Белогорская крепость

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

Мы с Алешей оба инженеры, работаем на Севере и всегда берем отпуск в сентябре. В этом году собирались, как обычно, погостив в Москве у тети, ехать в Крым поездом. Но тетя посоветовала ехать теплоходом до Ростова, а оттуда самолетом. Нам очень повезло: каюты на Ростов мы не достали, зато была каюта на Уфу. А оттуда ведь тоже можно самолетом…

Восемь вечера. Теплоход только что отошел. По радио сначала передавали марши, а потом диктор стал рассказывать о том, какие удобства нас ждут на теплоходе. Очень живая передача, в форме вопросов и ответов. Оказывается, пассажиров ждут чудный ресторан, библиотека, настольные игры, и уж я не помню что еще… Мы послушали передачу, а потом проводница принесла нам совсем сырое постельное белье: на базе не успели высушить. Но в этот жаркий вечер было даже очень приятно лечь во все мокрое.

П е р в ы й  д е н ь  п у т и. Спать было немного прохладно, но к утру белье почти совсем высохло, и мы встали веселые. День ясный, теплоход шел по Волге. Пассажиров мало. Из четырнадцати кают первого класса занято всего пять. Этому очень удивляется Софья Васильевна, врач-хирург из Ленинграда. Она давно мечтала провести часть отпуска на теплоходе и все лето добивалась двух одноместных кают — для себя и своего сына, студента Васи. В предварительной продаже билетов не было, но Софья Васильевна хлопотала, всюду звонила, и наконец билеты ей достал знакомый, у которого знакомства. Она ходит по палубе, заглядывает в окна пустых кают и говорит: «Загадочно!» Алеша и Вася хвастаются друг другу своими фотоаппаратами и поминутно ими щелкают. Еще с нами едет старушка, которая везет в Уфу внука Сашу. Она говорит: «И его доставлю, и сама отдохну, сил наберусь». Саше четыре года. Он недавно научился произносить звук «р» и всем кричит: «Здравствуйте!» Еще едет пожилой профессор-геолог Виктор Иваныч. Он любит теплоходы, плавает каждый сентябрь. Он здорово рассказывал нам о Волге и ее берегах. Потом я пошла в библиотеку, чтобы взять путеводители по Волге и по Каме. Мне очень повезло: в коридоре проводницы сворачивали ковровую дорожку и последний ее кусок выдернули прямо из-под моих ног, но я не упала, лишь стукнулась лбом о стремянку и удержалась. На стремянке стоял матрос и вывинчивал лампочки из бра. Проводница сказала: «Сейчас пойдем по каютам коврики собирать. Пассажирам они ни к чему, а нам инвентарь сдать надо. Последний рейс». Матрос сказал: «Точно! Приедем в Уфу — и в затон!»

Библиотека была закрыта: последний рейс, и книги учитывают. Настольные игры тоже учитывают.

Ресторан находится на корме и построен как фонарь — сплошные окна. Но они были занавешены. Алеша взялся за шнурок, чтобы отдернуть, но официантка Раечка сказала: «Шнурки вышли из строя. Их дергай не дергай — все одно!» — и объяснила нам, что чинить нет смысла: последний рейс. На столах стояла красивая посуда — белая с красным. «Венгерский сервиз», — как сообщила нам Раечка. Меню тоже было красивое — в синей обложке, а внутри типографским шрифтом названия блюд. Просто глаза разбежались! Но когда я поднесла меню к окну, то увидела, что против каждого блюда было карандашом написано: «Нет». Заказать можно было только гороховый суп и гуляш. И еще зернистую икру. Виктор Иваныч спросил Раечку, почему так мало блюд, а она засмеялась: «Несознательный народ! А еще пожилые! Говорят вам — последний рейс! На базе нам не дают ничего!» И, приняв заказ, напевая, ушла в свою комнатку.

Второй раз мы ели гуляш вечером. В ресторане было совсем темно, верхняя люстра не горит, потому что последний рейс и экономят освещение. Пока остались две лампочки у двери. Их, видимо, тоже скоро вывинтят.

В т о р о й  д е н ь. Начался небольшой дождь. Похолодало. Прошли Кострому. Город осмотреть не успели, побывали лишь в продуктовых магазинах на берегу. В каюте почему-то холодно. Я подозреваю, что у Алеши начался радикулит. Эта болезнь у Алеши давно, но рецидива последнее время не было. Я заметила, что, садясь, Алеша морщится и тихо стонет.

Сегодня в ресторане на столах уже не было красивой посуды. Раечка сообщила нам, что приступила к учету предметов венгерского сервиза, а пересчитав, все вымоет и запрет. Виктор Иваныч прошептал: «Сколько лет езжу на теплоходах, но такого…» Раечка перебила: «А вы, папаша, не кричите! У меня и без вас голова идет кругом!» Нам все-таки повезло: она принесла нам четыре тарелки на пятерых — две треснутые и две с отбитыми краями, видимо из списанных. Гуляш уже кончился. Мы с Алешей ели из одной тарелки.

Т р е т и й  д е н ь. Прошли Горький. Город осмотреть не успели, посетили только рынок на берегу. Все-таки нам повезло, что в ресторане еще есть суп. Но Раечка требует, чтобы мы заказывали зернистую икру, иначе она совсем засохнет, ее возят уж который рейс. За обедом было трудно разговаривать, потому что Раечка очень громко беседовала с официанткой Валей из нижнего ресторана. Беседа велась через маленький лифт, на котором подают еду из кухни. «Валя! Где две тарелки и соусник?.. Чего?» Нам трудно было разобрать ответы Вали, но, видимо, они Раечке не нравились, потому что она сердито захлопывала дверцу лифта, а через секунду снова ее открывала, крича: «А я говорю — у себя ищи! Надо же!» Виктор Иваныч не доел супа, сказав, что у него сдают нервы. Софья Васильевна ответила, что отдыхать еще три дня и надо быть мужественными. Алеша уже не мог сидеть. Он ел стоя.

Ч е т в е р т ы й  д е н ь. Небо ясное, но холодно. Прошли Казань. Город осмотреть не успели, бегали по магазинам за продуктами. Бегали я, Софья Васильевна и Вася. Виктор Иваныч нездоров: он плохо перенес гуляш. Сашина бабушка тоже прихворнула. Она сказала, что в Горьком купила яичек для ребенка, а ей самой уже не много надо.

Мы пошли в ресторан, чтобы съесть горячего супа, но дверь была заперта. Однако Раечка была внутри; мы слышали, как она обвиняла Валю из нижнего ресторана в нехватке двух бокалов. Мы долго стучали. Маленький Саша кричал «Здравствуйте!» и «Откройте!». Раечка сначала не отзывалась. Но потом объяснила нам через дверь, что надевает на стулья чистые чехлы и ей некогда. Я спросила, можно ли прийти позже. Раечка громко удивилась: неужели ж она позволит кому-нибудь сесть на все чистое? Виктор Иваныч внезапно закричал: «Я, наконец, требую как пассажир, заплативший за каюту…» Раечка спокойно сказала в щель: «Не психуйте, папаша. Сознательность надо иметь!»

Ели всухомятку в каюте. Пили кипяток. Нам очень повезло, что пока работает кипятильник. Потом Алеша пошел ходить по палубе: ему всегда легче, когда он ходит. На палубе холодно, но по коридору ходить нельзя: проводницы учитывают грязное белье. Везде разложены простыни, наволочки и одеяла. Я немного погуляла с Алешей. Над нами мыли из шлангов капитанскую палубу.

Вечером у Виктора Иваныча был небольшой сердечный приступ. У Сашиной бабушки температура. Видимо, грипп. Студент Вася внезапно отказался выходить из каюты, хотя он ничем не болен. Лежит и смотрит в потолок. Зато маленький Саша весел, бодр, кричит: «Здравствуйте!» — и кувыркается в коридоре на грязных простынях.

Когда совсем стемнело, сидели в музыкальном салоне. Там тепло и не все лампочки вывинчены. Нам повезло, что его еще не закрыли. Это, видимо, потому, что обслуживающий персонал в часы досуга любит играть там в карты.

П я т ы й  д е н ь. Спали плохо. Укрыла Алешу поверх одеяла двумя ковбойками, юбкой, блузкой и брюками. Сама сняла со шкафа пробковые спасательные пояса и укрылась ими. Очень повезло, что они есть. Топить не будут. Механик сказал, что последний рейс, топлива взяли мало, а на похолодание никто не рассчитывал.

Утром пытались проникнуть в нижний ресторан, но официантка Валя, забаррикадировав дверь, надевала на стулья чехлы. Сашина бабушка поручила мне сбегать на кухню и Христом-богом просить сварить для ребенка яички. Но мне сказали, что плиту не топят: приступили к учету кастрюль, сковородок и уполовников. Саша ел сырые яйца, но говорят, это полезно.

Ш е с т о й  д е н ь, и  п о с л е д н и й. Грызли сухари, запивая кипятком. Сидим по каютам, прислушиваясь к шагам проводницы. Она прохаживается, бренча ключами и раздумывая, что бы еще учесть. Дело в том, что учет белья закончился, пустые каюты тоже убраны и приготовлены к сдаче, так что очередь, видимо, за нашими каютами. Каждую минуту могут отобрать постельное белье, но мы решили бороться: ехать еще больше суток, а совсем без одеял будет холодно. Алеше, который все равно ходит по коридору, поручено не спускать глаз с дверей обоих туалетов. При попытке со стороны обслуживающего персонала закрыть туалеты на учет Алеша должен сопротивляться и звать нас на помощь. Все эти распоряжения отдала Софья Васильевна. Удивляюсь ее мужеству. Питается только кипятком, но энергична, деловита, ходит за Виктором Иванычем, лечит Сашину бабушку. День ясный, но холодный. Сидеть нельзя, очень дует по ногам. Я лежу, укрывшись одеялом и поясами. Один раз мне почудилось, что в замочной скважине блеснул глаз проводницы и тихо повернулась ручка двери… В другой раз показалось, что кто-то заглянул в окно. Видимо, и у меня сдают нервы.

Шум воды усилился: приступили к мойке нашей палубы. Ее поливают из шлангов сверху. Я согрелась и задремала. Очнулась от криков. Сбросив пояса, я выглянула в окно и увидела, что вместе с палубой поливают маленького Сашу. Видимо, мальчик, ничего не подозревая, вышел на воздух поиграть. Я хотела было кинуться на помощь, но тут же увидела Сашину бабушку. Она мчалась по лужам, вздымая брызги, растрепанная, в развевающемся халате. Схватив ребенка на руки и ловко уклоняясь от преследующей струи, бабушка вбежала внутрь. Там ее уже поджидала Софья Васильевна с одеялами наготове. Удивительный человек. Никогда не теряется и делает как раз то, что необходимо!

После этого случая палубу перегородили скамейками и веревками и нам запретили там гулять. Очень предусмотрительно, по-моему. А то еще кого-нибудь могут облить.

День закончился тем, что мы все-таки, разыскав Раечку (она уже все сдала, убрала и наслаждалась законным отдыхом, вышивая крестом), попросили ее принести нам сколько есть порций зернистой икры. Раечка сказала: «Давно бы так!» Икра была совсем сухая, но питательная.

Вечер. Темно. Слышно, как проводницы, отчаявшиеся проникнуть в наши каюты, убирают музыкальный салон.

П о с л е д н я я  з а п и с ь. Это я уже пишу в Москве, куда мы приехали из Уфы поездом. На юг мы не попали, потому что в самолете надо сидеть, а Алеша сидеть совсем не может. Но в общем нам повезло: доехали благополучно. Алеша в клинике, Виктор Иваныч тоже, а Сашину бабушку уложили в больницу в Уфе. Алеша пишет письмо министру речного флота: «Когда мы плыли, мы везде видели плакаты, призывающие речников бороться за лучшее обслуживание пассажиров. Может быть, они перестанут бороться, а начнут просто по-человечески к нам относиться, предоставляя нам за наши деньги (простите эту подробность) то, на что мы имеем законное право? Обслуживающий персонал теплохода требовал от нас сознательности: у них, дескать, последний рейс. А у нас-то ведь отпуск! За что же нас его лишили?»

Сегодня я посетила Виктора Иваныча. Он, оказывается, тоже пишет письмо. Очень живо у него получается. Конец такой: «Я мог бы назвать имя теплохода, но к чему? Боюсь, что не только на одном этом теплоходе «последние рейсы» проходят таким образом… И, увы, не только на теплоходах… Вы пробовали зайти в сберкассу за двадцать минут до закрытия или в столовую в «последний час»? Пробовали? Тогда вы поймете, что я имею в виду!»

Очень повезло, что Алеше и Виктору Иванычу есть чем заняться. А то ведь в клинике скучно.

Да, вот еще. Выяснилось, почему у Алеши радикулит. Врач нас все допрашивал: не лежал ли Алеша в болоте или на сырой траве? Но мы твердо помнили, что не лежал. И вдруг догадались: он лежал в мокром постельном белье! Все-таки всегда важно знать причину.

Как только Алеша сможет сидеть, мы поедем домой.

1963

ТУТ ВСЕ НАПИСАНО…

Мне очень нравятся эти надписи, появившиеся в магазинах, — «Добро пожаловать!» и «Спасибо за покупку!». Бывает, что плакат с любезной надписью красуется как раз над головой нелюбезного продавца, но стоит покупателю поднять глаза и прочитать: «Благодарим за покупку!» — как он будет утешен. Добрые слова поддерживают в покупателе чувство собственного достоинства и вызваны, следовательно, заботой о его моральном состоянии.

Возросли заботы и о стороне материальной, о бытовых удобствах граждан. Появились сумки-холодильники, и термосы с широким горлом, и портативные жаровни, и таблетки «Огонек» для разведения костра, и какие-то новые средства от комаров. Я читаю обо всем этом в рекламных заметках, и душа моя радуется.

Радуется она совершенно бескорыстно, ибо костров я давно не развожу, в палатках не сплю, на дачу не езжу и вообще редко бываю в магазинах. С тех пор как моя дочь вышла замуж и живет отдельно, хозяйственных забот у меня немного. Я заведую кафедрой иностранных языков в вузе, на пенсию не стремлюсь, живу в удобной квартире, а летом езжу в дома отдыха. Если верить Пушкину, утверждавшему, что «на свете счастья нет, но есть покой и воля», то я вполне счастлива. Куда счастливее, если вспомнить, чем была в молодости.

Свекровь моей дочери вышла на пенсию и была, разумеется, мгновенно превращена в домработницу и няню нашего общего внука Сережи. Она и на даче с ним сидит, пока ее сын и моя дочь ходят в туристские походы и ездят в автомобильные путешествия.

Свекровь моей дочери милейшая, но малоцивилизованная женщина. От портативной газовой плитки она наотрез отказалась, боится, что взорвутся баллоны, и по старинке стряпает на керосинке. Я же не выношу этого запаха. Он напоминает мне то время, когда я ездила из города на дачу, груженная сумками и авоськами, стряпала, стирала и не могла ни гулять, ни купаться, ни радоваться природе… Да, так вот. В июне случилась беда: вторая бабушка сломала ногу и была отвезена в больницу. Дочь с мужем, как водится, отсутствовали. Я послала им телеграмму, но поняла, что выхода нет и на даче придется пока жить мне. Чтобы сделать свое существование там более или менее сносным, я решила купить два предмета — газовую плитку и сумку-холодильник.

