Орвиля, он притворялся, что не видит их и не слышит медленных шагов и сопровождающего их вкрадчивого покашливания.

Стремясь благоустроить свой дом к приезду Юфразии, Пласид теперь гораздо реже наведывался в Накитош. Он работал, насвистывая и напевая, до тех пор, пока тоска по невесте не превращалась в настоятельную необходимость видеть ее. Тогда молодой креол на склоне дня убирал инструменты, садился в седло и скакал через байю, холмы и поля до самого ее дома. Юфразия никогда еще не казалась Пласиду такой прелестной, как в те дни. Она стала более женственной и задумчивой. Ее щеки почти лишились румянца, и огонь в глазах вспыхивал не так часто. Но в поведении девушки появилась какая-то трогательная нежность к возлюбленному, которая наполняла его опьяняющим счастьем. Пласид не мог дождаться того дня в начале апреля, когда должны были осуществиться надежды всей его жизни.

После отъезда Юфразии из Нового Орлеана Оффдин честно признался себе, что любит девушку. Но жизнь его была еще не устроена, и, считая, что пока не время думать о женитьбе, сей многомудрый молодой джентльмен решил забыть очаровательную малышку из Накитоша. Он понимал, что задача это непростая, но не невыполнимая, а посему взялся за ее осуществление.

Эти старания сделали его необычайно вспыльчивым. В конторе молодой человек был угрюм и молчалив; в клубе груб, точно медведь. Несколько молодых леди, к которым он захаживал, были изумлены и огорчены тем, как внезапно он усвоил циничный взгляд на жизнь.

В подобном настроении, срываясь на окружающих, Оффдин пробыл больше недели, после чего резко сменил тактику. Он решил не бороться со своей любовью к Юфразии. Девушка не станет его женой – ни в коем случае. Однако он позволит себе беспрепятственно любить ее до тех пор, пока эта любовь не умрет естественной, а не насильственной смертью, которую он замышлял раньше.

Оффдин полностью отдался своей страсти, грезил о Юфразии днем и думал о ней ночью. Как восхитительны были аромат ее волос, тепло ее дыхания, близость ее тела в тот дождливый день, когда они стояли рядом на веранде! Он вспоминал открытый взгляд ее прекрасных глаз, который говорил о вещах, заставлявших его сердце сейчас, при мысли об этом, учащенно биться. А ее голос! Был ли на свете подобный ему, когда она смеялась или болтала! Была ли на свете женщина, обладающая столь же неотразимым очарованием, как та, которую он любил!

Теперь, когда эти сладостные мысли теснились у него в голове и будоражили кровь, Оффдин уже не был груб, зато глубоко вздыхал, отлынивал от работы и предавался томным грезам.

Однажды молодой человек сидел у себя в комнате, испуская вздохи и табачный дым, когда его внезапно осенила мысль – судя по радостному возгласу, с которым он ее приветствовал, на него снизошло с небес подлинное вдохновение. Оффдин выбросил сигару в окно, на каменные плиты мостовой, и уронил голову на руки, лежащие на столе.

С ним, как и со многими, уже случалось, что решение непростого вопроса озаряло его в тот момент, когда он меньше всего на это надеялся. Молодой человек торжествующе и несколько истерично рассмеялся. В одно мгновение он увидел перед мысленным взором все восхитительное будущее, которое уготовила ему благосклонная судьба: принадлежащие ему богатые угодья на Ред-ривер, купленные и обихоженные за счет наследства, и любимую Юфразию, его жену и товарища на протяжении долгой жизни, которая, как он теперь понимал, всегда его влекла, – жизни, которая, требуя физической активности, допускает интеллектуальный отдых, способствующий развитию мысли.

Уоллес Оффдин уподобился человеку, которому его истинное призвание было открыто божеством – ни больше ни меньше, ведь этим божеством была любовь. Если сперва его и тревожили сомнения относительно согласия Юфразии, то вскоре они рассеялись. Ибо разве не разговаривали они друг с другом снова и снова на безгласном, едва уловимом языке взаимной любви – там, на плантации, под лесными деревьями и тихими вечерами, при свете звезд? А потом почти открыто – в величественной старинной гостиной на Эспланад-стрит. Конечно, никаких слов тогда не требовалось – за влюбленных говорили их глаза. О, он знал, что Юфразия любит его, он был уверен в ней! Эта уверенность заставляла его еще сильнее стремиться к ней, чтобы сказать ей, что она должна принадлежать только ему.

VIII

Если бы Оффдин по пути на плантацию остановился в Накитоше, он услышал бы там нечто для него удивительное, если не сказать больше: весь городок обсуждал свадьбу Юфразии, предстоявшую через несколько дней. Но молодой человек не стал задерживаться. Взяв в конюшне лошадь, он устремился вперед со всей той скоростью, на которую только было способно это животное, довольствуясь лишь обществом своих пылких помыслов.

На плантации царила та тишина, какая бывает на привольных, ровных нивах, где не находит себе пристанища даже певчая птица. По полям были рассеяны негры с мотыгами и плугами, работавшие под палящим солнцем. Среди них вдали мелькал старый Пьер верхом на лошади.

Утром приехал Пласид, проведший в пути всю ночь и отправившийся к себе в комнату отдохнуть часок-другой. Он придвинул шезлонг вплотную к окну, чтобы сквозь закрытые ставни к нему поступало как можно больше воздуха. Молодой креол уже начинал задремывать, когда за стенкой послышались легкие шаги Юфразии. Она остановилась и села так близко, что Пласид, высунув руку в окно, мог дотронуться до нее. Ее присутствие прогнало всякое желание спать, и он просто лежал, вполне довольствуясь тем, что давал отдых ногам и думал о ней.

Та часть галереи, на которой устроилась Юфразия, была обращена к реке, и дорога, по которой к дому подъехал Оффдин, отсюда не просматривалась. Привязав лошадь, новоорлеанец поднялся на крыльцо и прошел по широкому открытому коридору, прореза́вшему весь дом от края до края. Он застал Юфразию за шитьем. Та едва ли заметила его, пока он не сел рядом.

Девушка утратила дар речи. Она лишь смотрела на Оффдина испуганными глазами, словно перед нею вдруг очутился бестелесный призрак.

– Вы мне не рады? – спросил он. – Я совершил ошибку, приехав сюда?

Молодой человек пристально смотрел в глаза Юфразии, пытаясь разгадать смысл их странного, незнакомого ему выражения.

– Рада ли я? – неуверенно проговорила девушка. – Не знаю. Какая разница? Вы, конечно, приехали проверить, как продвигается работа. Она… она сделана лишь наполовину, мистер Оффдин. Ни меня, ни папу они не слушались, а вам, похоже, было все равно.

– Я приехал вовсе не для этого, – ответил тот с нежной и самоуверенной улыбкой. – Я здесь только для того, чтобы увидеть вас, сказать, как сильно вы мне нужны… как я вас люблю.

Юфразия вскочила, задыхаясь от слов, которые была не в силах произнести. Но молодой человек взял ее за руки и удержал.

– Плантация моя, Юфразия, – или будет моей, когда вы скажете, что станете моей женой, – взволнованно продолжал он. – Я знаю, что вы меня любите…

– Вовсе нет! – взвилась девушка. – О чем это вы? Как вы смеете, – задыхаясь, добавила она, – говорить подобные вещи, зная, что через два дня я выйду замуж за Пласида?

Последнее было произнесено шепотом, он походил на стон.

– Выйдете замуж за Пласида! – эхом повторил Оффдин, словно стремясь постичь, осознать меру своей чудовищной глупости и слепоты. – Я ничего об этом не знал, – прохрипел он. – Выйдете замуж за Пласида! Я бы никогда не сказал вам того, что сказал, если бы знал. Надеюсь, вы мне верите? Пожалуйста, скажите, что прощаете меня.

Он говорил, делая долгие паузы между фразами.

– О, здесь нечего прощать. Это всего лишь недоразумение. Пожалуйста, оставьте меня, мистер Оффдин. Папа, по-моему, в поле, если желаете с ним поговорить. А Пласид где-то здесь, в доме.

– Я сяду на коня и поеду проверить, что́ уже сделано, – произнес Оффдин, вставая. Необычайная бледность покрыла его лицо, рот исказился от подавляемой боли. – Должно же данное мне дурацкое поручение принести хоть какую-нибудь практическую пользу, – добавил он, безуспешно пытаясь взять шутливый тон, и, не сказав больше ни слова, быстро зашагал прочь.

Юфразия прислушалась к его шагам. А затем вся тоска последних месяцев, соединившись с острой мукой настоящего момента, прорвалась рыданием:

– О Боже, Боже мой, помоги мне!

Но девушка не могла остаться на улице, чтобы какой-нибудь случайный прохожий не сделался свидетелем ее неприкрытого горя.

Пласид услышал, как она поднялась и направилась к себе комнату. После того как до него донесся звук поворачиваемого в замке ключа, он встал и со спокойной решимостью начал собираться. Натянул сапоги, затем пиджак. Взял пистолет, оставленный им недавно на туалетном столике, и, тщательно осмотрев патронник, сунул его в карман. Оружие должно было понадобиться ему еще до наступления ночи. Если бы не присутствие Юфразии, он наверняка сделал бы свое дело минуту назад, когда негодяй (так он называл про себя Оффдина) стоял за окном. Молодой креол не желал, чтобы невеста знала о его передвижениях, и потому как можно тише выскользнул из комнаты и, последовав примеру Оффдина, вскочил в седло.

– Ля Шатт, – окликнул Пласид старуху, стоявшую во дворе над корытом со стиркой, – куда отправился этот тип?

– Что за тип? Не знаю я ничего ни про каких типов, у меня и без того полно хлопот со стиркой. Бога ради, я понятия не имею, о ком ты…

– Ля Шатт, в какую сторону поехал тот тип? Ну, живо отвечай! – В его тоне и взгляде появилась та грозная невозмутимость, которая всегда подавляла старую негритянку.

– Если ты про того новоорлеанского малого, я могу тебе сказать. Он поехал вон той дорогой, к участку с «кокосовой травой». – И Ля Шатт с излишним усердием и оживлением погрузила черные руки в корыто.

– Вот и отлично. Теперь я знаю, что он поехал в лес. Ты всегда была лгуньей, Ля Шатт.

– Сам виноват, дамский угодник, – произнесла негритянка минуту спустя. – Говорила же я, не нужно ему наезжать сюда и увиваться вокруг мисс Фрази.

Пласидом владела лишь одна мысль, одна потребность: покончить с этим человеком, вставшим между ним и его любовью. Это была та самая дикая страсть, которая побуждает зверя убивать, когда он видит, что объектом его желания завладевает другой зверь.

Юфразия ответила этому человеку, что не любит его, но что с того? Разве он, Пласид, не слыхал ее рыданий и не догадался, что ее мучит? Не надо было большого ума, чтобы дойти до этого, ведь в памяти всплывали сотни доказательств, которых он не замечал раньше. Его терзали ревность, злость и отчаяние.

Оффдин, в апатичном унынии ехавший под деревьями, услышал, что сзади его догоняет какой-то всадник, и подвинулся в сторону, чтобы освободить проезд по узкой дорожке.

Теперь было не до щепетильных принципов, и они ничуть не помешали бы Пласиду всадить пулю в спину сопернику. Единственное, что его останавливало, – Оффдин должен был наверняка знать, почему ему придется умереть.

– Мистер Оффдин, – произнес Пласид, одной рукой придерживая коня, а в другой напоказ держа пистолет, – недавно, находясь у себя в комнате, я услышал, что́ вы говорили Юфразии. Я мог бы убить вас уже тогда, если бы рядом не было ее. Я мог бы убить вас и сейчас, приблизившись к вам сзади.

– И почему вы этого не сделали? – спросил Оффдин, одновременно собираясь с мыслями, чтобы сообразить, как ему справиться с этим безумцем.

– Потому что я хотел, чтобы вы знали, кто́ это сделал и почему.

– Мистер Сантьен, полагаю, что для человека в вашем душевном состоянии не будет иметь никакого значения, что я безоружен. Но если вы покуситесь на мою жизнь, я, безусловно, буду всеми силами защищаться.

– Тогда защищайтесь.

– Вы, должно быть, рехнулись, – быстро проговорил Оффдин, глядя прямо в глаза Пласиду, – если хотите омрачить свое счастье убийством. Я думал, креолы лучше других знают, как любить женщину.

– Черт побери! Вы собираетесь учить меня, как любить женщину?

– Нет, Пласид, – горячо возразил Оффдин, и оба они медленно поехали дальше, – вам это может подсказать лишь ваша собственная честь. Любить женщину – это значит в первую очередь заботиться о ее счастье. Если вы по настоящему любите Юфразию, вы должны прийти к ней чистым. Я сам настолько люблю ее, что желаю, чтобы вы поступили именно так. Завтра я покину эти края и приложу все старания к тому, чтобы вы никогда больше меня не увидели. Разве вам этого недостаточно? Сейчас я поверну назад и покину вас. Стреляйте мне в спину, если угодно, но я знаю, что вы этого не сделаете.

И Оффдин протянул креолу руку.

– Я не хочу пожимать вам руку, – угрюмо проговорил Пласид. – Убирайтесь.

Он неподвижно наблюдал за тем, как Оффдин удаляется. Потом посмотрел на пистолет у себя в руке и медленно убрал его в карман, затем снял с головы широкополую фетровую шляпу и вытер влагу, выступившую у него на лбу.

Слова Оффдина затронули в нем какую-то струну и заставили ее дрогнуть, однако не ослабили ненависть к этому человеку.

– Любить женщину – значит в первую очередь заботиться о ее счастье, – задумчиво пробормотал Пласид.

Он полагал, что креолы умеют любить. Неужто кто-то считает, что может научить креола любить? Теперь его лицо было белым и выражало отчаяние. И чем дальше он углублялся в лес, тем меньше злости оставалось в его душе.

IX

Желая успеть на утренний поезд до города, Оффдин поднялся рано. Однако не опередил Юфразию, которую застал в большой зале, где она накрывала стол для завтрака. Старый Пьер тоже был там, он медленно расхаживал по комнате, заложив руки за спину и опустив голову.

Все трое ощутили скованность, девушка повернулась к отцу и, по-видимому не зная, что сказать, спросила у него, встал ли уже Пласид. Старик тяжело опустился в кресло и воззрился на дочь в глубочайшем отчаянии.

– О, моя бедная маленькая Юфразия! Бедная моя малютка! Мистер Оффдин, вы тут не чужой.

– Bon Dieu![79] Папа! – вскричала девушка, охваченная смутным ужасом.

Она оставила свое занятие и застыла в нервном ожидании того, что должно было последовать.

– Я слышал, как люди называют Пласида никудышным креолом. Мне никогда не хотелось в это верить. Теперь я знаю, что это правда. Мистер Оффдин, вы тут не чужой.

Оффдин изумленно таращился на старика.

– Ночью, – продолжал Пьер, – я услыхал за окном какой-то шум. Иду открывать, а там Пласид в седле – поставил на подоконник свою ножищу и стучит хлыстом по стеклу. О, бедная моя малютка! Он говорит: «Пьер, я слышал, мистер Льюк Уильям хочет покрасить свой дом в Орвиле. Поеду-ка я туда, пожалуй, пока кто-нибудь не перехватил эту работу». Я отвечаю: «Ты сразу вернешься, Пласид?» А он мне: «Не ждите меня». Тогда я спрашиваю, что мне сказать своей малютке, и он отвечает: «Скажи Юфразии, что Пласид лучше всех на свете знает, как сделать ее счастливой». Он поворачивается и уезжает, но тут же возвращается и добавляет: «Скажи этому парню – не знаю, кого он имел в виду, – скажи ему, чтоб ничему не смел учить креола». Mon Dieu! Mon Dieu! Не понимаю, что все это значит!

Он заключил почти лишившуюся чувств Юфразию в объятия и гладил ее по волосам.

– Я всегда слыхал, что он никудышный креол. Но никогда не хотел этому верить.

– Не… не говори так больше, папа, – шепотом взмолилась девушка по-французски. – Пласид меня спас!

– От чего он тебя спас, Юфразия? – поразился ее ошеломленный отец.

– От греха, – ответила та вполголоса.

– Я ничегошеньки не понимаю, – пробормотал сбитый с толку старик, поднимаясь и выходя на галерею.

Оффдин выпил кофе у себя в комнате и завтрака дожидаться не стал. Когда он подошел попрощаться с Юфразией, она сидела у стола, положив голову на руку.

Молодой человек взял ее за руку и сказал «до свидания», но она не подняла взгляда.

– Юфразия, – пылко спросил Оффдин, – можно мне вернуться? Скажите, что можно… чуть погодя.

Девушка ничего не ответила, он наклонился и ласково, просительно прижался щекой к ее мягким густым волосам.

– Можно, Юфразия? – взмолился он. – До тех пор, пока вы не скажете мне «нет», я буду возвращаться, моя ненаглядная.

Она по-прежнему ничего не отвечала, но не сказала и «нет».

Поэтому Оффдин поцеловал ее пальцы и щеку – то, к чему мог прикоснуться, что выглядывало из-под ее согнутой руки, – и ушел.

Час спустя, когда Оффдин проезжал через Накитош, старинный городок уже гудел, пораженный сногсшибательной сенсацией: fiancée[80] Пласида дала ему отставку и свадьба отменяется, – оповестить людей по пути потрудился сам молодой креол.

В старом Накитоше и за его пределами

Каждое утро, кроме субботы и воскресенья, ровно в восемь часов мадемуазель Сюзанна Сен-Дени-Годольф переходила железнодорожный мост, перекинутый через байю Буапурри. Она могла переправляться и в плоскодонке, которую мистер Альфонс Лабальер держал для собственного удобства, но этот способ был медленным и ненадежным, поэтому каждое утро в восемь часов мадемуазель Сен-Дени-Годольф переходила мост.

Она учительствовала в государственной школе, которая располагалась в живописном маленьком белом фахверковом здании, стоявшем на земле мистера Лабальера и высившемся над самой кромкой байю.

Сам Лабальер был относительно новым обитателем прихода. С тех пор как однажды он решил оставить сахар и рис своему брату Алсе́, имевшему талант к их выращиванию, и испытать свои силы в хлопководстве, минуло всего полгода. Так молодой человек оказался в приходе Накитош, на плодородных возвышенных землях Кейн-ривер, где ныне приводил в порядок заброшенную плантацию, купленную им за бесценок.

Во время своих прогулок он часто замечал аккуратную, изящную фигурку, осторожно шагающую по шпалам, и иногда поеживался от страха за нее. Лабальер всегда здоровался с этой девушкой, а однажды перекинул доску через грязную лужу, чтобы та смогла ее перейти. Он лишь мельком разглядел черты мадемуазель, потому что на ней была шляпа с огромными полями, скрывавшая ее лицо, казавшееся поразительно светлым; руки ее защищали нетуго натянутые кожаные перчатки. Лабальер знал, что мадемуазель – школьная учительница и дочь той самой упрямой старой мадам Сен-Дени-Годольф, которая копила бесплодные угодья по ту сторону байю, как скряга копит золото. И при этом, по слухам, умирала с голоду. Последнее было чепухой: на луизианской плантации никто не умрет с голоду, разве только самоубийца.

Все это Лабальер знал, однако недоумевал, почему мадемуазель Сен-Дени-Годольф всегда отвечает на его приветствия с ледяным высокомерием, которое запросто могло парализовать человека, менее уверенного в себе.

Причина заключалась в том, что Сюзанна, как и все остальные, слышала ходившие о нем байки. Болтали, будто он чересчур легко находит общий язык с вольными мулатами[81]. Было страшно сказать и еще страшнее подумать такое про Лабальера, однако это была неправда.

Когда Лабальер вступил во владение своей землей, он обнаружил, что усадебный дом занимает некто Жестен со своим многочисленным семейством. Этот вольный мулат и его домашние обосновались тут с незапамятных времен. Дом являл собой длинную скособоченную шестикомнатную постройку, просевшую от ветхости. В нем не осталось ни единого целого стекла, и в выбитых окнах хлопали ярко-малиновые занавески. Однако нет нужды вдаваться в подробности. Дом был совершенно непригоден для того, чтобы служить цивилизованным человеческим жилищем, и Альфонс Лабальер скорее разогнал бы семейство куропаток, гнездившихся на краю его поля, чем потревожил довольных обитателей усадьбы. Он со своими немногочисленными пожитками поселился в лучшей хижине, какую смог найти на плантации, и без лишних слов приступил к надзору за строительством нового дома, хлопкоочистительной фабрики и прочая, и прочая, вникая в сотни мелочей, существенных для приведения разоренной плантации в приличное состояние. Столовался Лабальер в доме мулата, разумеется отдельно от его родных, а они не слишком умело удовлетворяли его скромные домашние нужды.

Как-то в городке один бездельник, которого Лабальер некогда резко осадил, заметил, будто тот приносит больше пользы вольному мулату, чем белым людям. Это высказывание, в некотором роде коварное и провокационное, и принялись повторять на все лады, неизбежно приукрашивая.

Однажды утром, когда Лабальер в одиночестве завтракал в усадебном доме, а царственная мадам Жестен и пара ее тщедушных мальчуганов прислуживали ему, в комнату вошел сам Жестен. Щуплый и робкий, он был примерно вдвое тоньше жены. Мулат стал у стола, бесцельно вертя в руках фетровую шляпу и неуверенно покачиваясь на каблуках остроносых ботинок.

– Мистер Лабальер, – проговорил он, – пожалуй, скажу: лучше бы вам сторониться меня и моей семьи. Как вы и хотели, вот.

– О чем, во имя здравомыслия, вы толкуете? – рассеянно спросил Лабальер, отрываясь от новоорлеанской газеты, которую читал.

Жестен неловко поежился.

– О вас тут кучу всяких историй рассказывают, уж вы мне поверьте. – Мулат усмехнулся и посмотрел на жену, которая сунула в рот конец шали и вышла из комнаты походкой, какая была у императрицы Евгении[82] в счастливейшую пору жизни этой элегантной женщины.

– Историй? – эхом отозвался Лабальер, на лице которого отразилось изумление. – Кто… где… каких историй?

– В городке, везде и всюду. Да кучу всяких историй. Болтают, якобы вам очень уж по душе мулаты. Будто вы с ними якшались у себя на сахарной плантации, будто без мулатов прямо жить не можете.

Лабальер отличался удручающе вспыльчивым нравом. Его здоровенный кулак обрушился на шаткий стол с таким грохотом, что половина утвари мадам Жестен подпрыгнула и тоже с грохотом попадала на пол. Он разразился ругательствами, которые вызвали у мадам Жестен, ее отца и бабушки, сидевших в соседней комнате и слышавших все это, едва сдерживаемые приступы конвульсивного смеха.

– Ага! Так значит, в приходе Накитош я не имею права якшаться с кем захочу! Мы еще поглядим. Пододвиньте свой стул, Жестен. Позовите свою жену, бабушку, остальных членов племени, и мы позавтракаем вместе. Разрази меня гром! Если я желаю водить дружбу с мулатами, неграми, индейцами чокто или дикарями Южного моря, разве это не мое личное дело?

– Я не знаю. Все именно так, как я сказал, мистер Лабальер. – С этими словами Жестен выбрал из висевшего на стене множества ключей самый большой и вышел из комнаты.

Прошло полчаса, но Лабальер так и не оправился. Он неожиданно возник в дверях школы, держа за плечо одного из сыновей Жестена. В дальнем конце класса стояла мадемуазель Сен-Дени-Годольф. Ее широкополая шляпа висела на стене, и теперь Лабальер смог бы разглядеть, насколько она прелестна, если бы в этот момент не был ослеплен глупостью. При виде молодого плантатора в голубых глазах мадемуазель, опушенных темными ресницами, отразилось изумление. У нее были такие же темные, как ресницы, волосы, мягкими волнами окружавшие гладкий белый лоб.

– Мадемуазель, – с места в карьер начал Лабальер, – я взял на себя смелость привести вам нового ученика.

Мадемуазель Сен-Дени-Годольф внезапно побледнела, и голос ее дрогнул, когда она ответила:

– Вы слишком участливы, месье. Не будете ли так любезны назвать мне имя учащегося, которого желаете отдать в эту школу?

Мадемуазель знала это имя не хуже его.

– Как тебя зовут, парнишка? Говори! – воскликнул Лабальер, пытаясь расшевелить маленького вольного мулата, но тот остался нем, как мумия.

– Его зовут Андре Жестен. Вы его знаете. Он – сын…

– В таком случае, месье, – перебила его учительница, – позвольте указать вам, что вы совершили серьезную ошибку. Эта школа не предназначена для обучения цветного населения. Вам придется отвести своего протеже в какое-нибудь другое место.

– Я оставлю своего протеже здесь, мадемуазель, и уверен, что вы окажете ему такое же внимание, какое, кажется, уделяете прочим ученикам! – Произнеся эти слова, Лабальер с поклоном удалился.

Маленький Жестен, предоставленный сам себе, быстро и настороженно оглядел класс и в следующее же мгновение выскочил в открытую дверь, не уступая в проворности самому шустрому четвероногому созданию.

Оставшееся время мадемуазель Сен-Дени-Годольф вела занятия с нарочитым спокойствием, которое показалось бы ее ученикам зловещим, если бы они лучше разбирались в поведении молоденьких женщин. Когда уроки закончились, она постучала по столу, требуя внимания.

– Дети, – начала мадемуазель, придав лицу обреченное и исполненное достоинства выражение, – сегодня все вы были свидетелями оскорбления, нанесенного вашей учительнице лицом, на землях которого стоит эта школа. Мне больше нечего сказать по этому поводу. Добавлю лишь, что завтра ваша учительница отправит ключ от школьного здания вместе со своим заявлением об отставке господам из школьного комитета.

Среди ребят поднялось заметное волнение.

– Я поймаю этого маленького мулата и покажу ему, что к чему! – выкрикнул один из них.

– Ничего подобного, Матюрен, тебе не следует предпринимать такие шаги хотя бы из уважения к моим желаниям. Я считаю лицо, нанесшее мне оскорбление, недостойным своего внимания. С другой стороны, Андре – мальчик с добрыми побуждениями, его ни в коем случае нельзя винить. Как всем вам ясно, он проявил больше понимания и рассудительности, чем тот, кто стоит выше его и от кого мы могли бы ожидать по меньшей мере благовоспитанности.

Мадемуазель расцеловала всех своих маленьких учеников, мальчиков и девочек, и для каждого нашла доброе слово.

– Et toi, mon petit Numa, j’espère q’un autre…[83] – Девушка не сумела закончить фразу, потому что маленький Нюма, ее любимец, которого она так и не смогла научить ни единому английскому слову, рыдал из-за случившегося, о причинах которого едва догадывался.

Сюзанна заперла дверь школы и направилась к мосту. К тому времени, как она добралась до него, маленькие акадийцы[84] уже разбежались, точно кролики удирая по дороге, перепрыгивая через изгороди или подлезая под ними.

Мадемуазель Сен-Дени-Годольф не появилась на мосту ни назавтра, ни через день. Лабальер высматривал ее, потому что его большое сердце уже страдало и терзалось стыдом. Но куда сильнее оно мучилось угрызениями совести из-за осознания того, что он послужил бессмысленным орудием, вырвавшим, так сказать, хлеб изо рта мадемуазель Сен-Дени-Годольф.

Молодой человек вспоминал ее голубые глаза, бестрепетно и надменно бросавшие ему вызов. В его памяти всплывали ее миловидность и очарование, он размышлял о них и наконец преувеличил настолько, что теперь ни одна извлеченная из земли Венера уже не могла бы сравниться с мадемуазель Сен-Дени-Годольф. Ему хотелось истребить все семейство Жестенов, начиная с прабабушки и кончая еще не рожденным младенцем.

Вероятно, Жестен почувствовал эту враждебность, ибо однажды утром погрузил всю семью и имущество в фургоны и уехал, обосновавшись в той части прихода, которая была известна под названием l’Isle des Mulâtres[85].

Кроме того, истинно рыцарская натура Лабальера подсказывала ему, что он должен по крайней мере извиниться перед молодой леди, которая столь серьезно восприняла его прихоть. И вот однажды он перебрался на другую сторону байю и проник в глухомань, где царила мадам Сен-Дени-Годольф.

По пути молодой человек размечтался об увлекательном маленьком романе, который, как ему представлялось, легко может последовать за извинениями. Покидая свою плантацию, Лабальер был почти покорен мадемуазель Сен-Дени-Годольф. Добравшись до ее дома, он влюбился окончательно.

Его встретила мадам мать, увядшая женщина с красивыми глазами, на которую старость обрушилась слишком поспешно и не успела полностью стереть следы молодости. Дом же был беспросветно стар: за те часы, дни и годы, что он простоял, разложение медленно проело его до самой сердцевины.

– Я пришел повидаться с вашей дочерью, мадам, – чересчур прямолинейно заявил Лабальер, ибо нельзя отрицать, что он был прямолинеен.

– Мадемуазель Сен-Дени-Годольф сейчас нет дома, сэр, – ответила мадам. – Моя дочь в Новом Орлеане. Она заняла там весьма ответственную должность, месье Лабальер.

* * *

Когда Сюзанна думала о Новом Орлеане, то всегда в связи с Эктором Сантьеном, потому что он был единственным известным ей человеком, который там проживал. Место в одной из ведущих галантерейных фирм, которое она получила, досталось ей без его хлопот и участия. И все же, когда ее отъезд из дома окончательно устроился, девушка обратилась именно к нему.

Эктор не стал дожидаться прибытия Сюзанны в город, а переправился через реку и встретил ее в Гретна. Первым делом он поцеловал ее, в точности как восемь лет назад, когда покидал приход Накитош. Час спустя ему бы и в голову не пришло целовать Сюзанну, как не пришло бы в голову обнимать китайскую императрицу. Ибо к тому времени он успел осознать, что ей уже не двенадцать, а ему – не двадцать четыре.

Сюзанна с трудом узнала во встретившем ее мужчине прежнего Эктора. Его черные волосы на висках были тронуты сединой, он носил короткую, разделенную надвое бородку и маленькие завитые усики. Его костюм, от тульи глянцевитой шелковой шляпы до элегантных гамаш на ногах, был безупречен. Сюзанна знала свой Накитош, бывала в Шривпорте и даже добралась до самого Маршалла, штат Техас, но ни в одной поездке ни разу не встретила мужчину, который мог бы сравниться с Эктором элегантностью внешнего облика.

Они сели в наемный экипаж и бесконечно долго, как им показалось, ехали через город, в основном по булыжной мостовой, что весьма затрудняло беседу. Тем не менее Эктор болтал без умолку, а Сюзанна выглядывала в окно, пытаясь хотя бы мельком увидеть тот Новый Орлеан, о котором она так много слыхала. Ее ошеломляли звуки, а также колеблющиеся огни, которые чередовались с пятнами сумрака, придавая последним еще больше таинственности.

Девушке и в голову не пришло спросить, куда везет ее Эктор. И только после того, как они пересекли Канал-стрит и проехали некоторое расстояние по Ройял-стрит, он сообщил, что они направляются к его приятельнице, самой приятной женщине в городе. Это была мамаша Шаван, готовая поселить у себя Сюзанну на полном пансионе за смехотворно малое вознаграждение.

Мамаша Шаван обитала в нескольких минутах ходьбы от Канал-стрит, на одной из узких поперечных улочек между Ройял и Шартр-стрит. Дом ее представлял собой крошечную одноэтажную постройку с нависающим фронтоном, тяжелыми ставнями на двери и окнах и выходящим на тротуар крылечком с тремя деревянными ступенями. С одной стороны к дому примыкал небольшой садик, скрытый от посторонних глаз высокой оградой, над которой виднелись кроны апельсиновых деревьев и пышных кустов.

Мамаша Шаван – приятная моложавая маленькая толстушка, беловолосая и темноглазая, с ног до головы одетая в черное, – уже ждала их. Она не понимала по-английски, что не имело никакого значения. Сюзанна и Эктор говорили друг с другом только по-французски.

Эктор не задержался ни на секунду дольше того времени, которое требовалось, чтобы передать свою юную приятельницу и подопечную под покровительство женщины постарше. И даже не остался на ужин. Пока он торопливо спускался по ступеням и исчезал в темноте, мамаша Шаван смотрела ему вслед. После чего сказала Сюзанне:

– Этот человек – ангел, мадемуазель, un ange du bon Dieu[86].

* * *

– Женщины, моя дорогая мамаша Шаван! Вам ведь известно мое отношение к женщинам. Я очертил около своего сердца круг – заметьте, довольно приличных размеров, – так что никто и никогда не сможет проникнуть внутрь.

– Blagueur, va![87] – рассмеялась мамаша Шаван, наливая в свой бокал сотерн[88] из бутылки.

Было ясное воскресное утро. Они все вместе завтракали в уютной боковой галерее, единственная ступенька которой вела в сад.

Эктор приходил каждое воскресенье, примерно за час до полудня, чтобы позавтракать с дамами. И всегда приносил с собой бутылку сотерна, паштет, артишоки или какую-нибудь аппетитную charcuterie[89]. Иногда ему приходилось ждать, пока дамы вернутся из собора, с мессы. Сам он мессу не посещал. Обе женщины, желая его обращения, провели новену[90] и даже потратились на дюжину свечей перед образом доброго святого Иосифа. Когда Эктор случайно выяснил это, он предложил оплатить свечи из своего кармана и был огорчен, когда ему не позволили этого сделать.

Сюзанна находилась в городе уже больше месяца. Кончался февраль, воздух благоухал цветами, был влажным и восхитительно мягким.

– Как я уже сказал, женщины, моя дорогая мамаша Шаван…

– Не говорите нам больше о женщинах! – нетерпеливо перебила его Сюзанна. – Cher Maître![91] – Однако Эктор при желании может быть нудным. Болтает, болтает; а что он, в конце концов, имеет в виду?

– Совершенно верно, кузина; а ведь я мог бы сказать, как вы очаровательны сегодня утром. Но не считайте, что я этого не заметил. – И Эктор посмотрел на девушку со смутившей ее задумчивостью.

Она достала из кармана и вручила ему письмо.

– Вот, прочтите, мама́ говорит о вас много лестного и посылает вам приветы.

Он взял у нее несколько исписанных мелким почерком листков и стал их просматривать.

– Ах, la bonne tante[92], – рассмеялся Эктор, дойдя до тех нежных абзацев, где упоминался он сам.

Бокал с вином, который он в начале завтрака наполнил лишь наполовину и к которому едва притронулся, был отодвинут в сторону. Зато мамаша Шаван обновила свой бокал. И закурила сигарету. Ее примеру последовала Сюзанна, учившаяся курить. Эктор не курил. Табак он не употребляет ни в каком виде, всегда говорил он тем, кто предлагал ему сигару.

Сюзанна поставила локти на стол, поправила оборки на запястьях, неловко затянулась сигаретой, которая все время гасла, и, устремив взгляд в зеленые кущи сада, стала напевать «Господи, помилуй», которую час назад так прекрасно исполняли в соборе.

Мамаша Шаван протянула ей маленькую серебряную монету, сопроводив это действие пантомимой, которую Сюзанна без труда поняла. Она, в свою очередь, исподтишка ловко опустила монету в карман пиджака Эктора. Тот отчетливо видел это, однако притворился, будто ничего не заметил.

– Накитош не меняется, – сказал он. – Вечные can-cans[93]. Когда с ними будет покончено? Маленькая Атенаис Мише выходит замуж! Sapristi![94] Но это так старит! А старый папаша Жан-Пьер только недавно умер? Я думал, он вышел из чистилища лет пять назад. А кто такой этот Лабальер? Он из сент-джеймсских Лабальеров?

– Из сент-джеймсских, mon cher[95]. Месье Альфонс Лабальер, аристократ с «золотого побережья». Но вот вам история, если поверите. Figurez vouz, мамаша Шаван, pensez donc, mon ami[96]. – И Сюзанна с немалым драматическим пылом приступила к рассказу о своем опыте общения с Лабальером, в процессе чего ее сигарета окончательно потухла.

– Немыслимо! – воскликнул Эктор, выслушав развязку.

Но негодование его, вопреки желанию мадемуазель Сен-Дени-Годольф, было не столь явным.

Мамаша Шаван высказалась более сочувственно:

– Подумать только, и подобное оскорбление осталось безнаказанным!

– О, ученики были готовы отыграться на бедном маленьком Андре, но этого, как вы понимаете, я бы не допустила. А теперь мама полностью перешла на его сторону, купилась одному богу известно каким образом!

– Да, – согласился Эктор, – вижу, он посылал ей тамале[97] и boudin blanc[98].

– Boudin blanc, друг мой! Если бы только это! Но у меня есть большущая стопка маминых писем – могу вам ее показать, – где она поет Лабальеру такие дифирамбы, что они кого угодно сведут с ума. Он постоянно к ней наведывается. По ее словам, Лабальер человек знающий, мужественный, сердечный и принадлежит к самому лучшему обществу. Он прислал ей связку огромных жирных дроздов…

– В этом определенно что-то есть, mignonne[99], – одобрительно протянула маман Шаван.

– А теперь boudin blanc! И она говорит мне, что долг христианина – прощать. Ах, нет, все бесполезно, мамины пути неисповедимы!

Сюзанна бывала в обществе Эктора исключительно в доме мамаши Шаван. Помимо визитов в воскресенье он иногда заглядывал к ним на закате, чтобы перекинуться словечком-другим. Частенько презентовал им билеты в театр и даже в оперу, когда дела шли хорошо. Под «делами» подразумевалась маленькая записная книжечка, которую он носил в кармане и куда иногда заносил заказы деревенских жителей на вино, которое продавал за комиссию. Женщины всегда ходили в театр вдвоем, без сопровождения мужчин. Они спешили туда под ручку, сияя от удовольствия.

В тот самый воскресный день, когда они направлялись к вечерне, Эктор немного прошелся с ними. Втроем они заняли узкий тротуар почти от края до края. Джентльмен, только что вышедший из отеля «Ройял», посторонился, чтобы пропустить их. Он приподнял перед Сюзанной шляпу, на Эктора же метнул быстрый взгляд, в котором отразились изумление и гнев.

– Это он! – воскликнула девушка, мелодраматически хватая мамашу Шаван за руку.

– Кто?

– Лабальер!

– Нет!

– Да!

– Так или иначе, привлекательный мужчина, – одобрительно кивнула маленькая леди.

Эктор тоже так считал. Разговор снова зашел о Лабальере и продолжался до тех пор, пока они не очутились у бокового входа в собор, где молодой человек покинул своих спутниц.

Вечером Лабальер навестил Сюзанну. После того как он ступил в маленькую гостиную, мамаша Шаван заперла за ним входную дверь и распахнула боковую, выходившую в уединенный сад. Затем зажгла лампу и удалилась как раз в тот момент, когда вошла Сюзанна.

Девушка несколько скованно – если про нее вообще можно было сказать, что она что-то делает скованно, – поклонилась.