За покупками я отправилась утром в пятницу, а в два часа этого же дня рассчитывала уехать на дачу.

В магазине «Сантехника» на Кутузовском проспекте я отыскала прилавок, где продавались портативные плитки, и спросила продавца, как с ними обращаться. Продавец был человеком пожилым, с сумрачным лицом. Он ответил: «Там инструкция». К плитке прилагались два баллона, остальные надо было купить отдельно. Сколько купить, чтобы хватило недели на две? «Там написано». Несловоохотливость продавца меня несколько угнетала. Пришлось действовать на свой страх и риск, и я попросила завернуть четыре баллона.

Пакет оказался тяжелым, но подвернулось такси. В хозяйственном магазине на Смоленской площади не было никакой очереди за сумками-холодильниками, что меня удивило и обрадовало. Сумки обтянуты элегантной клетчатой материей, приятны на вид, и мне стало весело при мысли, что я привезу Сереже свежие продукты, а не раскисшее масло и позеленевшую от жары колбасу, которые я когда-то возила дочери в первобытных авоськах… Продавщица была молоденькая, но тоже очень несловоохотливая. «Как пользоваться сумкой?» — «Там написано». Я надела очки и прочитала: «Завод метхозизделий № 6. Для сохранения продуктов охлажденными в сумку-холодильник необходимо заложить около одного килограмма льда. Лед помещать в полиэтиленовый мешочек». Я спросила: «Где покупают лед?» Мне ответили: «В любой аптеке».

В два я собиралась ехать на дачу. Но было уже четыре часа, а я все еще находилась в том же такси, рядом с тем же шофером. К этому времени мы с ним объездили центр, побывали в Филях, на Юго-Западе и в Черемушках. В большинстве аптек льда не было. В некоторых был, но продавали его только для больных. Поскольку мы с шофером не расставались с утра, то как-то сблизились, подружились, и я уже знала, как зовут его девушку, где она работает, когда они думают пожениться, и шофер уже звал меня «мамаша». Он вообще был премилым молодым человеком, хотя и несколько фамильярным в обращении. Помню, когда я вышла из одиннадцатой аптеки и села в машину, на глаза у меня навернулись слезы то ли от цифры на счетчике, то ли от обиды на продавщицу, сказавшую: «В любой аптеке!» Шофер погладил меня по плечу. «Не переживайте, мамаша. Сами-то вы хороши. Девчонка ляпнула, а вы и поверили!» — «Она не должна «ляпать»! Она на работе! Она обязана отвечать за свои слова!» — «Э-э, мало ли кто что обязан! Давайте-ка двинем по мороженщицам!»

Действовала я так. Подкравшись к мороженщице, я, как дьявол-искуситель, шепотом называла ей в ухо сумму, которую готова заплатить за килограмм искусственного льда. Одни мороженщицы клялись, что они бы и рады, но льда дают в обрез! Другие сухо говорили: «Льдом не торгуем. Идите, гражданка, идите!» Я не думала о том, как это случилось, что меня, честного человека, превратили на старости лет во взяточника, толкающего ближнего на кражу. Я как-то одеревенела. Кусок льда для этой проклятой сумки стал моей навязчивой идеей. Пятой мороженщице я уже бесстыдно лгала, что лед необходим моему больному мужу. Потом этого мне показалось мало, и я добавила: «и… ребенку». Лгать в аптеках мне казалось недостойным, а тут я уже была готова на все и так вошла в роль, что перед одной мороженщицей всплакнула вполне искренне. Она и направила меня на Арбат, в кафе-мороженое.

Там меня встретили очень ласково. Добры были все — и администраторша, и подавальщицы, и посетители. Я ослабела от этого сочувствия, лгать была не в силах и откровенно поведала все как есть. Посетители перестали есть мороженое, кухонный персонал толпился в дверях. Слышались возгласы: «Пятнадцать рублей за сумку отдать, надо же!», «А на машине сколько проездила!», «Это подумать: сумки выпускают, а где лед купить — не говорят!», «Помнишь? Сифоны для газировки продавали, а баллончиков к ним не было?», «От дела!» Причина этого общего сочувствия мне стала окончательно понятна, когда я, выходя, кинула на себя взгляд в зеркало. Вместо подтянутой, моложавой пожилой дамы я увидела старуху с безумными глазами, растрепанную, в сбитой набок шляпке… Элегантная клетчатая, трижды проклятая сумка-холодильник, которую я прижимала к груди, придавала моей наружности что-то патетическое. По-моему, на меня нельзя было смотреть без слез и мой вид мог бы тронуть и камень.

Верю, что мне искренне хотели дать лед, но не могли: у самих было в обрез. Но дали советы. Надо было ехать на Хорошевку, кинуться в ноги директору завода искусственного льда: вдруг даст килограммчик! Я не глядела на счетчик. Я готова была кинуться куда угодно. Но милый шофер не мог — его рабочий день кончался. Он согласен был ехать лишь в гастроном № 2, а затем доставить меня домой, в Лихов переулок.

В этом гастрономе, как мне сообщили в том же кафе, можно было без лжи, унижений и взяток законно приобрести кусочек льда весом в три килограмма — меньше не продавали. С трудом я упихала этот кусок в полиэтиленовый мешочек. Продукты уже почти не влезали. Лишь два-три пакетика мне удалось уложить и втиснуть баночку со сметаной. Остальное везла в авоське.

Не буду описывать, как я добралась до дачи: был одиннадцатый час, и Сережа давно спал. Не буду рассказывать и о том, как утром я обнаружила, что кусок льда растаял почти полностью и мои пакеты плавали в воде. Короче: утром, поручив Сережу заботам хозяйки, я вновь поехала в Москву.

Дело в том, что портативная газовая плитка гореть отказывалась. Я провозилась с ней полночи, легла спать без чая, а утром попросила помощи у мужа хозяйки. Он с утра был почему-то навеселе и с отчаянной смелостью, присущей людям в этом состоянии, стал подносить горящую спичку ко всем баллонам по очереди. Они шипели, как встревоженные змеи, но взрыва не было. Огня тоже.

Пожилой продавец в магазине «Сантехника» усмехнулся, выслушав меня: «А вы их зарядили?» — «Но вы не сказали, что их надо зарядить!» — «Вы же не спросили!» И его тут же поддержала бойкая блондинка, тоже работница магазина: «Вас много, а он один. Неужели каждому объяснять? Своей головой думать надо!»

Чтобы утешиться, я стала вспоминать любезные плакаты «Добро пожаловать!» и «Благодарим за покупку!». Но они меня не утешали. Я даже вот что подумала: если продавцам так трудно произносить лишние, с их точки зрения, слова, то куда полезнее было бы заменить эти плакаты другими. В отделе плиток письменно указать, что баллоны продаются пустыми и нуждаются в зарядке. А там, где торгуют сумками-холодильниками, указать, где можно купить лед.

Вот какие мысли бродили в моей измученной голове, пока я меняла баллоны, а затем сидела в электричке. Было очень жарко. «Нет никаких забот, чепуха!» — бормотала я. Но потом поняла, что я не права. Заботы есть, забот много, но все они не о покупателе, а о чем-то ином… Завод озабочен тем, чтобы выполнить план по выпуску изделий. Магазин — план по продаже. Ну-с, а что там дальше будет происходить с выпущенным и проданным — это уж чья-то другая забота. Видимо, самого покупателя.

Что же касается этих любезных плакатов, этих благодарностей за покупку, то и они, мне думалось, вызваны заботой не столько о покупателе, сколько о продавце. Плакаты облегчают труд продавца. Дескать, все вежливые слова уже там написаны и можно их не произносить…

Не спорю, быть может, я несколько сгустила краски. Но в электричке было очень жарко и я устала…

1968

БЕЛОГОРСКАЯ КРЕПОСТЬ

Этим летом мы с мужем решили побывать в одном старинном русском городе, куда давно стремились. Однажды утром мы сели в наш старый «Москвич» и двинулись в путь. Почти через двести километров пути мы увидели гостиницу, называющуюся «Березка», и ресторан, называющийся так же. Теперь принято давать магазинам и ресторанам оригинальные названия, чтобы они отличались друг от друга. Поэтому почти все рестораны и многие магазины оригинально называются «Березка».

Данная «Березка» помещалась в белом красивом, совсем новом здании, и мы вообразили чистые скатерти, и бифштексы, и улыбающихся подавальщиц. Но ворота были заперты. Пожилая вахтерша, которая вязала, сидя на стуле у дверей гостиницы, спросила:

— Вам чего?

У мужа задергалось веко — верный признак раздражения. И я сама быстро сказала, что мы хотим пообедать. Вахтерша ничего не ответила: она шевелила губами, считая про себя петли. Мой раздражительный муж собрался было нажать гудок машины, но я успела схватить его за руку и шепотом объяснила, почему молчит вахтерша. Наконец она досчитала и сообщила нам, что буфет откроется в семь вечера, а в ресторан заходить она не советует и вообще советует ехать дальше. Тут я не успела удержать мужа, и он закричал вахтерше, что ее дело открывать ворота, а не давать советы. Я боялась, что вахтерша рассердится и нас не пустит, но она пустила, что-то сердито бормоча… Я ее понимала. Она вяжет дорожку на комод, это требует внимания, и ей трудно постоянно отрываться, вот она и старается убедить приезжих ехать дальше. Такой у меня характер: я всегда умею поставить себя на место другого, а мой муж, эгоистичный, как все мужчины, думает только о себе…

Здание было новенькое, и зал ресторана очень красив. Ни колонн, ни лепных потолков, ни плюшевых портьер, ни копии с известной картины Шишкина «Утро в сосновом лесу»… Легкие, прозрачные занавески, серо-лиловые тона стен, вьющиеся растения, керамика, много света… Мне захотелось написать горячую благодарность тем, кто строит такие красивые здания, но муж сразу схватился за меню. К нам подошла премиленькая подавальщица в белой наколке и сказала, что смотреть в меню не нужно: есть только суп-лапша и макароны. У поварихи семейная радость — свадьба дочери. Естественно, что поварихе некогда было делать разносолы. Она наспех сварила суп, кинула в котел макароны и побежала домой, где стряпает свадебный ужин. У мужа задергалось веко.

— У нее что ж, сегодня выходной день, у вашей поварихи?

Девушка ответила, что нет, день рабочий, но ведь такое событие — свадьба! Другие посетители ресторана понимают, едят лапшу и нисколько не обижаются.

— Мы ведь тоже люди! — с упреком сказала девушка.

И мне стало стыдно за своего раздражительного мужа.

Я попросила поскорее принести лапшу: стоит мужу поесть, как он подобреет и перестанет осуждать повариху.

Лапшу нам дали, но хлеба не было.

— Пока не подвезли, — сказала девушка и разъяснила, что развозчик накануне гулял на дне рождения у приятеля и еще, видимо, не отоспался.

К счастью, у нас в машине был батон белого хлеба, и мы вполне прилично пообедали. Мне даже захотелось написать в ресторанную книгу благодарность: в конце концов, повариха, занятая семейными хлопотами, могла и лапши не сварить!

Чем ближе мы подъезжали к старинному городу, тем мрачнее становился муж. Я знала, о чем он думает. Я думала о том же. Но мы были наказаны за свои дурные мысли: номер нам оставили. Надо заметить, что мы заказали его за две недели и деньги перевели телеграфом, так что не следовало удивляться тому, что номер был. Следовало бы удивиться, если бы его не было. Но мы почему-то ужасно удивились, что номер оставили, и обрадовались чрезвычайно. Я хотела тут же написать несколько теплых слов в гостиничную книгу предложений и жалоб, но муж очень устал и торопился в номер…

Гостиница была совсем новенькая, недавно построенная в этом старом городе. Здесь были даже номера люкс из двух комнат с ванной, и именно такой номер нам достался. Но из кранов не шла вода. Не горячая, разумеется, это бы еще ладно, но и холодная не шла. Заметив, что у мужа снова дергается веко, я побежала искать кого-нибудь из администрации, но никого не было на месте. Из дежурной комнаты слышались оживленные голоса, дверь была на запоре, и на мой стук долго не отзывались. Потом все объяснилось: уборщица тетя Лиза купила новое платье, примеряла его и стеснялась показываться посторонним неодетой. Весь персонал гостиницы сидел в дежурке, горячо обсуждая покупку тети Лизы, поэтому на местах и не было никого. Объяснили мне и насчет воды. Утром лопнула труба, и воду пришлось перекрыть, а слесарь, немного не дочинивший трубу, ушел на обед и не вернулся. Подозревают, что он запил. У него семейная драма — жена недавно ушла к другому, и слесарь на нервной почве иногда пьет. Мне хотели сообщить все подробности семейных неурядиц слесаря, но я торопилась… Я спросила: где же можно достать воды? Оказалось, за углом есть водоразборная колонка. И через несколько минут я притащила в наш номер люкс ведро воды, и мы спокойно умылись.

На следующий день было воскресенье, погода великолепная. Река, на которой стоит город, зеленые склоны, стены и архитектурные ансамбли кремля — это было так красиво, что мне все хотелось писать кому-то благодарность, я только не знала кому. В музее мы встретили наших друзей, приехавших этим утром на автобусе с экскурсией. Узнав, что в пять вечера экскурсия собирается быть в старом монастыре в десяти километрах от города, мы условились там встретиться.

Обедать мы пошли в ресторан нашей гостиницы, которая, кстати, тоже называлась «Березка». И тут были легкие занавески, вьющиеся растения, много света, а в широкие окна открывался вид на замшелую крепостную стену и на церковь XIII века, и это сочетание старины и современности радовало, даже умиляло… Подавальщица долго не подходила к нам. Когда у мужа стало дергаться веко, я пошла подавальщицу искать. Все объяснилось: у этой девушки случилась неприятность. То ли она дала кому-то больше сдачи, чем следовало, то ли у нее украли в трамвае деньги, я как следует не поняла. Во всяком случае, она сидела в задней комнате и рассказывала всем о своем горе, а другие подавальщицы, толпясь в дверях, громко ей сочувствовали… Я попросила дать нам обедать и пошла обратно. Вслед мне сказали:

— И куда торопятся? Не на работе ведь, на отдыхе, ну и сидели бы, отдыхали… Только нервы треплют себе и другим!

Обед был очень невкусный. Но все объяснилось: прежнюю повариху недавно проводили на пенсию, а новая еще не умеет готовить, только учится…

В монастырь мы приехали с опозданием — к шести. Но автобус с нашими друзьями прибыл лишь к семи вечера… Вызвано это было вот чем: у шофера автобуса в этом городе живет теща, и сегодня как раз день ее рождения. Шофер должен был приехать за экскурсантами на туристскую базу к пяти, а заехал к половине седьмого. Раньше не успел: рыскал по магазинам в поисках подарка теще. В результате он купил премиленькую вязаную кофту, и все экскурсанты его выбор одобрили, лишь некоторые не хотели смотреть на кофту, обижались, что их заставили ждать. Но шофер им сказал:

— Вы разве на работе? Вы на отдыхе. Куда вам торопиться?

Но сам он торопился. Он не дал как следует осмотреть монастырь и все время нетерпеливо гудел. Это потому, что он не хотел опаздывать на праздничный ужин к теще.