– Месье Лабальер, – только и произнесла Сюзанна.

– Мадемуазель Сен-Дени-Годольф, – только и произнес Лабальер.

Однако церемонность давалась ему нелегко.

– Мадемуазель, – начал он, как только они сели, – я здесь для того, чтобы передать вам весточку от вашей матушки. Вы должны понимать, что иначе я бы сюда не явился.

– Я знаю, сэр, что вы с мамой весьма подружились за время моего отсутствия, – в сдержанном, светском тоне ответила Сюзанна.

– Мне невероятно приятно слышать это от вас, – горячо отозвался молодой человек. – Полагаю, что мадам Сен-Дени-Годольф действительно мой друг.

Сюзанна кашлянула чуть более наигранно, чем полагалось бы, и пригладила свои глянцевитые косы.

– Передайте, пожалуйста, письмо, мистер Лабальер.

– Разумеется, – ответил тот, оправляясь от минутной рассеянности, в которую впал, любуясь девушкой. – Вот оно. Ваша матушка, чтобы вы знали, была настолько добра, что продала мне прекрасный участок земли – низинную полосу вдоль байю…

– Непостижимо! Mais[100] к какому колдовству вы прибегли, чтобы добиться этого от моей матери, мистер Лабальер? Получить землю, принадлежавшую семейству Сен-Дени-Годольф с незапамятных времен!

– Никакого колдовства, мадемуазель, я лишь воззвал к уму и здравому смыслу вашей матушки, а у нее в достатке и того и другого. Кроме того, она просила меня передать вам, что срочно нуждается в вашем присутствии и желает вашего немедленного возвращения домой.

– Мама, разумеется, чересчур нетерпелива, – с ледяной учтивостью возразила Сюзанна.

– Могу я спросить, мадемуазель, – с неожиданной резкостью прервал ее Лабальер, – как зовут мужчину, с которым вы прогуливались сегодня днем?

Девушка с неподдельным удивлением воззрилась на него и промолвила:

– Я едва ли понимаю ваш вопрос. Этот джентльмен – мистер Эктор Сантьен, представитель одного из лучших семейств Накитоша, мой старый добрый друг и дальний родственник.

– О, так его зовут Эктор Сантьен, не так ли? Что ж, попрошу вас больше не гулять по улицам Нового Орлеана с мистером Эктором Сантьеном.

– Не будь ваши высказывания в высшей степени забавными, они показались бы оскорбительными, мистер Лабальер.

– Прошу прощения, если оскорбляю вас, и не имею никакого желания позабавить. – И тут Лабальер вышел из себя. – Вы, конечно, вольны разгуливать по улицам с кем вам заблагорассудится! – выпалил он с плохо сдерживаемой яростью. – Однако если я еще раз встречу мистера Эктора Сантьена на людях в вашем обществе, я на месте сверну ему шею, как цыпленку, и переломаю все кости.

– Вы сказали вполне достаточно, сэр. – Сюзанна встала. – Я даже не желаю, чтобы вы объяснили свои слова.

– Я и не намерен их объяснять, – возразил он, уязвленный этим выпадом.

– Прошу меня простить, – ледяным тоном процедила Сюзанна, жестом показывая, что намерена удалиться.

– Не раньше… О, не раньше, чем вы меня простите! – порывисто вскричал Лабальер, преграждая ей путь к выходу, ибо на сей раз раскаяние пришло быстрее.

Но Сюзанна его не простила.

– Я подожду, – бросила она.

Тогда молодой человек отступил в сторону, и она прошла мимо, даже не взглянув на него.

На следующий день Сюзанна вызвала Эктора запиской. И когда ближе к вечеру тот явился, они вместе прошли в конец увитой виноградом галереи, где воздух был напоен ароматом весенних цветов.

– Эктор, – помолчав, начала девушка, – кое-кто заявил мне, что меня не должны видеть с вами на улицах Нового Орлеана.

В этот момент мужчина срезал своим острым складным ножом длинную розу. Он не остановился, не вздрогнул и ничуть не смутился.

– Вот как! – произнес он.

– Но, знаете, – продолжала Сюзанна, – если бы даже святые спустились с небес и сообщили мне, что для этого есть основания, я бы им не поверила.

– Не поверили, ma petite Suzanne[101]?

Эктор аккуратно срезал со стебля все шипы и оборвал плотные нижние листья.

– Я хочу, чтобы вы посмотрели мне в лицо, Эктор, и сказали, есть ли для этого какие-либо основания.

Мужчина убрал клинок в рукоять и сунул нож обратно в карман. Затем столь бестрепетно посмотрел девушке в глаза, что она тотчас поверила: это предвещает признание в невиновности, которое она с радостью примет. Но он невозмутимо ответил:

– Да, для этого есть основания.

– Тогда я скажу, что их нет! – взволнованно воскликнула Сюзанна. – Вы просто забавляетесь – смеетесь надо мной, как всегда. Нет никаких оснований, которым я поверю. Вы ведь будете гулять со мной по улицам, не так ли, Эктор? – взмолилась она. – И ходить в церковь в воскресенье, и, и… О, какой вздор вы городите!

Эктор, взяв розу за длинный толстый стебель, легко и нежно провел цветком по лбу, щеке, хорошенькому ротику и подбородку Сюзанны, как провел бы губами любовник. И наблюдал, как алая роза оставляет на ее коже малиновый след.

До этого девушка стояла, но теперь опустилась на находившуюся рядом скамью и закрыла лицо ладонями. Легкое подрагивание мышц свидетельствовало о подавляемых ею рыданиях.

– Ах, Сюзанна, Сюзанна, не станете же вы сокрушаться из-за такого bon à rien[102], как я. Ну же, взгляните на меня, скажите мне, что не станете.

Эктор отвел ее руки от лица и держал их некоторое время в своих, прощаясь с девушкой. Его собственное лицо, как часто бывало, приняло насмешливое выражение, точно он подсмеивался над нею.

– Эта работа в магазине действует вам на нервы, mignonne. Обещайте мне, что вернетесь в деревню. Так будет лучше всего.

– О да! Я вернусь домой, Эктор.

– Вот и хорошо, моя маленькая кузина. – Молодой человек ласково похлопал ее по рукам и осторожно сложил их у нее на коленях.

Он больше не приходил, ни на неделе, ни в следующее воскресенье. Потом Сюзанна сообщила мамаше Шаван, что едет домой. Девушка была не слишком сильно влюблена в Эктора, и все же воображение кое-что значит, как и молодость.

* * *

Лабальер оказался с Сюзанной в одном поезде. Девушка почему-то чуяла, что так и будет. Однако ей и во сне не могло привидеться, что с тех пор, как молодой человек вышел от нее, он каждое утро тайком следил за нею.

Он приблизился к Сюзанне и без лишних расшаркиваний и слов протянул ей руку. Та без колебаний протянула свою. Девушка не могла понять, почему она это сделала, и слишком устала, чтобы разбираться в этом. Казалось, будто одна только сила воли приведет Лабальера к средоточию его желаний.

Все то время, которое они провели вместе, он не утомлял ее знаками внимания. Молодой человек сел отдельно и бо́льшую часть пути беседовал со своими друзьями и знакомыми из сахарного района, через который поезд проезжал в начале дня.

Сюзанна недоумевала, зачем Лабальер вообще покинул этот регион и переехал в Накитош. Затем она задалась вопросом, намерен ли он вообще с ней разговаривать. Словно прочитав ее мысли, молодой человек подошел и сел рядом с нею. И по дороге показывал ей, где живут его мать, брат Алсе и кузина Кларисса.

* * *

Воскресным утром, когда мамаша Шаван попыталась определить глубину чувств Эктора к Сюзанне, тот опять сказал ей:

– Женщины, моя дорогая мамаша Шаван… Вам ведь известно мое отношение к женщинам. – И снова наполнил ее бокал сотерном.

– Farceur va![103] – Мамаша Шаван рассмеялась, и ее полные плечи под белым volante[104] затряслись.

Пару дней спустя Эктор в четыре часа пополудни прогуливался по Канал-стрит. В таком виде он мог бы позировать для журнала мод. Этот франт не глазел по сторонам, даже на проходящих мимо женщин. Зато некоторые из них оборачивались, чтобы взглянуть на него.

Когда он приблизился к Ройал-стрит, стоявший на углу молодой человек подтолкнул локтем своего товарища.

– Знаете, кто это? – спросил он, указывая на Эктора.

– Нет. Кто?

– Святая наивность! Да ведь это Дерустан, самый скандальный игрок в Новом Орлеане.

В Сабине

Вид человеческого жилища, даже убогой бревенчатой хижины с глинобитным дымоходом у стены, был очень отраден для Грегуара.

Этот молодой человек прибыл из прихода Накитош и бо́льшую часть дня скакал верхом по большому пустынному приходу Сабин. Он поехал не по обычной дороге на Техас, а, ведомый сумасбродной прихотью, направился к реке Сабин кружными путями, через холмистые сосновые леса. Приблизившись к стоявшей на поляне хижине, Грегуар различил за рядом молодых сосенок пожилого негра, рубившего дрова.

– Привет вам, дядюшка! – крикнул молодой человек, натягивая поводья.

Столь неожиданное явление заставило негра недоуменно поднять голову, но он ответил лишь: «Здравствуйте, сэр», сопровождая свои слова учтивыми кивками.

– Кто здесь живет?

– Здесь живет мастер Бад Эйкен, сэр.

– Что ж, если мистер Бад Эйкен может позволить себе нанять человека, чтобы наколоть дров, полагаю, он не откажет мне в любезности и разрешит съесть миску супа и пару часиков передохнуть. Что скажешь, старина?

– Скажу, что мистер Бад Эйкен не нанимал меня колоть дрова. Если их не наколю я, это придется делать его жене. Вот почему я этим занимаюсь, сэр. Проходите же, сэр. Мастер Бад где-то поблизости, если не напился пьяным и не завалился спать.

Грегуар, обрадованный возможностью размяться, спешился и завел коня в небольшой загон, окружавший хижину. Неухоженная, норовистая на вид маленькая техасская лошадка перестала щипать стерню и злобно покосилась на молодого человека и его прекрасного холеного жеребца, когда они проходили мимо. Позади хижины виднелся небольшой запущенный опытный участок хлопкового поля, вплотную примыкавший к сосновому лесу.

Грегуар был довольно малорослый мужчина с крепкой коренастой фигурой и ладно сидевшей на ней одеждой. Он носил вельветовые штаны, заправленные в голенища, и синюю фланелевую рубашку, пиджак же перекинул через седло. В его живых черных глазах появилось озадаченное выражение, и он задумчиво теребил каштановые усики, слегка затемнявшие его верхнюю губу.

Грегуар пытался припомнить, когда и при каких обстоятельствах ему доводилось слышать имя Бада Эйкена. Однако от дальнейших размышлений на эту тему его избавил сам Бад Эйкен. Он внезапно возник в тесном дверном проеме, без остатка заполнив его своим крупным телом, и тут Грегуар наконец вспомнил. Этот техасец с сомнительной репутацией год назад сбежал с байю Пьер в Накитошском приходе с хорошенькой дочкой Батиста Шупика, Тит-Рен, и женился на ней. Перед мысленным взором Грегуара встал яркий образ девушки, какой он ее запомнил: аккуратная округлая фигурка, пикантное личико с дерзкими черными кокетливыми глазами, несколько высокомерные, повелительные манеры, за которые она и получила прозвище Тит-Рен – маленькая королева. Грегуар познакомился с ней на акадийских балах, на которые иногда заявлялся.

И когда Грегуар приветствовал мужа Тит-Рен, приятные воспоминания о ней придали его голосу теплоту, которой в противном случае могло бы недостать.

– Надеюсь, вы в добром здравии, мистер Эйкен, – сердечно воскликнул он, приближаясь и протягивая тому руку.

– Хуже не бывает, сэр. Но вашими заботами, так сказать.

Это был крупный благообразный детина с висячими соломенными усами, скрывавшими рот, и давнишней щетиной на обветренном лице. Он любил повторять, что жизнь ему поломали женщины с их обожанием, забывая упомянуть о длительном воздействии «Магнолии»[105] и других марок и совершенно игнорируя определенные врожденные наклонности, способные и без посторонней помощи разрушить чье угодно благополучное существование. Эйкен только что проснулся, и вид у него был неприбранный и полусонный.

– Вашими заботами, если можно так выразиться, мистер… э…

– Сантьен, Грегуар Сантьен. Я имею удовольствие знать даму, на которой вы женились, сэр. И вас, по-моему, тоже где-то видел, – неопределенно добавил Грегуар.

– А, – оживился Эйкен, – вы один из этих ред-риверских Санченов! – И перспектива насладиться обществом одного из братьев Сантьен заставила его лицо просветлеть. – Мортимер! – гаркнул он громовым голосом, достойным командира, возглавляющего отряд. Негр стоял, опустив топор и, по-видимому, прислушиваясь к их беседе, хотя находился слишком далеко, чтобы расслышать, о чем они говорят. – Мортимер, живо поди сюда и возьми коня у моего друга, мистера Санчена. Да пошевеливайся, дубина, пошевеливайся! – Затем, повернувшись ко входу в хижину, мужчина крикнул в открытую дверь: – Рен! – Так он произносил прозвище жены – Тит-Рен. – Рен! – снова рявкнул он и, повернувшись к Грегуару, объяснил: – Она хлопочет по хозяйству.

Тит-Рен была на заднем дворе – давала корм единственной свинье, которая у них была и которую Эйкен привез откуда-то несколькими днями ранее, заявив, будто купил ее в Мэни.

Грегуар услышал, как женщина, подходя к ним, крикнула: «Иду, Бад. Вот и я. Чего тебе, Бад?» – и затаил дыхание, когда она появилась в дверном проеме и заглянула в узкую покосившуюся галерею, где стояли мужчины. Ему показалось, что Тит-Рен сильно изменилась. Она исхудала, глаза сделались больше, и в них застыло настороженное, тревожное выражение. Он вообразил, что испуг в ее взгляде вызван тем, что она не ожидала его увидеть. На ней была чистая домотканая одежда, та самая, которую она привезла с собой с байю Пьер, однако башмаки были изодраны в клочья. Увидев Грегуара, женщина издала лишь тихий, сдавленный вскрик.

– И это все, что ты скажешь моему другу мистеру Санчену? С этими каджунами[106] всегда так, – извиняющимся тоном объяснил Эйкен гостю. – У них не хватает разумения признать при встрече белого человека.

Грегуар взял женщину за руку.

– Очень рад вас видеть, Тит-Рен, – от всего сердца промолвил он.

До этого она по какой-то причине не могла произнести ни слова, теперь же несколько истерично выпалила:

– Вы должны меня извинить, миста Грегуар! Я и вправду сначала вас не признала.

Ее бледное лицо залилось густой краской, а глаза заблестели от слез и плохо скрываемого волнения.

– Я думал, вы все еще живете там, в Гранте, – небрежно заметил Грегуар, обращаясь к Эйкену, чтобы отвлечь его внимание от явного смущения жены, которому и сам не мог дать объяснения.

– Ну, мы действительно порядочно проторчали в Гранте, но Грант – не тот приход, где можно найти пропитание. Потом я ненадолго подался в Уинн и Кэддо. Там оказалось не лучше. Но, знаете, сэр, чертов Сабин намного хуже любого из них. Здесь человек не может пропустить стаканчик виски, не выехав за пределы прихода или даже в Техас. Я собираюсь все распродать и попытать счастья в Верноне.

Пожитки Бада Эйкена, несомненно, не принесли бы большой прибыли при намечавшейся «распродаже». Единственная комната его жилища была обставлена крайне скудно: дешевая кровать, сосновый стол, несколько стульев, вот и все. На грубо сколоченной полке, служившей кладовой, лежало несколько бумажных свертков. Глиняная обмазка щелей между бревнами хижины кое-где отвалилась, и самая большая из дыр была заткнута кусками рваной мешковины и клочками хлопка. Единственным доступным взгляду приспособлением для мытья являлся стоявший на галерее жестяной таз.

Невзирая на эти обстоятельства, Грегуар объявил о своем намерении заночевать у Эйкена:

– Я лишь прошу позволения устроиться на ночь у вас на галерее, мистер Эйкен. Мой конь в нелучшем состоянии, ему ночной отдых тоже не повредит.

Молодой человек хотел было объявить о своем грядущем намерении переправиться через Сабин, но, заметив умоляющий взгляд Тит-Рен, прикусил язык. Никогда еще он не видел в глазах женщины такой отчаянной мольбы. И тотчас решил, что непременно все выяснит, прежде чем ступит на техасскую землю. Грегуар так и не научил свое сердце ожесточаться под взглядом женщины, на каком бы языке она ни говорила.

Из сложенного вдвое старого лоскутного одеяла и набитой мхом подушки, которую Тит-Рен дала Грегуару, на галерее ему соорудили постель, которая в конечном счете не была такой уж неудобной для молодого человека, привыкшего к суровой жизни.

Улегшись в девять часов вечера на это импровизированное ложе, Грегуар заснул крепким сном. Ближе к полуночи он проснулся оттого, что кто-то осторожно тряс его за плечо. Это была склонившаяся над ним Тит-Рен: он мог отчетливо разглядеть ее, поскольку светила луна. Женщина до сих пор не сняла одежду, которую носила днем, но ее разутые ступни казались поразительно маленькими и белыми.

Грегуар, тут же проснувшись, приподнялся на локте.

– А, Тит-Рен! Какого дьявола? Где твой муж?

– Ежели Бад дрыхнет, он не проснется, даже если на него рухнет дом. Он слишком много пьет.

Теперь, когда женщина разбудила Грегуара, она выпрямилась и, по-детски уткнувшись лицом в сгиб локтя, тихонько заплакала. Через мгновение он уже был на ногах.

– Боже, Тит-Рен! В чем дело? Ты должна сказать мне, в чем дело! – Молодой человек больше не узнавал победительную Тит-Рен, чья воля была законом в доме ее отца.

Он подвел ее к краю низкой галереи, и они сели. Грегуар любил женщин. Ему нравилась дружба с ними, их аура, интонации, разговоры; их манера двигаться и оборачиваться; ему нравилось, как шуршат их платья, когда они проходят мимо. Теперь он бежал от страданий, причиненных ему женщиной. Когда Грегуаром овладевало какое-нибудь всепоглощающее горе, он испытывал странное желание переправиться через реку Сабин и затеряться в Техасе. И уже поступил так однажды, когда его дом, старинная усадьба Сантьенов, перешел в руки кредиторов. Вид несчастной Тит-Рен был для него мучителен.

– В чем дело, Тит-Рен? Скажи мне, в чем дело! – продолжал твердить Грегуар.

Женщина пыталась вытереть глаза грубым рукавом своего платья. Он достал из заднего кармана носовой платок и осушил ее слезы.

– Там у них все в порядке? – всхлипывая, спросила Тит-Рен. – У папы? У мамы? У ребятишек?

Грегуар знал о семье Батиста Шупика не больше, чем столб галереи у него за спиной. И тем не менее ответил:

– Все в порядке, Тит-Рен, но они страшно скучают по тебе.

– У папы хороший урожай в этом году?

– Он вырастил изрядное количество хлопка на байю Пьер.

– И уже доставил его к железной дороге?

– Нет, еще не закончил собирать.

– Надеюсь, они не продали Красотку? – озабоченно осведомилась Тит-Рен.

– Ну, должен сказать, что нет! Твой отец говорит, что в приходе не найти такой кобылы, которую он был бы готов обменять на Красотку.

Тит-Рен покосилась на молодого человека со смутным, но мимолетным подозрением.

– Красотка – это корова! – хмыкнула она.

Их окружала темная осенняя ночь. Черный лес точно приблизился. Из его темной чащи доносились жуткие звуки, наполняющие южный лес в ночную пору.

– Тебе тут не бывает страшно, Тит-Рен? – спросил Грегуар, ощущая легкий озноб, вызванный странностью этого места.

– Нет, – тотчас ответила она. – Я никого и ничего не боюсь, кроме Бада.

– Значит, он плохо с тобой обращается? Я так и думал!

– Миста Грегуар, – придвигаясь к нему вплотную, зашептала ему в лицо Тит-Рен. – Бад меня убивает.

Молодой человек стиснул ее руку, прижал к себе, и у него вырвался возглас, исполненный жалости.

– Никто не знает, кроме дядюшки Мортимера, – продолжала Тит-Рен. – Говорю вам, он меня бьет: у меня спина и руки – вы бы видели – все в синяках. Однажды, будучи пьяным, Бад задушил бы меня до смерти, если бы дядюшка Мортимер его не вразумил – топорищем по голове.

Грегуар оглянулся через плечо на комнату, где спал хозяин дома. Он задался вопросом, будет ли преступлением, если он прямо сейчас пойдет и отстрелит Баду Эйкену макушку. Сам он навряд ли счел бы это преступным деянием, но точно не знал, как могут отнестись к такому поступку другие.

– Поэтому я вас и разбудила – чтобы рассказать об этом, – продолжала несчастная. – А иногда муж доводит меня до умоисступления: он утверждает, что нас обвенчал не пастор, а техасский бродяга. Я теряюсь и не знаю, что на это ответить, а он мне тотчас: нет, это был методистский архиепископ, и продолжает насмехаться надо мной, а я не знаю, где правда!

Затем женщина поведала, как Бад вынудил ее взобраться на злобного маленького мустанга Каштана, зная, что этот дьяволенок ни за что не потерпит у себя на спине женщину, и забавлялся, наблюдая за страданиями и ужасом сброшенной на землю Тит-Рен.

– Умей я читать и писать, будь у меня карандаш и бумага, я давно написала бы папе. Но тут, в Сабине, нет ни почты, ни железной дороги. И знаете, миста Грегуар, Бад сказал, что увезет меня в Вернон, потом еще куда-нибудь – и там он меня бросит. О, не оставляйте меня, миста Грегуар! Не оставляйте меня тут совсем одну! – взмолилась бедняжка, снова разражаясь рыданиями.

– Тит-Рен, – ответил Грегуар, – неужели ты думаешь, что я такой бесчестный негодяй, что оставлю тебя здесь с этим… – И он закончил фразу мысленно, не желая оскорблять слух Тит-Рен.

После этого они еще долго беседовали. Женщина не хотела возвращаться в комнату, где спал ее муж. Присутствие друга уже подтолкнуло ее к внутреннему бунту. Грегуар уговорил Тит-Рен прилечь на лоскутное одеяло, которое она дала ему, и отдохнуть. Разбитая усталостью, вскоре она крепко уснула.

Грегуар же остался сидеть на краю галереи, дымя самокрутками из черного луизианского табака. Он мог бы уйти в дом и лечь вместе с Бадом Эйкеном, но предпочел быть рядом с Тит-Рен. Мужчина наблюдал за двумя лошадьми, которые бродили по загону, пощипывая мокрую от росы траву. Он продолжал курить. И перестал лишь тогда, когда луна опустилась за сосны, к нему подкралась длинная глубокая тень и поглотила его. Он уже не мог следить за полупрозрачным дымком своей сигареты и отшвырнул ее. Сон тяжело наваливался на него. Грегуар вытянулся во весь рост на грубых голых досках галереи и проспал до рассвета.

Бад Эйкен испытал неподдельное удовлетворение, узнав, что мистер Сантьен намерен провести у него еще один день и ночь. Он уже успел почуять, что молодой креол по духу чем-то близок ему.

Тит-Рен приготовила для мужчин завтрак. Сварила кофе, конечно, без молока, зато с сахаром. Достала немного кукурузной муки из стоявшего в углу комнаты мешка и испекла лепешку. Поджарила ломтики соленого свиного сала. Затем Бад отправил жену вместе со старым дядюшкой Мортимером в поле собирать хлопок. Хижина негра была копией их собственного жилища, однако находилась на порядочном расстоянии, в лесной чаще. Мортимер с Эйкеном выращивали урожай на паях.

В самом начале дня Бад вытащил из-за стоявшего на полке мешочка с сахаром засаленную колоду карт. Грегуар швырнул их в огонь, заменив новенькой глянцевитой колодой, которую достал из своих седельных сумок. Оттуда же была извлечена бутылка виски, которую гость презентовал хозяину, сказав, что ему самому она уже не пригодится, поскольку позавчера, оскандалившись в Клутьевиле, он дал себе зарок не пить.

Все утро Грегуар с Бадом просидели за сосновым столом, курили, играли в карты и сделали перерыв, только когда Тит-Рен подала им гамбо филе[107], которое приготовила в полдень, вернувшись с поля. Она могла позволить себе угостить гостя куриным гамбо, поскольку у нее имелось с полдюжины кур, подаренных ей в разное время дядюшкой Мортимером. В доме было всего две ложки, и Тит-Рен смогла поесть, лишь когда отобедали мужчины. Она дождалась, пока освободится ложка Грегуара, хотя первым суп съел ее муж. Это была очень ребяческая прихоть.

После обеда женщина снова собирала хлопок, а мужчины играли в карты и курили. Бад выпивал.

Бад Эйкен не мог припомнить, когда в последний раз так приятно проводил время в компании столь благодарного собеседника, сочувственно слушавшего историю его богатой событиями жизни. Он с немалым воодушевлением поведал о падении Тит-Рен с мустанга, довольно ловко передразнив ее жалобы на то, что ей не позволяют «хоть немножко развлечься», после которых он и выдвинул любезное предложение прокатиться верхом. Эта история почему-то привела Грегуара в восторг, что заставило Эйкена припомнить еще множество подобных историй. К концу дня все церемонии между ними были оставлены: они называли друг друга по имени, и Грегуар осчастливил Эйкена, пообещав задержаться у него на неделю. Тит-Рен тоже прониклась витавшим в воздухе духом бесшабашности, который побудил ее приготовить на ужин двух кур. Она восхитительно поджарила их на свином сале. После ужина женщина снова устроила для Грегуара постель на галерее.

Настала тихая, прекрасная ночь, в воздухе разливался восхитительный сосновый аромат. Но хозяева и гость не думали им наслаждаться. Еще до того, как пробило девять, Эйкен рухнул на постель, забылся тяжелым пьяным сном и всю ночь провел в его объятиях, гораздо более цепких, чем обычно, благодаря подаренному Грегуаром виски.

Когда Бад очнулся, солнце стояло уже высоко. Мужчина открыл рот и повелительно позвал Тит-Рен, удивляясь, что кофейник еще не на огне, и куда больше изумляясь тому, что не слышит ее поспешного: «Иду, Бад. Вот и я». Он позвал жену еще раз, потом опять. Затем встал и выглянул из задней двери на улицу, чтобы проверить, не собирает ли Тит-Рен хлопок в поле, но и там ее не оказалось. Бад поплелся к главному входу. На галерее все еще валялась постель Грегуара, но самого парня нигде не было видно.

Во двор зашел дядюшка Мортимер, на сей раз не для того, чтобы нарубить дров, а чтобы взять топор, являвшийся его собственностью, и вскинуть его на плечо.

– Мортимер! – крикнул Эйкен, направившись к негру, – где моя жена?

Мортимер стоял неподвижно, ожидая его приближения.

– Где моя жена и этот француз? Говори, не то отправлю тебя прямиком в ад.

Дядюшка Мортимер и прежде никогда не боялся Бада Эйкена, а с верным топором на плече чувствовал себя в присутствии этого человека вдвое уверенней. Старик с удовольствием вытер тыльной стороной черной жилистой ладони рот, точно заранее смаковал слова, которые вот-вот должны были сорваться с губ. А затем размеренно, неторопливо произнес:

– Надо думать, мисс Рен где-то около полуночи села на резвую лошадку мистера Санчена и ускакала в Накитошский приход.

Эйкен разразился ужасным ругательством.

– Оседлай Каштана прежде, чем я досчитаю до двадцати! – взревел он. – Не то сдеру с тебя твою черную шкуру. Шевелись, дубина! На свете нет такой четвероногой твари, которую не сумел бы догнать Каштан.

Дядюшка Мортимер с сомнением почесал в затылке и ответил:

– Да, мастер Бад, но, видите ли, еще до восхода солнца мистер Санчен переправился на Каштане через Сабин.

Отличная скрипка

Когда полдюжины малышей были голодны, старый Клеофас доставал из фланелевого футлярчика скрипку и начинал на ней наигрывать. Делал он это для того, чтобы заглушить то ли их плач, то ли голод, то ли свою совесть.

Как-то раз Фифина в гневе топнула маленькой ножкой, сжала маленькие кулачки и объявила:

– Все одно! Когда-нибудь я обязательно разобью эту скрипку на тысячу кусочков!

– Не надо этого делать, Фифина, – стал увещевать ее отец. – Лет этой скрипке втрое больше, чем тебе и мне, вместе взятым. Ты ведь частенько слышала от меня о том итальянце, который подарил ее мне перед смертью, задолго до войны. Он сказал: «Клеофас, эта скрипка – частица моей души, которая останется жить после того, как я умру. Dieu merci![108]» Ты слишком скорая на язык, Фифина.

– Ну, я все равно что-нибудь сделаю с этой скрипкой, va! – ответила его дочь, лишь немного смягчившись. – Учти.

И вот однажды, когда на большой плантации устроили грандиозное празднество – из города понаехало множество дам и джентльменов, которые катались в колясках и верхом, танцевали и музицировали на всевозможных инструментах, – в усадебный дом, где торжества были в самом разгаре, прокралась Фифина со скрипкой во фланелевом футлярчике.

Поначалу никто не замечал босоногую малютку, сидевшую на ступеньке веранды и зорко высматривавшую удобную возможность.

– Я продаю эту скрипку, – решительно объявила она первому, кто задал ей вопрос.

Маленькая оборванка, желающая продать скрипку, показалась весьма забавной, и вскоре ребенка окружила толпа.

Обшарпанный инструмент извлекли из футлярчика и стали осматривать, сперва потешаясь, но чем дальше, тем серьезнее, особенно три джентльмена: у одного из них были очень длинные, свисающие вниз волосы, у другого не менее длинные пряди стояли дыбом, прическа третьего не заслуживала особого упоминания.

Эти трое обнюхали скрипку со всех сторон и чуть ли не вывернули наизнанку. Они стучали по ней и прислушивались. Потом скребли и опять прислушивались. Уходили с нею в дом, возвращались, уносили ее в самые отдаленные уголки. И при этом беспрестанно шушукались на знакомых и незнакомых языках. И наконец отпустили Фифину восвояси, вручив ей скрипку в два раза красивее той, которую она принесла, а вдобавок – пачку денег!

Онемевшая от изумления девочка немедленно упорхнула прочь. Но когда она остановилась под ветвями большой мелии, чтобы еще раз взглянуть на пачку банкнот, ее удивление удвоилось. Денег там было гораздо больше, чем Фифина могла сосчитать, больше, чем она когда-либо мечтала иметь. Их определенно хватит, чтобы покрыть старую хижину новой дранкой, обуть все маленькие босые ножки в семье и накормить все голодные рты. А может даже, – и при мысли об этом у Фифины чуть сердце из груди не выскочило, – может даже, хватит, чтобы купить Бланшетту и ее крошечного теленка, которых хочет продать дядюшка Симеон!

– Твоя правда, Фифина, – хрипло пробормотал старый Клеофас, сыграв в тот вечер на новой скрипке. – Это отличная скрипка, и, как ты и говоришь, она блестит, точно атласная. Но как бы то ни было, она другая. Послушай, Фифина, возьми-ка ее и убери подальше. Я больше не собираюсь играть на скрипке.

По ту сторону байю

Хижина Полоумной стояла на мыске, который полумесяцем огибал байю. Между протокой и хижиной находилось большое заброшенное поле, где теперь пасли коров, когда байю могла обеспечить их водой. По окружающим лесам, простиравшимся в неведомые дали, Полоумная прочертила воображаемый круг и за эту линию никогда не заходила. Умопомешательство ее проявлялось исключительно в такой форме.

Теперь это была крупная худая чернокожая женщина, которой уже перевалило за тридцать пять. Ее настоящее имя было Жаклин, но все обитатели плантации звали ее Полоумной, потому что однажды в детстве она испугалась буквально до безумия и окончательно так и не оправилась.

Весь тот день напролет в лесу продолжалась перестрелка. Уже к вечеру в хижину матери Жаклин ввалился черный от пороха и алый от крови Молодой господин, за которым гнались преследователи. Это зрелище помрачило ее детский рассудок.

Полоумная жила в своей хижине очень уединенно, поскольку остальное селение давно переместилось на новое место, оказавшись за пределами ее видимости и осведомленности. Физически она была сильнее большинства мужчин и выращивала у себя на участке хлопок, кукурузу и табак под стать самым лучшим из них. Однако о мире по ту сторону байю Полоумная ничего не знала, помимо того, что представлялось ее ущербному воображению.

Люди из Беллиссимы привыкли к ней и ее образу жизни и не обращали на нее внимания. Даже когда умерла Старая госпожа, их не удивило, что Полоумная не переправилась на другую сторону байю, а осталась стоять на своем берегу, стеная и причитая.

Владельцем Беллиссимы стал теперь Молодой господин. Это был мужчина средних лет, окруженный большой семьей, состоявшей из красавиц-дочерей и маленького сына, которого Полоумная любила как родного. Она величала его Голубчиком, и все остальные тоже стали называть его так. Ни к одной из девочек она не испытывала такой привязанности, как к Голубчику.

Всем этим детям нравилось бывать у нее и слушать ее удивительные истории, действие которых всегда происходило «там, на другой стороне байю». Но никто из них, кроме Голубчика, не гладил ее черную руку, не клал доверчиво голову ей на колено, не засыпал в ее объятиях. Впрочем, и Голубчик почти не делал подобных вещей с тех пор, как стал горделивым обладателем ружья и обстриг свои черные кудри.

Тем летом, когда Голубчик подарил Полоумной два черных локона, перевязанных красной лентой, вода в байю опустилась так низко, что даже ребятишки из Беллиссимы могли перейти ее вброд, а скот перегнали на другое пастбище, ниже по течению. Полоумной было жаль, когда животные ушли, ибо она очень любила этих молчаливых соседей, ей нравилось ощущать их присутствие и слышать, как они бродят по ночам неподалеку от ее собственного загона.

Был субботний полдень, и поля опустели. Мужчины ушли в соседнюю деревню, где проходил еженедельный торг, а женщины принялись за домашние дела – и Полоумная тоже. Она починила и постирала одежду, прибралась в доме и приступила к выпечке.

За этим последним занятием женщина никогда не забывала о Голубчике. В тот день она испекла для него крокиньоли самых причудливых и соблазнительных форм. Поэтому, завидев мальчика, тащившегося по заброшенному полю со сверкающей новенькой винтовкой на плече, Полоумная весело окликнула его:

– Голубчик! Голубчик!

Но Голубчик не нуждался в призывах, он и без того направлялся к ней. Его карманы оттопыривались от миндаля, изюма и апельсинов, которые он прихватил для нее с весьма изысканного обеда, устроенного в тот день в доме его отца.

Это был жизнерадостный десятилетний мальчуган. Когда он опустошил свои карманы, Полоумная похлопала его по круглой красной щечке, вытерла своим фартуком его перемазанные ручонки и пригладила ему волосы. Затем на ее глазах Голубчик с печеньем в руке пересек засеянную хлопчатником полосу позади ее хижины и исчез в лесу.

Перед тем мальчик похвалялся будущими подвигами, которые он совершит при помощи своего ружья.

– Как думаешь, Полоумная, в лесу много оленей? – осведомился он с видом бывалого охотника, прикидывающего улов.

– Non, non![109] – засмеялась женщина. – Оленя ты там не отыщешь, Голубчик. Он слишком большой. Ты лучше добудь Полоумной завтра на ужин хорошую, жирную белку, и она будет довольна.

– Одной белкой не наешься. Я принесу тебе не одну, Полоумная, – хвастливо пообещал паренек, уходя.

Когда час спустя с лесной опушки донесся отдаленный ружейный выстрел, женщина не подумала бы ничего дурного, если бы вслед за этим звуком не раздался страшный вопль.

Полоумная вытащила из корыта с мыльной водой руки, вытерла их о фартук и со всей быстротой, на какую только были способны ее дрожащие ноги, устремилась к тому месту, откуда послышался зловещий выстрел.

Ее опасения оправдались. Она обнаружила распростертого на земле Голубчика, а рядом – его винтовку. Он жалобно стонал:

– Я умираю, Полоумная! Умираю! Мне конец!

– Non, non! – решительно воскликнула женщина, опускаясь рядом с ним на колени. – Обвей рукой шею Полоумной, Голубчик. Ничего, ничего страшного.

Ее сильные руки подняли мальчика.

Голубчик нес ружье дулом вниз. И сам не понял, как споткнулся. Теперь он понимал лишь, что у него в ноге застряла пуля, и думал, что конец его близок. Прислонившись головой к плечу Полоумной, мальчик стонал и плакал от боли и испуга.

– Ой, Полоумная, Полоумная! Как больно! Невыносимо, Полоумная!

– Не плачь, mon bébé, mon bébé, mon Chéri[110]! – ласково приговаривала женщина, размашисто шагая по земле. – Полоумная о тебе позаботится: придет доктор Бонфис и вылечит mon Chéri.

Женщина добралась до заброшенного поля. Пересекая его со своей драгоценной ношей, она в беспрестанной тревоге озиралась по сторонам. Ее охватил жуткий ужас – ужас перед миром по ту сторону байю, болезненный и безумный страх, который она испытывала с детства. Очутившись на краю байю, Полоумная остановилась и позвала на помощь так, словно от этого зависела ее жизнь:

– О, P’tit Maître! P’tit Maître! Venez done! Au secours! Au secours![111]

Никто не отозвался. Горячие слезы Голубчика обжигали женщине шею. Она звала и звала, но отклика по-прежнему не было.

Она кричала, она надрывалась; но то ли ее не слышали, то ли не обращали на нее внимания, и ее неистовые вопли оставались без ответа. А Голубчик все это время стенал, плакал и умолял, чтобы его отнесли домой, к маме.

Полоумная в последний раз в отчаянии огляделась вокруг. Ее обуял невыразимый ужас. Она крепко прижала ребенка к груди, и он почувствовал, как приглушенно ухает ее сердце. И тут женщина, зажмурившись, внезапно устремилась вниз, к мелководной байю, и не остановилась, пока не выбралась на противоположный берег.

На миг Полоумная, вся дрожа, застыла на месте, после чего открыла глаза. И побежала по тропинке, петлявшей между деревьями.

Она уже не разговаривала с Голубчиком, лишь беспрестанно бормотала:

– Bon Dieu, ayez pitié La Folle! Bon Dieu, ayez pitié moi![112]

По-видимому, ею руководил инстинкт. Когда тропинка вывела ее на открытое, ровное место, женщина снова крепко зажмурилась, чтобы не видеть этого неведомого и ужасного мира.

Когда Полоумная приблизилась к жилью, ее заметила девочка, игравшая в траве. Малютка издала испуганный крик.

– La Folle![113] – заорала она высоким пронзительным голосом. – La Folle done cross de bayou![114]

Эта весть мгновенно разнеслась по хижинам.

– Сюда! La Folle done cross de bayou!

Дети, старики, старухи, молодые матери с младенцами на руках бросились к дверям и окнам, чтобы своими глазами увидеть это волнующее зрелище. Большинство из них затрепетали от суеверного страха перед этим зловещим предзнаменованием.

– Она несет Голубчика! – закричал кто-то.

Наиболее отважные приблизились к Полоумной и последовали за ней по пятам, но вскоре с ужасом отпрянули, когда та обратила к ним свое искаженное лицо. Глаза ее налились кровью, на черных губах выступила белая пена слюны.

Кто-то, опередив Полоумную, бросился к галерее, на которой сидел Молодой господин со своей семьей и гостями.

– P’tit Maître! La Folle done cross de bayou! Посмотрите, она несет Голубчика!

Так господа получили ошеломляющее известие о появлении этой женщины.

Полоумная была уже совсем рядом. Она приближалась широкими шагами, в отчаянии выпучив глаза и тяжело дыша, точно уставший бык.

У подножия лестницы, которую она не сумела бы одолеть, женщина передала мальчика на руки его отцу. Затем мир, который только что казался Полоумной красным, внезапно почернел, как в тот день, когда она увидела порох и кровь. Она пошатнулась и, прежде чем ее успели поддержать, рухнула на землю.

Очнулась Полоумная у себя дома, в собственной хижине, на собственной кровати. У стола стояла старая негритянка, которая при свете лунных лучей, проникавших сквозь открытую дверь и окна, готовила отвар из ароматных трав. Было очень поздно.

У Полоумной побывали и другие люди, которые обнаружили, что она впала в беспамятство, и уже ушли. Ее навещал Молодой господин, с ним был доктор Бонфис, который сказал, что Полоумная может умереть. Но смерть прошла мимо нее.

С тетушкой Лизеттой, колдовавшей в углу над своим отваром, она заговорила очень ясным и ровным голосом:

– Если ты дашь мне хлебнуть отвара, тетушка Лизетта, думаю, я засну.

И Полоумная действительно погрузилась в крепкий целительный сон, так что старая Лизетта безо всяких угрызений совести тихонько выскользнула наружу и по залитым лунным светом полям возвратилась в свою хижину в новом селении.

Полоумную разбудило первое прикосновение прохладного серого утра. Она спокойно поднялась, словно и не было никакой бури, еще вчера нарушившей ее существование и угрожавшей ему. Надела новое голубое бумазейное платье и белый фартук, поскольку помнила, что сегодня воскресенье. Сварив себе чашку крепкого черного кофе и с удовольствием выпив его, вышла из хижины и опять направилась через знакомое старое поле к берегу байю. Женщина не остановилась там, как всегда бывало прежде, а перешла протоку вброд широким, уверенным шагом, точно делала это всю свою жизнь.

Миновав тополиную поросль, окаймлявшую противоположный берег, она очутилась на краю поля, покрытого лопающимися белыми коробочками хлопчатника, унизанными капельками росы и сверкавшими в рассветных лучах, словно заиндевелое серебро.

Полоумная обвела взглядом округу, испустив долгий глубокий вдох. И медленно, неуверенно, как человек, который плохо знает, как это делается, двинулась вперед, озираясь по сторонам.

В хижинах, из которых вчера доносился шум преследовавших ее голосов, теперь было тихо. Обитатели Беллиссимы еще не вставали. Бодрствовали лишь птицы, с щебетом выпархивавшие то тут, то там из живых изгородей.

Добравшись до окружавшей дом просторной бархатистой лужайки, Полоумная неторопливо и с удовольствием зашагала по дерну, приятно пружинившему под ее ступнями. Затем остановилась, чтобы выяснить, откуда исходит благоухание, растревожившее ее душу воспоминаниями давно минувшей поры. Его источали тысячи голубых фиалок, глядевших на нее с пышных зеленых клумб, и огромные восковые чашечки магнолий у нее над головой, и окружавшие ее кусты жасмина, и розы, которым не было числа. Справа и слева возвышались пальмы, изогнутые широкими изящными дугами. Покрытые искрящейся росой, эти кущи казались поистине волшебными.

Когда Полоумная неторопливо и осторожно поднялась по высокому крыльцу, ведущему на веранду, она обернулась, чтобы посмотреть, какой опасный подъем только что совершила. И краем глаза заметила серебристую петлю реки у подножия Беллиссимы. Душа ее наполнилась ликованием.

Женщина негромко постучала в ближайшую дверь. Вскоре ее осторожно приотворила мать Голубчика. Ей удалось быстро и искусно скрыть удивление, испытанное ею при виде Полоумной.

– А, Полоумная! Это ты, так рано? – спокойным голосом спросила она.

– Oui, madame[115]. Я пришла справиться, как там мой бедный маленький Голубчик.

– Ему лучше, спасибо, Полоумная. Доктор Бонфис говорит, что у него ничего серьезного. Сейчас он спит. Вернешься, когда он встанет?

– Non, madame[116]. Я подожду тут, покуда Голубчик не проснется.

Полоумная уселась на верхнюю ступеньку крыльца. Когда она впервые в жизни увидела, как над новым, прекрасным миром по ту сторону байю восходит солнце, на лице ее появилось выражение изумления и глубокого удовлетворения.

Старая тетушка Пегги

Когда закончилась война, старая тетушка Пегги отправилась к месье, своему хозяину, и сказала:

– Масса, я никогда от вас не уйду. Я старею, дряхлею, и дни мои в этой обители скорби и греха сочтены. Все, чего я прошу, – это какой-нибудь уголок, где я смогу притулиться и спокойно дождаться конца.

Месье и мадам были весьма тронуты этим знаком привязанности и верности со стороны тетушки Пегги. И при восстановлении плантации, последовавшем сразу же за капитуляцией, старушке отвели симпатичный, мило обставленный домик. Мадам не забыла даже про очень уютное кресло-качалку, в котором тетушка Пегги, по ее собственному выражению, могла «притулиться» и «дождаться конца».

Она до сих пор качается в этом кресле.

Примерно раз в два года тетушка Пегги, ковыляя, притаскивается к усадебному дому и обращается к хозяйке с одними и теми же привычными словами:

– Госпожа, я пришла, чтобы в последний раз взглянуть на всех вас. Дайте мне на вас наглядеться. Дайте посмотреть на ваших деток, и больших, и маленьких. На ваши картинки, на футуграхии, на пиянино и еще на что-нибудь, пока еще не поздно. Один-то глаз уже не видит, скоро и со вторым будет то же. Однажды утром ваша бедная старая тетушка Пегги проснется и поймет, что она совсем слепая.

После такого визита тетушка Пегги неизменно возвращается в свой домик с доверху наполненным фартуком.

Сомнения, когда-то мучившие месье из-за того, что он столько лет содержал на своем иждивении бездельницу, совершенно исчезли. В последнее время он испытывает в отношении тетушки Пегги лишь глубокое изумление – изумление, вызванное поразительным возрастом, до которого может дотянуть старая негритянка, если задастся такой целью, ведь тетушке Пегги, по ее словам, сто двадцать пять лет.

Впрочем, навряд ли это правда. Вероятно, она гораздо старше.

Возвращение Альсибьяда

Мистер Фред Бартнер страшно опечалился и рассердился, обнаружив, что колесу его коляски грозит расставание с шиной.

– Если желаете, – сказал правивший лошадью негритенок, – можем заехать к старому мусье Жан-Ба и починить колесо. У него тут лучшая кузница в приходе.

– Кто он такой, этот старый месье Жан-Ба? – осведомился молодой человек.

– Как так получилось, сэр, что вы не знаете старого мусье Жана-Батиста Плошеля? Он старенький-престаренький. После того как его сына, мусье Альсибьяда, убили на войне, у Жан-Ба в голове все перепуталось. Он живет вон там: видите эту шиповниковую изгородь, что разрослась на полдороги?

Еще двенадцать лет назад, до того, как компания «Тексас энд Пасифик» соединила города Новый Орлеан и Шривпорт стальными рельсами, было обычным делом разъезжать по центральной Луизиане в коляске. Молодой, увлеченный новоорлеанский комиссионер Фред Бартнер путешествовал именно таким способом, направляясь из своего дома в какое-то место на Кейн-ривер, которое отделяло от Накитоша полдня пути.

После устья Кейн-ривер ездоки миновали множество плантаций, больших и маленьких. Нигде не виднелось ничего похожего на селение, не считая маленькой деревушки Клутьевиль, промелькнувшей на сером рассвете.

– Этот городишко старый-престарый; говорят, ему больше сотни лет. Э-э, по мне, так он жутко древний, – заметил негритенок.

И вот теперь перед их взглядами предстала буйно разросшаяся шиповниковая изгородь месье Жан-Ба.

Было рождественское утро, однако солнце пригревало и воздух был так мягок, что Бартнер счел необходимым снять пальто и положить его себе на колени. У въезда на плантацию он вышел из коляски, а негритенок покатил к кузнице, стоявшей на краю поля.

Низкий дом в конце длинной магнолиевой аллеи, расстилавшейся перед Бартнером, издали казался до нелепости длинным при такой высоте. Это было покрытое светло-желтой штукатуркой одноэтажное здание с массивными деревянными ставнями блекло-зеленого цвета. Его опоясывала широкая галерея, увенчанная нависающей кровлей.

На верхней ступени крыльца стоял дряхлый старик с маленькой, ссохшейся фигуркой и длинными белоснежными волосами. На голове у него была широкополая фетровая шляпа, а на согбенных плечах – коричневый клетчатый плед. Рядом с ним стояла высокая изящная девушка в ярко-голубом шерстяном платье. Судя по всему, она отговаривала пожилого джентльмена, который явно намеревался спуститься с крыльца, чтобы встретить приближающегося гостя, не делать этого. И не успел Бартнер приподнять шляпу, как месье Жан-Ба обнял молодого человека дрожащими руками и воскликнул дребезжащим старческим голосом:

– À la fin! Mon fils! À la fin![117]

На глаза девушки навернулись слезы, и она покраснела от смущения.

– О, простите его, сэр, пожалуйста, простите его, – шепотом взмолилась она, мягко пытаясь высвободить изумленного Бартнера из объятий месье Жан-Ба.

Но, к счастью, стариком, по-видимому, овладела новая мысль, потому что он отстранился от гостя и, семеня ногами, точно маленький ребенок, стал быстро удаляться по галерее. Когда он заворачивал за угол, легкий ветерок разметал его пушистые седые волосы и принялся полоскать коричневый плед.

Бартнер, оставшись наедине с девушкой, поспешил представиться и объяснить причину своего визита.

– О! Мистер Фред Бартна из Нового Орлеана? Комиссионер! – воскликнула та, приветливо протягивая ему руку. – Весьма известный в Накитошском приходе. Не наш комиссионер, мистер Бартна, – простодушно добавила красавица, – но все равно желанный гость в доме моего деда.

Бартнеру захотелось поцеловать ее, но он лишь поклонился и сел в большое кресло, на которое она указала. Он гадал, сколько времени, самое большее, понадобится, чтобы залатать шину.

Девушка села перед ним, сложила на коленях руки, после чего с пылкостью и очаровательной доверительностью, которые показались ему чрезвычайно привлекательными, объяснила причины странного поведения своего дедушки.

Много лет назад ее дядя Альсибьяд, отправляясь на войну, с жизнерадостной убежденностью юноши пообещал своему отцу, что непременно вернется к рождественскому обеду. Он так и не вернулся. А в последние годы, когда месье Жан-Ба начал слабеть телом и разумом, давнишняя затаенная надежда воскресла и вновь поселилась в сердце старика. Каждое Рождество он ждал прихода Альсибьяда.

– Ах! Если бы вы знали, мистер Бартна, как я старалась отвлечь его от этой мысли! Несколько недель назад я сказала всем неграм, большим и маленьким: «Если кто-нибудь из вас посмеет произнести в присутствии месье Жан-Батиста слова „рождественский подарок“, вам придется держать ответ передо мной».

Бартнер не мог припомнить, чтобы чье-то повествование столь глубоко заинтересовало его.

– А вчера вечером, мистер Бартна, я сказала дедушке: «Pépère[118], ты знаешь, что завтра великий праздник la Trinité[119]? Утром мы вместе прочтем нашу литанию и сотворим chapelet[120]». Он не ответил ни слова, il est malin, oui[121]. А сегодня на рассвете стал стучать тростью в задней галерее, созывая негров: разве они не знают, что нынче Рождество и для его сына Альсибьяда, которого он ожидает сегодня, надо приготовить роскошный ужин?

– Значит, он принял меня за своего сына Альсибьяда. Весьма прискорбно, – сочувственно ответил Бартнер.

Он был приятным молодым человеком с открытым лицом.

Внезапно девушка вскочила, трепеща от снизошедшего на нее озарения, приблизилась к Бартнеру и в пылком порыве положила руку ему на плечо.

– О, мистер Бартна, если бы вы оказали мне милость! Величайшую милость в моей жизни!

Молодой человек выразил безоговорочную готовность.

– Пусть дедушка всего на одно-единственное Рождество обретет в вас своего сына! Пусть сбудется его многолетняя мечта – рождественский обед с Альсибьядом!

Бартнер не был непреклонным пуританином, однако правдивость являлась не только его принципом, но и привычкой.

– Мне кажется, обманывать его жестоко, – поморщился он. – Это было бы… – Ему не хотелось произносить «неправильно», но девушка догадалась, что он подразумевал.

– О, что до этого, – рассмеялась она, – то вы останетесь чисты как первый снег, мистер Бартна. Я возьму этот грех на свою совесть. Вся ответственность ляжет на мои плечи.

– Эсмé! – дребезжащим голосом стал звать ее старик по-французски, семенящими шажками возвращаясь назад. – Эсме, дитя мое, я распорядился насчет обеда. Проследи за тем, чтобы стол был накрыт как положено.

Столовая находилась в торце дома и выходила окнами на боковую и заднюю галереи. Здесь над высокой деревянной каминной полкой с незатейливой резьбой нависало широкое старомодное зеркало, в котором отражались стол и сидящие за ним люди. Стол ломился от яств. На одном его конце сидел месье Жан-Ба, на другом – Эсме, посередине – Бартнер.

Им прислуживали два паренька-гриффа, крупная чернокожая женщина и маленькая мулатка. На улице, но совсем под рукой расположился резервный отряд, и из-за наружных подоконников постоянно высовывались маленькие черные и желтые личики. Окна и двери были распахнуты, а в очаге пылали ветки пеканового дерева.

Месье Жан-Ба ел понемножку, но жадно и быстро, после чего неподвижно застывал, восхищенно созерцая гостя.

– Обрати внимание, Альсибьяд, на вкус индейки, – заметил он. – Она приправлена орехами пекан, теми самыми, большими, с дерева у байю. Я повелел собрать их специально для тебя.

В самом деле, тонкий, насыщенный привкус орехов был весьма ощутим.

Бартнер не мог избавиться от нелепого ощущения, будто он играет на сцене, и время от времени ему приходилось предпринимать усилия для того, чтобы освободиться от присущей актерам-любителям скованности. Но когда он обнаружил, что мадемуазель Эсме относится к происходящему столь же серьезно, как ее дедушка, замешательство почти парализовало его.

– Mon Dieu![122] Дядя Альсибьяд, вы ничего не едите! – восклицала девушка. – Mais[123], может, у вас пропал аппетит? Корбо, наполни бокал молодого хозяина. Дорализа, ты мало заботишься о господине Альсибьяде: у него нет хлеба.

Ослабевший рассудок месье Жан-Ба воспринимал действительность весьма смутно. Он, подобно сну, придавал гротескному и неестественному сходство с реальностью. Пожилой джентельмен одобрительно кивал головой, когда с губ Эсме без запинки слетало очередное «дядя Альсибьяд». Когда она готовила для гостя послеобеденный brûlot – крошечную чашечку черного кофе с облитым бренди и подожженным кусочком сахара, он напомнил внучке:

– Твоему дяде Альсибьяду нужно два кусочка, Эсме. Этот баловник обожает сладкое. Два или три кусочка, Эсме.

Бартнер мог бы поистине насладиться великолепным brûlot, приготовленным ловкими ручками Эсме, если бы не этот лишний кусочек.

После ужина девушка поудобнее устроила деда в большом кресле на галерее, где он любил сидеть, когда позволяла погода. Она поплотнее укутала его в плед, а вторым пледом укрыла ему колени. Взбила подушку ему под голову, погладила по впалой щеке, поцеловала в лоб под полями шляпы и оставила его на солнышке греть ноги и старые ссохшиеся колени.

Эсме и Бартнер отправились прогуляться под магнолиями. Они шагали прямо по фиалкам, выбивавшимся из буйно разросшихся бордюров, и в воздухе разливался тонкий аромат раздавленных цветов. Молодые люди наклонялись и срывали целые пучки фиалок, а также собирали розы, которые до сих пор цвели под теплой южной стеной дома. Они болтали и смеялись, как дети. А когда устроились на залитых солнцем низких ступенях, чтобы составить из сорванных цветов букеты, Бартнера снова начала мучить совесть.

– Знаете, – сказал он, – я не могу остаться здесь навсегда, как бы мне этого ни хотелось. Скоро я должен буду уехать; и тогда ваш дедушка поймет, что мы его обманывали, – увидите, как это будет тяжело.

– Мистер Бартна, – ответила Эсме, элегантно поднося к хорошенькому носику розовый бутон, – когда я проснулась сегодня утром и стала творить молитву, я просила милосердного Господа, чтобы Он подарил моему дедушке хоть одно счастливое Рождество. Господь ответил на мою молитву. Он ничего не дарует наполовину. Он обо всем позаботится. Мистер Бартна, сегодня утром я согласилась взять всю ответственность на свои плечи, помните? Теперь я перекладываю эту ответственность на плечи Пресвятой Девы.

Бартнер был восхищен, не вполне понимая, чем именно: то ли этой прекрасной и утешительной религией, то ли ее очаровательной приверженкой.

Время от времени месье Жан-Ба окликал его: «Альсибьяд, mon fils[124]!» – и Бартнер спешил к нему. Порой старик забывал, что хотел сказать. Один раз он позвал молодого человека затем, чтобы спросить, пришелся ли тому по вкусу салат, или, возможно, он предпочел бы индейку aux truffes[125].

– Альсибьяд, mon fils!

И снова Бартнер с готовностью откликнулся на зов. Месье Жан-Ба взял молодого человека за руку – ласково, но вяло, точно маленький ребенок. Бартнер крепко сжал его пальцы.

– Альсибьяд, я собираюсь немного вздремнуть. Если, пока я сплю, явится Роберт Макфарлейн и опять начнет торговать Северена, скажи ему, что я не продам никого из своих рабов, даже самого последнего négrillon[126]. Пригрози ему дробовиком, чтобы убирался восвояси. Смело бери дробовик, Альсибьяд, если он явится, пока я буду спать.

Эсме и Бартнер позабыли, что существует такая штука, как время, и что оно проходит. Возгласы «Альсибьяд, mon fils!» прекратились. Солнце все ниже склонялось над западом, его свет все крался наверх, постепенно заливая неподвижное тело месье Жан-Ба. Он озарил восковые руки, безмятежно сложенные на коленях, коснулся ссохшейся груди. Когда свет добрался до лица, его затмило другое сияние – ореол спокойной и мирной смерти.

Бартнер, разумеется, остался на ночь, чтобы прибавить к помощи, любезно предложенной соседями, свои посильные услуги.

Рано утром, перед отъездом, его позвали к Эсме. Она была охвачена скорбью, которую молодой человек едва ли надеялся облегчить, хотя и испытывал глубокое сочувствие.

– Позвольте спросить, мадемуазель, каковы ваши планы на будущее?

– О, – простонала она, – я больше не могу оставаться на старой плантации, которая без дедушки не будет мне домом. Полагаю, я поселюсь в Новом Орлеане у тетушки Клементины. – Последние слова были произнесены в носовой платок.

При этом известии сердце у Бартнера екнуло, и молодой человек не мог не ощутить неуместную легкомысленность этого проявления. Он горячо пожал руку Эсме и удалился.

Солнце светило все так же ярко, но утро было свежее и холодное: вчерашние лужи на дороге покрывала тонкая корочка льда. Бартнер застегнул пальто на все пуговицы. Время от времени раздавались пронзительные свистки паровых хлопкоочистителей. В поле один-два дрожащих негра собирали с сухих, голых стеблей остатки хлопка. Лошади удовлетворенно фыркали, громко стуча копытами по твердой земле.

– Погоняй, – велел Бартнер. – Лошади отлично отдохнули, надо поспешить в Накитош.

– Вы правы, сэр. Мы потеряли целый божий день – пропал денек зазря.

– Ну так что ж, – ответил Бартнер. – Я об этом не думал.

Прозрение

– Открывай дверь и уходи! Слышишь меня? Открывай дверь!

Карие глаза Лолотты пылали. Ее тщедушное тельце дрожало. Она стояла спиной к убогому ужину на столе, точно защищая его от мужчины, который только что вошел в хижину. И указывала на дверь, веля ему убираться прочь.

– Ты сегодня жутко сердитая, Лолотта. Должно быть, встала утром не с той ноги. Hein[127], Вевест? Hein, Жак, что ты сказал?

Два маленьких сорванца, сидевших за столом из грубо оструганных досок, захихикали, подыгрывая явно хорошему настроению отца.

– Тогда уйду я! – воскликнула девушка, в отчаянии опуская руки. – Работаешь, работаешь! А ради чего? Чтобы прокормить самого большого лодыря в Накитошском приходе?

– Ну, Лолотта, думай, что говоришь, – возразил ей отец. – Сильвест Бордон не просит его кормить.

– Ты хоть раз принес в дом фунт сахара? – взвилась его дочь. – Или кофе? Ты хоть раз принес кусок мяса, а? А Ноно́м все время болеет. Кукурузные лепешки и свинина – они годятся для Вевеста, Жака и меня. Но не для Нонома!

Лолотта отвернулась, словно задыхаясь, и нарезала на куски плохо пропеченную круглую кукурузную лепешку – главное блюдо скудного ужина.

– Бедный малыш Ноном; необходимо что-нибудь придумать, чтобы справиться с этой лихорадкой. Надо время от времени закалывать для Нонома курицу, Лолотта.

Мужчина спокойно уселся за стол.

– Разве я не сварила давеча последнего петуха?! – вскипела девушка. – А ты являешься и предлагаешь заколоть курицу! Откуда я возьму яйца на продажу, когда куриц не станет? Чем мне еще торговать, если в доме больше ничего нет, а?

– Папа, – пискнул маленький Жак, – я слыхал, ты вроде въехал на чем-то во двор?

– Вот именно! Если бы Лолотта не тараторила без остановки, я бы рассказал вам про работу, которую получил на завтра. У нас во дворе упряжка мулов и повозка Джо Дюплана с тремя тюками хлопка, вот что ты слыхал. Рано утром мне надо отвезти этот груз на береговой склад. А чтобы работать, мужчина должен есть. Вот так.

Бесшумно ступая по неструганым половицам босыми коричневыми ногами, Лолотта вошла в комнату, где спал больной Ноном. Она приподняла над ним грубую москитную сетку, села на топорный стул у кровати и начала осторожно обмахивать дремлющего ребенка.

Быстро сгущались южные сумерки. Лолотта, расширив и округлив глаза, рассеянно следила за луной, которая переползала от одной ветки росшего за окном замшелого дуба к другой. Некоторое время спустя усталая девочка заснула так же крепко, как Ноном. В комнату проскользнула маленькая собачка и приветливо лизнула ее босые ноги. Прикосновение влажного теплого языка разбудило Лолотту.

В хижине было темно и тихо. Ноном тихонько заплакал из-за того, что его кусали москиты. В соседней комнате спали старый Сильвест и остальные. Успокоив малютку, Лолотта вышла на улицу, чтобы набрать из бака ведро холодной свежей воды. Потом легла в кровать рядом с Нономом, который снова заснул.

В ту ночь Лолотте снилось, как отец возвращается с работы домой и приносит в кармане ароматные апельсины для больного ребенка. Когда на рассвете она услыхала, как Сильвест у себя комнате встал с постели, на сердце у нее сделалось спокойнее. Девушка лежала и прислушивалась, как он тихонько возится, готовясь выйти из дому. Когда отец ушел, она стала ждать, когда до нее донесется звук выезжающей со двора повозки.

Лолотта ждала долго, но не услышала ни топота копыт, ни скрипа колес. Встревоженная, она подошла к двери хижины и выглянула на улицу. Большие мулы по-прежнему стояли там, где их привязали прошлым вечером. Рядом находилась и повозка.

Сердце у нее упало. Она быстро покосилась на низкие стропила, поддерживавшие навес над узким крыльцом, где всегда висели отцовские удочка и ведерко. Их не было.

– Все напрасно, все напрасно, – пробормотала девушка, возвращаясь в дом с выражением чего-то похожего на страдание во взгляде.

Когда скромный завтрак был съеден и посуда убрана, Лолотта с решительным видом повернулась к двум младшим братьям.

– Вевест, – сказала она старшему, – поди посмотри, есть ли в повозке кукуруза, чтобы накормить мулов.

– Да, есть. Папа их уже накормил, потому что я вижу, что в яслях лежит початок.

– Тогда ты пойдешь и поможешь мне запрячь мулов в повозку. Жак, а ты сходи к тетушке Минти и спроси, не посидит ли она с Нономом, пока я езжу на склад.

Лолотта, очевидно, решила взяться за работу, порученную ее отцу. Ничто не могло заставить ее передумать: ни изумление детей, ни уничижительное неодобрение тетушки Минти. Толстая черная негритянка, отдуваясь, вошла во двор в ту самую минуту, когда Лолотта забиралась на повозку.

– Слезай оттуда, детка! Ты что, сумасшедшая?! – воскликнула она.

– Нет, я не сумасшедшая. Я голодная, тетушка Минти. Мы все голодные. Кто-то ведь должен работать в этой семье.

– Это работа не для девчонки, которой едва исполнилось семнадцать: ездить на мулах массы Дюплана! Что я скажу твоему отцу?

– Мне все равно, говори что хочешь. Только присмотри за Нономом. Я сварила рис и приберегла для него.

– Не беспокойся, – ответила тетушка Минти. – У меня есть кое-что для моего мальчика. Я собираюсь это приготовить.

Лолотта видела, что, приближаясь, тетушка Минти что-то спрятала, и заставила ее показать, что это. Оказалось, она принесла огромную курицу.

– С каких это пор ты держишь браму[128], а? – недоверчиво осведомилась Лолотта.

– Господи, до чего ж ты любопытная! Тебя послушать, так любая птица с оперением на лапах – брама. Это всего лишь старая курица…

– И все-таки ты не должна готовить эту курицу Ноному. В моем доме ты ее варить не будешь.

Тетушка Минти, не обращая внимания на эти слова, направилась к хижине, громогласно вопрошая, где ее мальчик, и Лолотта с грохотом выехала со двора.

Она знала, что, несмотря на ее запрет, курица будет приготовлена и съедена. Может, даже она сама по возвращении отведает кусочек, если голод ее принудит.

– Я ни за что не стану такой пройдохой, – пробормотала она, на глазах у нее выступили слезы и одна за другой покатились по щекам.

– Она действительно похожа на браму, тетушка Минт, – заметил маленький щуплый Жак, наблюдая за тем, как женщина ощипывает жирную птицу.

– Сколько тебе лет? – спокойно поинтересовалась в ответ негритянка.

– Я и сам не знаю.

– Если ты даже этого не знаешь, лучше тебе помалкивать, парень.

Наступила тишина, нарушаемая лишь монотонным напевом, который женщина выводила, работая.

Вновь подал голос Жак:

– Она и впрямь смахивает на браму из тех, что держит мадам Дюплан, тетушка Минт.

– Там, откуда я приехала еще до войны…

– В Кентуке, тетушка Минт?

– В Кентуке.

– Там все иначе, чем здесь, тетушка Минт?

– Ты совершенно прав, малыш, там все иначе. В Кентуке, когда мальчик произносит слова «курица брама», мы берем, затыкаем ему рот, связываем руки за спиной и заставляем стоять и смотреть, как люди едят куриный суп.

Жак зажал ладонью рот, но, опасаясь, что он не слишком надежно запечатал свои уста, мальчуган благоразумно улизнул, чтобы отправиться к Ноному, сесть рядом с ним и со всем возможным терпением дожидаться предстоящего пира.

И что это было за лакомство! Огромная кастрюля жирного супа – золотисто-желтого, сдобренного рассыпчатым рисом, предусмотрительно убранным Лолоттой на полку. Казалось, с каждым его глотком в вены вливалась свежая кровь, и глаза голодных детей, которые его ели, загорались новым блеском.

Но это было еще не все. Тот день принес обильные плоды. Отец вернулся домой с искристыми окунем и форелью, которые тетушка Минти аппетитно поджарила на углях, полив сытным куриным жиром.

– Видите ли, – объяснял старый Сильвест, – утром, когда я встал и увидел, что сегодня пасмурно, я сказал себе: «Сильвест, когда ты повезешь этот хлопок, не забудь, что у тебя нет парусины. Может пойти дождь, и хлопок испортится. Отправляйся-ка ты лучше на озеро Ляфирм, где форели что вашего комарья, и добудь детям рыбки». И зачем только Лолотта туда поехала? Ты должна была остановить Лолотту, тетушка Минти, когда увидела, что́ у нее на уме.

– Разве я не пыталась? Разве я не спросила ее: «Что я скажу твоему отцу?» А она мне: «Скажи ему, чтоб пошел и повесился, старый лодырь! В этой семье я за главную!»

– На Лолотту это не похоже, тетушка Минти; ты, должно быть, ее не расслышала; hein, Ноном? – На добродушной физиономии Сильвеста появилась неотразимая комичная мина. Ноном прямо-таки затрясся от смеха.

– Голова у меня уже не болит, – объявил он. – Хочу дождаться Лолотту, чтобы рассказать ей об этом. – И, повернувшись в постели, малыш стал смотреть на уходящую вдаль пыльную дорогу, надеясь увидеть возвращающуюся домой сестру, как и утром, восседающую на хлопковом тюке и погоняющую мулов.

Но за все знойное утро по дороге не проехал ни один человек. Лишь в полдень показался широкоплечий молодой негр, скакавший верхом в клубах пыли. Спешившись у двери хижины, он остановился на пороге, лениво привалившись плечом к косяку.

– Вот ты где, – проворчал он, обращаясь к Сильвесту без малейшей почтительности. – Рассиживаешься тут, как в гостях, а масса Джо послал меня узнать, не умер ли ты, часом.

– Джо Дюплан, надо думать, шутит, – сконфуженно усмехнулся Сильвест.

– Возможно, по-твоему, это и шутка, только вот ему совсем не до зубоскальства, ведь одну из его повозок разнесло в щепки, а его лучшая упряжка носится по округе. Вряд ли тебе хочется, чтобы он наложил на тебя штраф, и безо всяких шуток.

– Malédiction![129] – взвыл Сильвест, ошеломленно вскакивая на ноги.

На миг он застыл в нерешительности, после чего, пошатываясь, протиснулся мимо негра и устремился на дорогу. Старик мог бы сесть на стоявшую там лошадь, но он заковылял пешком, и в глазах у него проглядывал такой испуг, точно его внутреннему взору представилась ужасающая картина.

Дорогой, что вела к береговому складу, пользовались редко. Сильвест без труда отыскал следы колес Лолоттиной повозки. Сперва они вели прямо. Но потом начали вихлять, словно мулами правил какой-то безумец, прокладывавший путь по пням и кочкам, сминавший кусты и обдиравший кору с деревьев по обеим сторонам дороги. За каждым новым поворотом Сильвест ожидал увидеть Лолотту, распростертую без чувств на земле, но ее нигде не было. Наконец он добрался до склада – мрачного лесистого участка, спускавшегося к реке и частично расчищенного, чтобы освободить место для изредка оставляемых там грузов. Следы повозки доходили до самого берега и касались воды, где делали резкий, бессмысленный разворот. Однако следов своей дочери Сильвест не нашел и тут.

– Лолотта! – крикнул старик в тишину. – Лолотта, ma fille[130], Лолотта!

Но ответа не было. Он не услышал ни звука, кроме эха собственного голоса и тихого журчания красноватой воды, плескавшейся у его ног. Сильвест посмотрел на воду, сам не свой от душевной боли и мрачных предчувствий.

Лолотта бесследно исчезла, точно земля разверзлась и поглотила ее. Спустя несколько дней все уверились, что она утонула. Решили, что, когда повозка сделала крутой разворот, на что указывали следы колес, девушку, по-видимому, сбросило в воду и унесло быстрым течением.

В дни поисков старый Сильвест от волнения не мог спать. Когда они закончились, им, казалось, овладело глухое отчаяние.

Мадам Дюплан, движимая сочувствием, забрала четырехлетнего Нонома на плантацию Ле-Шенье, где ребенок был поражен красотой и комфортом окружавшей его обстановки. Он продолжал думать, что Лолотта вернется, и ждал ее каждый день, поскольку ему не стали сообщать о печальной утрате.

Двух других мальчиков временно отдали на попечение тетушки Минти, а старый Сильвест начал скитаться по округе как неприкаянный. Тот, кто являлся воплощением праздного довольства и покоя, превратился в беспокойного духа. Проголодавшись, он заглядывал в какую-нибудь скромную негритянскую лачугу и просил еды, в которой ему никогда не отказывали. Горе наделило его достоинством, внушавшим уважение.

Однажды рано утром старик, имевший неопрятный и затравленный вид, предстал перед плантатором.

– Мусье Дюплан, – сказал он, держа шляпу в руке и устремив взгляд в пространство, – я перепробовал все. Силился спокойно сидеть на галерее, бродил, бегал… Все напрасно. Что-то вечно меня подхлестывает. А когда иду на рыбалку, совсем спасу нет. Ради всего святого, мусье Дюплан, дайте мне какую-нибудь работу!

Плантатор тут же выдал ему плуг, и ни один другой плуг на всей плантации не прокладывал борозды так глубоко и быстро. Сильвест приходил в поле первым и уходил последним. Он работал от рассвета до заката и после него, пока ноги и руки не отказывались ему повиноваться.

Люди только диву давались; среди негров пошли шепотки об одержимости демонами.

Когда мистер Дюплан тщательно поразмыслил над таинственным исчезновением Лолотты, то кое до чего додумался. Но плантатор так боялся заронить в сердца тех, кто скорбел о девушке, ложную надежду, что не открыл своих подозрений никому, кроме жены. Он поделился с нею своими мыслями, вернее, упованиями накануне деловой поездки в Новый Орлеан.

Несколько дней спустя, вернувшись, мистер Дюплан отправился в поле, где с неистовым рвением трудился старый Сильвест.

– Сильвест, – тихо проговорил плантатор, немного понаблюдав за его работой, – ты отказался от всякой надежды узнать об участи дочери?

– Я и сам не знаю. Не знаю. Не мешайте мне работать, мусье Дюплан.

– Лично я верю, что девочка жива.

– Вы в это верите? – Обветренное лицо Сильвеста исказила жалобная гримаса.

– Я это точно знаю, – произнес мистер Дюплан как можно спокойнее. – Не волнуйся! Спокойно, приятель! Идем, идем со мной в дом. Там нас ждет кое-кто, кто тоже это знает, кое-кто, кто видел Лолотту.

Плантатор ввел старика в большую прохладную красивую комнату, где витал тонкий аромат цветов. Ставни были полуприкрыты, и потому в ней царил полумрак, однако было не настолько темно, чтобы Сильвест не смог сразу же увидеть Лолотту, сидевшую в большом плетеном кресле.

Лицо ее казалось почти таким же белым, как платье, которое было на ней. Ее опрятные обутые ножки покоились на подушке, коротко состриженные черные волосы уже начинали завиваться на висках маленькими колечками.

– Ай! – громко вскрикнул Сильвест при виде дочери, поднеся руки к своему морщинистому горлу, потом расхохотался как сумасшедший, после чего громко зарыдал.

Опустившись рядом с девушкой на пол, целуя ее колени и пальцы, искавшие его руки, он только всхлипывал. Рядом с Лолоттой стоял маленький Ноном, на щеках которого играл здоровый румянец. Там же находились Вевест и Жак, исполненные благоговейного трепета перед таинственностью и величием происходящего.

– Где вы ее нашли, мусье Дюплан? – спросил Сильвест, вытирая глаза рукавом холщовой рубахи, когда первый прилив радости отхлынул.

– Мусье Дюплан нашел меня там, в городе, папа, в больнице, – промолвила Лолотта, прежде чем плантатор сумел совладать с собой и ответить. – Я никого там не знала. Даже не знала, кто я сама, пока однажды не очнулась и не увидела стоявшего надо мной мусье Дюплана.

– Уж мусье-то Дюплана ты должна знать, Лолотта, – по-детски рассмеялся Сильвест.

– Да, и сейчас уже я знаю, что, когда баржа дала причальный свисток, мулы перепугались и сбросили меня прямо на землю. И помню, что там была одна mulâtresse[131], которая все время была рядом со мной.

– Не надо слишком много говорить, Лолотта, – перебила девушку мадам Дюплан, подходя к ней, с ласковой заботливостью кладя ей руку на лоб и щупая пульс.

И чтобы избавить бедняжку от дальнейшей необходимости рассказывать, мадам сама поведала, что баржа причалила к этому уединенному береговому складу, чтобы взять груз хлопкового семени. Бесчувственную Лолотту, которая, надо было полагать, свалилась с неба, нашли распростертой на берегу реки и подняли на борт.

После этого баржа взяла курс на другие воды и к дюплановскому складу не вернулась. Люди, которые позаботились о Лолотте и отвезли ее в больницу, без сомнения, решили, что со временем она придет в себя, и больше о ней не беспокоились.

– И вот ты здесь! – чуть не во всю глотку заорала тетушка Минти, черное лицо которой показалось в дверном проеме. – Сидишь тут, и лицо у тебя в точности как у белых!

– А разве я не белая, тетушка Минт? – слабо улыбнулась Лолотта.

– Ладно, детка. Ты меня знаешь. Я ничего дурного в виду не имела.

– А теперь, Сильвест, – сказал мистер Дюплан, вставая и принимаясь расхаживать по комнате с засунутыми в карманы руками, – выслушай меня. Пройдет много времени, прежде чем Лолотта снова окрепнет. Пока твоя дочь окончательно не поправится, за домом будет присматривать тетушка Минти. Но вот что мне нужно сказать: я опять вверяю этих детей твоим заботам и хочу, чтобы ты никогда больше не забывал, что ты их отец, слышишь? Что ты – мужчина!

Старый Сильвест стоял перед ним; Лолотта держала его руку в своих ладонях и ласково терлась о нее щекой.

– Клянусь, мусье Дюплан! – ответил старик. – Если только Бог захочет мне помочь, я никаких сил не пощажу!