К гостинице нашей мы подъехали засветло. Оживление у водоразборной колонки сказало нам о том, что слесарь еще не приступил к своим обязанностям. Люди с ведрами входили в стеклянные двери гостиницы, ступали по цветным квадратам пластика вестибюля, но это сочетание старого с новым моего мужа нисколько не умиляло. У него дергалось веко.

Коридорной, которой мы оставили ключ от номера, на месте не было, и мы ее немного подождали: она ходила в гости к своей приятельнице.

— Варенье сварила подружка, — сказала коридорная, — пробу снимать позвала! Что ж, мы не люди? И отлучиться нам нельзя? И зачем ключ оставляли? Носили бы с собой!

Муж, махнув рукой, быстро ушел в номер, а я ответила: мы оставили ключ потому, что думали, номер будут убирать.

— Кто это вам будет убирать в воскресный день? — удивилась коридорная.

Ночью я проснулась от сильного шума и с минуту лежала, испуганно прислушиваясь, пока не поняла, в чем дело. Из всех кранов ванной лилась вода. Это было прекрасно. Это говорило о том, что слесарь очнулся, устыдился и поздний час не помешал ему заняться делом… Муж закрыл краны, я своим полотенцем вытерла пол ванной комнаты, а потом мы снова легли… В темноте я не могла видеть, дергалось ли у мужа веко, но по голосу чувствовала — дергалось.

— Почему, — громко спрашивал муж, обращаясь неизвестно к кому, — почему в сфере обслуживания до сих пор присутствует этот милый элемент домашности? Не пора ли кончать с Белогорской крепостью?

— Ты о чем?

— О крепости, о Белогорской, — загремел в ответ муж. — О той самой, описанной А. С. Пушкиным, где капитанша собственноручно наказывала подчиненных мужа, где по ее приказанию девка Палашка отбирала у офицеров-дуэлянтов шпаги и запирала их в чулане. Эта трогательная неофициальность, эта буколическая простота нравов, кое-как уместная в восемнадцатом веке, сегодня неуместна совершенно — пора это понять! Я не хочу вникать в ваши семейные драмы и личные дела! — продолжал греметь муж. — Вы на работе! Я не хочу слушать объяснения: дескать, тетя Лиза все утро простояла в магазине за плащом, поэтому номер не убран, а обед несъедобен, ибо повариха еще только учится! Это не мое дело, черт возьми! Я плачу деньги, которые мне трудом достаются! Благоволите обделывать ваши личные дела в нерабочее время! Ваше настроение и ваши неприятности меня не касаются! Врач, когда он на работе, или инженер, или… Нет, почему, почему считается, что везде надо работать хорошо, а в сфере обслуживания — кое-как? Почему?

Наутро, покидая гостиницу, муж потребовал книгу жалоб.

Администраторша сказала:

— Пожалуйста, но только с условием: вы жалоб на нас не пишите. А то нас премий лишат! Деньги знаете как нужны. У меня внучка недавно родилась, то ей одно надо, то другое, прямо не напасешься!

Муж застонал, махнул рукой и пробормотал: «Нет! Она бессмертна!» И быстро вышел, не притронувшись к книге. Притронулась я. Я написала туда благодарность за хорошее обслуживание, потому что вообразила себе малютку внучку, которой нужно то одно, то другое…

Садясь в наш «Москвич», я спросила мужа:

— Кто бессмертен?

— Крепость, — ответил он. — Белогорская.

1968

ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ

У меня чудный муж. Почти непьющий. Выпивает только в праздник. И очень добрый. Но к его приходу обед должен быть на столе. Иначе Сережа переходит на «вы» и смеется фальшивым смехом: «Прикажете после работы в ресторан закатываться, ха-ха-ха!», «Вас, видимо, тяготят домашние обязанности, ха-ха!»

Я молчу. Я не оправдываюсь тем, что тоже работаю и прихожу домой за полчаса до его прихода. Я знаю: стоит Сережу накормить, как он становится ангелом и переходит на «ты». Иногда даже хочет помочь мне вымыть посуду. Разумеется, я всегда отказываюсь.

С работы я прибегаю запыхавшаяся и сразу кидаюсь на кухню. Варю, жарю, утираю пот, смотрю на часы… И вот будильник показывает шесть, сейчас хлопнет входная дверь, и пожалуйста! Пусть хлопает. У меня все готово! Так и было в тот день, о котором речь. Дымящаяся тарелка супа стояла на столе, но входная дверь не хлопала. Не хлопнула она и в четверть седьмого. И в половину.

Когда я пришла домой, я удивилась, что дома нет нашего двенадцатилетнего сына — Сережи-маленького. Решила, что он во дворе, и занялась своими делами. А теперь отсутствие мальчика стало меня тревожить. Ни отца, ни сына! Я накинула пальто и помчалась вниз. Сережи-маленького на дворе не было. Я добежала до автомата. На работе мужа никто не отвечал. А где искать сына, я понятия не имела.

Дома по-прежнему было пусто. На столе остывал суп. Мяукала кошка Луша. Сначала все думали, что это кот, и Сережа-маленький, запоем читавший исторические романы, назвал котенка Карлом. А когда Карл неожиданно окотился, его переименовали в Лушу, от Карлуши. Я накормила Лушу и села у стола. Есть не хотелось. Я думала до тех пор, пока суп в тарелке не покрылся пленкой застывшего жира и часы не пробили восемь. Тогда я вскочила и начала обшаривать карманы пальто. Нашла всего одну двухкопеечную монету. Потом я вытряхнула на стол содержимое своей сумки. Там обнаружилось много интересного: квитанция, считавшаяся безнадежно пропавшей, губная помада, о которой я забыла, и многое другое, но нужной монеты там не было. Я зажала в кулак ту единственную, ранее найденную, и стала надевать пальто, не попадая в рукава. Мне было все ясно! Кроме истории. Сережу-маленького интересует международная жизнь. Он шел, размышляя о положении трудящихся Южной Родезии, и попал под машину. Гудки. Скрип тормозов… Не помня себя, я распахнула входную дверь. И застыла, вспомнив, что не знаю телефона Склифосовского. Мысли путались. В глазах кровавые мальчики.

На нашем этаже остановился лифт, щелкнула дверь, и голос моего мальчика, живого, здорового, сказал: «Я подержу, а ты неси!» Они оба здесь, дорогие мои Сережи! Сережа-большой тащил что-то тяжелое, завернутое в коричневую бумагу, а маленький крикнул: «Мама, уходи! Побудь на кухне!»

Я ушла и побыла на кухне. Я готова была побыть где угодно. Ведь завтра мой день рожденья! Ведь это они подарок мне покупали! Родные мои! Я представила себе сутолоку магазина, и как они ходят, и не могут протиснуться к прилавку, и пытаются обратить на себя внимание продавщицы… Милые мои! Мы-то, женщины, ко всему привыкли, а им-то, мужчинам, каково! На какие муки пошли ради меня! Мне захотелось их обнять, я побежала в комнату. Они сидели рядком на диване, не сняв пальто (куда там, измучились!) и тупо глядя перед собой. Ноги они забыли вытереть, и на полу были следы и лужицы. Большое кресло криво стояло в углу — там схоронен подарок. «Проголодались?» — ласково спросила я. «Не беспокойтесь! — ответил Сережа-большой. — Мы обедали в ресторане с шампанским! Ха! Ха-ха! — Потом оттолкнул ногой кошку Лушу: — Брысь, чертовка! — И крикнул срывающимся голосом: — Весь день как проклятый!..»

Но я уже не слушала. Я уже была на кухне и быстро-быстро разогревала обед. После обеда Сережа-большой стал ангелом, перешел на «ты» и сообщил, что завтра придут гости: вдовец дядя Миша и командировочный Петр Петрович. Сережа-маленький ничего не говорил. Он клевал носом и спотыкаясь побрел спать. Интересно: сделал ли он уроки? Сережа-большой тоже вскоре лег. Я перемыла посуду и побежала в дежурный магазин. Завтра гости, а днем я работаю. Легла в час ночи.

Назавтра я встала в пять. Надо было вымыть полы и поставить тесто, сварить суп и приготовить завтрак. В начале восьмого разбудила Сереж. Поздравили они меня мрачно, сквозь зубы: сказывалась вчерашняя усталость. Но после завтрака повеселели и таинственно ушли в комнату. Потом позвали меня.

Маленький стол шатался под тяжестью странного предмета: что-то мраморное в прожилках. Я растерянно улыбалась. Перебивая друг друга, Сережи объяснили, что это лампа в форме избы из уральского камня. «Ты же хотела настольную лампу!» — крикнул Сережа-маленький. Видит бог, я никогда не хотела ничего подобного! «Какая прелесть! — я сказала. — Спасибо, спасибо!» Они еще непременно хотели показать, как зажигается подслеповатое окно этой чудовищной избы… Я едва их увела: мы уже опаздывали… На лестнице Сережа-маленький радостно шепнул, что изба стоит тридцать два рубля.

Каюсь: в тот день я плохо работала. Мы недавно переехали, в нашей маленькой квартире многого не хватает. Выдавая книги (я работаю в библиотеке), я думала: тридцать два рубля!.. О боже! Тридцать два рубля! Мысленно я покупала на эти деньги занавески для кухни, коврик в ванную, резиновые сапоги Сереже-маленькому. Я шептала: «С ума сойти! Тридцать два!»

Вечером пришли гости. Петр Петрович подарил мне цветы и бутылку коньяку. Дядя Миша тоже принес цветы и бутылку «Столичной». Сережа-маленький принес из школы двойку. Он сказал тоном отца: «Вы думаете, у меня было время вчера заниматься?» Еще пришла наша бывшая соседка по квартире, бывшая драматическая актриса Зоя Павловна. Когда-то она уменьшила свой возраст на десять лет. По паспорту ей всего 54 года. И она не может получить пенсию.

Я усадила всех в комнате. Мужчины занялись избой-лампой. Они зажигали ее, тушили и очень веселились. А я возилась на кухне, делала салат, смотрела за жарким, носила в комнату тарелки, ножи, вилки. Зоя Павловна ходила за мной и говорила: «Новый удар судьбы! Нина Ивановна получила пенсионную книжку. И морщин почти нет, и книжка. А у меня полно морщин и нет книжки! Где справедливость?» В кухню пришел Сережа-маленький и спросил: «Кто был отец Екатерины Второй?» Гудел голос Зои Павловны, горело жаркое, я ответила: «Потом вспомню. Отнеси в комнату рюмки». Сережа взял рюмки, но так как думал об отце Екатерины Второй и в комнате было темно (проверяли, хорошо ли светит изба), то рюмки он разбил. К счастью, не все.

Зоя Павловна сказала: «Куда хуже, если бы он был изобретателем! Гена Мельников на днях опять соединил какие-то концы с какими-то концами — и во всем доме погас свет!» Пришел Сережа-большой и сказал: «Вы не находите, что неприлично звать людей и морить их голодом?»

Я не могла уйти от жаркого, и они начали без меня. Все по очереди приходили на кухню и пили мое здоровье. Водку я не пью, а вина не было. Я думала, что купит Сережа-большой. Но у него, вероятно, не хватило денег. Он только водку купил. Не мог же он знать, что водку мне подарят.

Я принесла жаркое и услышала, что Сережа-маленький опять спрашивает: кто был отец Екатерины Второй? Дядя Миша ответил: «А не все равно, кто породил эту шлюху!» Я быстро пошла на кухню, сосредоточилась и стала вспоминать. Я знала своего сына. Он не успокоится, пока не получит ответа. Когда наконец я вспомнила, что Екатерина звалась в девичестве принцессой Ангальт-Цербской, было поздно. В кухню вошла Зоя Павловна: «Дорогая, ваши гости сообщают ребенку интимные подробности личной жизни Екатерины».

В нашей однокомнатной квартире есть чуланчик. Если дверь не закрывать, туда влезает раскладушка. Мне удалось убедить Сережу лечь спать. И вовремя: за столом рассказывали анекдоты.

Я заварила чай и нарезала торт. Но чаю никто не хотел. Даже Зоя Павловна. Она жаловалась на соседей: «У вас, — говорит, — маразм!» А я ей: «Имею я право на маразм в своей квартире?!» Ее никто не слушал. Дядя Миша ловил кошку Лушу, чтобы повязать ей бант. «Раз ты не Карл, ходи с лентой!» Петр Петрович и Сережа спорили, разобьется ли изба, если ее с силой бросить на пол.

Я знала, что надо делать. Дрожащим голосом я затянула песню. Все подхватили. Убедившись, что все мирно поют, я стала носить в кухню грязную посуду, изредка стукаясь о торчащую из чулана раскладушку.

Вскоре Зоя Павловна запела цыганские романсы. Петр Петрович одобрительно заметил: «Шустрая старушонка!» Она страшно обиделась: «Свинство! Мне всего пятьдесят с небольшим!» Я едва их помирила. Оба они, к счастью, были в силах уйти домой. Дядя Миша был не в силах. Во-первых, его бы не пустили в метро. Во-вторых, он уже спал. Я расставила диван-кровать и уложила дядю Мишу рядом с Сережей-большим.

Потом я погасила свет, открыла форточку и ушла на кухню. Я хотела сразу приняться за мытье посуды и уборку, но вместо этого долго сидела за столом. Без всяких мыслей. Или, кажется, я думала о том, где мне лучше лечь: на Сережином диванчике или в кухне на полу?

Но потом я встряхнулась и занялась делом. Легла в два утра. Но ничего. Зато попраздновали. Все как у людей.

1960

БУНТ БАБУШЕК, ИЛИ ПАПА НА КУХНЕ

Редакция «Крокодила» поручила мне написать рассказ к дню Восьмого марта.

Общая установка юмористических рассказов, связанных с этим днем, мне была ясна: необходимо показать идиотизм мужчин и духовную красоту женщин. В чем нагляднее всего проявляется идиотизм мужской половины рода человеческого? Разумеется, в занятиях домашним хозяйством. Поскольку мужчины испокон веков от этих занятий отлынивали, сваливая их на хрупкие плечи женщин, то никакой практики тут не имеют. Простенькая задача — сварить, например, суп или подмести пол, — с которой шутя справляется ребенок женского пола, ставит взрослого мужчину в тупик. Если в лаборатории или аудитории мужчина вызывает всеобщее уважение, то стоит поместить его на кухню, как он превращается в беспомощное и жалкое существо.

Итак, кухня — место действия будущего рассказа.

П а п а  в а р и т  с у п. В голове моей тут же возник сюжет. Отец семейства, черствый эгоист (как все мужчины!), в день Восьмого марта, однако, одумался. «Вот что, — говорит он, — сегодня мы с Алешей займемся хозяйством, а ты, мамочка, погуляй!» Мама изумлена и полна благодарности. Широкими и сочными мазками надо будет нарисовать вырвавшуюся на свободу маму. Она сначала бежит, затем едет в автобусе, потом в метро… Во всех видах транспорта мужчины ведут себя рыцарски. Никто не спит, никто не читает, все вскакивают и уступают места. (Некоторая лакировка действительности, мне кажется, в рассказе вполне допустима.) Пахнет мимозами и весной. Разрумянившаяся мама влетает в парикмахерскую. Там мы маму и оставим. Пора шутить: рассказ-то юмористический. А мама не предмет шуток. Предмет шуток — папа.

Мы застаем его на кухне за чтением поваренной книги: папа задумал сварить бульон и приготовить цыплят табака. «Алеша! — плачущим голосом говорит папа. — Тут сказано: перцу по вкусу! Как ты себе это мыслишь?» Алеша ничего не мыслит. Он занят. Он уже испортил полированную мебель (протер ее, перепутав флаконы, маминым лосьоном для лица) и теперь принялся за пол. Что именно сделал Алеша с полом, какой непоправимый ущерб нанес прелестному желтому паркету, это я придумаю потом. Займемся папой. Заставим его ошпариться кипятком, уронить в кастрюлю очки, измазаться томатным соусом… На помощь бежит Алеша, хватает утюг (груз на будущего цыпленка табака), утюг падает в раковину, раковина раскалывается, тем временем на плите что-то горит; папа хочет уменьшить газ, вспыхивает папина борода, вот-вот загорятся занавески; и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не появление мамы.

Ее томили дурные предчувствия. Не досидев в парикмахерской, мама взяла такси и как была (бигуди в волосах) примчалась домой. Доносящиеся из кухни крики и запах паленого с несомненностью говорят маме о том, что в доме неладно. Обеда нет, кастрюли сгорели, но мама не теряется. Она достает из холодильника (его еще не успели вывести из строя) вчерашнюю курицу, варит кашу (рис рассыпали, а манную — нет), лечит от ожогов папу, умывает Алешу, и все быстро, споро, с улыбкой, без упреков. Папа и Алеша, притихшие, присмиревшие, искательно заглядывают маме в лицо. Оба поняли, что значит ее неблагодарный труд. Это им урок на всю жизнь.

Я хотела все это писать, но, не утерпев, рассказала сюжет домашним. Они закричали хором: «Старо! Папа, оставшись один, варит обед? Было! Читали! Сюжет использован тысячами авторов!» А сидевшая у нас в гостях старушка прошамкала, что про папу на кухне печатали, помнится, и дореволюционные журналы. «Но тогда не было Восьмого марта!» — в отчаянии сказала я. «Папу оставляли на кухне под другим предлогом!» — стояла на своем старушка.

Пришлось от сюжета отказаться.

П а п а  п р о я в л я е т  в н и м а н и е. «А что, если, — подумала я, — сделать упор на эгоизме мужчин?» И в голове сложился новый сюжет.

Папа начисто забыл о дне Восьмого марта и ушел из дому, не поздравив маму. Но необычные условия в транспорте (все уступают места) освежили папину память, и он в припадке запоздалого раскаяния по дороге на работу покупает мимозы и билеты в театр. Мимозы слежались в портфеле, но и этот жалкий букет мама принимает с радостью. Узнав же о билетах, не привыкшая к вниманию мама едва не прослезилась… Но дальше, конечно, надо сделать так, что ни в какой театр папа не идет: у него совещание. Мало того. Билеты в театр папа вообще потерял. Хотя папа уходит и билеты потеряны, концовка должна быть оптимистической. Это счастье, что мама осталась дома. Дело в том, что Алеша, притихший в соседней комнате, трудносмываемой краской малюет на стене приветствие маме: она его и настигает за этим занятием. Уйди мама в театр, стена была бы навеки испорчена.

Не успев еще все до конца додумать, я не утерпела и поделилась планом рассказа с домашними. «Было! — закричали они. — Сто раз! Эгоизм и забывчивость пап описаны!»

Б у н т  б а б у ш е к. «Придется, — думала я уже в тоске, — придется, видно, совсем отказаться от пап, если они уже настолько использованы…» И тут же меня осенила счастливая мысль: а что, если сосредоточиться на бабушках?

Бабушки — это нынче модно. Помнится, в каком-то журнале я прочитала: «Только сделавшись бабушкой, вы становитесь женщиной!» Так вот напишем о бабушках. Их, как известно, стараются запереть в домашней клетке, превратить в кухарок и нянек. А бабушки рвутся на волю. Об этом и будет рассказ.

Семья такая: молодые папа с мамой, трехлетний крошка Алеша и бабушка. Утром Восьмого марта папа и мама поздравляют бабушку и дарят ей что-нибудь фланелевое, недорогое. Заранее подученный родителями, крошка Алеша лепечет стихотворное приветствие. Бабушка тронута, но не сильно. Мудрая старушка знает, что все это внимание неспроста. Юные родители собираются вечером удрать в гости, бросив дом и ребенка на бабушку. Но у нее свои планы.

Она достает из сундука лучшее платье, бархатную шляпку, прыскается одеколоном. Эти приготовления тревожат домашних. «Мама, что с тобой?», «Мама, куда вы?», «Бабуска!» — «В Большой театр, на балет, — спокойно отвечает бабушка, — оттуда в ресторан. А там — увидим. Быть может, махнем к цыганам». — «Какие цыгане? Вы в своем уме?» — орет молодой, но уже раздражительный (как все мужчины) папа. «Но мы вечером уходим! — говорит молодая мама. — А кто же останется с Алешей?» — «Этого я не знаю», — холодно отзывается бабушка, пудрясь.

Тут надо описать растерянность и ужас молодых родителей. Годами привыкли к безотказности бабушки, а тут — на тебе! Отказаться от вечера в гостях? Но молодые родители избалованы и не привыкли ни в чем себе отказывать. Подученный Алеша рыдает, цепляясь за бабушкин подол. Старушка, однако, непреклонна.

Молодые родители бегут к соседям с целью уговорить их бабушку присмотреть за Алешей. Но и эта бабушка сбежала. Выясняется: налицо заговор бабушек всего дома. Они решили вместе отпраздновать день Восьмого марта, вызвали три машины такси и отбыли в Большой театр. Оттуда — в «Прагу». Столы уже заказаны.

В рассказе я опишу пиршество и тосты вырвавшихся на свободу бабушек. Надо будет также описать осиротевший многоквартирный дом, где молодые родители вынуждены наконец вплотную заняться домашним хозяйством. Они неумело стирают пеленки и не тем кормят своих детей. Последние же, плача, зовут бабушек.

Этим сюжетом я решила с домашними не делиться. Я боюсь. А вдруг опять скажут: «Было! Читали!» Как же мне быть тогда? Рассказ-то надо написать.

1961

СВЕТЯЩИЕСЯ ТАБЛО

Считать ли наволочки без пуговиц фасонным бельем или прямым? Обязана ли администрация магазина по первому требованию покупателя давать жалобную книгу? Могут ли продавцы надолго и без объяснения причин покидать рабочее место? Какие пассажиры дальнего следования имеют преимущественное право на пользование ящиком под нижней полкой, так называемым рундуком?

Население адресует эти вопросы в печать, и ответы на них дают самые авторитетные инстанции. Управляющий трестом «Московские прачечные» делает заявление относительно наволочек. Возглавляющее все химчистки объединение «Чайка» высказывается по поводу утюжки пиджаков. Касательно же поведения продавцов на работе, жалобной книги, а также рундуков исчерпывающие сведения дают Министерство торговли и Министерство путей сообщения.

Газетные строки, излагающие взгляды трестов на наволочки, а министерств — на рудники, дышат теплом и задушевностью. Когда это читаешь, на память приходят известные строки: «Летают сны-мучители над грешными людьми, и ангелы-хранители беседуют с детьми». Это мило, но и странно. Похоже на то, как если бы мы стали справляться о температуре воздуха у спутника метеорологической службы, вместо того чтобы взглянуть на термометр за окном.

Видимо, попытки получить информацию на место ни к чему не приводили?

Вот некая гражданка понесла в прачечную вместе с другим бельем наволочки без пуговиц. Приемщица заявила, что эти наволочки — белье фасонное. «А я думала…» — сказала гражданка. «Мало ли что вы думали!» — парировала приемщица. Гражданка обратилась в печать, из ответа треста «Московские прачечные» выяснилось: приемщица ошиблась, наволочки — белье прямое.

Вот в химчистке кому-то вернули пиджак с неотглаженными бортами и на вопрос, почему они мятые, ответили: «Мы не обязаны!» С помощью прессы и ответственных лиц из объединения «Чайка» выяснилось: гладить пиджаки (включая сюда и борта) химчистки обязаны… А вот случай в магазине женской одежды… Стояла очередь, а продавщицы тем временем делали покупки в соседнем магазине. Кто-то из покупателей обратился в печать, чтобы выяснить: могут ли продавщицы заниматься личными делами в рабочее время? Министерство торговли ответило: не могут.

А еще был случай, когда ателье выдало заказчице чужое пальто, ее же собственное выдало кому-то другому. Кому именно — не помнили, но снабдили заказчицу списком в несколько десятков адресов и фамилий. В сорок девятой по счету квартире заказчица свое пальто обнаружила. Но, предоставленная самой себе во время блужданий по чужим дворам и лестницам, заказчица много размышляла. Итогом размышлений был вопрос, адресованный в печать: кто был обязан искать пальто? Министерство бытового обслуживания ответило: тот, кто его потерял.

Итак, на местах отвечают не то, что следует, и с покупателем (заказчиком) обращаются не так, как должно. Быть может, не знают, что отвечать и как обращаться? Но продавцы и работники приемных пунктов проходят специальное обучение.

В министерствах торговли и бытового обслуживания утверждают: жалобы и обращенные в печать вопросы вызваны нерадивостью работников торговли и бытового обслуживания. «Существуют правила, и, если человек их нарушает, он нарушитель».

Сотрудники справочного бюро «Вечерней Москвы» просто с ног сбиваются, отвечая на вопросы населения по поводу наволочек, пиджаков, рундуков, посылок, переделок, починок. И не проходит дня, чтобы та или иная газета не выступила в защиту потерпевшего покупателя или заказчика… То химчистка, спутав адреса, отослала вычищенное пальто в другой город, то заказчику, тоже перепутав, начали шить зимнее пальто вместо демисезонного, но не дошили ввиду отсутствия мехового воротника… То покупателю подсовывали подмороженные яблоки и на его слова: «Зачем они мне?» — бойко отвечали: «А нам куда их девать?» Если принять во внимание, что не все подобные случаи попадают на страницы печати, то надо предположить: нарушителей что-то очень много.

В министерствах торговли и бытового обслуживания населения сложа руки не сидят. Пишутся инструкции, охраняющие права потребителя. Пишутся приказы, призывающие повысить культуру торговли. Проводятся смотры культуры торговли. «При проведении итогов смотра учитывается число жалоб покупателей». Победители награждаются дипломами. (Если вспомнить о трудностях, связанных с получением жалобной книги, то такой метод проверки добросовестности представляется несколько абстрактным.) Нарушители же наказываются. Им не дают дипломов. Кроме того, их распекают на собраниях. Объявляют выговоры. Иногда даже увольняют.

Однако количество выступлений печати и число потребителей, настойчиво добивающихся жалобной книги, сокращается медленно. То ли потому, что уволенных нарушителей охотно принимают в свои ряды другие магазины и ателье… То ли еще почему… Одним словом, не помогает. В Министерстве бытового обслуживания сказали: «Затрудняемся ответить, как сделать так, чтобы люди выполняли свои обязанности».

Но вот что любопытно: убедить работников сферы обслуживания выполнять обязанности по отношению к плану, соблюдать интересы плана удается!

Казалось бы, выполнение плана зависит от потребителя. Это он покупает товары, он делает заказы, его рубли составляют те суммы, которые означают выполнение плана. Казалось бы, интересы плана и потребителя взаимосвязаны. Но, быть может, это лишь на первый взгляд?

Если магазины располагают товарами, нужными всем, если спрос превышает предложение, то продавец может рассуждать и так: как покупателя ни встречай — не уйдет. Нагруби ему — стерпит. Оставь хоть на час — дождется. А уйдет — и без него план выполним.

Но в магазине бывают и плохие товары: нечто вышедшее из моды, нечто недоброкачественное. Вернуть бы их на базу, но это сложно, хлопотно, даже опасно. Обидевшаяся база в другой раз может не дать товаров повышенного спроса, тех, с которыми так просто выполнить план. Выход один — сбыть покупателю. Сбывают и таким путем: укладывают в коробку рядом плохое и хорошее, обвязывают лиловыми лентами и пишут: «Подарочный набор». В цветочных магазинах трудятся над букетиками: юные тюльпаны и умирающие нарциссы. В кафе-мороженых вам внезапно перестают давать мороженое без варенья. Это значит: база прислала много варенья, оно вот-вот засахарится, и куда с ним? Покупателя ставят перед дилеммой: или заплатить дороже, или уйти с пустыми руками.

Недавно к моей знакомой явилась молодая женщина из мастерской «Ремонт обуви». Пришедшая сообщила, что мастерская не выполнила план, просила отдать что-нибудь в починку и была очень любезна. Затем взяла деньги, взяла туфли и надолго исчезла. Когда она наконец появилась, выяснилось: вместо требуемых на подметки наклеек были сделаны ненужные набойки на каблуки. В этот приход молодая женщина держала себя холодно, даже как-то высокомерно. Сказала: «А я при чем? Это мастер спутал. Можете приехать с ним объясниться». Не выполнившая план мастерская находилась в отдаленном районе, и моя знакомая рассудила, что ехать туда ради свидания с мастером нерационально. И махнула рукой на потерянный рубль с копейками. Эти посещения на дому, между прочим, называются так: «Добрые услуги».

Итак, поначалу с заказчицей были приветливы: она могла оказать маленькое влияние на выполнение плана. А дальше — это уж как получится. Могут сделать наклейки, а могут — набойки. Могут пиджак отутюжить, а могут — и нет. Могут сшить пальто по вашей мерке, а могут — по чужой. Ваши рубли внесены, и как повлиять теперь на качество работы, неизвестно.

Интересы покупателя, однако, охраняются инструкциями. Существует, например, такая: покупатель имеет право купить любой отдельный предмет из подарочного набора. Гуманная инструкция. Но стоит ее соблюсти, как все хорошее тут же расхватают, а все плохое надолго заляжет на полках, и куда это девать, и как же с планом? С одной стороны, пишется гуманная инструкция, а с другой — магазины обязывают продать все, что ими получено. Вот почему покупатель, пытающийся выхватить из коробки одно, а другое не брать, встретит такое отчаянное сопротивление, что соблюдения инструкции можно требовать, видимо, только с помощью милиции…

Существует и такая инструкция: заказчик, которому испортили вещь, имеет право получить деньги обратно. В связи с этим вспоминается история, рассказанная на страницах одной из газет. Женщина купила шубу, шуба оказалась велика, ателье взялось переделать, деньги получило как за шитье новой (сказали: «Такой порядок»), шубу испортили, затем деньги хоть и вернули, но удержали сорок восемь рублей. Сказали. «Уценка. Такой порядок».

Существуют также обязательные для продавцов правила поведения и обслуживания покупателей. Две брошюрки, излагающие правила и выпущенные пять лет назад министерствами торговли РСФСР и УССР, я читала и перечитывала, не веря глазам…

«Приветливо встречайте каждого покупателя… Обслуживание покупателей производится только стоя… Отвечайте на вопросы покупателя, стоя лицом к нему… В разговоре с покупателем употребляйте общепринятые выражения: «Будьте добры», «Чего бы вы хотели?», «Пожалуйста» и т. д. Избегайте многословия. Не занимайтесь посторонними делами, не вступайте в лишние разговоры с другими продавцами. В случае ухода с рабочего места предварительно в вежливой форме предложите очередному покупателю перейти к другому продавцу… Если вы заняты одним покупателем, то взглядом, улыбкой дайте понять тому, кто подошел, что заметили его…»

Я читала это вслух своим знакомым, и всеобщему изумлению не было конца.