Раб Бениту

Старый дядюшка Освальд считал себя собственностью Бениту, и вывести его из этого заблуждения не представлялось возможным. Месье перепробовал все способы его разубедить, ведь это была сущая бессмыслица. Прошло, должно быть, лет пятьдесят с тех пор, как дядюшка Освальд принадлежал Бениту. С тех пор успел он перейти в другие руки, а позднее был освобожден. Кроме того, теперь в приходе не осталось ни одного Бениту, за исключением некой довольно утонченной особы, которая жила со своей маленькой дочерью на краю городка Накитош и держала мастерскую модных шляпок. Семья рассеялась и почти исчезла, плантация тоже утратила свою принадлежность.

Но для дядюшки Освальда это не имело никакого значения. Он вечно сбегал от месье, который держал его у себя исключительно по доброте душевной, и пытался вернуться к этим Бениту.

Больше того, совершая эти попытки, он постоянно подвергал себя опасности. Однажды свалился в байю и чуть не утонул. В другой раз едва не угодил под паровоз. Но когда дядюшка Освальд пропал на целых два дня и наконец был найден в лесу в полумертвом состоянии, месье и доктор Бонфис поневоле решили, что со стариком «надо что-то делать».

И вот солнечным весенним утром месье усадил дядюшку Освальда в коляску и отправился с ним в Накитош, намереваясь вечерним поездом отвезти его в учреждение, где о бедняге должны были позаботиться.

Они добрались до городка уже к полудню, и месье обнаружил, что до отхода поезда у него в запасе несколько свободных часов. Он привязал лошадей перед гостиницей – старинным оштукатуренным строением причудливейшего вида, до смешного непохожим на гостиницу, – и зашел внутрь. А дядюшку Освальда оставил на тенистой скамье во дворе.

Время от времени в здание входили или выходили из него, но никто не обращал ни малейшего внимания на старого негра, дремавшего над тростью, зажатой между колен. Это зрелище было обычным в Накитоше.

Среди входящих оказалась девочка лет двенадцати с темными ласковыми глазами и элегантным свертком в руках. Она была одета в голубое ситцевое платье, на ее каштановых локонах красовалась белая шляпка в форме свечного гасильника. В тот самый момент, когда направлявшаяся к выходу девочка опять прошла мимо дядюшки Освальда, сонный старик уронил свою трость. Девочка подняла ее и подала ему, как сделал бы любой благовоспитанный ребенок.

– О, благодарствую, благодарствую, мисси, – пробормотал дядюшка Освальд, напрочь сконфуженный тем, что эта маленькая леди оказала ему услугу. – Какая же вы умница. Как вас звать, голубушка?

– Меня зовут Сюзанна, Сюзанна Бениту, – ответила девочка.

В тот же миг старый негр вскочил на ноги. И, ни секунды не колеблясь, последовал за девочкой через ворота, прошел с нею по улице и завернул за угол.

Через час беспорядочных поисков месье обнаружил дядюшку Освальда на галерее крошечного домика, в котором мадам Бениту держала мастерскую модных шляпок. До крайности растерянные мать и дочь пытались вникнуть в намерения почтенного слуги, который стоял перед ними со шляпой в руке, упорно ожидая их распоряжений.

Месье, сразу поняв и оценив положение, убедил мадам Бениту ради благополучия и счастья чернокожего старика принять безвозмездные услуги дядюшки Освальда.

Теперь дядюшка Освальд не пытается сбежать. Он колет дрова и таскает воду. Он охотно и добросовестно разносит свертки, которые раньше носила Сюзанна, и варит превосходный черный кофе.

На днях я встретила этого старика в Накитоше: он с довольным видом тащился по улице Сен-Дени с корзинкой инжира, которую кто-то послал его госпоже. Я спросила, как его имя.

– Мое имя Осваль, мадам, меня зовут Осваль. Я принадлежу де Бениту.

Вот тогда кто-то и поведал мне его историю.

Ребенок Дезире

Поскольку день выдался погожий, мадам Вальмонде отправилась в Л’Абри повидать Дезире и младенца. Мысль о том, что у Дезире есть ребенок, смешила ее. Ведь еще вчера казалось, что Дезире сама почти младенец, когда месье, проезжая через ворота Вальмонде, нашел ее спящей в тени большой каменной колонны. У него на руках незнакомая малышка проснулась и начала звать папочку. Это все, что она могла сказать или сделать. Некоторые считали, что девочка, вероятно, забрела туда самостоятельно, потому что уже умела ходить. Однако преобладало мнение, что ее намеренно подкинули техасцы, поздно вечером переправившиеся со своим полотняным фургоном на пароме, который держал Котон Маис, через реку чуть ниже плантации. Со временем мадам Вальмонде отказалась от любых соображений, кроме одного: Дезире ниспослана ей благосклонным Провидением, видевшим, что родных детей у нее нет, чтобы девочка выросла красивой и послушной, привязчивой и искренней – и стала кумиром Вальмонде.

Неудивительно, что однажды, когда она стояла у каменной колонны, в тени которой спала восемнадцать лет назад, проезжавший мимо и увидевший ее там Арман Обиньи влюбился в нее. Так любовь настигала всех Обиньи, сражая их наповал. Удивительно было то, что Арман не полюбил ее раньше, ведь он знал Дезире с тех самых пор, как в восьмилетнем возрасте, после смерти матери, скончавшейся в Париже, отец привез его домой. Страсть, пробудившаяся в нем в тот день, когда он увидел девушку у ворот, была подобна лавине, пожару в прерии или стихии, сметающей на своем пути все препятствия.

Месье Вальмонде проявил здравомыслие и предложил хорошенько все обдумать, в первую очередь – неясное происхождение девушки. Арман заглянул Дезире в глаза и отмахнулся. Ему напомнили, что у нее нет имени. Но какое это имело значение, когда он мог дать ей одно из старейших и достойнейших имен Луизианы? Молодой человек заказал в Париже приданое и изо всех сил сохранял терпение, пока оно не прибыло, после чего Арман и Дезире поженились.

Мадам Вальмонде не видела Дезире и младенца четыре недели. Добравшись до Л’Абри, она, как всегда, содрогнулась при первом взгляде на него. Это было печальное место, много лет не знавшее облагораживающего присутствия хозяйки: старый месье Обиньи женился и схоронил супругу во Франции, ибо она слишком любила свою родину, чтобы ее покинуть. Островерхая черная крыша дома походила на капюшон монаха, надвинутый на широкие галереи, которые опоясывали оштукатуренное желтое здание. У стен росли большие, величественные дубы, и их густолиственные раскидистые ветви точно облачали строение в рясу. Под стать усадьбе Обиньи-младший тоже был суровым властителем, и при нем негры забыли про веселье, царившее во времена добродушного и снисходительного прежнего хозяина.

Молодая мать поправлялась медленно. Она вытянулась во весь рост на кушетке, утопая в мягком белом муслине и кружевах. Тут же, у нее на руке, лежал ребенок, заснувший у груди. Рядом с окном сидела желтокожая нянюшка, обмахивавшаяся веером.

Дородная мадам Вальмонде нависла над Дезире и поцеловала ее, на мгновение нежно сжав в объятиях. После чего обратила взор к младенцу.

– Это не тот ребенок! – с испугом в голосе воскликнула она.

В те времена Вальмонде говорили по-французски.

– Я знала, что тебя удивит, как он вырос, – засмеялась Дезире. – Маленький cochon de lait[132]! Посмотри на его ножки, мамочка, и на ручки, и на ноготки на пальчиках – настоящие ногти! Зандрине пришлось подстригать их сегодня утром. Верно, Зандрина?

Женщина царственно кивнула тюрбаном:

– Mais si, Madame[133].

– А как он плачет! – продолжала Дезире. – Просто оглушительно. На днях Арман услыхал его даже из хижины Ла-Бланшей.

Мадам Вальмонде не сводила с малютки глаз. Она взяла его на руки и подошла с ним к тому окну, где было светлее всего. Внимательно осмотрела дитя, после чего столь же испытующе изучила загорелое лицо Зандрины, глазевшей из окон на поля.

– Да, ребенок вырос, изменился, – медленно произнесла мадам Вальмонде, возвращая его матери. – А что говорит Арман?

Лицо Дезире озарилось светом подлинного счастья.

– О, Арман, мне кажется, самый гордый отец в приходе, прежде всего потому, что у него родился сын, продолжатель рода, хотя он и уверяет, что дочку любил бы не меньше. Однако я знаю, что это неправда. Я знаю, он говорит это, чтобы доставить мне удовольствие. И вот еще что, мамочка, – добавила она, притягивая к себе голову мадам Вальмонде и переходя на шепот, – с тех пор, как родился малыш, Арман никого еще не наказал – ни единого человека. Даже негритенка, который соврал, будто ошпарил ногу, чтобы отлынивать от работы, – он лишь рассмеялся и заметил, что мальчишка большой прохвост. О, мамочка, я так счастлива, и это пугает меня.

Дезире сказала правду. Женитьба, а затем и рождение сына заметно смягчили повелительный и суровый нрав Армана Обиньи. Именно это делало нежную Дезире такой счастливой, ибо она отчаянно любила его. Когда муж хмурился, она трепетала, но все же обожала его. Когда он улыбался, она не просила у Господа большей милости. Впрочем с того дня, как Арман влюбился в нее, его смуглое привлекательное лицо нечасто искажали сердитые гримасы.

Однажды, когда малышу было около трех месяцев, Дезире проснулась с убеждением, что в воздухе витает нечто угрожающее ее покою. Поначалу оно было слишком неотчетливым, а потому трудноуловимым: одни лишь тревожные предчувствия, загадочные ухмылки чернокожих, неожиданные визиты дальних соседей, которые едва могли придумать оправдание своему приезду. Затем – странная, ужасная перемена в поведении мужа, о которой Дезире не осмелилась его спрашивать. Заговаривая с ней, Арман отводил глаза, в которых прежний огонь любви, казалось, уже погас. Он часто отсутствовал, а если же бывал дома, безо всяких извинений избегал общества жены и ребенка. А когда ему приходилось иметь дело с рабами, в него будто вселялся дух Сатаны. Дезире чувствовала себя смертельно несчастной.

Однажды жарким днем она сидела у себя в комнате, одетая в пеньюар, и вяло пропускала сквозь пальцы пряди длинных шелковистых каштановых волос, ниспадавших ей на плечи. Полуобнаженное дитя спало в своей великолепной, походившей на пышный трон колыбельке красного дерева с атласным пологом. Рядом стоял маленький квартерон, один из братьев Ла-Бланш, тоже полуобнаженный, и медленно обмахивал ребенка веером из павлиньих перьев. Устремив на сына печальный отсутствующий взгляд, Дезире пыталась проникнуть сквозь грозный туман, который, как ей давно казалось, сгущался вокруг нее. Она снова и снова переводила взгляд со своего ребенка на стоящего рядом мальчугана и обратно. Внезапно у нее вырвался возглас, который она не смогла сдержать. Кровь застыла у нее в жилах, а на лице выступил липкий пот.

Дезире попыталась заговорить с маленьким квартероном, но поначалу не смогла издать ни звука. Услыхав свое имя, мальчик поднял глаза и увидел, что его хозяйка указывает на дверь. Он положил большой, пышный веер и послушно удалился, осторожно ступая босыми ногами по натертому до блеска полу. Дезире же продолжала недвижно сидеть, не сводя взгляда с младенца, и на лице ее был написан испуг.

Вскоре в комнату вошел муж, не замечая Дезире, подошел к столу и начал перебирать лежавшие на нем бумаги.

– Арман, – позвала его молодая женщина голосом, который мог бы сразить его, будь он человеком. Но он не откликнулся. – Арман, – повторила она. Затем встала и, пошатываясь, приблизилась к нему. – Арман, – снова выдохнула она, сжимая его руку, – посмотри на нашего сына. Что это значит? Скажи мне.

Мужчина холодно, но вежливо разжал и отвел стиснувшие его руку пальцы.

– Скажи мне, что это значит! – в отчаянии крикнула Дезире.

– Это значит, – небрежно ответил он, – что ребенок не белый. Это значит, что ты тоже не белая.

Быстрое осознание всего, чем грозило ей это обвинение, придало Дезире непривычную смелость.

– Это ложь, это неправда, я белая! Посмотри на мои волосы, они каштановые, а глаза – серые, Арман, ты же знаешь, что они серые. И кожа у меня светлая! – Женщина схватила мужа за запястье. – Взгляни на мою руку, она белее твоей, Арман! – истерически рассмеялась она.

– Такая же белая, как у Ла-Бланша, – безжалостно возразил тот и вышел, оставив ее вдвоем с сыном.

Когда Дезире смогла держать в руке перо, она отправила мадам Вальмонде полное отчаяния письмо: «Матушка, мне говорят, что я не белая. Арман сказал мне, что я не белая. Ради бога, скажи им, что это неправда. Ты ведь знаешь, что это неправда. Я умру. Я должна умереть. Я не смогу жить, будучи столь несчастной».

Пришедший ответ был столь же краток: «Родная моя Дезире, возвращайся домой, в Вальмонде, к своей матери, которая любит тебя. Приезжай с ребенком».

Получив это письмо, Дезире пошла с ним в кабинет мужа и положила его на стол, за которым сидел Арман. И застыла, точно каменное изваяние: безгласная, белая, неподвижная.

Он молча пробежал послание холодным взглядом. И ничего не сказал.

– Мне уезжать, Арман? – спросила Дезире пронзительным от мучительного предчувствия голосом.

– Да, уезжай.

– Ты хочешь, чтобы я уехала?

– Да, хочу.

Арман считал, что всемогущий Господь поступил с ним жестоко и несправедливо, и ему казалось, что, пронзая сердце своей жены, он в какой-то мере отплачивает Ему тем же. Кроме того, из-за оскорбления, которое Дезире невольно нанесла его дому и его имени, он разлюбил ее.

Женщина отвернулась, словно оглушенная ударом, и медленно побрела к двери, надеясь, что он окликнет ее.

– Прощай, Арман, – простонала она.

Обиньи не ответил. То был последний удар, который он наносил судьбе.

Дезире отправилась на поиски сына. Зандрина расхаживала с ним по сумрачной галерее. Молодая женщина, ничего не объясняя, взяла малыша из рук няни и, спустившись по ступеням, встала под ветви вечнозеленого дуба.

Был октябрьский день, солнце только начало клониться к закату. На мирных полях негры собирали хлопок.

Дезире не переоделась, оставшись в тонком белом капоте и шлепанцах. Она не покрыла волосы, и ее каштановые пряди сверкали в солнечных лучах золотистым блеском. Она не пошла той широкой проезжей дорогой, что вела к далекой плантации Вальмонде, а зашагала по пустынной стерне, ранившей ее нежные ноги в изящных шлепанцах и разрывавшей в клочья ее тонкое одеяние.

Она исчезла среди тростника и ив, которыми заросли берега глубокой, медлительной байю, и не вернулась.

Несколько недель спустя в Л’Абри происходила любопытная сцена. Посреди чисто подметенного заднего двора пылал большой костер. Арман Обиньи сидел в просторной прихожей, откуда открывался вид на это зрелище; именно он выдал полудюжине негров топливо для поддержания огня.

На этот погребальный костер, которому уже скормили бесценное layette[134], была возложена изящная плетеная люлька со всеми ее элегантными принадлежностями. Затем туда же были брошены шелковые, а в придачу к ним бархатные и атласные платья; кружева и вышивки; шляпки и перчатки, ведь приданое было редкостного качества.

Напоследок осталась небольшая пачка писем – простодушные каракули, которые Дезире отправляла Арману в дни их помолвки. В выдвижном ящике, из которого он вытащил эти послания, оказался обрывок одного из писем. Но оно принадлежало не Дезире. Это был клочок старого письма его матери отцу. Арман прочел его. Мадам Обиньи возносила хвалу Богу за благословенную любовь ее мужа. «Но прежде всего, – писала она, – я день и ночь благодарю милосердного Господа за то, что он так устроил нашу жизнь, чтобы наш дорогой Арман никогда не узнал, что его любящая мать принадлежит к расе, заклейменной проклятием рабства».

В поисках индюшек

Из принадлежащего мадам стада пропали три лучшие бронзовые индейки. Приближалось Рождество, и, вероятно, именно по этой причине после обнаружения недостачи переполошился даже месье. Сию весть принес в дом сын Северена, который в полдень увидел в полумиле вверх по байю стадо, в котором не хватало трех птиц. По сообщениям других, урон оказался даже больше. И уже около двух часов пополудни общественность была так взволнована этим происшествием, что на поиски исчезнувших индюшек были брошены все имеющиеся в доме силы, несмотря на то что начал накрапывать холодный дождь.

Горничная Алиса отправилась вниз по реке, а дворовый мальчик Полиссон – вверх по байю. Остальные прочесывали поля. Артемизе же отдали довольно туманный приказ «тоже пойти поискать».

Артемиза – личность в некоторых отношениях экстраординарная. На вид ей от десяти до пятнадцати лет, голова ее по форме и облику напоминает пасхальное яйцо цвета темного шоколада. У нее почти исключительно односложная речь и большие круглые стеклянные глаза, которые она таращит, точно невозмутимый египетский сфинкс.

На следующее утро после того, как я прибыла на плантацию, меня разбудил звон посуды у моего изголовья. Это была Артемиза, принесшая кофе.

– На улице холодно? – спросила я, чтобы завести беседу, и пригубила из крошечной чашечки чернильно-черный кофе.

– Да, мэм.

– Где ты спишь, Артемиза? – продолжила я расспросы с прежним намерением разговорить ее.

– Впереди. – Именно так она и сказала, совершив при этом своеобразное движение рукой, напоминавшее работу насоса, – с его помощью она обычно указывает направление. Артемиза имела в виду, что спит в передней.

В другой раз она явилась с охапкой дров, свалила их в очаг, повернулась и, сложив руки на груди, уставилась на меня.

– Это мадам послала тебя развести огонь, Артемиза? – поспешила спросить я, чувствуя себя неуютно под этим взглядом.

– Да, мэм.

– Очень хорошо, приступай.

– Спички! – только и произнесла она.

В моей комнате не оказалось спичек, и девочка, очевидно, сочла, что первое же, причем не слишком серьезное, препятствие сразу снимает с нее всякую личную ответственность. Ее непостижимым повадкам можно было бы посвятить много страниц, однако вернемся к поискам индюшек.

Целый день участники поискового отряда возвращались домой по одному и по двое в довольно-таки потрепанном состоянии. Все они приносили неутешительные известия. Птицы как сквозь землю провалились. Артемиза, отсутствовавшая около часа, наконец проскользнула в переднюю, где собралось все семейство, и со скрещенными на груди руками и задумчивым видом застыла у камина. По благодушному выражению ее лица можно было понять, что у нее, по-видимому, имеются кое-какие сведения, которыми она сможет поделиться, если получит толчок в форме вопроса.

– Ты нашла индюшек, Артемиза? – незамедлительно осведомилась мадам.

– Да, мэм.

– Ты, Артемиза? – закричала тетушка Флоринди, кухарка, проходившая через переднюю с партией свежеиспеченного белого хлеба. – Она врет, госпожа, как пить дать врет! Ты нашла индюшек? Где ты торчала все это время? Ты же снова пряталась за курятником! Стояла там не шелохнувшись. Не заговаривай мне зубы, девочка, не заговаривай мне зубы!

Артемиза же только таращилась на тетушку Флоринди с невозмутимым спокойствием.

– Я не собиралась на нее доносить, но после ее вранья мне ничего другого не оставалось!

– Оставьте ее в покое, тетушка Флоринди, – вмешалась мадам. – Где индюшки, Артемиза?

– Тама… – лаконично ответила Артемиза и помахала рукой, словно качая ручку насоса.

– Где это – «там»? – несколько нетерпеливо переспросила мадам.

– В курятнике!

Так оно и оказалось! Трех пропавших индюшек случайно заперли утром в курятнике, когда кормили цыплят. Во время поисков Артемиза по какой-то неизвестной причине спряталась за курятником и услыхала их приглушенное кулдыканье.

Развод мадам Селестен

Выходя по утрам подметать свою маленькую галерею, мадам Селестен всегда надевала элегантные облегающие ситцевые пеньюары. Юрист Пакстон считал, что в сером пеньюаре с изящной складкой Ватто[135], к которому неизменно прилагался розовый бант на шее, она выглядит особенно привлекательной. Когда Пакстон в начале дня проходил мимо, направляясь в свою контору на улице Сен-Дени, мадам Селестен всегда подметала галерею.

Иногда он останавливался и перегибался через забор, чтобы непринужденно пожелать ей доброго утра, покритиковать либо похвалить ее розовые кусты или, когда у него имелось время, выслушать ее. А мадам Селестен обычно было что сказать. Одной рукой подобрав подол своего ситцевого пеньюара, в другой держа метлу и грациозно балансируя ею, она подходила к юристу, старавшемуся как можно удобнее облокотиться на штакетник.

Разумеется, мадам Селестен рассказывала ему о своих бедах. О ее бедах знали все.

– В самом деле, мадам, – заметил ей однажды Пакстон серьезным, рассудительным тоном юриста, – человеческой натуре – женской натуре – не под силу такое выносить. Вот вы трудитесь не покладая рук – (она покосилась на свои розовые пальцы, видневшиеся сквозь прорехи растянувшихся замшевых перчаток) – шьете, даете уроки музыки, беретесь за любую работу, чтобы прокормить себя и двух малышей.

При перечислении превратностей ее судьбы хорошенькое личико мадам Селестен просияло от удовольствия.

– Ваша правда, судья. За последние четыре месяца я не видела ни одного пятицентовика – ни единого! – о котором могла бы сказать, что его дал или прислал мне Селестен.

– Негодяй! – пробормотал себе в бороду Пакстон.

– И pourtant[136], – продолжала женщина, – говорят, что в Александрии он зарабатывает кой-какие деньги, когда хочет.

– Надо думать, вы не виделись с ним несколько месяцев? – предположил адвокат.

– Прошло добрых полгода с тех пор, как я видела Селестена в последний раз, – призналась мадам.

– Вот именно, я же говорю: он практически бросил вас, он не в состоянии вас содержать. Я бы ничуть не удивился, узнав, что он дурно обращался с вами.

– Ну, вы же понимаете, судья, – уклончиво кашлянула женщина, – чего ожидать от пьющего человека? Если бы вы знали, какие обещания он мне давал! Ах, будь у меня столько долларов, сколько обещал мне Селестен, мне бы не пришлось работать, je vous garantis[137].

– По моему мнению, мадам, вы сделаете глупость, если будете терпеть все это и дальше, когда существует бракоразводный суд, способный освободить вас.

– Вы уже говорили об этом, судья, я собираюсь поразмыслить насчет развода. Полагаю, что вы правы.

Мадам Селестен поразмыслила насчет развода, после чего упомянула об этом, и Пакстон серьезно заинтересовался этим вопросом.

– Знаете, что касается развода, судья, – сказала мадам Селестен, поджидавшая его в то утро, – я разговаривала со своими родными и друзьями, и вот что я вам скажу: все они против развода.

– Само собой; в нашем креольском обществе этого следовало ожидать, мадам. Я предупреждал, что вы столкнетесь с неприятием и вам придется сопротивляться ему.

– О, не бойтесь, я буду сопротивляться! Маман утверждает, что это позор и подобного в семье еще не бывало. Но маман хорошо так говорить. Разве ей когда-нибудь приходилось трудно? Она велит мне непременно сходить посоветоваться с отцом Дюшероном – это мой духовник, понимаете ли. Что ж, я схожу, судья, чтобы потрафить маман. Но ни один духовник в мире не заставит меня теперь мириться с поведением Селестена.

Пару дней спустя мадам Селестен снова поджидала Пакстона на галерее.

– Знаете, судья, я опять насчет развода.

– Да, да, – подхватил юрист, с удовольствием подмечая в ее карих глазах и изгибе красивого ротика признаки решимости. – Вероятно, вы повидались с отцом Дюшероном и вновь вынуждены были сопротивляться неприятию.

– О, то была превосходная отповедь, уверяю вас. Я думала, что разглагольствованиям о греховном проступке и дурном примере не будет конца! Он говорит, что умывает руки. Я должна идти к епископу.

– Надеюсь, вы не позволите епископу разубедить вас, – пробормотал Пакстон с беспокойством, которого сам не мог объяснить.

– Вы меня еще не знаете, судья, – рассмеялась мадам Селестен, отвернулась и взмахнула метлой, давая понять, что беседа окончена.

– Ну, мадам Селестен, что епископ? – Пакстон стоял, держась за расшатанные планки штакетника.

Мадам его не заметила.

– А, это вы, судья? – И женщина устремилась к нему с empressement[138], которая не могла не польстить.

– Да, я повидалась с монсеньором, – начала мадам. По многозначительному выражению ее лица Пакстон уже понял, что она не поколебалась в своей решимости. – Ах, он весьма красноречив. В Накитошском приходе второго такого краснобая не сыщешь. Я не выдержала и расплакалась, когда он говорил со мной о моих трудностях, рассказывал, как он меня понимает и как сочувствует мне. Даже вас, судья, тронули бы его рассуждения о шаге, который я хочу предпринять, о его опасности, искусительности. О том, что долг католички – терпеть до последнего. И о том, что я должна вести жизнь в уединении и самоотречении. Все это он и внушал мне.

– Но, как вижу, не поколебал вашего решения, – рассмеялся успокоенный Пакстон.

– Совершенно верно, – с чувством отозвалась мадам Селестен. – Епископ не ведает, что значит быть женой такого человека, как Селестен, и терпеть его поведение, как терплю я. Сам папа римский больше не заставит меня терпеть, если вы говорите, что по закону я имею право избавиться от Селестена.

С Пакстоном произошла заметная перемена. Он выбросил свой рабочий пиджак и стал надевать на службу воскресный костюм. Озаботился чистотой своей обуви, воротничка и галстука. Начал с небывалым дотоле тщанием расчесывать и подравнивать усы. А кроме того, обзавелся глупой привычкой предаваться мечтам, вышагивая по улицам старого городка. Было бы весьма недурно взять себе жену, мечтал Пакстон. И занять это милое, священное место могла лишь прелестная мадам Селестен, как ныне она занимала его мысли. Возможно, в старом Накитоше им будет неуютно, но мир, безусловно, столь велик, что для них найдется пристанище и за пределами этого городка.

И когда однажды утром Пакстон приблизился к дому мадам Селестен и заметил ее за розовыми кустами, как обычно, вооруженную метлой, сердце его отчего-то забилось с перебоями. Она уже убрала галерею и крыльцо и теперь подметала маленькую кирпичную дорожку, окаймленную фиалковым бордюром.

– Доброе утро, мадам Селестен.

– А, это вы, судья? Доброе утро.

Пакстон ждал. Мадам как будто тоже. Наконец она нерешительно заговорила:

– Знаете, судья, насчет этого развода. Я тут подумала… Полагаю, вам теперь лучше не упоминать про развод.

Ручкой метлы она чертила на своей затянутой в перчатку ладони круги и пристально рассматривала их. Пакстону показалось, что лицо ее необычайно порозовело, но, может быть, то были лишь отблески розового банта у нее на шее.

– Да, полагаю, вам лучше не упоминать. Видите ли, судья, вчера вечером Селестен вернулся домой. И клятвенно пообещал мне, что начнет все с чистого листа.

Любовь на Бон-Дьё

На уютной веранде примыкавшего к церкви коттеджа отца Антуана давно сидела юная девушка, ожидая его возвращения. Был канун пасхального воскресенья, и священник с самого полудня выслушивал исповеди тех, кто готовился на следующий день праздновать Пасху. Никакого нетерпения девушка, казалось, не проявляла. Напротив, она умиротворенно откинулась на спинку обнаруженного ею там большого кресла и сквозь плотную завесу лиан исподтишка наблюдала за прохожими, время от времени появлявшимися на деревенской улице.

Хрупкость ее тщедушной фигурки указывала на нехватку полезного и разнообразного питания. Печальный, беспокойный взгляд серых глаз накладывал едва заметный отпечаток и на черты лица, тонкие и изящные. Вместо шляпки ее густые светло-каштановые волосы покрывала барежевая вуаль. На ней были грубый белый хлопчатобумажный корсаж и синяя ситцевая юбка, лишь наполовину закрывавшая потрепанные туфли.

На коленях девушка бережно держала увязанные в красный носовой платок яйца.

Уже дважды во двор в поисках священника заходил красивый рослый молодой человек, заглядывавший к ней на веранду. В первый раз они обменялись сдержанным приветствием незнакомых друг с другом людей, и только во второй, видя, что священник до сих пор не вернулся, молодой человек не решился сразу уйти. Вместо этого молодой человек встал на ступеньке и, прищурив карие глаза, устремил взгляд за реку, на запад, где на солнце наползала тусклая мгла.

– Похоже, снова польет, – неторопливо и равнодушно промолвил он.

– У нас дождей было достаточно, – отозвалась девушка тем же тоном.

– Проредить хлопок не получится, – продолжал он.

– И на Бон-Дьё, – подхватила его собеседница.

– Так вы живете на Бон-Дьё, donc[139]? – спросил молодой человек, впервые посмотрев на нее.

– Да, рядом с Нид д’Ибутом, месье.

Инстинктивная вежливость удержала его от дальнейших расспросов. Однако он опустился на ступеньку, очевидно решив дожидаться священника здесь. И больше ничего не говорил, лишь пристально изучал ступени, веранду и ближайший опорный столб, время от времени вытаскивая из его подгнившего основания маленькие кусочки рассохшейся древесины.

Вскоре стук боковой калитки, сообщавшейся с церковным двором, возвестил о возвращении хозяина. Отец Антуан торопливо прошел по садовой дорожке, лавируя между высокими и пышными розовыми кустами, которые росли по обе стороны от нее, уже благоухая распустившимися цветами. Длинная развевающаяся сутана и пилеолус[140], прочно сидевший на голове, добавляли этому низенькому средних лет человеку роста. Сперва он заметил лишь молодого человека, который при его приближении поднялся.

– Ну, Азенор, как же так?! – весело воскликнул священник по-французски, протягивая юноше руку. – Я ждал вас всю неделю.

– Да, месье. Но мне было ясно, чего вы от меня хотите, и я заканчивал двери для нового дома Гро-Леона. – С этими словами Азенор отступил назад, жестом и взглядом показывая, что здесь присутствует некто, имеющий больше прав на первоочередное внимание отца Антуана.

– А, Лали, – сказал священник, поднявшись на веранду и обнаружив за лианами девушку. – Неужели ты ждешь здесь с тех пор, как исповедовалась? Верно, целый час!

– Да, месье.

– Лучше бы навестила кого-нибудь из деревенских, дитя мое.

– Я в деревне ни с кем не знакома, – покачала головой Лали.

Разговаривая с девушкой, священник придвинул стул и уселся рядом с ней, непринужденно уперев руки в колени. Он пожелал знать, как обстоят дела на байю.

– И как поживает бабушка? – спросил отец Антуан. – По своему обыкновению, злится и брюзжит? И так, – задумчиво добавил он, – уже десять лет! Я только вчера говорил Бютрану (ты ведь знаешь Бютрана, он работает у Ле Бло на Бон-Дьё): «Эта мадам Зидор, как у нее дела, Бютран? Кажется, Бог забыл ее здесь, на земле». – «Дело не в этом, преподобный отец, – ответил Бютран, – ведь она не нужна ни Богу, ни дьяволу!» – И отец Антуан расхохотался с благодушной откровенностью, которая лишала его весьма колкие замечания какой бы то ни было злобности.

Лали, когда он говорил о ее бабушке, не возражала ему, лишь плотно сжимала губы и нервно теребила красный платок.

– Я пришла спросить, месье Антуан, – заговорила она тише, чем было необходимо, поскольку Азенор еще в начале ее разговора со священником отошел в дальний конец веранды, – не черкнете ли вы несколько строк месье Шартрану из лавки. Мне хочется иметь на Пасху новые туфли и чулки, и я принесла яйца, чтобы обменять их на вещи. Месье Шартран говорит, что да, он согласен, если будет уверен, что я стану носить яйца каждую неделю, пока не расплачусь за обувь.

Отец Антуан с добродушным безразличием написал ручательство, о котором просила девушка. Он был слишком хорошо знаком с нуждой, чтобы сочувствовать бедняжке, которая могла расплатиться за туфли к Пасхе лишь яйцами.

Затем Лали сразу же ушла, обменявшись рукопожатиями со священником и покосившись на Азенора, который, услышав, что она встала, повернулся и, встретившись с ее печальным взглядом, кивнул ей. Сквозь лианы он наблюдал за тем, как девушка пересекает деревенскую улицу.

– Как получилось, что вы не знаете Лали, Азенор? Вы часто должны были видеть, как она проходит мимо вашего дома. Он стоит на ее пути к Бон-Дьё.

– Нет, я ее не знаю и никогда не видел, – ответил молодой человек, садясь – после того, как сел священник, и рассеянно разглядывая лавку на противоположной стороне улицы, куда только что вошла Лали.

– Она внучка этой мадам Изидор…

– Что? Мадам Зидор, которую прошлой зимой прогнали с острова?

– Да-да. Вы ведь знаете, говорят, старуха воровала дрова и другие вещи (не знаю, правда ли это) и из чистой зловредности уничтожала чужое имущество.

– А сейчас она живет на Бон-Дьё?

– Да, на землях Ле Бло, в какой-то жалкой развалюхе. Понимаете, ее пустили туда задаром: все негры в имении отказались там жить.

– Но это ведь не та старая заброшенная лачуга возле болота, в которой некогда обитал Мишон?

– Да, та самая.

– И девушка живет там с этой старой негодяйкой?! – изумился молодой человек.

– Вот именно негодяйкой, Азенор. А чего можно ждать от женщины, которая никогда не переступает порог Божьего дома и даже пыталась запретить это внучке? Но я отправился к ней. И сказал: «Послушайте-ка, мадам Зидор…» – вы же знаете, что с подобной публикой я не церемонюсь, – «…если вам угодно, вы можете обрекать на вечные муки свою душу – подобным правом обладаем мы все, однако никто из нас не вправе рисковать спасением ближнего. Отныне и впредь я хочу видеть Лали на мессе по воскресеньям, а не то вы у меня получите». И я потряс у нее перед носом тростью. С тех пор девушка не пропустила ни одного воскресенья. Но ясно ведь, что она голодает. Вы видели, какая она оборванная, какие изношенные у нее туфли? Она сейчас у Шартрана, выменивает принесенные ею яйца на новые туфли, бедняжка! Нет никаких сомнений в том, что с нею плохо обращаются. Бютран говорит, что, по его мнению, мадам Зидор даже бьет внучку. Не знаю, правда ли это, потому что никакая сила не может заставить Лали сказать хоть слово против бабушки.

Рассказ священника заставил Азенора, человека доброго и чувствительного, побледнеть от сострадания. А когда он услышал последнюю фразу, то содрогнулся, точно жестокий удар обрушился на него самого.

Однако о Лали мужчины больше не говорили, потому что отец Антуан привлек внимание молодого человека к плотницким работам, которые хотел ему поручить. Когда они обсудили этот вопрос во всех подробностях, Азенор сел на коня и ускакал.

Умчавшись галопом, вскоре он был уже за пределами деревни. Ему предстояло преодолеть полмили вдоль реки, а затем выехать на дорогу, в середине которой на живописном невысоком холме и находилось его жилище.

Когда Азенор достиг дороги, он увидел далеко впереди фигуру Лали. Он почему-то так и знал, что увидит ее там, и стал снова наблюдать за нею, как наблюдал недавно сквозь лианы на веранде у отца Антуана. Ему было интересно, повернет ли Лали голову в сторону его дома, проходя мимо? Но она этого не сделала. Откуда ей было знать, что это его жилище? Когда Азенор сам добрался до своего дома, он не въехал во двор, а неподвижно застыл на дороге, не сводя глаз с девичьей фигуры. Отсюда не было видно, насколько беден ее наряд. Их разделяло большое расстояние, и она казалась тоненькой и изящной, как стебелек цветка. Азенор оставался на дороге до тех пор, пока девушка не дошла до поворота и не скрылась в лесу.

Когда пасхальным утром Азенор на цыпочках вошел в церковь, месса еще не началась. Он не занял место среди прихожан, а поместился возле кропильницы и стал наблюдать за входящими людьми.

Почти все проходившие мимо него девушки нарядились в белый мулл[141], крапчатую кисею или в худшем случае свеженакрахмаленный муслин. Они разубрали себя пестрыми лентами и украсили свои шляпки цветами. У некоторых имелись веера и батистовые носовые платки. Большинство надели перчатки и благоухали poudre de riz[142] и дорогой туалетной водой. И каждая несла в руках маленькую яркую корзиночку с пасхальными яйцами.

И лишь одна явилась с пустыми руками, если не считать потрепанного молитвенника. Это была Лали с вуалью на голове, в синей юбке из набивного ситца и корсаже, которые были на ней накануне.

Когда девушка приблизилась, Азенор окунул руку в чашу со святой водой и протянул к Лали пальцы, хотя ему и в голову не пришло сделать это для других. Она, слегка подавшись вперед, коснулась его руки кончиками пальцев; потом, преклонив колени перед Святыми Дарами, отошла в сторону. Молодой человек не был уверен, что Лали его узнала. Она не посмотрела ему в глаза, иначе он бы это почувствовал.

Азенор досадовал на проходивших мимо молодых женщин из-за цветов и лент, которых не было у Лали. Самому ему было все равно, но он боялся, что девушка огорчена, и пристально наблюдал за ней, чтобы убедиться в этом.

Однако стало ясно, что Лали это безразлично. Когда она села, на лице ее появилось то же умиротворенное выражение, что и вчера, когда она сидела в большом кресле отца Антуана. Казалось, ей здесь хорошо. Иногда она поднимала взгляд на маленькие разноцветные стеклышки, сквозь которые струились лучи пасхального солнца, потом на горящие свечи, похожие на звезды, или на задрапированные фигуры Иосифа и Марии по бокам от центральной дарохранительницы, заключавшей в себе тело воскресшего Христа. Но точно так же ей нравилось наблюдать за юными девушками, воплощавшими весеннюю свежесть, или вдыхать наполнявший храм чувственный аромат цветов и благовоний.

Лали покинула церковь одной из последних. Шагая по чисто выметенной дорожке, которая вела на улицу, она с радостным любопытством разглядывала группы мужчин и девушек, весело собиравших под мелиями пасхальные яйца.

Среди них был и Азенор; когда он увидел, что Лали идет по дорожке совсем одна, то подошел к ней и с улыбкой протянул свою шляпу, в тулье которой лежали красиво раскрашенные яйца.

– Вы, наверное, забыли принести яйца, – сказал он. – Возьмите немного у меня.

– Non, merci[143], – покраснев, слегка отшатнулась от него Лали.