Вновь построенные магазины и ателье украшаются последнее время надписями. Входишь и видишь — у потолка, как бы на небе, светится табло: «Добро пожаловать». Идешь дальше и видишь: «Спасибо за покупку!»

А на земле, у прилавка, слышатся совсем иные слова. «Вы ответите, наконец? Третий раз спрашиваю!» — «Я не виновата, что вы глухие!»… «Скажите, ателье открыто в воскресенье?» — «Еще чего! С ума сойдешь вас каждый день видеть!» Тем временем у потолка ласково мерцает: «Приходите к нам еще!»

Слова, написанные на светящихся табло, инструкции, блюдущие интересы потребителя, «правила поведения» прекрасны и удивительны. Удивительны главным образом тем, что их никто не выполняет.

Чем объяснить это странное положение? А дело в том, что интересы потребителя и интересы плана совпадают далеко не всегда. Мало того — эти интересы бывают противоположны друг другу. И вот прилавок, по одну сторону которого стоит продавец, по другую покупатель (приемщик — заказчик), превращается в барьер, разделяющий отнюдь не друзей… Одна сторона стремится выполнить план, другая этому мешает. Потребитель это хочет купить, того не хочет, а план требует, чтобы продано было все. Заказчик интересуется качеством сделанной работы, а плану качество интересно постольку поскольку… И вот идет борьба. Ежедневные маленькие бои разыгрываются у прилавков ателье, химчисток, прачечных, магазинов, в том числе и под светящимися табло с дивными надписями…

Теперь понятны частые обращения потребителя в печать. Это он вооружается, выясняя свои права. И понятно заботливое вникание печати в мелкие бытовые вопросы: она дает оружие в руки потребителя…

Смело несите в прачечную свои наволочки без пуговиц и, если приемщица закапризничает, разверните перед ней газету. Если в химчистке скажут, что пиджаки гладить не обязательно, вынимайте газету. Если продавщица убегает, бросив очередь, кидайтесь вслед и вынимайте газету: там написано, что нельзя оставлять покупателей, не передав их другому продавцу. Если вам предложат выехать в другой город, разыскивать не туда отправленное химчисткой пальто, твердо откажитесь и, потрясая газетой, требуйте, чтобы на розыски выехали виновные…

Без участия печати не обойтись. Зачастую только этим способом удается потребителю выяснить свои права. Способ громоздок чрезвычайно. И дорого стоит. Но другого выхода нет, если в ближайшее время не будет решена проблема культуры обслуживания.

Конечно, создать условия, при которых работникам сферы обслуживания всегда было бы выгодно соблюдать интересы потребителя, нелегко. Куда проще ограничиться одним только повышением требований. Написать инструкции. Вписать новые пункты в «правила поведения». Увеличить число светящихся табло.

Для этого требуется лишь немного фантазии… Так, можно обязать продавцов не только приветливо встречать покупателя, но и кланяться поясным поклоном. На одном светящемся табло написать: «Милый покупатель, мы тебе рады!» На другом пусть мерцает: «Заказчик и приемщик, возлюбите друг друга!» На третьем еще что-нибудь в этом ласковом роде… Хорошо оживить надписи рисунками… Таким, например: покупатель и продавец целуются через прилавок…

Все это будет мерцать у потолков, звучать, как ангельское пение, однако к земным делам будет иметь такое же касательство, как и ранее выпущенные «правила» и прежде вывешенные табло…

А потребителю придется по-прежнему обращаться в прессу со своими обидами, ей, заботливой, задавать вопросы о наволочках и пиджаках, о починках, переделках и рундуках.

1971

КТО ЖЕ МЕШАЕТ?

Мы обратились к работникам торговли с просьбой сообщить о своих достижениях, поделиться своими планами и мечтами, а также указать, что им мешает в работе. Опрошенные охотно откликнулись, пожелав, однако, остаться неизвестными. «К чему сообщать наши имена? — скромно сказали они. — Ведь таких, как мы, еще немало».

— Есть, есть у нас достижения! — радостно вскричал сотрудник Главного управления торговли (отдел — продуктовые магазины). — Есть! Можем похвастаться! Вот уже скоро полгода, как ликвидированы штучные отделы. Бывало, раньше покупатель, безответственно минуя кассу, подходил к прилавку, брал баночку горчицы или пачку дрожжей, совал продавцу деньги — и был таков! А сейчас положение исправлено. Пройдите к кассе, выстойте очередь, получите чек. Организованно и дисциплинированно. И нам хорошо: на все, знаете ли, чек, оправдательный документ, на все бумажка… И покупателю чудесно: без спешки и волнения постой сначала в одной очереди, потом в другой. Тихо, спокойно.

Но сколько у нас еще несознательных покупателей — вы не поверите! Провели мы это полезное мероприятие незадолго до Первого мая, до праздника. У касс хвосты, очереди, давка — нет спасения! Зато кассы так и потрескивают, чеки выкидывают, помогают нам отчетность соблюдать, избавляют от хлопот. Сознательный покупатель это понять должен. А у нас народ не дорос еще до этого, нет, не дорос! Одна кричит: «Почему я из-за пачки дрожжей должна такие муки принимать?» Другая ее поддерживает. Крики, слезы…

Необходимо усилить морально-воспитательную работу среди покупателя. Терпеливо разъяснить ему его обязанности. Каждому свое. Дело продавца — продавать, покупателя — покупать. Ведь продавец проводит в магазине свои семь часов, и ничего, не жалуется! А покупатель чем лучше? Почему это он, скажите, хочет за каких-то полчаса отделаться и бежать куда-то прогуливать?

Вот внушите им это через печать! А которые неисправимы, которые не желают организованно стоять в очередях и к своим покупательским обязанностям халатно относятся, тех бы совсем не пускать! Не доросли такие до наших магазинов!

Кто мешает работать? А вот он и мешает, покупатель!

— Масса, масса достижений! — воскликнула продавщица Леночка. — Ну, во-первых, я подружилась с Верочкой. Мы работаем за одним прилавком, и, как выяснилось, у нас много общего. Ее брат, между прочим, работает электротехником в Доме кино, и часто бывает возможность… Во-вторых, Вера меня познакомила… В-третьих… О работе? Так я об этом и говорю, о чем еще! Очень интересная работа! Я, правда, о другом мечтала. Держала экзамены в ГИК, почти, почти попала, но… В общем, ничего. Свыклась. На работу бегу с удовольствием. У Веры всегда разные новости. Мы с ней делимся впечатлениями, кто где какие видел силоновые блузки, строим планы, мечтаем. Может быть, в отпуск удастся съездить в Прибалтику. В Риге сейчас появились… Что, о работе? А о чем я вам говорю? Про силоновые блузки мне Вера именно на работе сообщила!

Я вполне, вполне довольна! Вернее, была бы вполне довольна, если в не вопросы. Ну просто замучили! Рассказываю я вчера Вере картину, которую смотрела с Васей (знакомый мой один), а на самом интересном месте перебивают: «Сардельки есть?» Я, конечно, делаю вид, что не слышу, вопрос настойчиво повторяется, кричу: «Отстаньте! Нет!» Через двадцать минут вызывает заведующий. Почему, дескать, я сказала нет, когда они есть! Вот такие придирки!

Или бабушка какая-то: «Сколько стоит любительская колбаса?» А в этот момент Вера мне… А бабка так и жужжит под ухом. Наконец я ей культурненько отвечаю: «Глаза разуйте! Цены написаны!» А она мне: «Я, внучка, без очков не вижу!» Я ей: «Очки наденьте!» А она мне: «Они дома остались». Я ей: «И сами бы дома сидели!» Она мне… Я ей… Да что вспоминать!

Или еще случай. В молочных бутылках мы другой раз битые яйца держим, у нас в торговой сети их «меланжем» называют. И надпись: «Меланж». И вот каждую минуту: «Это что? Это что?» С ума сойти! Кричу: «Русским языком написано: «Меланж»! Чего пристали?» Некоторые ничего, пожмут плечами и отойдут, а одна тетка вдруг кидаться стала. «Я, — говорит, — если не поняла, вы обязаны объяснить!» — «Не учите, — кричу, — меня! Я здесь не поставлена беспонятных дураков воспитывать!» Тут уж к директору вызывали. Потом на собрании прорабатывали. А за что — неизвестно. В общем, так: работа бы мне нравилась, если б…

— Если в не покупатели? — подсказали мы.

— Вот именно! — грустно согласилась Леночка.

Она стремилась еще многое нам рассказать, но мы, поблагодарив, ушли. Главное ведь мы выяснили.

1963

НЕ НАДО ОВАЦИЙ!

Рассеянный покупатель не взял у кассирши сдачу в размере двух рублей. Когда он вновь пришел в магазин, то кассирша, узнав покупателя, сдачу ему вернула.

Дальше произошло странное. Покупатель удивленно глянул на протянутые ему деньги, схватил их, спрятал, затем вскрикнул и кинулся пожимать кассирше руку. Потом нашел директора и обнял его. После чего, отерев набежавшую слезу, промолвил: «Об этом должна узнать страна!»

И страна узнала. В газете «За культурную торговлю» появилось письмо в редакцию, озаглавленное так: «Благородный поступок». Автор письма поведал читателям об испытанном им, автором, глубоком душевном волнении при виде не утаенной кассиршей сдачи. Поделился своей радостью по поводу нечаянного, негаданного открытия: «Есть в торговле хорошие и честные люди!» И почему-то в связи с возвратом сдачи упомянул «моральный кодекс строителя коммунизма».

Я уверена, что кассирша была вне себя от изумления. «В чем дело? — думала кассирша. — Но ведь каждая на моем месте…» А затем, вероятно, догадалась, что ее взгляды на жизнь не совпадают со взглядами ее восторженного восхвалителя, иначе почему такие восторги? И кассирша забыла бы об этом случае, если б не письмо в редакцию.

Письмо это почему-то опубликовали. В смысл его работники редакции, борющейся за культуру торговли, видимо, не вникли. Не вчитались. Не вдумались. Усмотрели одно — похвалу торговому работнику. А раз хвалят, не ругают, надо опубликовать.

Но, как говорил поэт, не поздоровится от этаких похвал.

Похвалы эти исходят из посылки: «Все кассиры — воры». Кассир, добровольно, без вмешательства милиции, вернувший сдачу, — явление, мол, исключительное, достойное оваций, гимнов и славословий.

И вот теперь надо опасаться за кассиршу. А вдруг после этого фимиама она начнет думать, что неприсвоение чужих денег это акт высокого благородства? А вдруг уверует, что она и в самом деле явление исключительное, эдакий алмаз среди кассиров? А вдруг возгордится, приосанится и начнет призывать окружающих никогда не воровать? А вдруг станет инициатором соревнования, записав в обязательстве: честно возвращать сдачу и не присваивать выручку?

Вы думаете, это преувеличение? Вы думаете, подобные пункты в таком ответственном документе, как социалистическое обязательство, невозможны? Увы, возможны.

Мастера парикмахерской, включившись в социалистическое соревнование, записали одним из пунктов вот что: «Обязуемся не нарушать финансовую дисциплину».

В переводе на общедоступный язык это как раз и означает: «Обещаем честно рассчитываться с клиентами и не обкрадывать государство».

Пункт этот может быть основан только на такой посылке: «Все работники данной парикмахерской — воры». До принятия обязательства они рассчитывались нечестно и выручку каждодневно присваивали. Но вот наконец шайка одумалась и решила вступить на праведный путь, всенародно, торжественно объявив: красть больше не будем.

Что же дальше? Аплодисменты, конечно, переходящие в овацию. Статьи. Речи. Возможно, даже киноочерки.

Вот, скажем, такая сценка из новой, благородной жизни парикмахерской. Какой-то легкомысленный клиент пытается, минуя кассу, сунуть что-то в карман парикмахера. Крупным планом: лицо парикмахера, выражающее сильное душевное волнение и борьбу с собой. Секунда колебания. Взгляд, брошенный вбок, на стену, где в красивой рамочке висит обязательство. Крупным планом пункт обязательства: «Не допускать». Просветленное лицо парикмахера: он победил себя. Рука с рублем, протянутая легкомысленному клиенту. Сдавленный голос (результат пережитого душевного потрясения): «Это не мой рубль. Это государственный. Касса направо». И пристыженная спина на цыпочках удаляющегося по направлению к кассе клиента. Фиксируем внимание зрителя на этой спине. Спина говорит о том, что и клиенты вот-вот перевоспитаются. Сцена у кассы. Кассирша торжественно поднимает над головой первый рубль, нашедший дорогу в кассу, минуя карманы парикмахеров. Все обнимают друг друга. Слезы. Аплодисменты.

Ну а работники ленинградского кафе тоже включились в социалистическое соревнование, записав в одном из пунктов вот что: «Бдительно следить за сохранностью столовых приборов».

На чем основан этот пункт? Только на том, что все посетители данного кафе — воры. Что же там творилось?

Посетитель не ел, не пил, а все ждал, когда отвернется официантка. А как она отворачивалась, посетитель проворно выплескивал суп на пол, запихивал в портфель тарелку, рассовывал по карманам ножи и вилки и, держа во рту солонку, мчался к двери. Бывало, удавалось его изловить. Тогда его обыскивали, отнимали украденное и громко стыдили. А бывало, что он беспрепятственно покидал помещение. И тогда недосчитывались столовых приборов. Это причиняло страшные убытки и вынудило работников кафе пойти на вышеупомянутое обязательство.

Что же творится в кафе теперь? Там уж, конечно, не до того, чтобы получше и побыстрее накормить людей. Там бдительно следят. Там, вероятно, так: сядешь за столик, оглядишься — и видишь: со всех сторон устремлены на тебя немигающие глаза следящих. Там, вероятно, так: отхлебнешь кофе, отвернешься на секунду к окну, а откуда-то сбоку уже просунулась рука и утянула твой недопитый кофе, быстро так, незаметно, только рядом портьера заколебалась…

На одном руднике бригада рабочих, включившись в социалистическое соревнование, вот, между прочим, какие пункты записала в своем обязательстве: «а) выполнить план, б) не пьянствовать в рабочее время и в) не ругаться».

Спрашивается: что же творилось в бригаде до принятия обязательств?

Прибегнем вновь к киноочерку. Очерк первый. Бригада «до».

Там и сям валяются пьяные. Те, кто еще трезв, цинично усмехаясь, курят и сплевывают, махнув рукой на план. А что им? Они же пока не обещались план выполнять. Рвет на себе волосы директор: план бригадой не выполняется никогда. Запивает бригадир. Сцена буйного разгула. Песни и пляски в рабочее время. Все ругаются. Затемнение.

(А уж что делали члены бригады в выходные дни, это мы и вообразить не будем пытаться.)

Теперь очерк второй. Бригада «после».

Утро в проходной. Вахтер обнюхивает прибывших членов бригады. Все трезвые. Поздравления. Рукопожатия. Сцены за работой. Никто не пляшет, не поет, все работают и выполняют план. Обеденный перерыв. Бутылки с минеральной на столах. Камера заглядывает под столы — под столом ничего! Юмористическая, утепляющая очерк сценка. Голос произносит: «Елочки зеленые!» Ужас на лицах присутствующих сменяется облегчением. Смех. Все обнимаются. Затемнение.

* * *

А теперь давайте рассуждать трезво.

Кассиры и парикмахеры не воры. Таково правило. А если среди лиц этой профессии попадаются воры, то это не правило. Это — исключение.

Посетители кафе тоже не воры. Основная масса трудящихся заходит в кафе, чтобы перекусить, а не затем, чтобы вынести оттуда столовый прибор. Если такое дело (вынести) раз в пять лет и случается, то это не правило. Это — исключение. Лодыри и пьяницы среди рабочих тоже не правило, а исключение. Нормальному человеку свойственно стремление хорошо работать и уважать себя.

Почему же в таком важном документе, как социалистическое обязательство, некоторые предприятия считают возможным записывать пункты, вытекающие не из правил, а из исключений?

А потому, я думаю, что пункты эти — плод одиноких усилий какого-нибудь чиновника. Он с коллективом не советуется. Он томится в своем кабинете, зевает, чешет самопишущей ручкой за ухом, качается на стуле, глядит в потолок… «Взять надо. Другие вон берут. Что ж нам отставать? По головке не погладят. Надо. Теперь чего бы придумать, чтобы и легко было, и в передовых ходить?»

И чиновник пишет своим нечеловеческим, канцелярским почерком: «Следить за столовыми приборами…», «Соблюдать финансовую дисциплину». Подумает, покачается на стуле, зевнет и припишет: «Не устраивать пьянок в рабочее время». Это чиновник припомнил: кто-то когда-то пришел нетрезвый на работу.

О том, что эти пункты унижают людей, чиновник не думает, конечно. Когда это чиновники думали о людях? О том, что эти пункты опошляют такое понятие, как социалистическое обязательство, чиновники тоже не думают. Им ведь ничто не дорого. Прелесть пунктов для чиновника в том, что они сильно облегчают выполнение обязательств. Как бы взяли обязательство, а как бы и нет… По форме взяли. По существу нет.

И вот сочинит чиновник эти пункты, а затем устраивает людям овации за то, что на работу приходили вовремя, не пили, не крали и столовые приборы в полной сохранности.

Мало того. Какой-нибудь пункт собственного сочинения чиновник вполне может назвать «новаторским», а иногда и того сильнее — «патриотическим». Разве отличались когда-нибудь чиновники целомудрием в обращении со словом?

И, как вы уже догадались, не для дела все это чиновнику нужно — какое уж там дело! — а для галочки, для отчета, для доклада. А в докладе чем громогласнее (так чиновнику кажется), тем почета и аплодисментов больше…

Не надо оваций по адресу подобных «обязательств».

И главное — не надо самих этих обязательств. Ведь стыдно.

1964

«НАДЕНЬ-КА, БРАТ ЕЛДЫРИН, НА МЕНЯ ПАЛЬТО…»

Мне предложили написать фельетон, взяв за основу читательское письмо. Это негодующее письмо: в одном уральском городе незаслуженно обидели литератора и краеведа Л. Н. С-на. Читатель просит пристыдить обидчиков.

Л. Н. С-н организовал в своем городе краеведческий музей. «Никто ему этого хлопотного дела не поручал, — пишет наш читатель. — Сам с небольшой кучкой «обращенных» собрал он богатейший материал по истории города, послал за свой счет тысячи писем во все концы страны, продумал экспозицию…»

Краевед С-н человек еще не старый, но по инвалидности вышел на пенсию. Этой весной он разослал анкеты во все села района, а сейчас систематизирует полученный материал о своих земляках, участниках Отечественной войны.

Недавно С-н отправил в областной совет ветеранов подробные сведения о живущих на территории района партизанах Отечественной войны.

Все это мне сообщили в редакции, и я сказала, что непременно напишу фельетон. Удивительно: у кого могла подняться рука обидеть такого человека!

А музей, открытый в мае 1963 года, между прочим, много посещался, и посетители оставляли благодарственные записи, и была благосклонна пресса (несколько газет выступили со статьями о музее), и было внимательно начальство. Л. Н. С-н получил грамоту, в которой отмечались его заслуги в организации музея…

Не дочитав письма (все и так ясно), я помчалась домой.

Я ехала в метро и мечтала о будущем фельетоне — гневном и обличительном. Скорее всего, думала я, С-на обидели соседи по квартире. Им не понравилось, что С-н жжет по ночам свет. Или что С-н получает много писем. Я вообразила, как соседи крадут письма и выбрасывают на помойку… Ах, встречаются еще среди нас такие люди! Я бы, разумеется, написала, что встречаются они все реже и вообще уходят в прошлое. Прикрывшись такой фразочкой, я обрушила бы громы и молнии на головы этих еще встречающихся…

Да, но откуда я взяла, что соседи? А вдруг обидчиком был какой-нибудь нетрезвый тип? Такие ведь тоже пусть редко, но попадаются…

Вот, предположим, выпил человек в кафе-молочной из картонного стаканчика что-то с собой принесенное и пошел куда глаза глядят. Забрел в музей и очень рассердился, увидев там стенды и все музейное. Кричал на С-на: «Ты, папаша, кино показывай, а эту дребедень убери к чертовой бабушке!»

Плакали испуганные школьники, куда-то звонили побледневшие учительницы… «Администрации музея долго не удавалось выдворить распоясавшегося хулигана, — написала бы я. — И до каких пор, — спросила бы я, обращаясь неизвестно к кому, — подобные типы будут нарушать культурный отдых трудящихся? Не пора ли…» Ну, в общем, уж я бы написала!

Щеки мои пылали, гневные слова так и вспыхивали в мозгу, но тут я спохватилась. Не пора ли заглянуть в письмо и узнать, кто же на самом деле обидел С-на?

Но дочитать письма не удалось: следующая остановка была моя. Однако главное я схватить успела: ни соседи, ни пьяные С-на не обижали. Обидели его на каком-то заседании.

После того как музей существовал уже два с половиной года, работу его внезапно решили обсудить. Вызвали С-на и его помощников. С-н сделал доклад. Но доклад присутствующих не удовлетворил. Или удовлетворил. Это неважно. Дело в том, что проект решения по докладу был изготовлен заранее. Выслушали С-на лишь потому, что так полагается. Сначала полагается доклад, затем полагаются прения, затем зачитывается проект решения. И вот в этом документе было сказано, что…

«…заслушав и обсудив доклад председателя совета Л. Н. С-на, признать, что за два года совет, по существу, ни какой (?) политико-массовой воспитательной работы не проводил. Что же касается работы музея, следует отметить, что музей работал периодически и нерегулярно, как следствие нидостаточной (?) организационной работы музея».

Я поднималась на эскалаторе. Щеки мои уже не горели, и пыл мой угас. Какое же это было заседание? Быть может, собрались работники городского коммунального хозяйства? Конечно, не бог весть какое начальство, но все же это мне не нравилось… Одно дело — выступать против отдельных неорганизованных соседей и пьяниц, другое дело — когда речь идет об учреждении. Так, так.

Дома я села за стол и наконец дочитала письмо до конца.

«Ошеломленный Леонид Николаевич не нашелся что сказать. Правда, присутствовавшие члены совета запротестовали и настояли на внесении ряда поправок. Но присланное через месяц Леониду Николаевичу решение ни единой буквой не отличалось от проекта. Подмахнувший этот оскорбительный и безграмотный документ председатель исполкома, видимо, по рассеянности не внес никаких изменений».

Председатель исполкома? Так вот какое это было заседание! Через два с половиной года после открытия музея горсовет решил поинтересоваться работой музея и вызвал С-на, и тот сделал доклад. Итак, получается, что С-на обидел горисполком…

И тут я почувствовала легкий озноб, и мне захотелось сказать: «Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло…» Это, помните, в чеховском рассказе «Хамелеон» говорит некто Очумелов, узнав, что собачка-то была генеральская…

А глаза мои уже недоброжелательно пробегали по строчкам письма…

«Ни одного доброго слова не нашли авторы документа для созидателей музея, отдавших своему детищу столько сил, энергии, нервов и времени. В постановляющей части обычный барабанный бой: утвердить, поручить, предложить, разработать, развернуть и просить».

Но в заключительной части всякого решения так и принято: поручать и предлагать. Раз принято, значит, нужно. Чем недоволен здесь автор письма?

Нет, я непременно бы выступила в защиту С-на, если бы его действительно обидели. Но где обида? Ну да, проект решения составили заранее, не дождавшись доклада и прений. Всегда известно, о чем пойдет речь, вот и пишут заранее, а писать на месте, вникая в каждое слово выступающих, — это же адский труд! Полагается, чтобы в решении была критика недостатков, — она и была. А то, что С-н и его помощники работали из чистого энтузиазма, — это несущественно. Другое существенно: раз люди работают, то непременно делают ошибки — чего-то не учли, недоглядели, кого-то недовоспитали. А на ошибки следует указывать.

И наш вспыльчивый читатель упустил из виду важный момент.

Ну да, несмотря на протесты присутствующих, проект решения превратился в решение, и ничего изменено в нем не было, и в таком виде послали документ С-ну. Но зачем ему было обижаться? Для него разве писался этот документ? Совсем нет! Документ писался для того, чтобы: а) пришить его к делу и б) иметь наготове для вышестоящего начальства. Если последнее вздумает полюбопытствовать, то вот, пожалуйста. Налицо доказательство, что исполком сигнализировал, указывал, критиковал, поручал и предлагал.

А что касается некоторой неграмотности документа, то, право, это мелочь. У лиц, находящихся на руководящей работе, есть дела поважнее орфографии. Неужели им еще грамматику изучать? А машинистки на что?

Но теперь мне стало ясно, чего хочет наш читатель… Он хочет, чтобы к беспокойным людям, которые что-то придумывают, хлопочут, организовывают, которые, короче говоря, пекутся о благе общества, — чтобы к ним относились бережно и уважительно. Чтобы некоторые начальники не разговаривали с ними прищурясь и свысока: раз уж ты, брат, что-то делаешь, то обязательно чего-то недоделал, а значит, виноват.

Наш читатель считает так: если человек хочет безвозмездно передать родному городу свою личную библиотеку, то не следует этого человека подозрительно допрашивать: а почему мало книг и где остальные? И требовать, чтобы он дал разъяснение в письменном виде. А если человек голыми руками музей организовал, такого человека тоже не следует глушить обвинительными и другими документами… Поменьше документов, побольше человечности — вот что хочет сказать наш читатель.

Но я-то лично считаю, что начальство само знает, как ему поступать, и не нам его учить. Вот так. И от фельетона на эту тему я откажусь. Не вдохновляет меня эта тема.

1963

А ВОДА ВСЕ ТЕЧЕТ…

ЗАЧЕМ, ЗАЧЕМ?

Ваши гости мало знакомы друг с другом, и разговор не клеится. А ужин не готов, и вам надо отлучиться на кухню. Как найти тему, которая объединила бы всех? Скажите вот что:

— Недавно купили радиолу «Ригонда», и что-то с ней случилось. Оказалось, вышел из строя нож для переключения диапазона. Копейки стоит, а найти невозможно. Хотели уже грузить этот комбайн и возвращать в магазин — вообразите затрату времени, нервов и денег! — но, к счастью, подвернулся один жулик. Видимо, где-то он этот нож украл, и все обошлось.

После чего спокойно идите и занимайтесь хозяйством. Гости вашего отсутствия и не заметят. К вам на кухню доносятся голоса:

— Моторная лодка. Чепуховая деталь — магнето. Приезжаем с Селигера обратно в Москву, ездим по магазинам, жара, мерзость, отпуск летит к черту…

— А у меня…

— Позвольте мне! «Спидола». Ждал, мечтал, купил наконец. И вот — антенна. Ни в магазинах, ни в мастерских. К счастью, один жулик…

— Резиновая груша. Это для бачка, извините, в уборной. Стоит тридцать шесть копеек, а нигде… Вода течет, пол мокнет, соседи снизу пишут жалобы, кошмар полный, но… к счастью, один жулик…

— Пробка для ванны! Мужу прописали сосновые ванны, а воды-то не напустишь! Завтра опять поеду в магазин.

— Я вас научу. Вы в магазин не заходите, стойте около и беспомощно озирайтесь. К вам подойдет один тип. Пробками торгует и сеточками для раковин.

Они уже подружились, ваши гости. Они почти любят друг друга…

— Подфарник. Разбил, неудачно развернувшись. А, думаю, чепуха! Оказалось — черт-те что! Месяц не мог нигде… К счастью, один жулик…

— А у нас холодильник. Если в не встретили одного жулика…

— Пылесос. Из-за какой-то идиотской детальки хоть новый покупай… Обратились к одному жулику…

Очень живо проходит вечер. Склоняется слово «жулик», часто слышится глагол «украсть». А гости ваши — вполне порядочные люди. Зачем же, зачем они покупают краденое?

ЖИТИЕ ПРОФЕССОРА

Он был немолод и вдов. Он владел автомобилем, холодильником, телевизором и пылесосом. Ни одна из этих машин не работала. Каждой не хватало какой-то мелкой, но существенной детали.

О, разумеется, у профессора были тысячи возможностей купить эти детали, как загадочно говорится, «с рук». Но, покупая этим способом, задают один-единый вопрос: «Сколько?» Профессор же задушевно спрашивал: «Откуда это у вас, мой друг?» Взгляда профессорских глаз не выдерживал никто. Продающий сперва что-то врал потом, махнув рукой, отчаянно говорил: «Ну украл, ну в чем дело? От резинового манжетика государство не обеднеет!»

И тут профессор преображался. Глаза метали молнии, голос звенел металлом. Профессор говорил речь об уважении к государственной собственности, об экономии, о честности…

Ах, такие речи произносят многие, но профессор отличался от многих тем, что слова у него не расходились с делом. Это почему-то чрезвычайно изумляло окружающих. Ставило их в тупик. И были люди, считавшие профессора ненормальным, ибо иначе объяснить его поведение они не могли.

Ремонта в квартире не было давно. Домработница Нюра вызвала как-то маляров, но профессор так подробно их допрашивал, откуда они собираются брать материал, что маляры, плюнув, ушли. Стены были в пятнах, потолки черны, машины бездействовали, но профессор был покоен и счастлив. Его утешали высоты собственного духа. Нюра же называла профессора «святым», и это тоже давало ей некоторую моральную поддержку.

Так и жили.

СТРАННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

И получается, что порядочные люди просто шагу не могут ступить, не прибегая к помощи жуликов, а те, кто к этой помощи не прибегает, производят на окружающих впечатление ненормальных или святых, что, впрочем, видимо, одно и то же…

Где выход из этого странного положения?

В одной газете я прочла недавно, что на рынке в Туле, именуемой «мясновская толкучка», выбор товаров широк. Тут провода из цветного металла, и радиодетали, и моторы к лодкам и мотоциклам как в сборе, так и по частям, и многое другое. Все краденое.

Милиция не дремлет. Она прочесывает ряды и сообщает о безнравственном поведении торгующих по месту их работы, а именно на те заводы и фабрики, откуда товары украдены. Но провинившихся наказывают недостаточно сурово. И вот авторы предлагают усилить карательные меры, повысить бдительность заводских вахтеров, а кроме того, учредить на толкучке постоянное дежурство ответственных товарищей с обкрадываемых заводов и фабрик.