Но Азенор настойчиво протягивал ей шляпу. Тогда весьма польщенная девушка склонила над ней свою хорошенькую головку, однако выбрать из такого множества красивых яиц ей явно было не под силу. И Азенор сам выбрал для нее яйцо – розовое, усеянное белыми листочками клевера.

– Вот, – сказал он, протягивая его Лали, – по-моему, это самое красивое, к тому же оно выглядит крепким. Я уверен, оно побьет все остальные. – И молодой человек шутливо протянул ей другое яйцо, торчавшее у него из кулака, чтобы она испытала на нем силу своего.

Но девушка отказалась. Она не станет рисковать своим прелестным яичком. После этого Лали ушла, даже не заметив, что девушки, которых Азенор оставил, чтобы подойти к ней, с любопытством разглядывают ее.

Вновь вернувшись к ним, молодой человек едва ли оказался готов к ожидавшему его приему и был поражен.

– С чего вдруг ты заговорил с этой девицей? Она же настоящая оборванка, – сказала ему одна из них.

– Кто это говорит? Кто сказал, что она оборванка? Если мужчина – я наломаю ему бока! – вспылил юноша.

Услышав это, все расхохотались.

– А если сказала леди, Азенор? Что будешь делать? – насмешливо спросила другая.

– Это не леди. Леди не скажет подобного о бедной девушке, которую даже не знает.

Азенор отвернулся и, переложив все свои яйца в шляпу стоявшего рядом мальчугана, зашагал прочь с церковного двора. Он ни разу не остановился, чтобы перемолвиться словечком с празднично одетыми мужчинами, стоявшими перед лавками, или женщинами, садившимися на лошадей и в экипажи либо группками шедшими домой пешком.

Молодой человек срезал путь через хлопковое поле, простиравшееся за городком, и вскоре быстрым шагом добрался до своего жилища. Это был приветливый дом с несколькими комнатами и множеством окон, наполненный свежим воздухом; рядом находилась мастерская. От дома к дороге полого спускалась широкая лужайка с деревьями.

Азенор вошел в кухню, где добродушная пожилая негритянка резала за столом лук и шалфей.

– Транкилина, – отрывисто произнес он, – через некоторое время мимо пройдет одна молодая девушка. Она одета в синюю юбку и белый корсаж, на голове у нее вуаль. Я хочу, чтобы ты вышла на дорогу и, когда она появится, усадила ее отдохнуть на скамью и спросила, не желает ли она чашку кофе. Я видел, что она причащалась, а значит, сегодня не завтракала. Все прочие, кто явился в городок к причастию, были приглашены в гости. Видя такую низость, и заболеть недолго.

– И вы хотите, чтобы я спустилась к воротам и вот так, напрямки, спросила ее, не желает ли она кофе? – недоуменно проговорила Транкилина.

– Мне все равно, спросишь ты ее напрямик или нет, только сделай, как велено.

Когда на дороге появилась Лали, Транкилина стояла, перегнувшись через ворота.

– Добрый день, – поздоровалась женщина.

– Добрый день, – откликнулась девушка.

– Не попадался вам на дороге рыжий теленок с черными пятнами, мисси?

– Нет, рыжий с черными пятнами не попадался. Mais там, за поворотом, я видела маленького белого теленка на привязи.

– Это не тот. Тот был рыжий. Надеюсь, он упал с обрыва и сломал себе шею. Поделом ему будет! Но откуда вы, деточка? Уж больно измученный у вас вид. Присядьте-ка вон на ту скамью и позвольте мне угостить вас чашечкой кофе.

Сгоравший от нетерпения Азенор уже собрал поднос, на котором стояла дымящаяся чашка café au lait[144] и лежали намазанные маслом и джемом толстые ломти хлеба. Когда в кухню снова вошла Транкилина, он лихорадочно искал что-то.

– Транкилина, куда делась половина куриного пирога, которая оставалась вчера в garde manger[145]?

– Какого-такого куриного пирога? В какой garde manger?! – рявкнула негритянка.

– Как будто у нас в доме несколько garde manger, Транкилина!

– Вы совсем как старая мадам Азенор! Думаете, куриный пирог будет храниться вечно? Когда еда портится, я ее выбрасываю. У меня, Транкилины, так заведено!

Азенор смирился – а что еще ему оставалось? – и отослал неполный, как ему казалось, поднос Лали.

Молодой человек дрожал при мысли о том, что сделал, – он, у кого нервы обычно были крепче стали. Не рассердится ли она, если что-нибудь заподозрит? Обрадуется ли, если узнает? Что она скажет Транкилине? И передаст ли ему Транкилина в точности, что́ сказала Лали и какой у нее при этом был вид?

Сегодня, в воскресенье, Азенор не работал. Вместо этого он, по своему обыкновению, взял книжку и читал ее, сидя под деревом, начиная с первого удара вечернего колокола, слабо донесшегося из-за полей, и до самого анжелюса[146]. Все это время! Молодой человек перевернул много страниц, но не прочитал ни одной. Карандашом он выводил на поле каждой страницы «Лали» и нежно повторял это имя про себя.

Азенор видел Лали на мессе и в следующее воскресенье, и через неделю. Однажды он прошелся с нею и показал ей короткий путь через хлопковое поле. В тот день девушка была очень веселой и сообщила ему, что пойдет работать – бабушка ей разрешила. Она собиралась мотыжить землю в полях месье Ле Бло вместе с его работниками. Азенор стал ее отговаривать, и когда она захотела узнать причину, молодой человек не смог ей ответить, лишь отвернулся и начал смущенно и сердито обрывать цветы с росшей у изгороди бузины.

Потом они остановились в том месте, где Лали намеревалась перелезть через изгородь, чтобы попасть с поля на дорогу. Азенор хотел сказать ей, что дом, стоявший неподалеку, принадлежит ему, но не решился, ведь именно там ее накормили в то утро, когда она была голодна.

– Так вы говорите, ваша бабушка разрешила вам выйти на работу? Она не позволяет вам работать, donc? – Молодой человек хотел расспросить Лали о ее бабушке и не сумел придумать другого способа подступиться к теме.

– Бедная старая grand-mère[147]! – ответила она. – Не думаю, что она всегда понимает, что делает. Иногда ворчит, что я не лучше ниггера, и гонит меня работать. В другой раз говорит, будто знает, что я стану такой же оборванкой, как мама, заставляет меня сидеть на месте, и кажется, будто она убьет меня, если я шелохнусь. А сама хочет лишь одного: день и ночь бродить по лесу. У нее, бедной grand-mère, с головой не в порядке. Я это точно знаю. – Лали говорила тихо, с запинками, будто каждое слово причиняло ей боль.

Азенор отчетливо ощущал ее страдания, точно видел их въяве. Он хотел что-нибудь сказать ей, что-нибудь сделать для нее. Но одно только присутствие девушки совершенно парализовывало его – лишь пульс у него бешено стучал, когда она находилась рядом. Такое несчастное, убогое маленькое существо!

– Я буду ждать вас здесь в следующее воскресенье, Лали, – сказал Азенор, когда их уже разделяла изгородь, и подумал, что произнес нечто очень смелое.

Но в следующее воскресенье она не пришла. Ее не было ни в назначенном месте встречи на дороге, ни на мессе. Отсутствие Лали, которого Азенор совершенно не ожидал, сразило его. Под вечер, когда молодой человек уже не мог выносить тревоги и замешательства, он подошел к забору отца Антуана и перегнулся через него. Священник собирал с розовых кустов слизней.

– Та молодая девушка с Бон-Дьё, – сказал Азенор, – ее сегодня не было на мессе. Полагаю, ее бабушка забыла о вашем предостережении…

– Нет, – качнул головой священник. – Я слышал, девочка заболела. Бютран говорит мне, что несколько дней назад она слегла, перетрудившись в поле. Завтра я пойду ее проведать. Сходил бы сегодня, если б мог.

«Девочка заболела» – это было все, что услышал и понял из слов отца Антуана Азенор. Он повернулся и твердой поступью зашагал прочь, как человек, который после бессмысленных колебаний внезапно решается действовать.

Азенор прошел мимо своего дома, точно это место не имело к нему никакого отношения. Он проследовал по дороге дальше, в лес, в котором в тот день на его глазах скрылась Лали. Здесь царил сумрак, ибо солнце клонилось к закату и ни единый луч его уже не мог проникнуть сквозь густую лесную листву.

Теперь, когда Азенор был на пути к дому Лали, он пытался понять, почему не ходил туда раньше. Молодой человек частенько заглядывал к другим девушкам в деревне и соседней округе – почему же не к ней? Ответ таился в самой глубине его сердца, и он едва осознавал его. Азенора удерживал страх – опасение встретиться с ее безотрадной жизнью лицом к лицу. Он не знал, сумеет ли это вынести.

Но теперь он наконец шел к ней. Лали была больна. Он поднимется на ветхое крыльцо, которое едва помнил. Без сомнения, к нему выйдет мадам Зидор, чтобы узнать о его намерениях, и он скажет ей, что отец Антуан послал его узнать, как чувствует себя мамзель Лали. Нет! Зачем приплетать отца Антуана? Он просто смело встанет перед ней и скажет: «Мадам Зидор, мне стало известно, что Лали больна. Я пришел узнать, правда ли это, и повидаться с ней, если можно».

Когда Азенор добрался до лачуги, в которой обитала Лали, день бесследно канул. После захода солнца быстро сгустились сумерки. Мох, свисавший с огромных ветвей вечнозеленого дуба, образовывал на фоне неба, где на востоке уже всходила большая круглая луна, фантастические силуэты. За байю, на болоте, сотни заунывных голосов выводили свою колыбельную. В лачуге же стояла гробовая тишина.

Азенор несколько раз постучал в плотно прикрытую дверь, не получив ответа. Наконец он подошел к одному из маленьких незастекленных оконец, затянутому грубой москитной сеткой, и заглянул в комнату.

В свете косого лунного луча молодой человек увидел распростертую на кровати Лали, однако мадам Зидор нигде не было.

– Лали! – тихо позвал он. – Лали!

Девушка слегка шевельнула головой на подушке. Тогда Азенор смело открыл дверь и вошел.

На убогой кровати, застеленной заплатанным ситцевым одеялом, лежала Лали. Ее хрупкое тело было лишь наполовину прикрыто единственным предметом одежды, который на ней имелся. Так как одну руку она засунула себе под подушку, Азенор коснулся другой ее руки. Та оказалась горячей, как огонь, и лоб тоже. Всхлипывая, молодой человек опустился рядом с девушкой на колени и стал называть ее своей любовью, своей душой. Он умолял Лали сказать хоть слово, взглянуть на него. Но она лишь бессвязно пробормотала, что весь хлопок на полях превратился в золу, а кукурузные побеги горят.

Он задыхался от любви и горя, видя ее такой, но вместе с тем ощущал и гнев: злость на самого себя, на отца Антуана, на людей на плантации и в деревне, которые обрекли беспомощное создание на страдания, а может, и гибель. Поскольку Лали молчала, не возвышая свой голос для того, чтобы жаловаться, они считали, что она страдает не больше, чем способна вынести.

Но люди, конечно, не совсем уж бессердечны. Где-то должен найтись человек, сохранивший дух Христов. Отец Антуан назовет ему такую женщину, и он унесет Лали к ней, вызволит девушку из этой атмосферы смерти. Азенор спешил забрать ее отсюда. Ему чудилось, что каждый миг промедления таит в себе новую опасность, угрожающую ее жизни.

Он укутал обнаженные конечности Лали грубым одеялом и взял ее на руки. Она не сопротивлялась. Ей как будто не хотелось вынимать руку из-под подушки. Когда Лали все же сделала это, Азенор увидел, что она бережно, но крепко сжимает в пальцах подаренное им красивое пасхальное яйцо! Он тихо вскрикнул от радости, когда понял, что это означает. Если бы девушка часами висела у него на шее, рассказывая о своей любви к нему, это и то убедило бы его не больше, чем подобное свидетельство ее чувства. Азенору показалось, будто некие таинственные узы внезапно связали их сердца воедино.

Ему уже не было нужды ходить от двери к двери, умоляя принять Лали на попечение. Отныне она принадлежала ему. Теперь Азенор знал, где ее место, под чьим кровом она найдет пристанище, чьи руки ее защитят.

И Азенор, держа на руках свою возлюбленную, зашагал по лесу уверенной поступью пантеры. В какой-то момент до него донеслась издали странная песнь – возможно, обращенная к луне, – которую затянула, собирая хворост, мадам Зидор. Один раз он остановился в том месте, где по камням струилась прохладная вода, чтобы омыть горячие щеки, руки и лоб Лали. До этого юноша ни разу не прикоснулся к ней губами. Но теперь, когда его внезапно охватил безумный страх из-за того, что девушка не узнаёт его, он инстинктивно прильнул поцелуем к ее пересохшим, пылающим устам. И поцелуй длился до тех пор, пока целительная влажность его губ не сообщила ее губам мягкость и упругость.

Тогда Лали узнала его. Она не сказала ему об этом, но ее окостеневшие пальцы, крепко сжимавшие пасхальный подарок, разжались. Девушка обвила рукой его шею, яйцо упало на землю, и он все понял.

– Сиди подле нее, Транкилина, – велел Азенор дома, уложив Лали на свою кровать. – А я пойду за доктором и за отцом Антуаном. Не потому, что она умирает, – поспешно добавил он, заметив благоговейный ужас, появившийся на лице негритянки при упоминании о священнике. – Она будет жить! Неужели ты думаешь, что я позволю своей жене умереть, Транкилина?

Лока

Это была девочка-метиска, едва прикрытая лохмотьями. Расспрашивавшим ее дамам из Кружка совместных усилий она сообщила, что зовут ее Лока, а откуда она родом, ей невдомек, известно лишь, что с байю Чокто.

Однажды она появилась у черного хода «устричного салуна» Фробиссена в Накитоше и попросила поесть. Фробиссен, филантроп-практик, тут же нанял ее мыть бокалы.

У нее это получалось плохо: она била слишком много бокалов. Но поскольку за разбитые бокалы Фробиссен взыскивал с нее, он не возражал, покуда она не начала бить их о головы его клиентов. Тогда он схватил ее за запястье и притащил в Кружок совместных усилий, заседание которого проходило за углом. Это было весьма деликатно со стороны Фробиссена, ибо он вполне мог отвести ее в полицейский участок.

Лока, представшая в своих красных ситцевых обносках перед внимательными взорами кружка, не была красавицей. Нечесаные жесткие черные волосы обрамляли широкое смуглое лицо без единой привлекательной черты, если не считать весьма недурных глаз. Взгляд их, хоть и осоловелый, был вполне искренним. Эта рослая девица была костиста и неуклюжа.

Сколько ей лет, она не знала. Жена священника прикинула, что, вероятно, около шестнадцати. Жена судьи сочла, что это не имеет значения. Жена доктора порекомендовала вымыть и переодеть девушку, прежде чем за нее возьмутся, пусть даже на словах. Это предложение поддержано не было. Окончательное избавление от Локи являлось делом срочным и непростым.

Кто-то упомянул про исправительное учреждение. Остальные возразили.

Мадам Лабальер, жена плантатора, была знакома с живущим в нескольких милях отсюда акадийским семейством Падю, которое, по ее мнению, могло бы приютить девушку к выгоде всех заинтересованных сторон. Акадийка – женщина достойная, многодетная мать, сама выполняющая всю работу по дому. Муж ее – скромный земледелец. У Падю Лока не только научится трудиться, но и получит подобающее нравственное воспитание.

И дело уладилось. Все согласились с женой плантатора, что это один шанс из тысячи, и Локу отправили посидеть на крыльце, пока кружок разбирает следующий вопрос повестки дня.

Впервые очутившись среди маленьких Падю, Лока испугалась, что ненароком передавит ребятишек – так много их было, к тому же ноги ее, обутые в прочные башмаки, которыми снабдил ее дамский кружок, были точно налитые свинцом.

Мадам Падю, маленькая черноглазая воинственная особа, расспрашивала девушку в свойственной ей резкой, прямолинейной манере:

– Как вышло, что ты не говоришь по-французски, а?

Лока пожала плечами.

– Я не хуже других говорю по-английски и немного на языке чокто, – виновато ответила она.

– Ma foi[148], чокто ты можешь забыть. По мне, чем скорее, тем лучше. Если будешь покладистой, не слишком ленивой и дерзкой, мы как-нибудь да поладим. Vrai sauvage ça[149], – пробормотала женщина себе под нос, после чего принялась посвящать Локу в ее новые обязанности.

Сама мадам Падю была неутомимой труженицей, по мнению ее добродушного супруга и детей куда более хлопотливой, чем было необходимо и желательно. Медлительность и неповоротливость Локи выводили ее из себя. Напрасно месье Падю убеждал жену:

– Она ведь еще ребенок, не забывай, Тонтина.

– Она vrai sauvage, вот и все. Ее приходится понукать, – был единственный ответ Тонтины на это увещевание.

И действительно, девушка так долго возилась со всяким заданием, что ее надо было постоянно подгонять, чтобы она выполнила то количество дел, которого требовала от нее Тонтина. Кроме того, к работе Лока относилась с тупым безразличием, которое не могло не раздражать. Стирала ли она, мыла ли полы, пропалывала ли огород, занималась ли по воскресеньям с детьми уроками и катехизисом – все одно.

Лишь когда ей доверили заботу о малыше Бибине, Лока отчасти стряхнула с себя апатию. Она очень привязалась к ребенку. И неудивительно, ведь что это был за младенец! Такой здоровенький, такой толстенький и умильный! А как он сжимал между своими пухлыми кулачками широкое лицо Локи, как неистово кусал ее за подбородок твердыми беззубыми деснами! Как подскакивал у нее в руках, словно на пружинках! Девушка смеялась над его ужимками благотворным звонким смехом, который было приятно слышать.

И вот однажды Локу оставили нянчиться с Бибином совсем одну. Любезный сосед, недавно ставший обладателем прекрасного нового шарабана, сразу после полуденной трапезы проезжал мимо и предложил взять все семейство на прогулку в город. Предложение показалось еще более заманчивым оттого, что Тонтина давно собиралась сделать кое-какие приобретения. Возможностью обеспечить детей обувью и летними шляпками пренебречь было нельзя. И все уехали. Все, кроме Бибина, который остался качаться в своей branle в компании одной лишь Локи.

Эта branle представляла собой круг из прочной хлопчатобумажной материи, надежно, но свободно закрепленный на большом прочном обруче, подвешенном на трех тонких шнурах к крюку в стропиле галереи. Ребенку, который не качался в branle, неведомо подлинное детское блаженство. Крюки, к которым можно было подвесить эти качели, имелись в каждой из четырех комнат дома. Нередко branle выносили на улицу, под деревья. Но сегодня она качалась под сенью открытой галереи, а Лока сидела рядом, время от времени слегка подталкивала качельку, которая медленно вращалась, навевая сон. Бибин до последнего сучил ножками и агукал. Но Лока напевала монотонную колыбельную, branle раскачивалась взад-вперед, теплый воздух приятно овевал малютку, и вскоре Бибин крепко заснул. Увидев это, Лока тихонько опустила москитную сетку, чтобы защитить спящего младенца от вторжения многочисленных насекомых, роившихся в летнем воздухе.

Как ни странно, никакой работы для Локи не было: скоропалительно уехавшая Тонтина для сего непредвиденного случая ничего не припасла. Со стиркой и глажкой управились, полы были натерты, комнаты прибраны, двор подметен, куры накормлены, овощи собраны и вымыты. Делать было абсолютно нечего, и Лока предавалась праздным мечтам. Удобно устроившись во вместительном кресле-качалке, она лениво обводила взглядом окрестности. Справа над купой деревьев возвышались остроконечные крыши и длинная труба лабальеровского парового хлопкоочистителя. Никакого другого жилья видно не было, не считая двух-трех низеньких хижин далеко за рекой, которые едва можно было разглядеть.

Во все концы, куда ни кинь глаз, простиралась огромная плантация. Батист Падю возделывал несколько собственных акров земли, проданных ему Лабальером из дружеского расположения. Сбор прекрасного урожая хлопка и кукурузы был в ожидании дождя отложен, и Батист укатил с остальными членами семьи в город. За рекой и полем тянулись лесные чащи.

Взгляд Локи, медленно скользивший вдоль горизонта, наконец уперся в лес и остановился. В ее глазах появилось отсутствующее выражение, как у человека, который уходит мыслями в будущее или прошлое, отрешаясь от настоящего. Она созерцала видение. Его принес с собой сильный южный ветер, подувший со стороны леса.

Лока видела старую скво Марот, которая пила виски, плела корзины и била ее. В конце концов побои пошли на пользу – девушка научилась кричать и давать отпор, как тогда, в Накитоше, когда она швырнула бокал в голову типу, который насмехался над ней, дергал ее за волосы и обзывался.

Старуха Марот хотела, чтобы Лока воровала, плутовала, попрошайничала и лгала, когда они ходили продавать корзины. А Лока не хотела. Ей это не нравилось. Поэтому она и убежала – поэтому ее и били. Но… но ах! Этот аромат листьев сассафраса, которые развешивали в тени сушиться! Резкий, ромашковый! А журчание воды в байю, споткнувшейся о старое осклизлое бревно! Часами же лежать, наблюдая за тем, как юркают туда-сюда блестящие ящерицы, – одно это стоило любых побоев!

Лока знала, что там, в лесу, где развевается серый испанский мох и с деревьев свисают лианы кампсисов, усыпанные трубчатыми цветками, щебечет птичий хор. Она как въяве слышала его песнь.

Девушка гадала, играют ли, как раньше, два чокто, Джо и Самбит, каждый вечер у костра в кости, по-прежнему ли они дерутся и полосуют друг друга ножами, когда напиваются. Как приятно было ступать в мокасинах по упругому дерну под деревьями! Как весело ловить белок, снимать шкуру с выдры, пускать вскачь ту лошадку, что чокто Джо украл у техасцев!

Лока застыла без движения, лишь грудь ее бурно вздымалась. Сердце девушки изнывало от лютой тоски по дому. Прежде она не понимала, что греховность и страдания той жизни шли рука об руку с ее восхитительной свободой.

Лока скучала по лесу. Она чувствовала, что умрет, если не сумеет вернуться к ним и к своей бродячей жизни. Что ей мешает? Девушка наклонилась, расшнуровала башмаки, натиравшие ей ноги, сняла их вместе с чулками и отшвырнула от себя. Вся дрожа и задыхаясь от волнения, она встала, готовая к бегству.

Но тут раздались звуки, заставившие ее остановиться. Их производил маленький Бибин, который агукал, пускал слюни и сучил ручками и ножками, сражаясь с москитной сеткой, которую натянул себе на личико. Лока всхлипнула, подхватила малыша, которого так полюбила, и стиснула его в объятиях. Она не могла уйти, оставив Бибина.

Обнаружив, что Лока не встречает их по возвращении, Тонтина тотчас разворчалась.

– Bon![150] Куда запропастилась Лока? Ах, эта девчонка мне поперек горла встала. Когда она явится, первым делом узнает, что я отошлю ее обратно к этим леди из кружка. Лока! – резко, отрывисто позвала она, проходя через весь дом и заглядывая в каждую комнату. – Ло-ка!

Выйдя на заднюю галерею, мадам Падю закричала так громко, что слышно было за полмили. Она снова и снова звала Локу. Батист переоделся, поменяв дискомфорт воскресного пиджака на удобство привычной рубашки.

– Mais не надо так волноваться, Тонтина, – умолял он. – Я уверен, что она сидит у колыбели и лущит кукурузу или делает что-нибудь еще.

– Сходи к колыбельке и посмотри, Франсуа! – скомандовала мать. – Бибин, должно быть, голодный! А ты беги в курятник и поищи ее там, Жюльетта. Может, она прикорнула где-нибудь в уголку. Это научит меня в следующий раз не доверять малютку une pareille sauvage[151]!

Когда выяснилось, что в непосредственной близости Локи нет, Тонтина взбеленилась.

– Pas possible[152], чтобы она отправилась с Бибином к Лабальерам! – воскликнула она.

– Я оседлаю лошадь и съезжу узнаю, Тонтина, – вставил Батист, который начал разделять беспокойство жены.

– Поезжай, поезжай, Батист, – поторопила она мужа. – А вы, мальчики, сбегайте к хижине старой тетушки Джуди и проверьте там.

Выяснилось, что Локу не видели ни у Лабальеров, ни в хижине тетушки Джуди. И в лодку, которая была по-прежнему привязана у берега, она не садилась. Тогда возбуждение, владевшее Тонтиной, иссякло. Она побледнела и тихо села в своей комнате, исполненная неестественного спокойствия, которое напугало детей. Некоторые из них начали плакать. Батист беспокойно расхаживал вокруг дома, с тревогой озирая местность. Время тянулось мучительно. Солнце уже село, заря почти погасла, и очень скоро должна была наступить непроглядная тьма.

Батист уже собирался сесть на коня, чтобы повторно объехать округу. Тонтина находилась в том же состоянии глубокой погруженности в себя, и тут Франсуа, забравшийся на верхние ветви мелии, выкрикнул:

– Это не Лока только что вышла из леса и перелезла через изгородь у дынной бахчи?!

В сгущающихся сумерках трудно было различить, кто это – человек или животное. Но семейство недолго пребывало в неведении. Батист умчался на коне в направлении, указанном Франсуа, и немного погодя уже скакал обратно с Бибином на руках, таким же капризным, сонным и голодным, как всегда.

Следом за Батистом притащилась Лока. Тот не стал дожидаться объяснений, ему не терпелось передать малыша в руки матери. Тревожное ожидание завершилось, и Тонтина разразилась рыданиями, разумеется безотчетными. Сквозь слезы ей удалось обратиться к Локе, растрепанной, в изодранной одежде, которая стояла на пороге:

– Где ты была? Объясни!

– Нам с Бибином, – медленно и сконфуженно проговорила Лока, – было одиноко… И мы пошли прогуляться по лесу.

– Ты не придумала ничего лучше, чем вот так взять и унести Бибина? Хотела бы я знать, зачем мадам Лабальер навязала мне такое существо, как ты!

– Вы собираетесь меня прогнать? – спросила Лока, в отчаянии проводя рукой по своей взлохмаченной шевелюре.

– Par exemple![153] Отправляйся-ка ты обратно к тем леди из кружка, которые тебя прислали. Так меня напугать! Pas possible!

– Погоди, Тонтина, погоди, – вмешался Батист.

– Не разлучайте меня с Бибином! – взмолилась девушка, и в голосе ее послышались жалобные нотки. – Сегодня, – продолжала она своим обычным медлительным тоном, – мне страшно захотелось убежать в лес и вернуться на байю Чокто, чтобы снова воровать и обманывать. И только Бибин заставил меня вернуться. Я не смогла его бросить. Не смогла. И мы просто погуляли с ним в лесу, вот и все. Не прогоняйте меня!

Батист отвел девушку в дальний конец галереи и ласково заговорил с нею. Сказал, чтобы она не боялась, он сам уладит дело вместо нее. После этого, оставив ее стоять там, мужчина вернулся к жене.

– Тонтина, – с необычайной энергией начал он, – ты должна услышать правду – в кои-то веки. – Батист явно решил воспользоваться слезливым и обессиленным состоянием жены, чтобы утвердить свою власть. – Я хочу объяснить тебе, кто хозяин в доме: это я, – продолжал он. Тонтина лишь крепче прижала к себе малыша и не протестовала, что придало ее супругу смелости. – Ты слишком долго притесняла эту девушку. Она неплохая – я внимательно наблюдал за тем, как она возится с детьми. Она неплохая. Все, что ей нужно, – это постромки подлиннее. Сбруя мула быку не годится. Ты должна это усвоить, Тонтина.

Батист подошел к креслу жены и встал рядом.

– Эта девушка, – вновь заговорил он, – рассказала нам, что сегодня ей очень захотелось снова стать canaille[154] – как и всем нам порой. Что ее удержало? Этот самый малютка, которого ты держишь сейчас на руках. А ты хочешь лишить Локу ее ангела-хранителя? Non, non, ma femme[155], – сказал он, нежно кладя руку на голову жены. – Мы должны помнить, что она, бедняжка, не такая, как мы с тобой, она индианка.

Було и Булотта

Когда Було и Булотта, маленькие близнецы из соснового леса, достигли почтенного двенадцатилетнего возраста, на семейном совете было решено, что пришло время обуть их маленькие босые ножки. Эти два смуглокожих и черноглазых акадийских крепыша жили с отцом, матерью и многочисленными братьями и сестрами на склоне холма, в ладном бревенчатом доме с солидным глинобитным дымоходом, примыкавшим к одной из стен. Теперь они вполне могли позволить себе обувь, поскольку скопили кучу пятицентовиков, продавая дамам из деревни, которые «принимали» подобную продукцию, дикий виноград, ежевику и мускат.

Було и Булотта должны были сами купить обувь, и для совершения сего важного приобретения они выбрали субботний день, ибо в Накитошском приходе это самое подходящее время для покупок. И вот ясным субботним днем Було и Булотта, взявшись за руки и прихватив бережно завязанные в воскресный носовой платок четвертаки, десятицентовики и пятицентовые монетки, спустились с холма и скрылись из глаз любопытной компании, собравшейся, чтобы поглазеть им вслед.

Задолго до того, как им пришло время возвращаться, все та же маленькая компания во главе с десятилетней Серафиной, державшей на руках малютку Серафена, выстроилась перед домом шеренгой в том месте, откуда удобнее всего было вести наблюдение.

Еще до того, как двойняшки появились в поле зрения, снизу, от родника, где они, несомненно, остановились, чтобы напиться воды, донеслось их щебетанье. Голоса делались все громче и громче. Потом между ветвями молодых сосенок замелькали голубой капор Булотты и соломенная шляпа Було. Наконец взявшиеся за руки близнецы вышли на поляну, полностью представ взорам братьев и сестер.

Те оцепенели от изумления.

– Вы оба дураки, Було и Булотта! – заорала Серафина. – Отправились покупать обувь, а домой вернулись босиком, как и уходили!

Було побагровел. Он молча опустил голову и смущенно посмотрел на свои босые ноги, а затем на прекрасные прочные башмаки, которые держал в руке. Он как-то не подумал об этом. Булотта тоже несла свои туфли в руке, но какие это были туфли – блестящие, на изящнейших каблучках, с великолепнейшими пряжками. Однако девочка была не из тех, кто теряется или конфузится, отнюдь.

– Ты ожидала, что мы с Було потратим деньги зря? – с убийственным высокомерием усмехнулась она. – Думаешь, мы купили обувь для того, чтобы сразу же испортить ее, перепачкав в пыли? Comment!

И дети пошли в дом, повесив носы. Все, кроме Булотты, которая осталась хозяйкой положения, и Серафена, которому было все равно.

Ради массы Шушута

– А теперь, молодой человек, вы должны хорошенько запомнить – и сделать это своим девизом: «С дядей Сэмом шутки плохи». Понятно? Теперь вам известно, какие наказания полагаются за шутки с дядей Сэмом. Пожалуй, это все, что я должен был сказать. Итак, завтра в семь утра вы должны быть здесь как штык, чтобы принять на себя ответственность за мешок с почтой Соединенных Штатов.

Этими словами завершилось чрезвычайно высокопарное обращение клутьевильского почтмейстера к юному Арману Вершетту, которому было поручено доставлять почту из деревни на железнодорожную станцию, находившуюся на расстоянии трех миль.

Арман (или Шушут[156], как все предпочитали его называть, следуя креольской привычке давать прозвища) слушал этого человека с некоторым нетерпением, в отличие от сопровождавшего его негритянского мальчика. Ребенок внимал каждому слову путаного наставления с глубочайшим уважением и благоговением.

– Сколько вы будете получать, масса Шушут? – спросил он, когда ребята вдвоем пошли по деревенской улице, причем негритенок немного отставал.

Паренек был очень черен и слегка кособок, он едва доходил своему спутнику, чью одежду донашивал, до плеча. Впрочем, Шушут был высок для своих шестнадцати лет и держался очень прямо.

– Ну, я буду получать тридцать долларов в месяц, Уош. Что ты на это скажешь? Лучше, чем мотыжить хлопок, верно? – И юноша с торжествующим оттенком в голосе рассмеялся.

Однако Уош не смеялся, он был слишком поражен важностью этих новых обязанностей, слишком ошеломлен видением внезапного богатства, которое в его понимании являли собой тридцать долларов в месяц. И к тому же отчетливо осознавал огромный груз ответственности, который несла с собой новая должность. Внушительное жалованье закрепляло впечатление, произведенное словами почтмейстера.

– Вы будете получать такие деньжищи? Ну и ну! Как думаете, что скажет мадам Вершетт? С нею точно случится припадок, когда она это услышит.

Однако когда мать Шушута услышала о выпавшей сыну удаче, никакого припадка с ней не случилось. Правда, исхудалая белая рука, которую она положила на черные кудри юноши, слегка задрожала, и на утомленных глазах выступили слезы умиления. Ей казалось, что для ее мальчика, оставшегося без отца, с этим шагом начнутся лучшие времена.

Они жили в самом конце маленькой французской деревушки, представлявшей собой два длинных ряда очень старых фахверковых домов по двум сторонам пыльной дороги. Их пристанищем был коттедж, такой маленький и неказистый, что его просто нельзя было именовать домом.

Все были добры к мадам Вершетт. Соседи забегали по утрам, чтобы помочь ей с работой – она не много могла сделать сама. Частенько к ней заглядывал добрый пастырь, отец Антуан, чтобы посидеть с нею и невинно посплетничать.

Сказать, что Уош любил мадам Вершетт и ее сына, – значит плохо владеть языком и не уметь подобрать название для беззаветной преданности. Он поклонялся женщине так, словно она уже была ангелом в раю.

Шушут был чудесный юноша, его нельзя было не любить. Сердце его было столь же горячим и жизнерадостным, как лучи южного солнца. Если Шушута и отличало злополучное качество, забывчивость – вернее, беспечность, – никому не хотелось осуждать за это юношу, ибо она казалась неотъемлемой частью его счастливой, беззаботной натуры. И зачем тогда нужен был этот преданный пес, Уош, как не для того, чтобы всегда следовать за массой Шушутом по пятам и бо́льшую часть времени служить его руками, ушами и глазами?

Одной прекрасной весенней ночью Шушут, направляясь на станцию, ехал верхом по дороге, идущей вдоль реки. Громоздкая почтовая сумка, лежавшая перед ним на седле, была почти пуста, ведь клутьевильская почта в лучшем случае оказывалась скудной и маловажной. Но Шушут этого не знал. И вообще думал он не о почте. Его мысли занимало одно: как приятна жизнь этой восхитительной весенней ночью.

На дороге с равными промежутками стояли хижины; света в них в этот поздний час по большей части не было. Но когда Шушут приблизился к одной из них, более вычурной, чем прочие, то услыхал звуки скрипки и увидел в окнах огни. Хижина находилась так далеко от дороги, что когда юноша придержал лошадь и вгляделся в темноту, то не сумел узнать танцующих, мелькавших в распахнутых дверях и окнах. Но ему было известно, что это танцы у Гро-Леона, разговоры о которых он слышал от парней всю неделю. Почему бы ему не зайти на минутку на порог и не перекинуться с танцующими парой слов?

Шушут спешился, привязал лошадь к столбу изгороди и направился к дому.

В длинном низком помещении с грубыми, почерневшими от копоти и времени потолочными балками толпились и стар и млад. На высокой каминной полке горела единственная керосиновая лампа, да и то не слишком ярко. В дальнем углу, на помосте из досок, уложенных на две бочки из-под муки, сидел дядюшка Бен, который играл на визгливой скрипке и выкрикивал «фигуры».

– А! Вот и Шушут! – крикнул кто-то.

– Эй! Шушут!

– Как раз вовремя, приятель: мисс Леонтине нужна пара.

– Приглашайте ваших дам! – пробасил дядюшка Бен, и Шушут, изящно заложив одну руку за спину, другую протянул мисс Леонтине, отвесив ей глубокий поклон.

Шушут был повсеместно известен как искусный танцор. В то мгновение, когда он ступил в круг, все присутствующие будто встрепенулись. Дядюшка Бен с удвоенной энергией затянул свое:

– Внимание! Сперва вперед и назад!

Зрители придвинулись ближе к танцующим, чтобы поглазеть на замечательное зрелище в исполнении Шушута – увидеть, как он тянет носок, как выполняет «голубиное крыло», едва касаясь ногами пола.

– Чтобы показывать па, нужен Шушут! – с чувством глубокого удовлетворения провозгласил Гро-Леон, обращаясь ко всей аудитории.

– Вы гляньте, гляньте на него! Говорю вам, старому Бену придется попотеть, если он хочет поспеть за Шушутом!

Похвалы и лесть неслись со всех сторон, пока от славословий, которыми осыпали юношу, голова у него не начала кружиться под стать ногам.

За окнами виднелись темные лица негров, их яркие глаза, жадно рассматривавшие происходящее внутри, сверкали, а громкий хохот смешивался со звуками музыки и разговоров, и без того оглушительными.

Время летело быстро. В хижине было душно, но, кажется, никто не обращал на это внимания. Дядюшка Бен теперь выкрикивал фигуры нараспев:

– Направо и налево по кругу! Поворачиваем!

Шушут с улыбкой повернулся к мисс Фелисии, стоявшей слева от него, и протянул ей руку, как вдруг до его слуха донеслось не что иное, как долгий, душераздирающий гудок локомотива! И прежде, чем этот вой смолк, Шушута уже не было. Мисс Фелисия так и осталась стоять с протянутой рукой, остолбенев от изумления.

Это гудел подъезжавший к станции поезд, а Шушут находился в целой миле от нее, если не больше! Юноша понимал, что опоздал и не сумеет наверстать это расстояние; но гудок был грубым напоминанием о том, что он забыл свои обязанности.

Однако надо сделать все, что в его силах. Шушут бросился на дорогу, к тому месту, где оставил лошадь. Но лошадь исчезла, а вместе с ней и мешок с почтой Соединенных Штатов!

На миг Шушут застыл, оглушенный ужасом. Затем в его голове молнией пронеслось видение, от которого его затошнило: позор, которым он покрыл себя на этом ответственном посту, нищета, вновь ставшая его уделом, и дорогая матушка, вынужденная делить с ним и то и другое.

Юноша в отчаянии повернулся к нескольким неграм, которые последовали за ним, когда он, как безумный, выскочил из дома.

– Кто видел мою лошадь? Скажите, что вы сделали с моей лошадью?

– Кто, по-вашему, умыкнул лошадь? – буркнул Гюстав, угрюмого вида мулат. – Прежде всего вы не имели права оставлять ее на дороге.

– Сдается мне, я только что слыхал на дороге стук копыт, верно, дядюшка Джейк? – отважился подать голос второй.

– Ничего я не слыхал – совсем ничего, только как этот пустобрех Бен дерет глотку будто оглашенный.