Все это прекрасно, но вот ни слова не сказано о покупателях. А с ними как быть? Наказывать? Воспитывать лекциями? Но пугают масштабы работы: ведь лекциями придется охватить миллионы. Не проще ли совсем закрыть «толкучку», лишив население соблазна? Правда, заодно население лишится и множества необходимых в быту предметов, но пусть утешается сознанием собственной честности. Однако и тут возникают опасения. Я боюсь, что это сознание на фоне бездействующего телевизора или подтекающего бачка в уборной утешит не всех. А неутешенные будут искать контакта с жуликами. И найдут эти контакты, вот чего я боюсь.

ОТКУДА СРЕДИ НАС БЕРУТСЯ ЖУЛИКИ?

Ответственное лицо позвонило директору магазина: есть ли гибкие шланги для душа? Шлангов не было. Лицо разгневанно произнесло: «Безобразие!» И тогда директор пошел на улицу. Там, как обычно, шла бойкая подпольная торговля. Директор с ней боролся как мог, неоднократно вызывая милицию. А тут директору пришлось обратиться к типу, которого сам на днях стыдил, увещевал и гнал… «Браток, не продашь ли гибкий шланг?» Не буду описывать состояние директора и ликование жулика. Шланг был продан, и краденое это добро украсило ванную комнату ответственного лица. От лица все скрыли. Позор и стыд упали на голову директора.

Им нелегко приходится, директорам! Не легче и начальникам ремонтных мастерских. Они пишут в редакции: «К нам обращаются сотни граждан г. Москвы и области с просьбой отремонтировать лодочные моторы «Москва», но мастерская не имеет запасных частей, в результате чего возникает много жалоб и недовольств…»

В ателье по ремонту радиоприемников сказали: «У нас от постоянных криков посетителей головные боли…»

Вообразите, что именно скрывается за этими скупыми словами!

Начальник комбината автотехобслуживания мрачно говорил нам, что подведомственные ему станции население обслуживают скверно, ибо нет ни автостекла, ни электродеталей, ни грошовых сальников, ни многого другого… И добавил, имея в виду своих подчиненных: «Они там воруют и выпивают, ведь крутятся все время около денег!» О, разумеется, это сказано не про всех! И, конечно, ворующие и выпивающие не типичны. Но вот становится ли их все меньше?

Не знаю, согласятся ли со мной авторы тульской корреспонденции, но мне кажется, что к падению нравственности приводит именно отсутствие нужных предметов в магазинах и мастерских. Можно, конечно, увеличить штаты милиции, привлечь общественность, убедив ее проводить все свободное время в дежурстве на «толкучках», но не проще ли было бы, не более ли эффективно увеличить выпуск запасных частей и прочих нужных в быту предметов?

ПЕРСПЕКТИВЫ

В Госплане СССР нам сказали, что в ближайшее время потребности населения в запасных частях удовлетворены не будут, ибо: а) не хватает металла, особенно цветного, и б) нет достаточных мощностей.

Да, но ведь груша-то, груша для бачка делается из резины! Цветной металл расходуется на эту грушу лишь тогда, когда груша выпускается в комплекте с другими деталями. Комплекты по 4 р. 60 к. в магазине купить можно. А человеку нужна всего одна груша за 36 к., но груш нет, и человек с проклятием покупает весь комплект, и тогда этот дефицитнейший цветной металл расходуется впустую. А заодно и вовсе не экономно, вовсе не по-хозяйски используются и те самые недостающие мощности.

А быть может, все дело в другом. В том дело, что заводу-изготовителю, тому самому, у которого просят триста тысяч груш, а завод обещает тридцать, но дает только семь тысяч, — так вот этому заводу совсем невыгодно делать груши… Они копейки стоят, а план исчисляется в рублях.

— Нам для плана эти груши ни к чему, — сообщил директор одного московского завода металлоизделий. — Но есть же у нас совесть!

Итак, надеяться мы можем только на директорскую совесть. «Пожалеем население, сделаем-ка немного этих самых груш!» — скажет директор, повинуясь голосу проснувшейся совести. И тут директора сразу начнут хватать за руки работники бухгалтерии, указывая на губительность такого шага. Начнется неравная борьба. От того, кто в ней победит — совесть или холодный расчет, — зависит, будут ли в магазине груши…

А вот одному заводу в г. Рыбинске разрешили (видимо, в порядке эксперимента) делать детали для сантехники из отходов хромированного металла, а вырученные деньги перечислять в фонд предприятия. И, вообразите, заводу мгновенно стало выгодно делать маленькие и дешевые сеточки для раковин. Магазин был ими завален. «Есть?» — угрюмо спрашивал не ждущий ничего доброго покупатель. «Есть!» — отвечал продавец и доставал сеточку с полки. И покупатель сперва не верил глазам, но потом верил. И так хорошо было, славно, взаимно вежливо, порхали улыбки… Деньги из кармана покупателя переходили только в кассу. За стенами же магазина, там, на тротуаре, царило молчание. Торговцы сеточками плакали навзрыд и посыпали головы пеплом…

А ГОСУДАРСТВО ТЕРПИТ УБЫТКИ

Почему же нельзя сделать так, чтобы и другим заводам стало выгодно делать запасные части и разные мелкие детали? Почему вообще нельзя очень серьезно заняться этим больным вопросом? Государство-то терпит убытки!

…Каждый из нас помнит, как он обзванивал магазины. Занято, занято, занято, наконец номер свободен, и вы, безумно боясь, что трубку, не дослушав, положат, тонким, умоляющим, униженным голосом спрашивали: «Будьте добры, есть ли у вас…» В ответ рявкали: «Нет!» — и клали трубку, прежде чем вы успевали спросить: «А когда будет?» И вы некоторое время стонали, как от зубной боли, затем, опомнясь, звонили в следующий магазин. И наконец терпение награждалось — ответили: «Есть!» И вы мчались в магазин. Это непременно был самый отдаленный магазин, находящийся уже не в Москве, а где-то на необозримых просторах… Но вы ехали туда, видели толпу, спрашивали: «Кто последний?» — и терпеливо стояли, пока не выяснялось: товара не хватило на всех.

Знаю, найдутся люди, которые скажут: подумаешь, ваше время и ваши деньги! Вы же хотели о государственных убытках… А я об этом и говорю. Бессмысленная, идиотская растрата времени и нервов граждан очень невыгодна государству. Вы вообразите состояние духа гражданина, явившегося на работу после описанных приключений. Не там его мысли, не там, где им быть должно…

Можно и более весомо, грубо, зримо показать государственные убытки. Из неисправных бачков течет вода. Кубометр стоит 4 копейки. За сутки вытекает 5 кубиков. А если такое происходит во многих квартирах? Управление водоканализационного хозяйства Мосгорисполкома утверждает, что 15—20 процентов потерь воды в столице происходит из-за неисправной сантехники. Из-за груш, следовательно, которых нет. Из-за копеечных запорных краников, которые делаются не из металла, а из полиэтилена и которых тоже нет. Но эти убытки сущий пустяк по сравнению с теми, которые терпит государство из-за того, что запасные части разворовываются и продаются из-под полы. Доходы от производства и продажи этих частей минуют государство. И хотя вряд ли кому-нибудь удалось подсчитать общую сумму таких доходов, есть все основания думать, что она огромна.

ПОЧЕМУ МОЛЧИТ КОЛОКОЛ?

Казалось бы, положение такое, что надо бить в набатный колокол и принимать срочные меры. Но колокол молчит. Почему же?

А потому, наверное, что кроме здравого смысла есть еще и бумага.

Потери граждан, моральные и материальные, эти незримые слезы, в отчетах не отражены. Рокфеллеровские прибыли жуликов если где и зафиксированы, то лишь частично в милицейских протоколах, а это иные бумаги, иные инстанции. Падение нравов, лица крадущие и лица выпивающие — опять-таки дело иных инстанций. В бумагах же, о которых речь, этого нет. Там не отражены и потери от краж деталей. Значит, все благополучно, значит, государство убытков не терпит, и ради чего заниматься хлопотными перестройками? И ради кого? Покупателя? Но он у нас терпеливый.

А мы и в самом деле притерпелись. И деловито спрашиваем друг друга:

— Не знаете, где можно купить это?

— Есть один… Все может достать. Совершенный бандит на вид. У меня в телефонной книжке он так на букву «Б» и записан. Сейчас найду. Ага, вот… Бандит… Пишите телефон!

А вода продолжает течь из негодных бачков. И сколько еще ее, этой воды, утечет…

1966

НЕЧТО О НЕКОНДИЦИИ

На станции техобслуживания моему знакомому продали бракованную водяную помпу. Вместе с пострадавшим я поехала на станцию: мне хотелось слышать, как там будут оправдываться. Но директор станции и не думал оправдываться:

— Идите к кладовщику дяде Гоше, может, он вам другую найдет.

В кладовой толпились рабочие. Дядя Гоша сказал:

— Еще три помпы есть. Может, какая попадется без брака. Это как повезет. Сейчас принесу.

И ушел. От слова «повезет» веяло мистикой, веяло фатализмом, и слово это в применении к новым автомобильным деталям казалось странным свежему человеку. А я в те первые минуты пребывания на станции как раз и была свежим человеком… Но тут молодой рабочий задумчиво заметил:

— Которая без брака — оно, конечно, бывает. Но редко. — И добавил: — Частник один на юг собрался на «Москвиче». А коробка передач барахлит. Задумал, чудак, новую достать. Два дня бегает, звонит, ищет, отпуск идет, наконец к нам попал, а мы как раз партию коробок с завода получили. Наш директор и говорит: «Завтра с утра поставим». Назавтра чудак этот прибыл: сам за рулем, жена с сынишкой рядом, а вещички на заднем сиденье. Нацелились прямо от нас на юг курс держать, чтобы экономия, значит, времени. Ну, поставили. Уехали. Через час, глядим, снова едут. И не своим ходом, а на тросе. Новая-то коробка барахлила хуже старой.

— Три дня он у нас тут прожил, — перебил другой рабочий, — машина в цехе, а сам в бухгалтерии спал. А жена с сынишкой ночевать домой ездили, а как утро — к нам. Все уехать надеялись. Сегодня четвертую коробку им заменили. Уже два часа, как уехали, а, Вить?

— Ну и что? Бывало, и пять часов их нет, а все равно возвращаются.

Затем рабочие рассказали еще одну историю… Поставили гражданину в машину новенький шкворень — деталь передней подвески. Ездит гражданин, ездит, полный порядок. И отправился гражданин на Кавказ, и вот там-то, на высокогорной дороге, шкворень сломался. Ну, само собой, колесо отваливается, машину заносит, а тут — пропасть, и как машина туда не рухнула и гражданин жив остался, понять трудно.

— Не его очередь была помирать, — сказал фаталист дядя Гоша, как раз вернувшийся в эту минуту. Он прижимал к груди водяные помпы. — Выбирайте, авось повезет!

Я утратила свежесть восприятий. Слово «повезет» мне больше не казалось странным. И я уже не верила технике, я верила только судьбе и склонялась к фатализму дяди Гоши…

Рабочие помогли выбрать помпу. Каждую разглядывали на свет, в каждую дули, в иную плевали. Слышалось: «Вроде бы пойдет!», «Не говори! А ну дунь еще». Это напомнило реплики мужиков, гадавших, дойдет ли до Казани колесо чичиковской брички. Но меня уже ничто не удивляло.

Когда мы вышли из кладовой, провожаемые добрыми возгласами: «Счастливо! Авось повезет!» — в ворота въехал грузовик, таща на тросе груженный чемоданами «Москвич». Рядом с шофером грузовика сидела женщина с плачущим мальчиком на руках. А за рулем «Москвича» находился гражданин, такой всклокоченный и небритый, с таким безумным взглядом, что я сразу поняла: это тот, кому все не удается уехать на юг. И я от души пожелала несчастному хорошую, полноценную коробку передач…

На следующий день я очнулась от этой покорности и веры в судьбу. Нет, я не могла поверить тому, что заводы продают авторемонтным станциям бракованные запасные части! Я стала действовать и обогатилась вот какой информацией.

Станция № 2 Мосавтотехобслуживания получила от Калининградского завода десять задних мостов для «Победы». Все десять оказались негодными.

Станция № 4 получила в июне от Скопинского агрегатного завода около двухсот амортизаторов. А затем начала получать жалобы клиентов: на первой же сотне километров из амортизаторов вытекала жидкость.

На станции № 6 сказали: «Из десяти карданных валов семь не отбалансированы или имеют большие зазоры. Шаровые наконечники, капоты, сколько есть у нас, — все некондиционные. Стеклоочистители меняем через один. — Сказали и вот что: — Входного контроля у нас нет, контроль только визуальный, брак часто не сразу заметишь».

Я догадалась, что «визуальным контролем» называется то самое разглядывание помпы и дутье в нее, которому я была свидетелем. Мужики, гадавшие, куда пойдет колесо чичиковской брички, тоже, значит, действовали визуально…

Потом я посетила редакцию, чтобы почитать письма трудящихся.

Инвалиду первой группы гр. Кожину заменили на «Запорожце» сцепление. «Я заплатил 34 руб. 84 коп., но до дому не доехал, сцепление не переключалось. Вторично везу машину в мастерскую на «техничке». Я неходячий, езжу в коляске. Домой добрался на такси и от волнений попал в больницу».

Следующее письмо было подписано некоей Хридиной:

«Пять лет стояли в очереди за холодильником «Полюс», купили наконец…»

А холодильники при чем? И тут неладно?

«…радовались, а через два месяца он загремел, как дизельный трактор…

…Вызвали мастера. Оказалось, холодильный агрегат попался бракованный. Заменили. Через два месяца он снова загремел…»

Я кинулась в Мосремэлектробытприбор, который вместе со своими мастерскими ремонтирует холодильники. Там я узнала: «Часто выходят из строя холодильные агрегаты… Поступают запчасти, не отвечающие необходимым требованиям. Участились случаи поставок некачественных испарителей, конденсаторов и других деталей».

Значит, в самом деле ремонтные мастерские и станции техобслуживания получают бракованные детали, некондицию! Я вспомнила, что на автостанции № 2 так и сказали: «Кондиционный товар идет на сборку новых машин, а некондиционный — на запчасти».

Да, но ведь в Мосавтотехобслуживании сказали другое: «Мы получаем кондицию и платим за нее сполна».

Кто же сказал неправду? Но тут меня осенило. Ключ к разгадке был в словах «платим сполна».

Если «платят сполна», это значит, что детали присланы из фонда кондиции. Вот, к примеру, автомобильный задний мост. Мосавтотехобслуживание заплатило за него 170 рублей и вправе утверждать, что это кондиция. А стоило рабочим станции поставить мост в машину, как начались неприятности. И на станции вправе утверждать, что задний мост — некондиция.

Таким образом, одна и та же деталь является и кондицией и некондицией. Официально — кондиция, на деле — некондиция. По форме — кондиция, по существу — некондиция. Абстрактно — кондиция, конкретно — некондиция.

Но идет ли одна абстрактная кондиция, а по существу — некондиция? Нет. Иногда попадаются доброкачественные детали. Так, из десяти карданных валов лишь семь никуда не годятся. А если капоты негодные все как один, то стеклоочистители — через один. А по линии холодильников случалось, что из 90 агрегатов всего 40 оказывались без заглушек и пломб, а 50 имели все, что нужно.

Каков же процент негодных деталей? Этого выяснить мне не удалось, и вот почему.

Приборов для входного контроля нет, остается положиться на ОТК заводов. То, что положиться на ОТК нельзя, иногда выясняется сразу. А иногда — не сразу.