– Ребята! – крикнул Шушут вне себя от волнения. – Достаньте мне лошадь, и быстро, кто-нибудь! Мне нужна лошадь! Позарез! Я дам два доллара первому, кто приведет мне лошадь.

Совсем рядом, на участке, примыкавшем к хижине дядюшки Джейка, паслась его маленькая креольская лошадка, пощипывая по краям и под изгородью прохладную, сырую траву.

Негр привел ее к юноше. Ничего не сказав, Шушут одним прыжком очутился на спине животного. Ему не нужны были ни седло, ни уздечка, ведь в округе почти не было лошадей, которых не учили повиноваться простым движениям тела наездника. Вскочив на лошадь, юноша в неистовом порыве подался вперед, наклонившись к самой гриве животного и коснувшись ее щекой. Он выкрикнул «Хей!», и лошадь, словно охваченная внезапным безумием, тотчас сорвалась с места, окутав изумленных чернокожих облаком пыли.

Что за дикая скачка это была! С одной стороны находился берег реки, местами крутой и обрывистый, с другой непрерывно тянулись заборы – то ровные ряды аккуратного штакетника, то коварная колючая проволока, местами – зигзагообразная изгородь. Ночь была темная, лишь звезды испускали слабый свет. Не было слышно ни звука, кроме дробного перестука копыт по твердому проселку, тяжелого дыхания животного и лихорадочного «хей, хей!», которое издавал юноша, когда ему казалось, будто скорость снижается. Время от времени из темноты выскакивала бродячая собака, лаяла и бросалась в бесплодную погоню.

– На дорогу, на дорогу, Негодница! – задохнулся Шушут, потому что лошадь в дикой скачке опасно приблизилась к обрыву над рекой, так что под ее летящими копытами осыпался берег. Лишь отчаянным рывком в сторону животное спасло себя и всадника от падения в воду.

Шушут едва ли понимал, куда он так исступленно стремится. Им просто что-то двигало: то ли страх, то ли надежда, то ли безысходность. Он мчался на станцию, ибо ему, разумеется, казалось, что это первое, что необходимо предпринять. Оставалась слабая надежда, что его собственная лошадь сорвалась с привязи и добровольно убежала туда. Но эту надежду почти уничтожила уверенность в обратном, охватившая его в тот момент, когда он увидел среди собравшихся рядом с домом Гро-Леона негров «вора Гюстава».

– Хей! Хей, Негодница!

Впереди замелькали огни железнодорожной станции, и бешеная скачка Шушута подошла к концу. Подъехав к станции, Шушут с внезапной странной безучастностью придержал лошадь. На его пути появилась низкая изгородь. Еще недавно юноша преодолел бы ее одним махом, ведь для Негодницы это не представляло трудности. А теперь он легким галопом добрался до ее конца, чтобы проехать через находившиеся там ворота. По мере приближения к станции мужество его слабело и сердце падало.

Он спешился и, держа лошадь за гриву, с некоторым трепетом подошел к молодому начальнику станции, который осматривал какой-то груз, сложенный у путей.

– Мистер Хадсон, – запинаясь, пробормотал Шушут, – вы не видали где-нибудь поблизости мою лошадь? И… и мешок с почтой?

– Ваша лошадь в безопасности, в лесу, Шушут. Почтовый мешок уже на пути в Новый Орлеан…

– Слава богу! – выдохнул юноша.

– Но этот ваш бедный чернокожий дурачок, похоже, порешил себя.

– Уош? О, мистер Хадсон! Что… что с Уошем?

– Мальчишка там, внутри, на моем матрасе. Он ранен, и ранен тяжело, вот в чем штука. Видите ли, прибыл скорый десять сорок пять, а он почти не стоит, состав как раз отправлялся, и тут, господи помилуй, на всех парах примчался этот ваш парнишка, точно за ним гнался сам нечистый. Вы же знаете, как раскочегаривается двадцать второй; а этот бесенок скакал чуть не под колесами. Я закричал на него. Мне невдомек было, что он задумал, и разрази меня гром, если он не забросил почтовую сумку аккурат в вагон! Куда там до него Буффало Биллу. Потом Искра шарахнулась, и Уоша отбросило от борта, как резиновый мячик, и он валялся в канаве, пока мы не занесли его внутрь. Я телеграфировал доктору Кэмпбеллу, чтобы он приехал на четырнадцатом и сделал для малого все, что в его силах.

Хадсон рассказывал удрученному юноше об этих событиях, пока они шли к дому.

Внутри, на низком топчане, лежал, тяжело дыша, маленький негритенок. В преддверии смерти его черное лицо осунулось и посерело. После того как его уложили на постель, он желал одного: чтобы никто больше к нему не прикасался. Несколько собравшихся в комнате мужчин и цветных женщин смотрели на него с жалостью, смешанной с любопытством. Когда Уош увидел Шушута, он закрыл глаза, и по его маленькому тельцу пробежала дрожь. Окружающие решили, что он умер. Задыхающийся Шушут опустился рядом с мальчиком на колени и взял его за руку.

– О, Уош, Уош! Зачем ты это сделал? Что тебя побудило, Уош?

– Масса Шушут, – прошептал несчастный так тихо, что никто, кроме его друга, не смог его расслышать, – я шел по большаку мимо дома массы Гро-Леона и увидел, что рядом привязана Искра с почтой. У меня не было ни минуты – клянусь, масса Шушут, ни минуты, – чтобы сбегать за вами. Почему голова так кружится?

– Неважно, Уош; молчи, не надо говорить, – умолял его Шушут.

– Вы не сердитесь, масса Шушут?

В ответ юноша лишь сжал ему руку.

– Не было ни минуты, вот я и вскочил на Искру – я никогда так не мчался. Я поскакал рядом… с поездом… и бросил мешок. Заметил, что попал, а дальше, кроме удара, ничего не помню до той минуты, пока не увидал, как вы скачете сюда по дороге. Может, мадам Арман знает, – пробормотал он еле слышно, – как сделать, чтобы… голова так не кружилась. Мне непременно надо поправиться, потому что кто же… еще… присмотрит за массой Шушутом?

Визит в Авойель

Каждый, кто возвращался из Авойеля, рассказывал о Ментине одно и то же. Cher Maître![157] Как же она изменилась! И детей там больше, чем она может осилить: уже целых четверо. Жюль добр только к самому себе. Они редко посещают церковь и никогда никому не наносят визитов. Живут в нищете, под стать обитателям соснового леса. Дудус частенько слышал эту историю, в последний раз – не далее как сегодня утром.

– Хо-а! – крикнул он своему мулу, стоявшему в середине хлопковой борозды.

Молодой человек с раннего утра ходил за плугом и вдруг решил, что с него хватит. Он сел на мула и уехал в конюшню, а плуг с отполированным лезвием так и остался глубоко вонзенным в красную почву Кейн-ривер. Голова у Дудуса пухла от воспоминаний и внезапных побуждений, которые теснились и крутились в мозгу с тех пор, как он услышал последнюю историю о Ментине.

Дудус хорошо знал, что семь лет назад Ментина вышла бы за него замуж, если бы из Авойеля не явился Жюль Тродон и не пленил ее своими красивыми глазами и сладкими речами. Тогда Дудус покорился судьбе, ведь счастье Ментины было для него превыше собственного. Но теперь она испытывала безысходную, всепоглощающую, невыносимую нужду в маленьких жизненных благах. Так ему говорили люди. И почему-то именно сегодня Дудус не мог спокойно с этим мириться. Он чувствовал, что должен увидеть то, о чем все говорили, собственными глазами. Он обязан постараться помочь ей и ее детям, если это возможно.

В ту ночь Дудус не мог уснуть. Он лежал с открытыми глазами, наблюдая за лунным светом, ползущим по голому полу его комнаты, прислушиваясь к казавшимся теперь непривычными и странными звукам в тростниках, росших по берегам байю. Но к утру Ментина предстала перед ним такой, какой он видел ее в прошлый раз, – в белом подвенечном платье и фате. Она смотрела на него умоляющими глазами и протягивала ему руки, ища защиты – и, как ему почудилось, спасения. Этот сон все решил. На следующий день Дудус отправился в Авойель.

Дом Жюля Тродона находился в одной-двух милях от Марксвилла. Он состоял из трех комнат, расположенных в ряд и выходивших на узкую галерею. В тот летний день, когда Дудус около полудня приблизился к этому жилищу, оно имело убогий и обветшалый вид. При его появлении у ворот собаки, разразившись неистовым лаем, сбежали вниз по ступеням, как будто намереваясь броситься на него. Двое смуглых босоногих маленьких детей, мальчик и девочка, стояли на галерее и тупо таращились на незнакомца.

– Окликните собак, – попросил их Дудус, но они продолжали таращиться.

– На место, Плутон! На место, Ахилл! – раздался пронзительный голос женщины, вышедшей из дома с болезненным ребенком одного-двух лет на руках.

Через мгновение она уже узнала его.

– Mais Дудус, это ты, comment! Скажи мне кто-нибудь про это еще утром!.. Принеси стул, малыш Жюль. Это миста Дудус из Накитоша, где когда-то жила твоя мамочка. Mais ты совсем не изменился! Ты хорошо выглядишь, Дудус!

Дудус медленно, сдержанно пожал Ментине руку и неловко опустился на обитый кожей стул, положив широкополую фетровую шляпу на пол рядом с собой. Ему было очень неуютно в суконном воскресном пиджаке, который он надел.

– У меня есть дело, которое призвало меня в Марксвилл, – начал молодой человек, – и я сказал себе: «Tiens[158], ты не можешь проехать мимо и не повидаться с ними».

– Par exemple! Что скажет Жюль! Mais ты хорошо выглядишь, ты совсем не изменился, Дудус.

– И ты хорошо выглядишь, Ментина. Все та же прежняя Ментина.

Дудус жалел, что у него не хватает таланта врать поувереннее.

Ментина беспокойно заерзала и, нащупав на плече булавку, застегнула ею лиф своего старого платья в том месте, где не хватало пуговицы. Ребенка она усадила себе на колени. Дудус тоскливо гадал, признал бы он Ментину при случайной встрече. Ее милые, веселые карие глаза совсем не изменились, но фигура, которая выглядела такой стройной в подвенечном платье, прискорбно расплылась. Смуглое лицо с пергаментной кожей было ужасающе худым. Вокруг глаз и рта появились морщины, иные настолько глубокие, словно их нанесла старость.

– И как там у вас дела? – спросила Ментина высоким голосом, который от постоянных криков на детей и собак приобрел визгливость.

– Все хорошо. В этом году в деревне довольно мало болеют. Но тебя ждут, все время ждут, Ментина.

– Перестань, Дудус, это невозможно, с этаким-то жалким, истощенным клочком земли, который достался Жюлю. Он говорит: еще один такой год – и он его продаст.

Дети стояли, прижавшись к матери с обеих сторон, их испытующие взгляды были прикованы к Дудусу. Он безуспешно пытался подружиться с ними. Потом с поля домой вернулся Жюль на муле, на котором пахал, и привязал его за воротами.

– Тут Дудус из Накитоша, Жюль, – окликнула мужа Ментина, – он зашел повидаться с нами en passant[159].

Жюль поднялся на галерею, и мужчины пожали друг другу руки: Дудус – вяло, как и Ментине, Жюль – с некоторым бахвальством и показной сердечностью.

– Ну, ты счастливчик, – воскликнул он с самодовольным видом, – если можешь вот так, encore[160], разъезжать по округе! Ты бы не мог этого делать, если бы тебе нужно было кормить полдюжины ртов, allez[161].

– Non, j’te garantis![162] – с громким смехом согласилась Ментина.

Дудус опять поморщился, как и мгновение назад после бессердечного намека Жюля. Муж Ментины за эти семь лет, безусловно, ничуть не изменился, разве что раздался, стал сильнее, красивее. Но Дудус не сказал ему этого.

После полдника, состоявшего из отварной солонины, кукурузного хлеба и патоки, Дудусу ничего не оставалось, как вслед за Жюлем уйти.

У ворот родители застигли маленького сына в опасной близости от копыт мула. Мальчугана хорошенько разбранили и отчитали.

– Думаю, ему нравятся лошади, – заметил Дудус. – Он похож на тебя, Ментина. У меня дома есть маленькая лошадка, – обратился он к ребенку, – которая мне не нужна. Я пришлю ее тебе. Это отличный, выносливый мустанг. Ты просто будешь пускать его пастись на травке и иногда давать ему немного кукурузы. К тому же он покладистый, да. Вы с мамой по воскресеньям сможете ездить на нем в церковь. Hein! Хочешь?

– Что скажешь, Жюль? – спросил отец.

– Что скажешь? – эхом отозвалась Ментина, которая стояла в воротах, качая на руках ребенка. – ‘Tit sauvage, va![163]

Дудус пожал всем руки, даже малышу, и они с Жюлем, оседлавшим мула, направились в противоположные стороны. Молодой человек пребывал в изумлении. Из-за слез, которые он изо всех сил сдерживал в течение последнего часа и которые теперь ослепляли его, он споткнулся о кочку.

Давным-давно, когда Ментина была молода и привлекательна, Дудус любил ее и обнаружил, что любит до сих пор. В день ее свадьбы он постарался выбросить из головы все тяжкие мысли о ней и полагал, что ему это удалось. Но ныне бедняга любил ее как никогда. Любил потому, что она лишилась своей красоты. Потому, что нежный цветок ее юности грубо растоптали. Потому, что она в некотором роде пала. Он любил ее потому, что она была Ментиной, любил отчаянно, как мать любит больного ребенка. Ему хотелось оттолкнуть этого мужчину в сторону, забрать Ментину и ее детей и заботиться о них до конца жизни.

Через одну-две минуты Дудус оглянулся на Ментину, стоявшую у ворот с ребенком на руках. Но та уже отвернулась от него. Она смотрела вслед своему мужу, который направлялся в поле.

Волшебник из Геттисберга

Это случилось совсем недавно, на днях. Был апрельский вечер, и тени уже начали удлиняться.

Бертран Дельманде, красивый смышленый паренек лет четырнадцати, а может, пятнадцати, сидел верхом на маленькой креольской лошадке, на каких обычно ездят мальчишки в Луизиане, когда под боком нет ничего получше. Перед тем он охотился и вез ружье перед собой.

Обидно констатировать, что Бертран был не так подавлен, как следовало бы вследствие событий, происшедших незадолго до того. На минувшей неделе его отозвали из колледжа Гран-Кото домой, на плантацию Бон-Акёй. Мальчик застал отца и бабушку в унынии из-за финансовых трудностей, ожидавших некой юридической развязки, которая могла привести к его окончательному отчислению из школы. Сегодня, сразу после раннего обеда, взрослые вдвоем уехали по этому самому делу в город и должны были отсутствовать до позднего вечера. А Бертран оседлал Пикаюна и отправился на долгую прогулку, которой жаждало его сердце. Теперь он возвращался и уже приблизился к началу огромной, густой шиповниковой изгороди, обозначавшей границу Бон-Акёй, на которой мерцало множество белых роз.

Вдруг на повороте лошадь исступленно шарахнулась от чего-то находившегося прямо под изгородью. Сперва Бертрану почудилось, что это куча тряпья. Но это оказался бродяга, сидевший на широком плоском камне.

Бертран не питал слезливого почтения к бродягам как к классу, только сегодня утром он вытурил с плантации одного такого типа, который бесчинствовал под кухонным окном. Но этот босяк был стар и немощен. У него была длинная, белая, как свежеочищенный хлопок, борода, и когда Бертран наткнулся на него, тот был занят тем, что зажимал рану на голой пятке пучком травы.

– Что случилось, старик? – участливо осведомился паренек.

Бродяга поднял на него растерянный взгляд, но не ответил.

«Что ж, – подумал Бертран, – раз уж решено, что когда-нибудь я сделаюсь врачом, пора бы начинать практиковать».

Он спешился и осмотрел поврежденную ступню. На ней обнаружилась жуткая рана. По большей части Бертран действовал под влиянием порывов. К счастью, порывы его не были дурными. Итак, он как можно проворнее и быстрее усадил старика верхом на Пикаюна, а сам взял лошадь под уздцы и повел по узкой дороге. С одной ее стороны высилась высокая и плотная стена темно-зеленой живой изгороди. С другой простиралось широкое поле, где между ровными бороздами хлопка и молодой кукурузы то тут, то там посверкивали блестящие мотыги, которыми орудовали негры.

– Это штат Луизиана, – дрожащим голосом выговорил бродяга.

– Верно, Луизиана, – ободряюще подтвердил Бертран.

– Да, я знаю. Со времен Геттисберга[164] я исходил их все. Порой бывало слишком жарко, порой слишком холодно… а с этой пулей в голове… Вы не помните? Нет, Геттисберга вы не помните.

– Да уж, не слишком отчетливо, – засмеялся Бертран.

– Это госпиталь? Это ведь не фабрика, да? – спросил бродяга.

– Место, куда мы направляемся? Нет, это плантация Дельманде – Бон-Акёй. Мы уже пришли. Погодите-ка, я открою ворота.

И эта необычная компания вошла во двор с задней стороны усадьбы, недалеко от дома. Толстая чернокожая женщина, сидевшая прямо у порога хижины и разбиравшая кучку ржавого мха, увидев их, крикнула:

– Кого это ты притащил во двор, парень?! Кто там у тебя на лошади?

Ответа она не получила: Бертран не обратил внимания на ее вопрос.

– Большой вроде парень, в школу ходит! Где твое разумение? – продолжала она, всем видом демонстрируя негодование, после чего пробормотала себе под нос: – Мадам Бертран и масса Сент-Анж этого не вынесут, уж я-то знаю, не вынесут. Ишь! Если он отведет его на галерею, то усадит в качалку своего папаши!

Именно так мальчик и поступил: устроил бродягу в уютном уголке веранды, а сам отправился на поиски бинтов, чтобы перевязать его рану.

Слуги выказали крайнее неодобрение. Горничная последовала за Бертраном в комнату его бабушки, где он проводил свои изыскания.

– Зачем ты рвешь на куски бабушкину одежду, парень? – заохала она своим высоким сопрано.

– Мне нужны бинты.

– Так почему не попросишь бинты у меня и не оставишь бабушкины вещи в покое? Послушай-ка меня, ты должен избавиться от этого бродяги, который сидит там, рядом со столовой. Когда пропадет серебро, обвинят не тебя, а меня.

– Серебро? Чепуха, Синди. Этот человек ранен. И разве ты не видишь, что он не в своем уме?

– Не больше, чем я. Не хотела бы я доверить ключ от кладовой тому, кто не в своем уме, – заключила она, презрительно пожав плечами.

Однако протеже Бертрана в своих лохмотьях оказался столь неприступным, что мальчик решил оставить его в покое до возвращения отца, после чего попросить разрешения отвести несчастного в баню, а затем переодеть его в чистую, свежую одежду.

Итак, когда Сент-Анж Дельманде и его мать вернулись из города, в углу веранды с невозмутимым довольством расположился старый бродяга.

Сент-Анж был смуглым худощавым мужчиной средних лет с чувствительным лицом и обильной проседью в густых черных волосах, его мать – тучной женщиной, весьма энергичной для своих шестидесяти пяти лет.

Оба явно пребывали в удрученном настроении. Они привезли с собой маленькую девочку, дитя единственной дочери мадам Дельманде, которая была замужем и жила в городе – вероятно, ради того, чтобы это милое создание немного подбодрило их.

Мадам Дельманде и ее сын были поражены, обнаружив в своих владениях столь малоприятного незваного гостя. Однако Бертран несколькими пылкими словами успокоил их и отчасти примирил с присутствием этого человека. Войдя, они прошли мимо него с совершенно безразличным, однако не враждебным видом. На любой большой плантации всегда есть укромный уголок, где на одну-две ночи могут дать приют даже такому отщепенцу, как этот бродяга.

Когда Бертран той ночью отправился в постель, он долго лежал без сна при неярком свете звезд, думая об этом человеке и о том, что услыхал из его уст. Мальчик столько слышал об ужасах Геттисберга, что воспринимал их как нечто пережитое им самим. На поле битвы человек этот получил новое, трагическое рождение. Ибо все его предыдущее существование было сведено на нет. Там, в черной пропасти войны, он родился второй раз и ныне не имел ни друзей, ни родни. Не имел даже имени, которое мог бы назвать своим. Потом он отправился странствовать. Больше половины времени проводил в госпиталях. Трудился, когда мог, голодал, когда приходилось.

Довольно странно, что, обращаясь к Бертрану, бродяга именовал его Сент-Анжем – и не единожды, а каждый раз, когда заговаривал с ним. Это удивляло мальчика. Может, он слышал, как мадам Дельманде называла этим именем своего сына, и просто перепутал?

Так безымянный скиталец добрел до плантации Бон-Акёй, где ему наконец протянули милосердную руку.

Когда на следующее утро семья собралась за завтраком, бродяга уже устроился в кресле в углу, который по милости Бертрана сделался его пристанищем.

Если бы он обернулся, то увидел бы цветник с посыпанными гравием дорожками и нарядными партерами, где этим апрельским утром царило буйство красок и ароматов, но ему больше нравилось глазеть на задний двор, где все было в движении: сновали с орудиями труда мужчины и женщины, носилась взад и вперед, поднимая густую пыль, орава убого одетых маленьких негритят.

Мадам Дельманде могла лишь мельком видеть бродягу через высокое французское окно, возле которого он сидел. Месье Дельманде любезно поговорил с этим человеком. Но и он, и его мать были всецело поглощены своей бедой и беспрестанно обсуждали ее, Бертран же сновал туда-сюда, заботясь о нуждах старика. Мальчик знал, что прислуга будет неохотно выполнять эту обязанность, и решил сам стать виночерпием для бедолаги, за присутствие которого в доме он один нес ответственность.

Однажды, когда Бертран вышел к старику со второй чашкой дымящегося ароматного кофе, тот, кивнув через плечо на столовую, прошептал:

– Про что они там толкуют?

– О, про денежные затруднения, из-за которых нам какое-то время придется экономить, – ответил мальчик. – Что больше всего беспокоит отца и mé-mère[165], так это то, что теперь мне придется бросить колледж.

– Нет, нет! Сент-Анж должен ходить в школу. Война уже кончилась, кончилась! Сент-Анж и Флорентина должны ходить в школу.

– Но если нет денег… – настаивал мальчик с улыбкой человека, потакающего фантазиям ребенка.

– Деньги! Деньги! – пробормотал бродяга. – Война уже кончилась… Деньги, деньги! – Его сонный взгляд скользнул к кущам плодового сада, находившегося за двором, и остановился на них.

Внезапно старик отодвинул стоявший перед ним легкий столик и, схватив Бертрана за руку, встал.

– Сент-Анж, ты должен ходить в школу, – прошептал он. – Война уже кончилась. – Несчастный украдкой оглянулся по сторонам. – Пойдем. Смотри, как бы тебя не подслушали. Как бы негры не подсмотрели. Возьми лопату – ту, маленькую, которой Бак Уильямс выкопал свой пруд. – С этими словами он потащил мальчика за собой вниз по ступеням и размашистой, прихрамывающей походкой уверенно пересек двор.

Под навесом, где можно было найти подобные орудия, Бертран, повинуясь прихоти бродяги, выбрал лопату, и они вдвоем отправились в сад.

Трава здесь была густая, клочковатая и влажная от утренней росы. Персиковые деревья, груши, яблони и сливы были посажены длинными рядами, образовав уютные аллеи. У самого забора тянулась гранатовая шпалера с кирпично-красными восковыми цветами. Поодаль, в центре сада, высился гигантский пекан, который был в два раза толще всех остальных деревьев и, казалось, царил здесь, точно король минувших времен.

Рядом с пеканом Бертран и его проводник остановились. С тех пор как бродяга на веранде схватил своего юного товарища за руку, он не сделал ни единого нерешительного движения. Теперь он подошел к пекану, прислонился спиной к глубокому дуплу и, глядя прямо перед собой, отмерил десять шагов. Потом, резко свернув направо, сделал еще пять шагов. После чего, указав пальцем вниз и взглянув на Бертрана, скомандовал:

– Копай тут. Я сделал бы это сам, кабы не моя раненая нога. Ведь с геттисбергских времен я перелопатил немало земли. Копай, Сент-Анж, копай! Война кончилась, ты должен ходить в школу.

Найдется ли на свете пятнадцатилетний мальчик, который не взялся бы за лопату, даже понимая, что выполняет нелепые указания безумца? Бертран со всем пылом, присущим его возрасту и натуре, пустился в это увлекательное приключение: он копал и копал, разбрасывая по сторонам огромные комья жирной, ароматной земли.

Бродяга, сгорбившись и обхватив свои костлявые колени похожими на когти пальцами, стоял рядом и жадно наблюдал за ритмичными движениями мальчика, ни на миг не отводя пристального взгляда.

– Так-то! – время от времени бормотал он. – Копай, копай! Война кончилась. Ты должен ходить в школу, Сент-Анж.

Глубоко в земле, так глубоко, что туда нельзя было добраться, просто вскопав почву лопатой или вспахав ее плугом, обнаружилась шкатулка. Очевидно, жестяная, размером немногим более коробки для сигар, перевязанная бечевкой, ныне сгнившей и местами изъеденной.

Увидев шкатулку, бродяга не выказал ни малейшего удивления; он просто опустился на колени и вынул ее из тайника, в котором она так долго покоилась.

Бертран выпустил лопату из рук и благоговейно затрепетал перед тем, что предстало его взору. Кто был этот волшебник, что явился к нему в обличье бродяги, отмерил каббалистическими шагами землю его отца и, словно магическими жезлом, ткнул пальцем в то место, где была спрятана шкатулка – а в ней, возможно, сокровища? Это напоминало страницу из книги сказок.

И когда Бертран шел за этим седовласым старцем, который опять уверенно шагал впереди, в его сердце вновь закрались какие-то ребяческие суеверия. Подобное чувство он нередко испытывал в детстве, сидя в хижине какого-нибудь негра при таинственном свете очага и слушая рассказы о ведьмах, являвшихся по ночам, чтобы творить страшные заклинания.

Мадам Дельманде никогда не бросала привычку собственноручно мыть свое серебро и изящный фарфор. Когда завтрак кончился, она села, поставив перед собой ведерко с теплой мыльной водой, принесенное Синди, и положив рядом кипу мягких льняных салфеток. Ее маленькая внучка стояла рядом с ней, играя, как принято у детей, блестящими ложками и вилками и раскладывая их рядами на полированном столе красного дерева. Сент-Анж стоял у окна и, угрюмо нахмурившись, что-то писал в блокноте.

Каждый из них продолжал заниматься своим делом, когда в столовую ввалился старый бродяга, а за ним по пятам следовал юный Бертран. Старик подошел, встал у края стола напротив того места, где сидела мадам Дельманде, и выпустил шкатулку из рук.

При падении она раскрылась, и из нее, звеня, кувыркаясь, скользя, рекой устремилось золото, чем-то напоминавшее масло; монеты катились по столу, падали на пол, но бо́льшая их часть образовала кучку перед бродягой.

– Вот деньги! – выкрикнул он, погружая старческую руку в самую середину кучки. – Кто сказал, что Сент-Анж не должен ходить в школу? Война кончилась – вот деньги! Сент-Анж, мальчик мой, – повернувшись к Бертрану, с торопливой повелительностью заговорил старик, – скажи Баку Уильямсу, чтобы запряг в коляску Черную Бесс и привез сюда судью Паркерсона.

Того самого судью Паркерсона, что скончался двадцать с лишним лет назад!

– Скажи ему, что… что… – та рука, что не была погружена в золото, потянулась к морщинистому лбу, – что… он нужен Бертрану Дельманде!

Мадам Дельманде при виде этого человека с его шкатулкой и золотом издала пронзительный вскрик вроде тех, какие обычно следуют за ударом ножа. Теперь она лежала на руках у сына, хрипло дыша.

– Твой отец, Сент-Анж… Он воскрес из мертвых!

– Успокойся, мама! – умолял ее мужчина. – У тебя имеется столь верное доказательство его гибели в той ужасной битве, что, возможно, это не он.

– Я узнала его! Я узнала твоего отца, сын мой!

И, высвободившись из его объятий, она, точно раненая змея, поволоклась к тому месту, где стоял старик.

Рука его была до сих пор погружена в золото, на лице по-прежнему алел румянец, который вспыхнул, когда он выкрикнул имя Бертрана Дельманде.

– Муж мой, – выдохнула мадам Дельманде, – ты узнаешь меня… свою жену?

Маленькая девочка весело играла с желтой монеткой.

Бертран стоял почти не дыша, похожий на высеченного из мрамора юного Актеона.

Бродяга долго вглядывался в молящее лицо женщины, после чего отвесил учтивый поклон.

– Мадам, – произнес он, – старый солдат, раненный в битве при Геттисберге, просит любезно оказать ему и двум его маленьким деткам гостеприимство.

Мадам Пелажи

I

Когда началась война, на Кот-Жуайез стоял представительный особняк красного кирпича, обликом своим напоминавший Пантеон. Его окружала роща величавых вечнозеленых дубов.

Тридцать лет спустя от него остались лишь толстые стены, густо опутанные лианами, сквозь которые кое-где виднелся тусклый красный кирпич. Огромные круглые колонны уцелели, до некоторой степени сохранилось и каменное мощение передней и галереи. На всем протяжении Кот-Жуайез не было другого столь великолепного дома. Все знали об этом, как и о том, что в далеком 1840 году его возведение обошлось Филиппу Вальме в шестьдесят тысяч долларов. Никому не грозила опасность забыть этот факт, пока была жива его дочь Пелажи. Эту царственную седовласую особу пятидесяти лет называли «мадам Пелажи», хотя она была незамужней, как и ее сестра Полина, сущее дитя в глазах мадам Пелажи, – дитя тридцати пяти лет от роду. Сестры обитали вдвоем в трехкомнатном домике, почти под сенью руин особняка. Они жили мечтой, мечтой мадам Пелажи восстановить когда-нибудь старый дом.

Грустно рассказывать о том, как они положили на достижение этой цели свое существование. Как тридцать лет копили доллары и сберегали пятицентовики, а все же не собрали и половины! Но мадам Пелажи была уверена, что у нее впереди еще двадцать лет жизни, а у сестры, по ее расчетам, гораздо больше. А чего только не может случиться за двадцать… за сорок лет?

Частенько в погожие дни сестры вдвоем пили черный кофе, устроившись на вымощенной каменными плитами галерее, кровлей которой служило синее небо Луизианы. Они любили сиживать там в тишине, довольствуясь лишь обществом друг друга и блестящих любопытных ящериц, болтая о старых временах и помышляя о новых, а легкий ветерок шевелил потрепанные лианы на вершинах колонн, где гнездились совы.

– Мы не можем надеяться, что все останется, как было раньше, Полина, – говорила мадам Пелажи. – Вероятно, мраморные колонны в салоне придется заменить деревянными и обойтись без хрустальных канделябров. Ты готова к этому, Полина?

– О да, Sesœur[166], я буду готова.

Бедная маленькая мамзель Полина всегда отвечала «Да, Sesœur», «Нет, Sesœur» или «Как пожелаешь, Sesœur». Ибо что она помнила о той прежней жизни и о былом великолепии?

В ее памяти остались лишь мимолетные проблески, полуосознанные видения юного, небогатого событиями существования, а затем – оглушительный крах. То есть приближение войны, восстание рабов, безумие и суматоха, завершившаяся пожаром, из которого ее благополучно вынесли сильные руки Пелажи и перенесли в бревенчатую хижину, которая по-прежнему служила им домом.

Их брат Леандр помнил больше, чем Полина, и меньше, чем Пелажи. Он предоставил управление большой плантацией со всеми ее воспоминаниями и традициями старшей сестре и уехал жить в города. Это было много лет назад. Теперь дела Леандра часто призывали его в дальние поездки, и его оставшуюся без матери дочь было решено отправить к тетушкам на Кот-Жуайез.

Сестры говорили об этом, прихлебывая кофе на разрушенной галерее. Мамзель Полина была ужасно взволнована, об этом свидетельствовал румянец, пылавший на ее бледном, нервном лице, она беспрестанно сжимала и разжимала свои тонкие пальцы.

– Но что мы будем делать с Малюткой, Sesœur? Где мы ее положим? Как нам ее развлекать? Ах, Seigneur[167]!

– Она будет спать на койке в соседней с нашей спальне, – ответила мадам Пелажи, – и жить той же жизнью, что и мы. Девочка знает, как мы живем и для чего, ее отец рассказал ей об этом. Она знает, что у нас есть деньги и мы могли бы растранжирить их, если бы захотели. Не тревожься, Полина, будем надеяться, что Малютка – настоящая Вальме.

Затем мадам Пелажи с величавой неторопливостью поднялась и отправилась седлать свою лошадь, ведь ей еще предстояло совершить последний за день объезд полей, а мамзель Полина стала медленно пробираться по густой траве к дому.

Приезд Малютки, которая привезла с собой напряженную атмосферу малознакомого внешнего мира, стал потрясением для обеих сестер, наполнив их сонную жизнь. Девушка была почти столь же высока, как ее тетушка Пелажи, в ее темных глазах отражалась радость, как в тихом пруду отражается свет звезд, ее округлые щеки имели оттенок ярко-розовой лагерстремии. Мамзель Полина поцеловала ее и затрепетала. Мадам Пелажи посмотрела ей в глаза испытующим взглядом, который, казалось, искал в живом настоящем сходство с прошлым.

И сестры освободили меж собой место для этой юной жизни.

II

Малютка решила попытаться приспособиться к тому странному ограниченному существованию, которое, как ей было известно, ожидало ее на Кот-Жуайез. Поначалу все шло довольно гладко. Иногда девушка сопровождала мадам Пелажи в поля, чтобы смотреть, как раскрывается созревший белый хлопок, или считать початки кукурузы на крепких стеблях. Но чаще проводила время с тетушкой Полиной, помогая ей по хозяйству, рассказывая о своем недолгом прошлом или прогуливаясь с нею рука об руку под свисающим с гигантских дубов мхом.

В то лето походка мамзель Полины стала намного бодрее, и глаза ее порой ярко сияли, как у птички, но если Малютки не было рядом, в них светилось лишь тревожное ожидание. Девушка, казалось, отвечала ей взаимной привязанностью и ласково звала ее Tan’-tante[168]. Однако шло время, и Малютка сделалась очень тихой – не вялой, но задумчивой и медлительной в движениях. Затем щеки у нее начали бледнеть, пока не приобрели оттенок бледных соцветий белой лагерстремии, росшей среди руин. Однажды, сидя в их тени, между тетушками, и держа каждую за руку, она промолвила:

– Тетушка Пелажи, я должна вам кое-что сказать, вам и Tan’-tante. – Малютка говорила тихо, но отчетливо и твердо. – Я люблю вас обеих; пожалуйста, помните, что я люблю вас обеих. Но я должна уехать от вас. Я больше не могу жить здесь, на Кот-Жуайез.

По хрупкому телу мамзель Полины пробежала судорога. Малютка почувствовала, как передернулись тонкие пальцы тетушки, переплетенные с ее пальцами. Мадам Пелажи не шелохнулась. Ни один человеческий взор не сумел бы проникнуть в глубины ее души и увидеть испытанное ею удовлетворение. Она осведомилась:

– О чем это ты, Малютка? Твой отец прислал тебя к нам, и я уверена, он желал, чтобы ты осталась.

– Отец любит меня, тетушка Пелажи, и перестанет желать этого, когда узнает. О! – продолжала она, совершая беспокойное движение. – Здесь на меня словно навалилась какая-то тяжесть. Я должна жить другой жизнью, той, которой жила раньше. Я хочу знать, какие вещи происходят в мире изо дня в день, слышать, как их обсуждают. Мне нужна моя музыка, мои книги, мои друзья. Если бы я не знала никакой другой жизни, кроме этой, столь отрешенной, наверное, все было бы по-другому. Если бы я должна была жить такой жизнью, мне следовало бы мужественно переносить невзгоды. Но я не должна; и вам известно, тетушка Пелажи, что вы тоже не обязаны. Мне кажется, – добавила она шепотом, – что я совершаю грех по отношению к самой себе. Ах, Tan’-tante!.. Что случилось с Tan’-tante?

С ней ничего не случилось, всего лишь небольшая слабость, которая скоро пройдет. Полина умоляла не обращать на нее внимания, но ей принесли воды и стали обмахивать пальмовым листом. Однако в ту ночь в тиши спальни мамзель Полина рыдала и не желала, чтобы ее утешали.

Мадам Пелажи обняла ее.

– Полина, моя маленькая сестрица Полина, – умоляла она, – я никогда раньше не видела тебя такой. Ты больше не любишь меня? Разве мы не были счастливы вдвоем, ты и я?

– О да, Sesœur.

– Это потому, что Малютка уезжает?

– Да, Sesœur.

– Значит, она тебе дороже меня! – со жгучей обидой проговорила мадам Пелажи. – Меня – той, кто в день твоего рождения держал тебя на руках и согревал, меня, твоей матери, отца, сестры, которая одна лелеяла тебя! Полина, не говори мне этого.

Мамзель Полина попыталась сказать сквозь рыдания:

– Я не могу объяснить тебе этого, сестра. Я и сама не понимаю. Я люблю и всегда любила тебя, почти так же, как Господа. Но если Малютка уедет, я умру. Я не могу понять… Помоги мне, Sesœur! Она кажется… кажется мне чем-то вроде спасителя, который явился, взял меня за руку и повел куда-то – туда, куда я хочу попасть.

Мадам Пелажи в пеньюаре и шлепанцах сидела у кровати. И держала лежащую в ней сестру за руку, гладя ее мягкие каштановые волосы. Она не произнесла ни слова, и тишину нарушали лишь неумолчные рыдания мамзель Полины. Только один раз мадам Пелажи встала, чтобы выпить апельсиновой воды, которую дала и сестре, точно нервному, раскапризничавшемуся ребенку. Прошел почти час, прежде чем мадам Пелажи заговорила снова. Она сказала:

– Полина, ты должна немедленно прекратить рыдать и лечь спать. Иначе заболеешь. Малютка никуда не денется. Ты меня слышишь? Понимаешь? Она останется, обещаю тебе.

Мамзель Полина не могла ясно уразуметь это, но она безоговорочно верила слову сестры и, успокоенная обещанием и прикосновением сильной, нежной руки мадам Пелажи, заснула.

III

Увидев, что сестра спит, мадам Пелажи бесшумно поднялась и вышла на узкую, низкую галерею. Она не стала задерживаться там, но торопливым, взволнованным шагом преодолела расстояние, отделявшее их домик от развалин.

Ночь не была темной, ибо ясное небо освещала великолепная луна. Но ни свет, ни тьма не имели для мадам Пелажи никакого значения. Женщина не впервые тайком пробиралась в руины ночью, когда вся плантация спала, но никогда прежде не бывала там с почти разбитым сердцем. Она явилась туда, чтобы в последний раз предаться своим мечтам, полюбоваться видениями, которые до сей поры целиком наполняли ее дни и ночи, и попрощаться с ними.

У самого входа мадам Пелажи ожидало первое из видений: крепкий седовласый старик, упрекавший ее за то, что она так поздно вернулась домой. Дома гости, которых нужно развлекать. Неужто ей это не известно? Гости из города и с близлежащих плантаций. Да, она знает, что уже поздно. Они с Феликсом гуляли и не заметили, как быстро пролетело время. Феликс там, он все объяснит. Он рядом, но ей не хочется слышать, что́ он скажет ее отцу.

Мадам Пелажи опустилась на скамью, куда они с сестрой так часто приходили посидеть. Обернувшись, она заглянула в зияющий провал ближайшего окна. Интерьер руин ярко освещен. Но не лунным светом, ибо он тускл по сравнению с блеском хрустальных канделябров, которые один за другим зажгли бесшумные и почтительные негры. Как ярко сверкают свечи, отражающиеся в полированных мраморных колоннах!

В зале несколько гостей. Вот старый месье Люсьен Сантьен прислонился к одной из колонн и смеется над чем-то, слушая месье Лафирма, так что его жирные плечи сотрясаются от хохота. С ним явился его сын Жюль, – Жюль, который хочет жениться на ней. Пелажи смеется. Она гадает, поговорил ли уже Феликс с ее отцом. Юный Жером Лафирм играет на диване в шашки с Леандром. Маленькая Полина донимает их, мешая играть. Леандр бранит ее. Она начинает плакать, и старая негритянка Клементина, ее няня, которая находится тут же, неподалеку, ковыляет через комнату, чтобы взять и унести девочку. До чего же чувствительная малышка! Однако Полина уже вовсю носится и теперь куда самостоятельнее, чем год-другой назад, когда она падала на каменный пол передней и набивала на лбу огромные шишки. Пелажи огорчалась и сердилась; она приказала принести ковры и шкуры бизонов и толстым слоем застелить плиты, пока малышка не научится уверенно ходить. «Il ne faut pas faire mal à Pauline»[169].

Пелажи произносит это вслух: faire mal à Pauline[170].

Но ее взгляд скользит за пределы салона, в просторный обеденный зал, где теперь растет белая лагерстремия. Ха! Как низко пролетела летучая мышь. Это поразило мадам Пелажи в самое сердце. Она ее не заметила. Она там, в обеденном зале, где ее отец сидит с дружеской компанией за бокалом вина. Как обычно, говорят они о политике.

До чего скучно! Пелажи не раз слышала от них слово «la guerre»[171]. La guerre. Ба! У них с Феликсом найдутся более приятные темы для разговора под дубами или в тени олеандров.

Но они оказались правы! Звук пушечного выстрела в Самтере прокатился по южным штатам, и эхо его было слышно на всем протяжении Кот-Жуайез.

И все же Пелажи в это не верит. Не верит до тех пор, пока Ла-Риканез не встает перед ней, уперев в бока обнаженные черные руки и разражаясь потоком отборной ругани и дерзких оскорблений. Пелажи хочется убить ее.

Но и тогда она не верит. Не верит до тех пор, пока Феликс не приходит к ней в покои над обеденным залом (туда, откуда свисает эта лиана), чтобы попрощаться. Боль, которую причинили ей большие медные пуговицы его новой серой формы, впечатавшиеся в нежную кожу на ее груди, так никогда и не прошла. Пелажи сидит на диване, он рядом с нею, и оба онемели от боли. Эту комнату не станут переделывать. Даже диван будет стоять на том же самом месте, ведь все эти тридцать лет мадам Пелажи рассчитывала, что будет лежать на нем в день, когда придет ее черед умирать.

Однако нет времени плакать, когда враг у дверей. Двери не стали преградой. Сейчас эти люди, грохоча сапогами, расхаживают по залам, пьют вина, бьют хрусталь и бокалы, кромсают портреты. Один из них встает перед Пелажи и велит ей убираться из дома. Она дает ему пощечину. Алое, как кровь, пятно расцветает на его побелевшей щеке!

Теперь слышится вой пламени, и языки огня уже подбираются к ее неподвижной фигуре. Пелажи хочет показать им, как умирают на глазах у захватчиков дочери Луизианы. Но маленькая Полина в ужасе льнет к коленям сестры. Маленькую Полину необходимо спасти. «Il ne faut pas faire mal à Pauline».

И мадам Пелажи вновь произносит это вслух: faire mal à Pauline.

Ночь была почти на исходе; мадам Пелажи соскользнула со скамьи, на которой сидела, и несколько часов неподвижно лежала ничком на каменных плитах. Когда она заставила себя подняться на ноги, то шла как во сне. Обойдя одну за другой огромные, величественные колонны, она распростерла руки и прижалась щекой и губами к бесчувственному кирпичу.

– Adieu, adieu![172] – прошептала мадам Пелажи.

Луна уже не светила и не могла направить ее стопы по знакомой дорожке к дому. Самый яркий свет на небе испускала Венера, низко висевшая на востоке. Летучие мыши перестали биться крыльями о руины. Уснул даже пересмешник, много часов щебетавший на старом тутовом дереве. Перед рассветом землю окутала непроглядная тьма. По сырой, цепляющейся за ноги траве, раздвигая руками тяжелый мох, хлеставший ее по лицу, мадам Пелажи спешила домой, к Полине. Она ни разу не оглянулась на руины, черная громада которых среди окружающей мглы напоминала гигантское чудовище.

IV

Чуть больше года спустя преображение, которое претерпело старое имение Вальме, стало предметом разговоров и удивления всего Кот-Жуайез. Напрасно взгляд искал руины; их больше не было, как не было и бревенчатого домика. Но на открытом месте, освещенное солнцем и овеваемое ветерком, стояло изящное сооружение из дерева, которое поставляли леса штата. Оно покоилось на прочном кирпичном фундаменте.

В углу уютной галереи сидел Леандр, куря послеобеденную сигару и болтая с заглянувшими к нему соседями. Ныне это было его pied à terre[173], дом, где обитали его сестры и дочь. Из-под деревьев и из дома, где играла на фортепиано Малютка, доносился смех молодежи. Девушка с воодушевлением юной артистки извлекала из клавиатуры звуки, которые казались восхищенной мамзель Полине, стоявшей рядом, невероятно прекрасными. Возрождение Вальме отразилось и на мамзель Полине. Щеки ее округлились и стали почти такими же румяными, как у Малютки. Она сбросила с себя несколько лет.

Мадам Пелажи беседовала с братом и его друзьями. Затем повернулась и ушла, ненадолго задержавшись, чтобы послушать игру Малютки. Но остановилась лишь на минуту. Женщина завернула за угол веранды и оказалась одна. Она стояла там, гордо выпрямившись, держась за перила и спокойно глядя вдаль, на поля.

Мадам Пелажи была в черном, с перекрещенным на груди белым платком, который она всегда носила. Ее густые блестящие волосы возвышались надо лбом подобно серебряной диадеме. В глубоких темных глазах тлели огоньки, которым уже не суждено было разгореться. Мадам очень постарела. Казалось, с той ночи, когда она попрощалась со своими видениями, прошли не месяцы, а годы.

Бедная мадам Пелажи! Все могло быть иначе! Под напором юного, жизнерадостного существа она была вынуждена выйти на свет, но душа ее так и осталась в тени руин.

На акадианском балу

Бобино, этот большой смуглый добродушный Бобино, не собирался идти на бал, хотя и знал, что там будет Каликста. Ибо что приносили эти балы, кроме душевной боли и тошнотворного отвращения к работе на всю неделю, пока опять не наступал субботний вечер и мучения не начинались заново? Почему вместо этой маленькой испанской чертовки он не полюбил Озейну, которая готова пойти за него хоть завтра, Фрони или любую другую из дюжины им подобных? Стройная нога Каликсты, в отличие от ноги ее матери, никогда не топтала кубинскую землю, и все же в венах ее текла испанская кровь. По этой причине жители прерий прощали ей многое из того, чего не потерпели бы в собственных дочерях и сестрах.

Ее глаза (Бобино вспоминал ее глаза и ощущал слабость)… Самые голубые, самые сонные, самые дразнящие глаза, какие когда-либо смотрели на мужчину. Он вспоминал ее льняные волосы с тугими, как у мулатки, завитками, широкий улыбающийся рот и нос со вздернутым кончиком, дородную фигуру, голос, напоминавший звучное певческое контральто, с интонациями, верно нашептанными ей самим Сатаной, ибо в акадианской прерии больше некому было научить ее этим трюкам. Бобино вспоминал все это, прокладывая борозды на своем тростниковом поле.

Год назад о ней даже поползли скандальные слухи, когда она приехала в Ассампшен, – но зачем об этом говорить? Все уже забыли. «C’est Espagnol, ça»[174], – говорило большинство людей, снисходительно пожимая плечами. «Bon chien tient de race»[175], – попыхивая трубками, бормотали старики, взволнованные воспоминаниями. Дело ничем не закончилось, только Фрони припомнила это Каликсте, когда однажды в воскресенье девицы поссорились и подрались из-за кавалера на ступенях церкви после мессы. Каликста выругалась на прекрасном акадианском французском с истинно испанским пылом и отвесила Фрони пощечину. Фрони ударила ее по спине. «Tiens, cocotte, va!»[176] – «Espèce de lionèse; prends ça, et ça!»[177] В конце концов пришлось вмешаться самому кюре и помирить их. Бобино вспоминал все это и не хотел идти на бал.

Но днем, в лавке Фридхаймера, где он покупал цепь, Бобино услыхал, как кто-то говорит, что на балу будет Алсе Лабальер. Теперь и дикие лошади не сумели бы его удержать. Он знал – точнее, не знал, – что произойдет, если красивый молодой плантатор явится на бал, как иногда делал. Если Алсе бывал в серьезном настроении, он мог просто отправиться в карточный салон и сыграть партию-другую или постоять на галереях, обсуждая со стариками урожай и политику. Однако трудно было сказать наверняка. «Выпьет стакан-другой, и в него вселится дьявол» – вот что подумал Бобино, вытирая пот со лба красным головным платком. То же воздействие могут оказать блеск в глазах Каликсты, ее мелькнувшая лодыжка или взметнувшийся подол юбки. Да, Бобино пойдет на бал.

В том году Алсе Лабальер засеял девятьсот акров рисом. В землю были вложены немалые деньги, но прибыль обещала быть громадной. Старая мадам Лабальер, плывя в своем белом volante[178] по просторным галереям, прикидывала все это в уме. Кларисса, ее крестница, вносила свою лепту, и вместе они возвели куда больше воздушных замков, чем нужно. В то время Алсе работал как вол, и если он не уморил себя, то лишь потому, что имел железное здоровье. Для него было обычным делом возвращаться с поля почти выбившимся из сил и насквозь мокрым. Если к ним кто-то приходил, Алсе не обращал внимания. Занимать посетителей он предоставлял матери и Клариссе. Гости являлись часто: это были молодые мужчины и женщины, которые приезжали из города, находившегося всего в нескольких часах езды, навестить его прекрасную родственницу. Чтобы увидеть ее, стоило пуститься и в гораздо более дальний путь. Кларисса была изысканна, как лилия, вынослива, как подсолнух, стройна, высока, грациозна, как тростник, растущий на болоте. То холодна, то добра, то жестока – и все это в равной степени раздражало Алсе.

Ему нередко хотелось вышвырнуть этих посетителей из дома. В первую очередь мужчин с их повадками и манерами, с их веерами, как у женщин, и качанием в гамаках. Он побросал бы всех с плотины в реку, если бы это не значило убить их. Таков был Алсе. Но он, должно быть, спятил в тот день, когда вернулся с рисового поля, перепачканный после тяжелой работы, схватил Клариссу за руки и, задыхаясь, выпалил ей в лицо залп горячих, обжигающих слов любви. Ни один мужчина не признавался ей в любви подобным образом.

– Месье! – бестрепетно проговорила девушка, глядя ему прямо в глаза.

Руки Алсе опустились, и взгляд его дрогнул под ее холодными, спокойными, ясными глазами.

– Par exemple![179] – презрительно процедила Кларисса, отворачиваясь от него и умело поправляя тщательно продуманный туалет, который он так грубо привел в беспорядок.

Это произошло за день или два до того, как налетел циклон, точно стальным лезвием прошедшийся по рису. Это было ужасно: он обрушился слишком быстро, безо всякого предупреждения, не дав возможности поставить свечку или поджечь кусочек священной пальмы. Старая мадам, не скрываясь, плакала и перебирала четки, как сделал бы ее сын Дидье, житель Нового Орлеана. Если бы подобное случилось с Альфонсом Лабальером, выращивавшим хлопок в Накитоше, он бы бесновался и бушевал под стать самому циклону, на несколько дней сделав пребывание рядом с ним невыносимым. Но Алсе воспринял несчастье иначе. Он осунулся, посерел и будто воды в рот набрал. Его молчание страшило. Чуткое сердце Клариссы растаяло, но когда она произнесла нежные, вкрадчивые слова сочувствия, Алсе выслушал их с немым равнодушием. Потом Кларисса и ее nénaine[180] снова рыдали в объятиях друг друга.

Через одну-две ночи, когда Кларисса подошла к окну, чтобы преклонить в лунном свете колени и помолиться перед отходом ко сну, она увидела, что негр Брюс, слуга Алсе, бесшумно подвел оседланную лошадь хозяина к краю газона, окаймлявшего гравийную дорожку, и остановился рядом. Вскоре она услышала, как Алсе вышел из своей комнаты, находившейся под ее спальней, и пересек нижнюю галерею. Когда он выступил из тени и очутился в полосе лунного света, девушка заметила у него в руках пару туго набитых седельных сумок, которые он тотчас перекинул через спину животного. Затем Алсе, не теряя времени, забрался в седло и, перекинувшись несколькими словами с Брюсом, пустил лошадь вскачь, не приняв, в отличие от негра, никаких мер предосторожности к тому, чтобы избежать шороха гравия.

Кларисса и не подозревала, что Алсе имеет привычку тайно уезжать с плантации, да еще в такой час, ибо была почти полночь. И если бы не красноречивое наличие седельных сумок, она бы вернулась в постель, ограничившись удивлением, досадой и неприятными снами. Однако теперь была не в силах сдержать нетерпение и тревогу. Торопливо отодвинув засовы на двери, выходившей на галерею, девушка вышла наружу и тихонько окликнула старого негра.

– Боже милосердный! – ахнул тот. – Мисс Кларисса! Я было принял вас за привидение!

Он добрался до середины длинной широкой лестницы. Кларисса стояла на верхней площадке.

– Брюс, куда уехал месье Алсе? – спросила она.

– Да вроде как по делам, – ответил Брюс, явно стараясь не сболтнуть лишнего.

– Куда уехал месье Алсе?! – повторила Кларисса, топнув босой ногой. – Я не потерплю ни отговорок, ни неправды, Брюс!

– Не думаю, что я когда-либо говорил вам неправду, мисс Кларисса. Миста Алсе, он совсем пал духом, вот что…

– Куда… он… уехал? Ах, Sainte Vierge! Faut de la patience! Butor, va![181]

– Когда сегодня я был в его комнате и чистил его одежду, – начал негр, берясь за перила лестницы, – он был такой молчаливый и угрюмый. Вот я и говорю: «Вы выглядите так, будто скоро сляжете, миста Алсе». А он мне: «Ты считаешь?» Встает и смотрит на себя в зеркало. Потом подходит к камину, хватает пузырек с хинином, выливает лошадиную дозу себе в ладонь. В мгновение ока глотает эту гадость и запивает ее большим глотком виски, которое держит у себя в комнате, после чего делается весь мокрый, хоть выжимай. И говорит: «Нет, я не собираюсь болеть, Брюс». Затем успокаивается. И добавляет: «Я смогу выйти на бой против любого из всех, кого я знаю, хоть самого Джона Эла Салвана[182]. Но когда против меня выступают сам всемогущий Господь и женщина, это уж слишком». Я ему отвечаю: «Вот именно», пытаясь счистить пятно с лацкана его пиджака. Говорю ему: «Надо бы вам передохнуть, сэр». А он мне: «Нет, мне надо за кем-нибудь приударить, вот что мне надо, и я это сделаю. Собери-ка мне в седельные сумки немного одежды». Так он и сказал. Не волнуйтесь, мисси. Он только съездит проветриться на каджунский бал. Э-э… москиты так и роятся у вас вокруг ног, будто пчелы!

И в самом деле, москиты свирепо атаковали белые ступни Клариссы. На протяжении всего повествования чернокожего слуги она то и дело машинально почесывала ногу об ногу.

– Акадианский бал! – презрительно фыркнула девушка. – Хм! Par exemple! Самое подходящее место для Лабальера! И для того, чтобы побывать на акадианскому балу, ему понадобилась целая седельная сумка, набитая одеждой!

– Ох, мисс Кларисса, идите-ка вы лучше в постель, деточка, и хорошенько выспитесь. Миста Алсе сказал, что вернется примерно через пару недель. Я не могу повторить в лицо юной девице бо́льшую часть тех глупостей, что говорят молодые люди.

Кларисса больше ничего не произнесла, резко повернулась и возвратилась в дом.

– Слишком уж длинный у тебя язык, старый глупый ниггер, – уходя, пробормотал самому себе Брюс.

Алсе, разумеется, явился на бал очень поздно, опоздав к куриному гамбо, которое подали в полночь.

Большая комната с низким потолком – тут ее называли залой – была битком набита мужчинами и женщинами, танцевавшими под звуки трех скрипок. Залу окружали широкие галереи. В одном ее конце находилась комната, где мужчины с серьезными лицами играли в карты. Другая комната, в которой спали младенцы, называлась le parc aux petits[183]. На акадийский бал мог прийти любой белый человек, надо было только заплатить за лимонад, кофе и куриное гамбо. И вести себя как акадиец. Бал давал Гробёф, который устраивал эти балы с юных лет. Теперь же он был уже немолод. За это время Гробёф мог припомнить всего одну передрягу, и та была вызвана американскими железнодорожниками, которые никого тут не знали и не имели никаких дел. «Ces maudits gens du raiderode»[184], – называл их Гробёф.

Приход Алсе Лабальера вызвал волнение даже среди мужчин, которые не могли не восхищаться его «выдержкой» после приключившейся у него беды. Конечно, им было известно, что Лабальеры богаты, что у них немалые средства на востоке, а еще больше в городе. Но, по их мнению, чтобы философски сносить подобные удары, нужно было быть brave homme[185]. Один пожилой джентльмен, имевший обыкновение читать парижские газеты и разбиравшийся в жизни, посмеиваясь, говорил всем и каждому, что поведение Алсе совершенно chic, mais chic[186]. Что у него было больше panache[187], чем у Буланже[188]. Что ж, возможно, так оно и было.

Однако Алсе и виду не подал, что нынче вечером он настроен на гадкие выходки. Один лишь бедный Бобино смутно почувствовал это. Он заметил в красивых глазах Алсе недобрые огоньки, когда молодой плантатор, остановившись в дверях, обвел собравшихся лихорадочным взглядом, одновременно смеясь и болтая с акадийским фермером, стоявшим рядом.

У самого Бобино вид был заурядный и неуклюжий, как и у большинства здешних мужчин. Но молодые женщины были очень красивы. Проходя мимо Алсе, они заглядывали ему в лицо большими темными ласковыми, как у молодых телок, пасущихся на прохладной траве прерий, глазами.

Но настоящей царицей бала была Каликста. Ее белое платье намного уступало изящному и хорошо сшитому наряду Фрони (они с Фрони уже забыли о драке на ступенях церкви и снова сделались подругами), и туфли были не такими щегольскими, как у Озейны, а обмахивалась она носовым платком, поскольку сломала свой красный веер на прошлом балу и ее тетушки и дядюшки не пожелали купить ей новый. Но все мужчины соглашались, что сегодня вечером Каликста хороша как никогда. Какая живость! Какая непринужденность! Какое блестящее остроумие!

– Эй, Бобино! Mais в чем дело? Чего прирос к месту, как корова старой мадам Тины, что увязла в болоте, а?

Этот меткий выпад в адрес Бобино, который, задумавшись о своем, забыл исполнить фигуру танца, вызвал у окружающих взрыв смеха. Молодой человек добродушно присоединился к нему. Лучше получить от Каликсты такой знак внимания, чем вообще никакого. Однако мадам Сюзон, сидевшая в углу, шепнула соседке, что, если бы Озейна вела себя подобным образом, ее бы немедленно посадили в запряженную мулом повозку и отправили домой. Женщины не всегда одобряли Каликсту.

Время от времени в танцах делали короткие перерывы, и пары выходили на галереи, чтобы немного передохнуть и подышать свежим воздухом. Луна на западе уже побледнела, а на востоке еще не было никаких признаков зари. После одного такого перерыва, когда танцующие снова собрались в зале, чтобы возобновить прерванную кадриль, Каликсты среди них не оказалось.

Она сидела в тени на скамейке, и рядом с нею сидел Алсе. Молодые люди дурачились. Он пытался снять с ее пальца маленькое золотое колечко, просто так, забавы ради, потому что ему было нечего делать с ее кольцом, кроме как опять надеть его ей на палец. Но девушка крепко сжала руку в кулак. Алсе сделал вид, что разжать его очень трудно. Потом задержал ее руку в своей. И оба, казалось, забыли об этом. Алсе стал играть ее сережкой – тонким золотым полумесяцем, болтавшимся на ее маленькой смуглой мочке. Он поймал прядь курчавых волос, выбившуюся из прически, и водил ее кончиком по своей бритой щеке.

– Помните, что было в прошлом году в Ассампшене, Каликста?

Оба они принадлежали к молодому поколению, а потому предпочитали говорить по-английски.

– Не упоминайте при мне про Ассампшен, месье Алсе. Мне уже дурно от этих разговоров.

– Да, я знаю. Идиоты! Поскольку вы приехали в Ассампшен и мне тоже случилось там быть, люди, должно быть, решили, что мы явились вместе. Но ведь в Ассампшене было славно – hein, Каликста?

Они увидели, как из зала вышел Бобино и на мгновение застыл в освещенном дверном проеме, тревожно и внимательно вглядываясь в темноту. Он не заметил их и медленно вернулся обратно.

– Вас ищет Бобино. Вы сведете бедного Бобино с ума. Когда-нибудь вы выйдете за него, hein, Каликста?

– Не стану отрицать, – ответила девушка, пытаясь высвободить свою руку, которую Алсе на сей раз держал куда крепче.

– Но, Каликста, вы же помните, вы сказали, что снова приедете в Ассампшен, просто назло им.

– Нет, я никогда такого не говорила. Вам это, должно быть, приснилось.

– О, а я думал, что говорили. Знаете, я собираюсь в город.

– Когда?

– Сегодня.

– Тогда вам лучше поторопиться, сегодня почти закончилось.

– Что ж, тогда завтра.

– Что вы собираетесь там делать?

– Не знаю. Может, утоплюсь в озере, если вы не приедете туда навестить своего дядюшку.

Каликста дрогнула. Она почти лишилась сознания, когда почувствовала, как губы Алсе касаются ее уха, точно лепестки розы.

– Миста Алсе! Это миста Алсе? – раздался хриплый голос негра; он стоял на земле, держась за перила, возле которых сидела пара.

– Чего тебе надо? – нетерпеливо крикнул Алсе. – Можно хоть на минуту оставить меня в покое?

– Я всюду ищу вас, сэр, – ответил негр. – Там… там кое-кто на дороге, подле тутового дерева, хочет с вами повидаться.

– Я не выйду на дорогу даже к архангелу Гавриилу. И если ты опять явишься сюда с какими-нибудь глупостями, придется свернуть тебе шею.

Негр, что-то бормоча себе под нос, ретировался. Алсе и Каликста негромко засмеялись. Вся ее оживленность исчезла. Молодые люди тихо болтали и шутили, совсем как влюбленные.

– Алсе! Алсе Лабальер!

На сей раз его звал не негр. Этот голос подействовал на Алсе как удар тока, заставив его вскочить на ноги.

Там, где только что находился негр, стояла Кларисса, облаченная в амазонку. На миг в мыслях Алсе воцарилось смятение, как у внезапно разбуженного человека. Но он чувствовал, что лишь нечто очень серьезное могло привести его кузину на бал посреди ночи.

– Что значит твое появление, Кларисса? – спросил Алсе.

– Оно значит, что дома кое-что случилось. Тебе надо приехать.

– Что-то с мамой? – встревожился молодой человек.

– Нет, nénaine здорова, она спит. Кое-что другое. Не пугайся. Но ты должен ехать. Идем со мной, Алсе.

В просительных интонациях не было никакой надобности. Алсе и так последовал бы за этим голосом куда угодно.

Теперь Кларисса узнала девушку, сидевшую на скамье.

– A, c’est vous, Calixta?![189] – воскликнула она. – Comment ça va, mon enfant?[190]

– Tcha va b’en; et vous, mam’zélle?[191]

Алсе перемахнул через низкие перила и последовал за Клариссой, не сказав Каликсте ни слова и даже не оглянувшись. Молодой человек совсем забыл, что расстается с ней. Но Кларисса что-то прошептала ему, он обернулся, чтобы пожелать Каликсте доброй ночи, и протянул руку, чтобы помочь перебраться через перила. Однако Каликста притворилась, что не заметила этого.

– Как же так? Ты сидишь здесь одна, Каликста? – Это Бобино обнаружил девушку на скамье.

Танцующие еще не выходили. В слабом сером свете, пробивавшемся на востоке, Каликста походила на привидение.

– Да, одна. Сходи в parc aux petits и спроси у тетушки Олиссы, где моя шляпка. Она знает. Я хочу вернуться домой.

– Как ты приехала?

– Пришла пешком, вместе с Кото. Но уйду одна. Не буду их дожидаться. Я совершенно вымотана.

– Можно мне пойти с тобой, Каликста?

– Мне все равно.

Позже они вдвоем пересекли участок прерии и пошли по краю поля, спотыкаясь в неверном свете. Бобино велел девушке приподнять подол платья, которое намокло и испачкалось, потому что она рвала руками сорняки и траву.

– Мне все равно, в любом случае оно пойдет в стирку. Ты все время твердил, что хочешь жениться на мне, Бобино. Что ж, коли не передумал, я не возражаю.

Смуглое суровое лицо молодого акадийца озарилось светом внезапного и всепоглощающего счастья. От радости Бобино лишился дара речи. У него перехватило дыхание.

– О, что ж, если не хочешь… – небрежно уронила Каликста, делая вид, что задета его молчанием.

– Bon Dieu! Ты ведь знаешь, что твои речи свели меня с ума. Ты серьезно, Каликста? Ты не откажешься от своего решения?

– Не сомневайся, Бобино. Я серьезно. Tiens! – И девушка протянула ему руку, словно делец, закрепляющий соглашение рукопожатием.

Бобино осмелел от счастья и попросил Каликсту поцеловать его. Та повернула к нему свое лицо, которое после ночных увеселений сделалось почти безобразным, и пристально посмотрела ему в глаза.

– Я не хочу целовать тебя, Бобино, – проговорила девушка, вновь отворачиваясь. – Не сегодня. Как-нибудь в другой раз. Bonté divine![192] И ты еще недоволен!

– О, я доволен, Каликста, – отозвался он.

Когда они ехали через рощу, у Клариссы распустилась подпруга, и они с Алсе спешились, чтобы затянуть ее.

Молодой человек в двадцатый раз спросил у нее, что случилось дома.

– Кларисса, что? Какое-то несчастье?

– Ah Dieu sait![193] Несчастье лишь у меня.

– У тебя?!

– Я видела, как ты уезжал прошлой ночью, Алсе, с этими седельными сумками, – запинаясь, проговорила Кларисса, пытаясь заниматься седлом, – и заставила Брюса все мне рассказать. Он объяснил, что ты уехал на бал и тебя не будет дома две недели. Я решила, Алсе… что, быть может, ты собрался в… в Ассампшен. На меня нашло затмение. И тогда я поняла, что, если ты не вернешься прямо сейчас, ночью, я этого не вынесу. – Девушка уткнулась лицом в руку, которая, пока она говорила, покоилась на седле.

Алсе начал гадать, уж не влюблена ли она в него. Но прежде чем он поверит в это, Кларисса сама должна ему признаться. И когда она призналась, он – совсем как Бобино – подумал, что мир перевернулся. Ведь только на прошлой неделе циклон чуть не разорил его. А теперь этот циклон кажется нелепой шуткой. Еще час назад он целовал Каликсту в маленькое ушко и нашептывал ей всякую чепуху. А теперь будто и не было никакой Каликсты. Единственной, все заслонившей реальностью мира была Кларисса, которая стояла сейчас перед ним и говорила, что любит его.

Издалека послышались частые пистолетные выстрелы, но не встревожили молодых людей. Они знали, что это всего лишь негритянские музыканты, которые вышли во двор, чтобы, согласно обычаю, выстрелить из пистолетов в воздух и объявить: «Le bal est fini»[194].

Прекрасная Зораида

Летняя ночь была знойной и тихой, ни малейшее дуновение не колебало воздух над болотом. Далеко за байю Сент-Джон во мраке тут и там поблескивали огни, а в темном небе над водой мерцало несколько звезд. По байю медленно и лениво скользил вышедший из озера люгер. Мужчина в лодке пел песню. Ее приглушенные звуки доносились до ушей черной, как сама эта ночь, старой Манны Лулу, которая вышла на галерею, чтобы распахнуть ставни. Припев отдаленно напомнил женщине полузабытый старинный креольский романс, и она начала вполголоса напевать его, открывая ставни:

Lisett’ to kité la plaine,

Mo perdi bonhair à moué;

Ziés à moué semblé fontaine,

Dépi mo pa miré toué[195].

Потом эта старая песня – жалоба влюбленного, лишившегося своей подруги, – всплыла в ее памяти, а вместе с ней история, которую Манна Лулу собиралась рассказать мадам, лежавшей в роскошной кровати красного дерева и ожидавшей, когда ее, обмахивая веером, уложат спать под звуки одной из историй Манны Лулу. Старая негритянка уже вымыла хорошенькие белые ножки своей госпожи и любовно поцеловала их, сперва одну, потом другую. Расчесала ее прекрасные волосы, мягкие и блестящие, как атлас, такого же цвета, как обручальное кольцо мадам. И теперь, вернувшись в комнату, тихо подошла к кровати и, сев на нее, начала бережно обмахивать мадам Делиль веером.

У Манны Лулу не всегда имелись в запасе истории, потому что мадам желала слушать только те, которые случились на самом деле. Но сегодня вечером Манна Лулу нашла подходящую историю – повесть о прекрасной Зораиде – и поведала ее своей госпоже на мягком креольском наречии, певучесть и очарование которого не передать никакими английскими словами.

– У прекрасной Зораиды были такие темные, такие красивые глаза, что любой мужчина, который слишком долго вглядывался в их глубины, непременно терял голову, а иногда и сердце. Ее нежная, гладкая кожа имела оттенок café-au-lait[196]. Что до ее элегантных манер, svelte[197], грациозной фигуры, то им завидовала половина дам, наносивших визиты хозяйке Зораиды, мадам Деларивьер.

Неудивительно, что Зораида была пленительна и утонченна, как самая изысканная дама с la rue Royale[198]: она с младенчества воспитывалась вместе со своей госпожой. Ее пальчики никогда не выполняли работы грубее, чем шитье тонких муслиновых одеяний. У нее даже была собственная маленькая чернокожая служанка.

Мадам, которая была не только ее хозяйкой, но и крестной матерью, частенько говаривала ей: «Помни, Зораида, когда ты будешь готова выйти замуж, свадьба должна быть под стать твоему воспитанию. Она пройдет в кафедральном соборе. Подвенечное платье, corbeille[199] – у тебя все будет самое лучшее, я лично позабочусь об этом. Ты ведь знаешь, месье Амбруаз готов, стоит тебе слово сказать только, а его хозяин согласен сделать для него столько же, сколько я для тебя. Этот союз будет угоден мне во всех отношениях».

В то время месье Амбруаз был лакеем доктора Лангле. Прекрасная Зораида ненавидела этого маленького мулата с пышными, как у белого человека, бакенбардами и жестокими, лживыми, как у змеи, глазками. Потупив озорной взгляд, она говорила: «Ах, nénaine[200], я так счастлива, так довольна здесь, рядом с вами. Сейчас мне не хочется выходить замуж. Может, в следующем году или через год».

Мадам снисходительно улыбалась и напоминала Зораиде, что женские чары не вечны.

Но истинная причина заключалась в том, что Зораида увидела le beau[201] Мезора, танцевавшего на площади Конго бамбулу[202]. Это необычайное зрелище приковывало к месту. Мезор был строен, как кипарис, и горделив, как король. Его по пояс обнаженное тело напоминало колонну из черного дерева и блестело, как масло.

С того момента, как бедная Зораида увидела в глазах le beau Мезора яростное пламя, зажженное будоражащими звуками бамбулы, и величавые движения его великолепного тела, которое покачивалось и извивалось в танце, сердце в ее груди изнывало от любви к нему.

Но когда чуть позже она признала его, и он подошел к ней, чтобы поговорить, в глазах его уже не было яростного блеска, и она увидела в них лишь доброту, а в его голосе услышала лишь нежность, ибо любовь овладела и Мезором, а Зораида пребывала в небывалом до того смятении. Когда Мезор не танцевал на площади Конго бамбулу, он, босой и полуголый, мотыжил сахарный тростник за городом, на поле своего хозяина. Как и месье Амбруаз, Мезор принадлежал доктору Лангле.

Однажды, стоя перед госпожой на коленях и натягивая на ножки мадам тончайшие шелковые чулки, Зораида сказала: «Nénaine, вы часто говорили со мной о замужестве. Теперь я наконец выбрала себе мужа, но это не месье Амбруаз. Я хочу выйти за le beau Мезора, и ни за кого больше». Сказав это, Зораида закрыла лицо руками, потому что догадывалась, и догадка ее была вполне верной, что госпожа очень рассердится.

В самом деле, от гнева мадам Деларивьер сперва потеряла дар речи. Когда она наконец заговорила, то лишь затем, чтобы раздраженно выпалить:

«За этого негра! За этого негра! Bon Dieu Seigneur[203], но это уже слишком!»

«А сама я разве белая, nénaine?» – возразила Зораида.

«Ты белая! Malheureuse![204] Ты заслуживаешь, чтобы тебя выпороли, как обычную рабыню; ты доказала, что ничем не лучше худшей из них».

«Я не белая, – почтительно и мягко настаивала Зораида. – Доктор Лангле отдаст мне в мужья своего раба, но никогда не отдал бы сына. И поскольку я не белая, позвольте мне выбрать среди своих соплеменников того, кто покорил мое сердце».

Однако, как вы понимаете, мадам и слышать об этом не захотела. Зораиде было запрещено заговаривать с Мезором, а Мезора предупредили, чтобы он больше не виделся с Зораидой.

– Но вы ведь знаете негров, мамзель Титит, – с некоторой грустью улыбнулась Манна Лулу. – Ни госпожа, ни господин, ни король, ни священник не запретят им любить, когда они того желают. И эти двое нашли пути и способы.

Прошло несколько месяцев, и Зораида, которая сделалась непохожей сама на себя, серьезной и озабоченной, снова сказала госпоже:

«Nénaine, вы не позволили мне взять Мезора в мужья, но я ослушалась. Я согрешила. Хотите, убейте меня, nénaine, хотите – простите, но когда я услыхала, как le beau Мезор говорит мне: „Zoraïde, mo l’aime toi“[205], я бы умерла, но уже не разлюбила бы его».

На сей раз мадам Деларивьер так искренне опечалило и ранило признание Зораиды, что в сердце ее не осталось места для гнева. Она смогла выдавить из себя лишь сбивчивые упреки. Но мадам была человеком дела, а не слова и действовала быстро. В первую очередь она убедила доктора Лангле продать Мезора. Доктор Лангле, вдовец, который давно хотел жениться на мадам Деларивьер, охотно прополз бы в полдень на четвереньках по площади Армий, если б она пожелала. Естественно, он, не теряя времени, избавился от le beau Мезора, которого продали то ли в Джорджию, то ли в одну из Каролин, то ли в какую-то далекую страну, где он уже никогда не услышит родного креольского наречия, не станцует калинду, не заключит в объятия прекрасную Зораиду.

Когда бедняжку разлучили с Мезором, она была убита горем, но находила утешение и надежду в мысли о своем ребенке, которого скоро сможет прижать к груди.

Теперь прекрасная Зораида познала настоящее горе. Не только печаль, но и страдания, ибо вместе с муками материнства явилась тень смерти. Однако нет такого страдания, которое мать не забудет, прижав своего первенца к сердцу и прильнув губами к младенческой плоти – родной, но куда более драгоценной, чем ее собственная плоть.

И когда жуткая тень перестала нависать над Зораидой, она тотчас вопросительно огляделась по сторонам и дрожащими руками ощупала свою постель. «‘Où li, mo piti a moin?»[206] – жалобно спросила она. Мадам, которая была рядом, и няня, которая тоже была рядом, сказали ей по очереди: «To piti à toi, li mouri»[207], что было злонамеренной ложью, которая, верно, и ангелов на небесах заставила разрыдаться. Ибо малышка была живой, здоровой и крепкой. Ее сразу же забрали у матери, чтобы отослать на плантацию мадам, далеко на побережье. Зораида сумела лишь простонать в ответ: «Li mouri, li mouri»[208] – и отвернулась к стене.

Лишив Зораиду ее ребенка, мадам надеялась, что молодая горничная опять будет рядом с нею, свободная, счастливая и красивая, как в прежние времена. Но была воля более могущественная, чем воля мадам, – воля милосердного Господа, который уже предначертал, что Зораида испытает такое горе, какого еще не бывало в этом мире. Прекрасная Зораида исчезла. Вместо нее была женщина с печальными глазами, день и ночь оплакивавшая свое дитя. «Li mouri, li mouri», – снова и снова вздыхала она, взывая к окружающим или к самой себе, когда остальным надоедали ее жалобы.

И все же, несмотря ни на что, месье Амбруаз по-прежнему намеревался жениться на ней. Неважно, печальная жена или веселая, лишь бы это была Зораида. И она как будто согласилась, вернее, смирилась с предстоящей свадьбой, словно на этом свете больше ничто не имело для нее значения.

Однажды в комнату, где сидела за шитьем Зораида, с шумом зашла чернокожая служанка. Зораида со странным блаженно-счастливым выражением на лице поспешно встала. «Тише, тише, – прошептала она, предостерегающе подняв палец, – моя малышка спит, не надо ее будить».

На кровати лежал бездушный тряпичный сверток, по форме напоминавший запеленутого младенца. Над этой куклой женщина натянула москитную сетку и с довольным видом сидела рядом. Словом, в тот день Зораида помешалась. Она ни днем ни ночью не выпускала из виду эту куклу, лежавшую у нее в постели или на руках.

А мадам, видя ужасный недуг, поразивший ее дорогую Зораиду, терзалась печалью и раскаянием. Посовещавшись с доктором Лангле, она решила вернуть матери ее настоящее дитя из плоти и крови, которое там, на плантации, уже ковыляло и молотило пятками в пыли.

Мадам сама доставила хорошенькую малютку-гриффа к матери. Зораида сидела во внутреннем дворике на каменной скамье, слушая тихий плеск фонтана и наблюдая за колеблющимися тенями пальмовых листьев на широких белых плитах.

«Вот, – сказала мадам, приближаясь, – вот, моя бедная дорогая Зораида, твое собственное родное дитя. Оставь ее у себя, она твоя. Никто и никогда больше не заберет ее у тебя».

Зораида покосилась на свою госпожу и ребенка, стоявших перед нею, с угрюмой подозрительностью. Протянув руку, она недоверчиво оттолкнула малышку. А другой рукой крепко прижала к своей груди тряпичный сверток, испугавшись заговора с целью лишить ее куклы.

Ее так и не уговорили подпустить к себе собственное дитя. В конце концов малышку отослали обратно на плантацию, где ей не суждено было узнать родительскую любовь.

Вот и конец истории Зораиды. С тех пор ее называли не прекрасной Зораидой, а безумной Зораидой, которую никто не захотел взять замуж – даже месье Амбруаз. Потом она превратилась в старуху, всегда прижимавшую к себе тряпичный сверток – свою piti[209], и одни люди жалели ее, а другие смеялись над нею.

– Вы заснули, мамзель Титит?

– Нет, я не сплю; я думаю. Ах, несчастная малышка, Ман Лулу, несчастная малышка! Лучше бы она умерла!

Но в действительности мадам Делиль и Манна Лулу говорили на своем родном креольском так:

– Vou pré droumi, Ma’zélle Titite?

– Non, pa pré droumi; mo yapré zongler. Ah, la pauv’ piti, Man Loulou. La pauv’ piti! Mieux li mouri!

Джентльмен с байю Теш

Неудивительно, что мистер Саблет, остановившийся на плантации Хэллета, захотел сделать снимок Эвариста. Акадиец был в своем роде довольно живописен и являлся заманчивой моделью для художника, искавшего на байю Теш «местный колорит».

Мистер Саблет увидел этого человека на задней галерее как раз тогда, когда тот шел с болота, чтобы попытаться продать домоправительнице дикого индюка. Он сразу же заговорил с Эваристом и в ходе беседы предложил ему завтра утром вернуться в усадьбу, чтобы позировать для фотопортрета. Он вручил Эваристу пару серебряных долларов, чтобы показать, что его намерения честны и он ожидает, что акадиец тоже не передумает.

– Он сказал мне, что хочет поместить мой снимок в одном хорошем журнале, – сообщил Эварист своей дочери Мартинетте после обеда, когда они вдвоем обсуждали новость.

– Как по-твоему, для чего ему это?

Они сидели в низкой, неприглядной хижине, состоявшей из двух комнат, отнюдь не столь комфортабельной, как негритянские жилища мистера Хэллета.

Мартинетта поджала алые, чувственно изогнутые губы, и в ее черных глазах появилось задумчивое выражение.

– Может, он слыхал про ту огромную рыбину, которую ты поймал прошлой зимой в озере Каранкро. Ты же помнишь, об этом писали в «Шуга боул», – предположила она.

Ее отец отмел это допущение самоуничижительным жестом.

– Что ж, в любом случае тебе надо привести себя в порядок, – заявила Мартинетта, отказываясь от новых предположений. – Надень другие брюки и парадный пиджак. И хорошо бы попросить мистера Леонса подстричь тебе волосы и подровнять усы.

– Об этом я и толкую, – перебил ее Эварист. – Я сказал этому джентльмену, что собираюсь привести себя в порядок. Он отвечает: «Нет, нет», точно ему это не по нраву. Он хочет, чтобы я выглядел так, будто только явился с болота. Гораздо лучше, говорит, если на мне будут поношенные штаны и пиджак, словно испачканные в грязи.

Отец и дочь не сумели понять эксцентричных пожеланий странного джентльмена и не приложили к этому никаких усилий.

Час спустя раздувавшаяся от гордости Мартинетта вбежала в хижину тетушки Дайси, чтобы сообщить ей новость. Негритянка гладила белье, ее утюги выстроились длинной шеренгой перед пылавшими в очаге поленьями. Мартинетта села в углу у камина и протянула ноги к огню: на улице было сыро и довольно прохладно. Обувь у девушки была сильно поношенная, а одежда слишком тонкая и легкая для зимнего времени. Отец отдал ей два доллара, которые получил от художника, и Мартинетта направлялась в лавку, чтобы найти им как можно более разумное применение.

Немного послушав, как тетушка Дайси честит почем зря своего сынишку Уилкинса, лакея в столовой мистера Хэллета, она с некоторым самодовольством проговорила:

– Тетушка Дайси, знаете того приезжего джентльмена, что гостит у мистера Хэллета? Он хочет сделать фотографию моего папы и говорит, что собирается поместить ее в одном хорошем журнале.

Тетушка Дайси плюнула на утюг, чтобы проверить, насколько он горячий, и подавила смешок. В душе она продолжала смеяться, сотрясаясь всем своим тучным телом, и ничего не ответила.

– Над чем вы смеетесь, тетушка Дайс? – недоверчиво осведомилась Мартинетта.

– Я не смеюсь, детка!

– Нет, смеетесь.

– О, не обращай на меня внимания. Я просто думаю, до чего ж вы с твоим папой простодушные. Ты самое простодушное существо из всех, кого я когда-либо знала.

– Вы должны сказать прямо, что вы имеете в виду, тетушка Дайс, – упрямо настаивала девушка, сделавшись подозрительной и настороженной.

– Что ж, вот отчего я называю вас простодушными, – объявила женщина, с грохотом ставя утюг на перевернутую форму для пирогов. – Как ты сказала, портрет твоего отца собираются поместить в иллюстрированном журнале. А знаешь, какую подпись поставят под этим снимком?

Мартинетта затаила дыхание.

– Они напишут под ним: «Это презренный каджун с байю Теш»!

Кровь отхлынула от лица Мартинетты, сделавшегося мертвенно-бледным, а в следующее мгновение вновь стремительно прилила к щекам. Глаза защипало от боли, точно наполнившие их слезы были обжигающе горячи.

– Я таких людей знаю, – продолжала тетушка Дайси, снова принимаясь гладить. – У этого приезжего есть маленький сынишка, не слишком еще большой, чтобы его можно было отшлепать. Так вот, этот маленький постреленок влетает сюда вчера с аппаратом в руках. И расшаркивается: «Доброе утро, мадам. Будьте любезны, не могли бы вы постоять, как стоите сейчас, и позволить мне сделать ваш снимок?» Я отвечаю, что сейчас еще не такой снимок с него сделаю, ежели он тотчас не уберется отсюда. А он говорит, что просит у меня прощения за свое вторжение. Вот как они смеют разговаривать со старыми негритянками! Это ясно показывает, что он не знает своего места.

– А что он, по-вашему, должен был вам сказать, тетушка Дайс? – спросила Мартинетта, пытаясь скрыть огорчение.

– Я хочу, чтобы он пришел и сказал: «Как поживаете, тетушка Дайси? Не будете ли вы так любезны надеть новое выходное ситцевое платье и чепец и отойти от гладильной доски, а я вас сфутуграхирую». Вот что должен был сказать воспитанный мальчик.

Мартинетта встала и медленно пошла к выходу. На пороге хижины она обернулась и осторожно заметила:

– Я думаю, это Уилкинс рассказывает вам, как разговаривают те люди у мистера Хэллета.

Девушка не пошла в лавку, как собиралась, а побрела обратно, домой. На ходу в кармане у нее позвякивали серебряные доллары. Ей захотелось швырнуть их через все поле: они почему-то казались ей платой за позор.

Солнце зашло, на байю серебристым лучом опускались сумерки, окутывая поля серым туманом. Эварист, худой и сутулый, поджидал дочь в дверях хижины. Он уже развел огонь из хвороста и веток и поставил чайник. Девушку он встретил медлительным, серьезным, вопрошающим взглядом, удивленный тем, что видит ее с пустыми руками.

– Почему ты ничего не несешь из лавки, Мартинетта?

Та вошла и бросила свой клетчатый капор на стул.

– Я туда не заходила, – сказала она и с внезапным раздражением добавила: – Ты должен пойти и вернуть эти деньги; тебе нельзя сниматься.

– Но, Мартинетта, – мягко перебил ее отец, – я ему обещал, а после он даст мне еще немного денег.

– Если даже он отсыплет тебе кучу денег, ты не должен сниматься. Знаешь, какую подпись он хочет сделать под этим снимком, чтобы все ее прочитали? – Мартинетта не могла поведать ему всю ужасную правду в том виде, в каком услышала ее из уст тетушки Дайси; она не могла причинить отцу столь сильную боль. – Он собирается написать: «Каджун с байю Теш».

Эварист поморщился.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Слыхала. И знаю, что это правда.

Вода в чайнике закипела. Эварист подошел, налил немного воды в воронку с кофе и оставил ее стекать. После чего сказал дочери:

– Верни-ка ты, пожалуй, завтра утром эти два доллара. А что до меня, я отправлюсь на озеро Каранкро ловить рыбу.

На следующее утро за довольно поздним завтраком у мистера Хэллета собрались несколько мужчин. Просторную пустую столовую оживляли весело полыхавшие в широком камине поленья, лежавшие на массивных таганах. Повсюду лежали ружья, рыболовные снасти и другие спортивные принадлежности. За Уилкинсом, негритянским пареньком, который прислуживал за столом, бесцеремонно следовала по пятам пара прекрасных псов. Стул рядом с мистером Саблетом, который обычно занимал его маленький сынишка, был пуст, так как ребенок рано утром ушел на прогулку и еще не вернулся.

Примерно в середине завтрака мистер Хэллет заметил Мартинетту, стоявшую снаружи, на галерее. Дверь в столовую бо́льшую часть времени оставалась распахнутой.

– Не Мартинетта ли там, Уилкинс? – спросил молодой плантатор с веселым лицом.

– Она самая, сэр, – ответил Уилкинс. – Стоит с самого рассвета – похоже, хочет пустить в галерее корни.

– Чего, бога ради, ей надо? Спроси, чего ей надо. И скажи, чтобы она подошла к огню.

Мартинетта нерешительно вошла в столовую. Ее маленькое смуглое личико едва виднелось в глубине клетчатого капора. Голубая бумазейная юбка едва доходила ей до тонких лодыжек, которые должна была прикрывать.

– Bonjou[210], – пролепетала девушка с легким кивком, обращенным ко всей компании сразу.

Она обвела взглядом стол, ища «приезжего джентльмена», и сразу распознала его по прямому пробору и остроконечной бородке. Мартинетта подошла, положила рядом с его тарелкой два серебряных доллара и хотела удалиться, не дав никаких объяснений.

– Погоди, Мартинетта! – окликнул ее плантатор. – Что за пантомима? Растолкуй-ка, малышка.

– Мой папа не хочет сниматься, – с некоторой робостью ответила девушка.

Она уже направлялась к выходу и, произнося эти слова, обернулась. Ее беглый взгляд уловил многозначительную улыбку, которой обменялись мужчины. Она быстро развернулась и заговорила смелым и высоким от волнения голосом:

– Мой папа – презренный каджун. Он не потерпит, чтобы под его снимком поместили такую подпись!

Мартинетта почти выбежала из комнаты, ослепленная эмоциями, которые помогли ей произнести столь отважную речь.

Спускаясь по ступеням галереи, она налетела на своего отца, который поднимался по лестнице с маленьким Арчи Саблетом на руках. Ребенок был одет самым гротескным образом – в слишком большие для его миниатюрной фигурки грубые джинсовые вещи какого-то негритянского мальчика. Сам Эварист, судя по всему, недавно принимал ванну, не позаботившись о том, чтобы предварительно снять с себя одежду, которую уже наполовину высушили ветер и солнце.

– Вот ваш малыш, – объявил он, вваливаясь в комнату. – Вы не должны разрешать этакому малютке comme ça[211] плавать в пироге.

Мистер Саблет вскочил с места. Его примеру почти с той же поспешностью последовали остальные. Через мгновение он, дрожа от испуга, уже держал своего маленького сына на руках. Ребенок оказался цел и невредим, только немного бледен и возбужден после недавнего весьма опасного погружения в воду.

Эварист на неуверенном, ломаном английском поведал, что уже около часа рыбачил на озере Каранкро, когда заметил мальчика, плывшего на веслах в раковинообразной пироге по глубоким черным водам. Близ возвышавшейся над озером кипарисовой рощи пирога запуталась в тяжелом мхе, свисавшем с ветвей деревьев и волочившемся по воде. Не успел Эварист и глазом моргнуть, как лодка перевернулась, он услыхал крик мальчика и увидел, как тот исчез под неподвижной темной гладью озера.

– Когда я доплыл с ним до берега, – продолжал Эварист, – то поспешил в хижину Джейка Батиста, мы растерли парнишку, согрели и переодели его в сухое, как видите. Теперь с ним все в порядке, месье. Но вы больше не должны позволять ему плавать в пироге одному.

Следом за Эваристом в столовую возвратилась Мартинетта. Она заботливо прощупала мокрую одежду отца и по-французски умоляла его вернуться домой. Мистер Хэллет немедленно велел подать этим двоим горячий кофе и теплый завтрак, и отец с дочерью устроились в конце стола, с присущим им совершенным простодушием не выказывая ни малейшего неодобрения. Уилкинс обслуживал их с видимой неохотой и плохо скрываемым презрением.

Когда мистер Саблет с нежным вниманием поудобнее устроил сына на диване и убедился, что ребенок ничуть не пострадал, он попытался найти слова, чтобы отблагодарить Эвариста, за услугу которого нельзя было отплатить никакими сокровищами. Тому показалось, что эти горячие, проникновенные выражения, внушавшие ему робость, преувеличивают важность его поступка. Он изо всех сил пытался спрятать лицо, низко наклоняясь к своей чашке с кофе.

– Надеюсь, теперь вы позволите мне сфотографировать вас, Эварист, – умоляюще произнес мистер Саблет, кладя руку на плечо акадийца. – Я хочу поместить ваш портрет среди самых дорогих мне вещей и назову его «Герой с байю Теш».

Это заверение как будто страшно огорчило Эвариста.

– Нет, нет, – запротестовал он, – вытащить маленького мальчика из воды – никакое не геройство. Мне это было так же нетрудно, как поднять на ноги ребенка, упавшего на дороге. Я не согласен. И сниматься не буду, va!

Мистер Хэллет, который наконец уяснил намерение своего друга, пришел ему на помощь.

– Говорю тебе, Эварист, позволь мистеру Саблету сделать твой портрет, и ты сам можешь назвать его, как тебе заблагорассудится. Не сомневаюсь, он тебе позволит.

– Весьма охотно, – согласился художник.

Эварист взглянул на него снизу вверх с робкой ребяческой радостью.

– По рукам? – спросил он.

– По рукам, – подтвердил мистер Саблет.

– Папа, – зашептала Мартинетта, – тебе лучше вернуться домой и надеть другие брюки и парадный пиджак.

– И как же мы назовем этот снимок, о котором было столько разговоров? – весело осведомился плантатор, стоявший спиной к огню.

Эварист принялся с деловым видом старательно выводить на скатерти воображаемым пером воображаемые буквы: он не смог бы написать настоящие буквы настоящим пером, ибо не умел писать.

– Вы напишете под снимком, – неторопливо произнес он, – «Это портрет миста Эвариста Анатоля Бонамура, джентльмена с байю Теш».

Леди с байю Сент-Джон

Дни и ночи мадам Делиль были очень одиноки. Ее муж Гюстав находился далеко в Виргинии, вместе с Борегаром, а она здесь, в старом доме на байю Сент-Джон, одна со своими рабами.

Мадам была очень красива. Настолько красива, что находила немалое развлечение в том, чтобы часами просиживать перед зеркалом, созерцая собственную красоту, восхищаясь блеском своих золотистых волос, нежной томностью голубых глаз, изящными очертаниями фигуры и персиковым цветом кожи. Она была очень юна. Так юна, что подымала возню с собаками, дразнила попугая и засыпала по ночам, лишь когда старая негритянка Манна Лулу садилась рядом с кроватью и рассказывала ей свои истории.

Короче говоря, она была сущее дитя, не способное осознать значение трагедии, которая разворачивалась перед цивилизованным миром, держа его в тревожном напряжении. Ее затронуло лишь непосредственное воздействие ужасной драмы: мрак, который, распространяясь во все стороны, пронизывал ее собственное существование и лишал его радости.

Однажды, зайдя к мадам поболтать, Сепенкур нашел, что та выглядит очень одинокой и несчастной. Молодая женщина была бледна, ее голубые глаза туманили невыплаканные слезы. Этот француз жил неподалеку. Братоубийственная рознь, вражда, которая не имела к нему никакого отношения, заставляла его пожимать плечами, она возмущала его преимущественно тем, что лишала жизнь комфорта, однако Сепенкур был еще достаточно молод, и в его венах могла бы течь кровь побыстрее и погорячее.

Когда в тот день он уходил от мадам Делиль, глаза ее больше не туманились и угнетавшая ее тоска слегка рассеялась. Таинственные, коварные узы, называемые симпатией, сблизили молодых людей друг с другом.

Тем летом Сепенкур навещал ее очень часто, всегда одетый в легкий белый парусиновый костюм, с цветком в петлице. Теплые, приветливые взгляды его очаровательных карих глаз успокаивали ее, как ласка успокаивает безутешного ребенка. Мадам стала высматривать его стройную, слегка сутулую фигуру, лениво шагающую по аллее между двумя рядами магнолий.

Иногда эти двое целыми днями сидели в увитом лианами уголке галереи, потягивая черный кофе, который приносила им Манна Лулу. В первые дни они разговаривали беспрестанно, бессознательно открываясь друг другу. Затем – и весьма быстро – наступило время, когда им, кажется, уже нечего было сказать.

Сепенкур приносил ей новости о войне, и они вяло обсуждали их в промежутках между долгими паузами, на которые ни один из них не обращал внимания. Время от времени окольными путями приходили письма от Гюстава, написанные в сдержанном и печальном тоне. Молодые люди читали их и вместе вздыхали над ними.

Однажды они стояли перед висевшим в гостиной портретом Гюстава, устремлявшего на них добрый, снисходительный взор. Мадам вытерла картину тонким носовым платочком и, повинуясь порыву, запечатлела на холсте нежный поцелуй. В последние месяцы живой образ ее мужа все больше растворялся в тумане, сквозь который она не могла проникнуть, не имея для этого ни сил, ни способностей.

Однажды на закате, когда они с Сепенкуром молча стояли рядом, озирая залитое предзакатным светом marais[212], он сказал ей:

– M’amie[213], давайте уедем из этой страны, которая так triste[214]. Давайте уедем в Париж, вы и я.

Мадам решила, что молодой человек шутит, и нервно рассмеялась.

– Да, в Париже наверняка веселее, чем на байю Сент-Джон, – отозвалась она.

Но Сепенкур не шутил. Мадам сразу поняла это по взгляду, который проник в ее душу, по трепету его чувственных губ и биению набухшей вены на смуглой шее.

– В Париж, куда угодно… с вами… Ах, bon Dieu! – прошептал он, хватая ее за руки.

Но мадам испуганно отстранилась и поспешила в дом, оставив его одного.

Той ночью мадам впервые не захотела слушать истории Манны Лулу и задула восковую свечу под высоким хрустальным колпаком, которая прежде всегда горела по ночам в ее спальне. Она внезапно превратилась в женщину, способную на любовь и жертву. Ей не хотелось слушать истории Манны Лулу. Она желала остаться одна, чтобы дрожать и плакать.

Утром ее глаза были сухи, но она не захотела видеть Сепенкура, когда тот явился.

Тогда он написал ей письмо.

«Я оскорбил Вас и предпочел бы умереть! – гласило оно. – Не лишайте меня своего общества, в котором заключена вся моя жизнь. Позвольте хоть на мгновение припасть к Вашим ногам, чтобы услышать, как Вы говорите, что прощаете меня».

Мужчины и раньше писали такие письма, но мадам этого не знала. Для нее это был голос неведомого, подобный музыке, пробуждавший в ней восхитительное смятение чувств, которое овладело всем ее существом.

Когда они встретились, Сепенкуру достаточно было заглянуть ей в лицо, чтобы понять, что ему не нужно припадать к ее ногам, умоляя о прощении. Мадам ожидала его под раскидистыми ветвями вечнозеленого дуба, который, как верный страж, охранял ворота ее дома.

На краткий миг он задержал ее дрожащие руки в своих. А потом заключил ее в объятия и покрыл поцелуями.

– Вы уедете со мной, m’amie? Я люблю вас. О, я люблю вас! Вы уедете со мной, m’amie?

– Куда угодно, куда угодно, – отвечала она слабым, едва слышным голосом.

Но мадам не поехала с ним. Случай распорядился иначе. В ту ночь курьер привез ей послание от Борегара, в котором говорилось, что ее муж Гюстав погиб.

Когда пошел второй год, Сепенкур решил, что, учитывая все обстоятельства, он мог бы, не выказывая неподобающей поспешности, вновь заговорить с мадам Делиль о своей любви.

Эта любовь была такой же сильной, как прежде. Возможно даже, чуть более сильной вследствие долгого периода молчания и ожидания, который она пережила. Сепенкур, как и думал, застал ее в глубочайшем трауре. Мадам приветствовала его так же, как священника, когда добрый старый кюре приносил ей религиозное утешение: она сердечно сжала его руки и назвала cher ami[215]. Весь ее облик и манера держаться приводили Сепенкура к мучительному, обескураживающему убеждению, что ему уже нет места в ее мыслях.

Они сидели в гостиной перед портретом Гюстава, задрапированным его шарфом. Над картиной висела его шпага, под нею лежали охапки цветов. Сепенкур испытал почти неодолимое желание преклонить колени перед этим алтарем, на котором, он ясно видел, скоро должны были быть принесены в жертву его надежды.

Над marais дул ласковый ветерок. Он врывался к ним через открытое окно, напоенный сотнями едва уловимых звуков и ароматов весны. Казалось, он напомнил мадам о чем-то далеком, ибо она мечтательно возвела глаза к голубому небосводу. Это побудило Сепенкура к речам и поступкам, от которых он не мог удержаться.

– Вы должны знать, что́ привело меня сюда, – импульсивно начал он, придвигая свой стул поближе к ней. – На протяжении всех этих долгих месяцев я не прекращал любить вас и тосковать по вам. День и ночь меня не оставлял звук вашего дорогого голоса, ваш взгляд…

Мадам предостерегающе подняла руку. Сепенкур схватил ее и сжал в своей руке. Она никак не отозвалась на его порыв.

– Вы не могли забыть, что совсем не так давно любили меня, – с жаром продолжал молодой человек, – что готовы были последовать за мной куда угодно, – куда угодно, помните? И вот теперь я пришел, чтобы просить вас выполнить свое обещание. Просить вас стать моей женой, моей спутницей, моим драгоценным сокровищем.

Мадам внимала его горячим, умоляющим речам, как незнакомому наречию, которого совсем не понимала. Она высвободила свою руку и задумчиво оперлась на нее лбом.

– Неужели вы не чувствуете… неужели не понимаете, mon ami[216], – спокойно молвила молодая женщина, – что сейчас подобная вещь… подобная мысль для меня немыслима?

– Немыслима?

– Да, немыслима. Разве вы не видите, не понимаете, что отныне мое сердце, моя душа, мои мысли, сама моя жизнь должны принадлежать другому? Иначе и быть не может.

– Вы хотите, чтобы я поверил, что вы можете связать свою юную жизнь с мертвецом?! – воскликнул Сепенкур с чем-то похожим на ужас.

Ее взгляд был прикован к лежавшей перед нею горе цветов.

– Для меня мой муж никогда не был таким живым, как теперь, – ответила мадам со слабой улыбкой сочувствия к глупости Сепенкура. – Каждый предмет, который меня окружает, говорит мне о нем. Я смотрю на marais и представляю, как он возвращается ко мне с охоты, усталый и грязный. Я снова вижу, как он сидит в этом или вон том кресле. Слышу его знакомый голос, его шаги на галереях. Мы, как прежде, гуляем вместе под магнолиями, а ночью, во сне, я чувствую, что он тут, рядом со мной. Разве может быть иначе! Ах! У меня много воспоминаний, – воспоминаний, которые будут наполнять мою жизнь, даже если я проживу сто лет!

Сепенкур задавался вопросом, почему она не сняла со своего алтаря шпагу и не пронзила ею его тело. Это было бы бесконечно приятнее ее слов, опаливших его душу подобно огню. Потерянный, истерзанный невыносимой болью, Сепенкур встал.

– Что ж, мадам, – пробормотал он, – мне ничего не остается, как откланяться. Прощайте.

– Не обижайтесь, mon ami, – ласково сказала мадам, протягивая ему руку. – Полагаю, вы едете в Париж?

– Какая разница, куда я еду! – в отчаянии воскликнул Сепенкур.

– О, я лишь хотела пожелать вам bon voyage[217], – по-дружески заверила его молодая женщина.

После Сепенкур провел много дней в бесплодных умственных усилиях, пытаясь постичь эту психологическую загадку – женское сердце.

Мадам до сих пор обитает на байю Сент-Джон. Сейчас она довольно пожилая и очень красивая леди, в адрес которой за долгие годы ее вдовства не прозвучало ни единого упрека. Она до сих пор живет и довольствуется памятью о Гюставе. И раз в году непременно заказывает торжественную мессу за упокой его души.

Сноски

1

Прочь! Прочь! Боже правый! (фр.)

2

Небольшой прибрежный (так называемый барьерный) остров в Мексиканском заливе, относящийся к штату Луизиана. Здесь автор романа, Кейт Шопен, в течение ряда лет проводила летние месяцы.

3

«Цампа, или Мраморная невеста» (1831) – опера французского композитора Ф. Герольда.

4

Оперетта австрийского композитора Ф. фон Зуппе (1819–1895), увертюра к которой была очень популярной.

5

Французский квартал, историческое ядро Нового Орлеана.

6

Шлепанцы (фр.).

7

Одна из главных улиц финансового центра Нового Орлеана.

8

Родов (фр.).

9

Товарищество (фр.).

10

Вот еще! (фр.)

11

«Прочь! Прощайте! Уходите!» (фр.)

12

Шут… балаболка… балбес, погодите у меня! (фр.)

13

Однако совсем неплохо! Она кое-что в этом смыслит, ей это по силам, да (фр.).

14

Дорогая (фр.).

15

Бедняжка (фр.).

16

Надо же! (фр.)

17

Кажется, мадам Ратиньоль ревнует! (фр.)

18

Шута (фр.).

19

Право же! (фр.)

20

До свидания (фр.).

21

Добрый юноша (фр.).

22

Горячая голова (фр.).

23

Мороженое приготовляли в емкости с двойными стенками, пространство между которыми заполнялось кубиками льда, пересыпанными солью.

24

Боже мой! (фр.)

25

Испанский (луизианский) мох (тилландсия уснеевидная) – растение-эпифит, произрастающее на других растениях и внешне напоминающее длинную седую бороду. Широко распространено в заболоченном устье реки Миссисипи в Луизиане.

26

Островок к северо-востоку от Гранд-Айла.

27

Акадийцы – жители региона Акадиана в штате Луизиана, потомки французов, покинувших основанную ими на северо-восточном побережье Северной Америки колонию Акадия в середине XVIII века после ее захвата британцами.

28

Рисовой пудры (фр.).

29

Обитатели побережья и островов залива Баратария, расположенного к северу от островов Шеньер-Каминада и Гранд-Айл.

30

«Ах, если бы ты знала!» (фр.)

31

Креольское кушанье: густой рыбный суп.

32

Мексиканское блюдо из кукурузной муки с мясом или овощами, которое заворачивают в кукурузные листья и готовят на пару́.

33

Электрический трамвай появился в Новом Орлеане за несколько лет до выхода романа в свет, в 1893 году.

34

Условности (фр.).

35

По распространенному в Новом Орлеане обычаю, во многих питейных заведениях существовали специальные прилавки с бесплатными обедами, получить которые было можно при условии покупки напитка; владельцы заведений надеялись таким образом привлечь посетителей, рассчитывая при этом, что одним напитком клиент не ограничится. Иногда качество этих бесплатных блюд было довольно высоким.

36

Въездной аркой (фр.).

37

Музыкальный вечер (фр.).

38

Притч. 15: 17 («Лучше блюдо зелени, и при нем любовь, нежели откормленный бык, и при нем ненависть»).

39

Как хорошая хозяйка (фр.).

40

Меблированные комнаты (фр.).

41

Режима (фр.). Имеется в виду период с 1766 по 1803 год, когда территория, на которой находится Новый Орлеан, пребывала под властью Испании.

42

Прекрасная дама (фр.).

43

Клянусь Богом! (фр.)

44

Как добрый друг (фр.).

45

До четверга (фр.).

46

Буржуазными (фр.).

47

Средней прожарки (фр.).

48

Глазированные каштаны (фр.).

49

Огороженная площадка для выгула лошадей на открытом воздухе.

50

Голубушка (фр.).

51

Здесь: значительная, выдающаяся личность; великий ум (фр.).

52

Здесь: душа моя (фр.).

53

Государственным переворотом (фр.).

54

Псевдонимом (фр.).

55

Основным блюдам (фр.).

56

Промежуточным блюдам, подаваемым между основными (фр.).

57

Рыба семейства ставридовых.

58

Здесь: на последнем сроке беременности (фр.).

59

Доброй ночи, душа моя; будьте умницей (фр.).

60

Боже правый! (фр.)

61

Строки из стихотворения английского поэта А.-Ч. Суинберна (1837–1909) «Камея».

62

Ах! Если бы ты знала, о чем говорят мне твои глаза… (фр.)

63

Домашнее хозяйство (фр.).

64

«Благодарственный визит» (англ. party call) – обычай, согласно которому после званого ужина дамы в течение недели наносили визит устроительнице мероприятия.

65

Двадцать одно (фр.).

66

Тюрбаном (креольск.).

67

Мулатка (фр.).

68

Грифф – человек, родившийся в браке мулата и негра.

69

Комиссионный дом – фирма, занимающаяся покупкой и продажей биржевых товаров по заказам клиентов от своего имени за соответствующую комиссию.

70

Черт возьми! (фр.)

71

Как большому господину (фр.).

72

Марди Гра (фр. Mardi Gras – «Жирный вторник») – католический праздник, после которого начинается Великий пост, аналог русской Масленицы.

73

Вот (фр.).

74

Байю (bayou) – болотистая речная или озерная протока с едва заметным течением в низменных местностях на побережье Мексиканского залива в США.

75

Тюрбане (креольск. фр.).

76

Хейс Резерфорд Берчард (1822–1893) – 19-й президент США, с именем которого связано завершение так называемой Реконструкции Юга после Гражданской войны.

77

Разновидность хрустящего сухого печенья.

78

Высокий и худой человек (фр.).

79

Боже мой! (фр.)

80

Невеста (фр.).

81

Так в Луизиане до сих пор называют мулатов, чьи предки никогда не были в рабстве и в большинстве случаев сами являлись рабовладельцами. – Примеч. авт.

82

Императрица Евгения (урожденная графиня де Монтихо; 1826–1920) – жена французского императора Наполеона III, считавшаяся одной из красивейших женщин Европы.

83

А ты, малыш Нюма, надеюсь, что другая… (фр.)

84

Акадийцы – жители региона Акадиана в штате Луизиана, потомки французов, покинувших основанную ими на северо-восточном побережье Северной Америки колонию Акадия в середине XVIII века, после ее захвата британцами.

85

Остров Мулатов (фр.).

86

Ангел Божий (фр.).

87

Вот шутник, погодите у меня! (фр.)

88

Французское белое десертное вино.

89

Набор мясных и колбасных деликатесов (фр.).

90

Новена – в католицизме: молитвы, совершаемые ежедневно на протяжении девяти дней.

91

Сударь мой! (фр.)

92

Милая тетушка (фр.).

93

Сплетни (фр.).

94

Боже правый! (фр.)

95

Мой дорогой (фр.).

96

Так что думай, мой друг (фр.).

97

Мексиканское блюдо из кукурузной муки с мясом или овощами, которое заворачивают в кукурузные листья и готовят на пару́.

98

Белую колбасу (фр.).

99

Милочка (фр.).

100

Но (фр.).

101

Моя маленькая Сюзанна (фр.).

102

Проходимца (фр.).

103

Насмешник, погодите у меня! (фр.)

104

Капотом (фр.).

105

Сорт виски.

106

Одна из групп акадийцев (см. примеч. на с. 70), населяющих Луизиану.

107

Разновидность креольского густого супа гамбо, в который добавляют местную приправу филе (молотые сушеные листья сассафраса).

108

Слава богу! (фр.)

109

Нет, нет! (фр.)

110

Мой малыш, мой дорогой (фр.).

111

Молодой господин! Молодой господин! Сюда! На помощь! На помощь! (фр.)

112

Господи, помилуй Полоумную! Господи, помилуй меня! (креольск. фр.)

113

Полоумная! (креольск. фр.)

114

Полоумная перешла через байю! (креольск. фр.)

115

Да, госпожа (фр.).

116

Нет, госпожа (фр.).

117

Наконец-то, сын мой, наконец-то! (фр.)

118

Дедуля (фр.).

119

Троицы (фр.).

120

Молитва, которую читают, перебирая четки (фр.).

121

Он хитрый, да (фр.).

122

Боже мой! (фр.)

123

Но (фр.).

124

Сын мой (фр.).

125

С трюфелями (фр.).

126

Негритенка (фр.).

127

А? (фр.)

128

Брама – североамериканская порода крупных кур с пышным оперением, в том числе на ногах.

129

Проклятье! (фр.)

130

Дочка (фр.).

131

Мулатка (фр.).

132

Молочный поросенок (фр.).

133

Верно, мадам (фр.).

134

Приданое для новорожденного (фр.).

135

Элемент женского платья (спинка особого покроя с крупными складками у горловины, образующая нечто вроде шлейфа, начинающегося от шеи), впервые появившийся, как считается, на картинах французского живописца А. Ватто (1684–1721).

136

Однако (фр.).

137

Я вас уверяю (фр.).

138

Готовностью (фр.).

139

Стало быть (фр.).

140

Головной убор католического священника: маленькая восьмиклинная шапочка.

141

Тонкий муслин.

142

Рисовой пудрой (фр.).

143

Нет, спасибо (фр.).

144

Кофе с молоком (фр.).

145

Кладовой (фр.).

146

Колокольный звон, призывающий к чтению католической молитвы «Ангел Господень» (Angelus Domini).

147

Бабушка (фр.).

148

Право же (фр.).

149

Настоящая дикарка (фр.).

150

Славно же! (фр.)

151

Этакой дикарке (фр.).

152

Не может быть (фр.).

153

Вот именно! (фр.)

154

Оборванкой (фр.).

155

Нет, нет, жена моя (фр.).

156

Шушут (фр. сhouchoute) – любимчик.

157

Сударь мой! (фр.)

158

Ну (фр.).

159

Проездом (фр.).

160

До сих пор (фр.).

161

Вот так (фр.).

162

Нет, уж поверь! (фр.)

163

Маленький дикарь! (фр.)

164

Битва под Геттисбергом (Пенсильвания) 1–3 июля 1863 года стала главным и самым кровопролитным сражением Гражданской войны, окончательно изменившим ход событий в пользу северян.

165

Бабулю (фр.).

166

Сестрица (фр.).

167

Господи (фр.).

168

Тетушка (в детской речи; фр.).

169

«Не надо причинять боль Полине» (фр.).

170

Причинять боль Полине (фр.).

171

«Война» (фр.).

172

Прощай, прощай! (фр.)

173

Пристанище (фр.).

174

«Это испанцы, да» (фр.).

175

«Хорошая собака держит породу» (креольск. фр.).

176

«Получи, шлюха, на!» (креольск. фр.)

177

«Вот тебе, потаскуха, получай!» (креольск. фр.)

178

Капоте (фр.).

179

Ну и ну! (фр.)

180

Крестная (фр.).

181

Пресвятая Дева! Сколько терпения нужно! Что за тупица! (фр.)

182

Имеется в виду знаменитый американский боксер Джон Л. Салливан (1858–1918).

183

Детским парком (фр.).

184

«Эти негодяи с железной дороги» (фр.).

185

Мужественным человеком (фр.).

186

Шикарно, поистине шикарно (фр.).

187

Удальства, рисовки (фр.).

188

Буланже Жорж Эрнест Жан Мари (1837–1891) – французский военный и политический деятель, в конце жизни запутавшийся в политических интригах и после смерти своей возлюбленной покончивший с собой.

189

А, это вы, Каликста?! (креольск. фр.)

190

Как поживаете, дитя мое? (креольск. фр.)

191

Хорошо, а вы, мадемуазель? (креольск. фр.)

192

Боже правый! (фр.)

193

Один Господь ведает! (фр.)

194

«Бал окончен» (фр.).

195

Лизетта ушла, я лишился счастья, мои глаза похожи на фонтаны, ведь я больше не могу смотреть на тебя (креольск. фр.).

196

Кофе с молоком (фр.).

197

Гибкой (фр.).

198

Ройал-стрит (улица в Новом Орлеане) (фр.).

199

Приданое (фр.).

200

Крестная (фр.).

201

Красавчика (фр.).

202

Негритянский танец под аккомпанемент одноименного барабана.

203

Господи боже (фр.).

204

Несчастная! (фр.)

205

«Зораида, я люблю тебя» (креольск. фр.).

206

«Где моя малышка?» (креольск. фр.)

207

«Твоя малышка умерла» (креольск. фр.).

208

«Умерла, умерла» (креольск. фр.).

209

Малышку (креольск. фр.).

210

Добрый день (креольск. фр.).

211

Так запросто (фр.).

212

Болото (фр.).

213

Мой друг (фр.).

214

Печальна (фр.).

215

Дорогим другом (фр.).

216

Друг мой (фр.).

217

Счастливого пути (фр.).

Content

Кейт Шопен
Пробуждение: роман, рассказы

Пробуждение (Роман)

Народ страны байю (Рассказы)

Никудышный креол

В старом Накитоше и за его пределами

В Сабине

Отличная скрипка

По ту сторону байю

Старая тетушка Пегги

Возвращение Альсибьяда

Прозрение

Раб Бениту

Ребенок Дезире

В поисках индюшек

Развод мадам Селестен

Любовь на Бон-Дьё

Лока

Було и Булотта

Ради массы Шушута

Визит в Авойель

Волшебник из Геттисберга

Мадам Пелажи

На акадианском балу

Прекрасная Зораида

Джентльмен с байю Теш

Леди с байю Сент-Джон

Сноски