Ряд деталей (резьбовые пальцы, к примеру, или шкворни) срабатываются раньше назначенного им срока, а сработавшись, ломаются. И шофер (если он остался жив) часто и понятия не имеет, кто тут виноват. И жалоб не пишет, и учет этих случаев не ведется.

«Обычно, если брак невелик, мы сами перебираем деталь», — говорят на станциях. Фиксируются лишь случаи, когда детали присланы в таком виде, что никакие умельцы ничего поделать не могут. Вот, к примеру, станция № 5 вернула автомобильному заводу имени Ленинского комсомола одиннадцать коробок передач. Восемь коробок завод заменил, заметив, однако, что они были весьма недурны: «У них просто затрудненное включение, а через 10—15 километров все бы наладилось».

Любопытно знать, кто именно должен был проделать этот цирковой номер — ездить на машине с плохо включающимися передачами? И как отнеслась бы милиция к появлению такой машины на оживленных улицах столицы?

Или еще случай… Когда число негодных испарителей к холодильникам достигло 70 штук, Мосремэлектросбытприбор под рыдания и крики владельцев неработающих холодильников отправил испарители заводам. Но заводы заняли твердую позицию и все 70 испарителей привезли обратно. А минский завод свою порцию в 28 испарителей вернул не молча, а сопроводив бракованные детали гордым письмом. Там указывалось, что завод «никогда не давал срока гарантий на запасные части».

Итак, заводы-изготовители хотят — заменят, не хотят — не заменят, и чаще не хотят, чем хотят. К этому надо добавить, что возврат запасных частей заводам-изготовителям следует сопроводить огромным количеством бумажек: акт, заказ-наряд на рекламацию, заявление клиента, счет, еще что-то и еще что-то. По этим причинам как ремонтные мастерские, так и станции обслуживания только в минуты крайнего отчаяния делают попытки вернуть заводам их бракованные детали. А так как ведется учет лишь этим крайним случаям, то будет понятно, почему мне не удалось установить процент некондиции, поставляемой заводами.

Если бракованную деталь можно привести в годность своими силами, то так и поступают. Работа делается за счет времени ожидающего клиента и за счет его кармана, ибо в новый холодильник ставят реставрированную деталь. «Это, — сообщили мне, — вызывает много нареканий со стороны заказчиков».

Итак, клиенты слабо протестуют. Я говорю «слабо», ибо чем они могут свои протесты подкрепить? Давления на ремонтную мастерскую (или автостанцию) клиент оказать не может. А те в свою очередь так же бесправны в отношениях с заводами-изготовителями.

Очень ярко отразились эти отношения в письме, которое Мосремэлектросбытприбор адресовал Юрюзанскому мехзаводу. Тот выпустил дефектный холодильник, его продали очереднику, затем пять раз меняли холодильный агрегат и изоляцию. Пять замен не помогли, течь в холодильнике продолжалась, и вот пишется письмо: «Вторично убедительно просим дать разрешение на выдачу акта на замену холодильника…» Обратите внимание на слово «вторично». На первое письмо, значит, завод гордо не ответил. Знаменательны и слова «убедительно просим». Но всего знаменательнее аргументация. Ссылаться следовало бы лишь на одно — на вину завода перед покупателем. Но ссылаются на другое: «…замену холодильника как инвалиду первой группы (слепой)».

Был бы, значит, покупатель зрячий, пусть мучился бы с бракованным холодильником. А тут слепой. И взывают к жалости: смилуйтесь! Будьте настолько великодушны! Подайте Христа ради!

Но если холодильник сменят, можно ли считать это подаянием? Когда просят подаяние, тоже бьют на жалость, но тут сходство кончается. Тут так: одна сторона деньги дала, другая — деньги взяла. А вот даст ли она что-нибудь за эти деньги — неизвестно. Может дать, а может не дать. Это не деловые отношения. Но и не отношения просителей с благодетелями. Это особые, малоисследованные отношения. Среди категорий новейшей экономической науки им как будто еще не придумано название.

…Какой смысл продолжать? Я не выяснила ни процента поставляемой некондиции, ни того, кто в этом виноват.

Проще всего обвинить ОТК завода: зачем мало бракуют? Но поставьте себя на место работников ОТК. Если они повысят требовательность, увеличится процент брака, а это влечет за собой неприятности. Если же кидать в фонд кондиции некондиционные детали, то неприятностей не будет. Запчасти — товар дефицитный, и ремонтные мастерские предпочтут взять бракованную деталь, чем совсем ничего не получить. А дефицит все растет. Ибо плохих, быстро выходящих из строя вещей требуется во много раз больше, чем прочных. В Мосавтотехобслуживании сказали: «Дефекты качества для нас не главная проблема, главная — количество». Значит, что им ни дай — возьмут, куда деваться? Поэтому и можно выдавать за кондицию некондицию. Работать на деле с браком, а на бумаге без брака. По существу с браком, по форме без брака. Конкретно с браком, абстрактно без брака.

Доведенные до отчаяния ремонтные мастерские написали недавно письмо в инстанции, умоляя их обязать заводы установить гарантийные сроки на запасные части, так как «отсутствие гарантий снимает с завода-изготовителя всякую ответственность за качество».

Можно обязать. Можно приказать. Можно постановить. А можно еще к совести обратиться. Все это можно. Но вот Адам Смит, который был знаком Онегину («Бранил Гомера, Феокрита, зато читал Адама Смита…»), утверждал примерно следующее: если вы хотите каждый день обедать, не обращайтесь к чувствам пивовара, мясника и булочника, а обращайтесь к их интересам.

Вот если бы заводам было интересно, было выгодно выпускать запасные части, их стало бы много, и тогда можно было бы выбирать, бракованные не брать, и бракованные лежали бы — этим бы достигалось обратное действие торговли на производство. И пошла бы музыка не та.

Но этого пока нет. А раз нет, то на что может рассчитывать потребитель? Чего ждать? На что уповать? Только на судьбу. На счастье. На везение.

И мне вспомнился дядя Гоша, и захотелось его повидать.

День выдался теплый, серенький. Дядя Гоша курил у двери кладовой, присев на деталь, видимо бракованную. Кажется, это был коленчатый вал. Я села рядом и тоже закурила. Вокруг кипела жизнь станции. Рабочие варили, паяли, стучали молотками, доводя до кондиции заводскую некондицию. В ворота въезжали машины, кого-то притащили на тросе, бегали клиенты, хватая за рукав то проходившего директора, то мастера, о чем-то их страстно умоляя.

— Суета сует, — заметил дядя Гоша, не удивившись моему присутствию.

— И всяческая суета, — откликнулась я.

Так мы курили, сидя на коленчатом вале, и спокойная мудрость дяди Гоши, родившаяся из веками воспитанного терпения, удивительно хорошо на меня действовала. Было странно, что еще вчера я бегала, суетилась, возмущалась. К чему? Серенькое небо, колечки голубого дыма, мы живы, мы дышим, — чего ж еще?

— Вон привезли, — сказал дядя Гоша, гася сигарету о подметку сапога. — Коробки эти. Передач. Может, какие и попадутся хорошие.

— Это как повезет! — откликнулась я.

1971

СТРАШНЕЕ ПИСТОЛЕТА

Сколько-то лет назад некая Селиверстова заняла по обмену одну из трех комнат квартиры в центре Москвы. Две другие комнаты принадлежали вдове Гавриловой. Фамилии, разумеется, вымышленные… Площадь Гавриловой делил с ней ее друг сердца, который спустя некоторое время был уличен в нечестных заработках, арестован, судим и выслан. Гаврилова и Селиверстова с первого взгляда друг другу не понравились. После отъезда гавриловского друга дамы остались наедине, но это отношений их не улучшило. Соседки стоили одна другой, и не следовало бы вмешиваться в эту квартирную склоку, если б не одна подробность. Дело в том, что несколько общественников данного дома приняли в склоке участие чрезмерно горячее… Особенную активность проявили трое немолодых людей: т. Кореневу за семьдесят, т. Павлову под семьдесят, а т. Федяевой за шестьдесят.

Когда судебные исполнители явились на квартиру Гавриловой, чтобы описать имущество, в качестве понятых присутствовали тт. Павлов и Федяева. И не просто присутствовали! Они работали. Они выдвигали ящики, шарили по углам и страстно спорили с т. Гавриловой, если она утверждала, что данная вещь — ее личная собственность и описи не подлежит. Трудно понять, почему эти люди лучше хозяйки знали, что чье. Но подобная осведомленность иногда встречается. Вспомним грибоедовскую старуху с ее возгласом: «Уж чужих имений мне не знать!»

Гаврилова затем обратилась в Мосгорсуд, прося исключить из описи некоторые вещи. И тут же в Мосгорсуд пришло письмо: общественники — тт. Коренев, Павлов и Федяева — требовали дать им возможность выступить на суде. Письмо было также подписано председателем домкома и председателем товарищеского суда. Однако позже выяснилось, что оба председателя не только не подписывали письма, но и ничего о нем не знали!

Итак, упомянутые общественники, обеспокоенные тем, что Гаврилова может обмануть членов суда, не слишком хорошо разбирающихся в чужих имениях, рвались суду помочь. Для этой высокой цели не погнушались низкими средствами, ибо подписи председателей, надо думать, были подделаны…

Суд состоялся. Иск т. Гавриловой был частично удовлетворен. С этим решением согласилась и судебная коллегия Верховного суда. Успокоиться бы общественности! Но они успокоиться никак не хотели, продолжая письменно и устно оспаривать решение суда. О, конечно, бывают люди, хлопочущие из одного только сжигающего их чувства неудовлетворенной справедливости… Эта ли благородная страсть руководила нашими общественниками?

В учреждение, где работала Гаврилова, поступило письмо от группы лиц, возглавляемой все теми же Кореневым, Павловым и Федяевой. В письме, помимо прочего, утверждалось, что Гаврилова: а) повинна в смерти своего первого мужа и б) что звание заслуженной артистки она получила не по заслугам, а по знакомству. Авторов письма вызвали и сообщили им, что их обвинения бездоказательны и ложны. Авторов это нисколько не обескуражило. «Сигналы» продолжались.

Сначала телефонный — в учреждение позвонил Павлов и сообщил разные порочащие Гаврилову сведения. Затем вновь пришло письмо, подписанное нашими старыми знакомыми: жильцы, дескать, дома удивляются, как терпят на работе Гаврилову, которая много лет была связана с уголовным преступником. Затем еще письмо, советующее «обратить на Гаврилову серьезное внимание». Это письмо было подписано так: «Общественный инспектор райфо Коренев». А обратный адрес был такой: «Советский комитет ветеранов войны». Однако ни райфо, ни комитет в составлении письма участия не принимали, писать его не поручали и ничего учреждению, где работает Гаврилова, не советовали. Писал и советовал лично Коренев.

Как видите, наши пожилые активисты пристегивают к своим «сигналам» то жильцов дома, то домком, то другие уважаемые учреждения. А действуют в основном по собственной инициативе.

Так, пока т. Коренев по собственной инициативе писал письмо, т. Павлов по собственной инициативе «проверял» приятельницу Гавриловой. Зашел в ЖЭК дома, где приятельница проживает, отрекомендовался «представителем общественности» и долго выспрашивал: кто эта приятельница, да что…

И Федяева не сидела сложа руки. Трудясь на общественных началах в домкоме, Федяева с отменной быстротой реагировала на каждую жалобу, которую писала в домком соседка Гавриловой — Селиверстова. Немедленно вслед за очередной жалобой в квартире появлялась т. Федяева — то в качестве представительницы домкома, то в качестве члена санитарной комиссии. Побывает в квартире и тут же сигнализирует на работу Гавриловой. Нелегкую жизнь вела администрация этого учреждения! Ей приходилось вникать во все тряпки, тазы, не туда поставленные тумбочки и не там хранящуюся обувь своего сотрудника.

Кроме описания местоположения тазов и обуви в сигналах содержались жалобы на грубость Гавриловой и невоздержанность ее языка. Последнее было чистой правдой. Гаврилова не идеал добропорядочности, и вообще соседки одна другой стоили… Но если Селиверстова во время визитов общественности хранила кроткое молчание, то Гаврилова вела себя буйно, помогая Федяевой оживлять «сигналы» яркими деталями…

Но согласитесь: если к вам в дом постоянно является одна и та же дама, распространяющая о вас разные гнусные слухи, то это неприятно! Ругать ее, конечно, не следует, но вот просить общественность поручать визиты кому-нибудь другому — на это-то Гаврилова имела право. Она и просила. Она спрашивала: «Но почему всегда Федяева?» Не знаю, что отвечали Гавриловой на этот вопрос, но зато хорошо знаю, почему всегда Федяева… Ее не надо было упрашивать. Она по первому зову — и даже без зова — готова была кинуться в квартиру Гавриловой…

Какой же огонь горит в груди этих людей, что питает их энергию? И, между прочим, и т. Павлов и т. Коренев уже третий год живут в другом доме, даже в другом районе, но свой прежний дом, и в частности т. Гаврилову, вниманием не оставляют! А ведь нагрузок у обоих и без того достаточно!

Возьмем хотя бы т. Павлова. Четыре года он трудится на общественных началах в суде своего района. Одновременно был заместителем председателя товарищеского суда. Выполнял обязанности общественного инспектора по паспортной работе. Переехав, Павлов взвалил на себя нагрузки по новому району, но и некоторые прежние сохранил! И в своей квартире Павлов не знал отдыха! Он неусыпно наблюдал за соседями, мужем и женой преклонного возраста. Навещавшая их взрослая дочь иногда хотела остаться у родителей ночевать, и хотя у нее была в Москве своя комната, такие ночевки т. Павлов считал противозаконными и их не допускал. Слезы дочери, мольбы родителей, даже сердечный припадок, случившийся однажды с престарелым отцом, — ничто не могло смягчить товарища Павлова. Когда он на страже закона, инфарктами его не запугаешь.

* * *

Мне захотелось познакомиться с этими людьми, сжигавшими себя на общественной работе, и я попросила их прийти в редакцию. Пришли двое — тт. Коренев и Павлов.

Первый высок ростом, худощав, носит усы, выражение лица имеет суровое и непреклонное. Второй невысок, суетлив, говорлив и улыбчив. Чтобы я сразу поняла, с кем имею дело, т. Павлов вынул бумажничек и продемонстрировал разные удостоверения. Одно из них гласило, что т. Павлов является «общественным помощником прокурора» того района, в котором давно уже не проживает. Ну и по новому району были бумажки, удостоверяющие кипучую деятельность т. Павлова. А еще были при нем две пожелтевшие газетные заметки, восхвалявшие общественную деятельность т. Павлова. И грамота имелась, отмечавшая заслуги т. Павлова в организации работы «по воспитанию населения».

Свои удостоверения т. Коренев демонстрировать не стал. Лишь намекнул, что и у него хватает разных бумаг…

Спрятав бумажничек, т. Павлов посоветовал мне обратить серьезнейшее внимание на Гаврилову, ибо она повинна в смерти мужа, звание заслуженной артистки получила по блату, учеников своих калечит…

— И — развращает, — сурово присовокупил т. Коренев.

— Но позвольте, — сказала я. — Все это вы писали давно, в том… гм… сигнале. И вас вызвали и сказали, что сведения ваши лживы и что…

С усмешкой человека, которого не проведешь, т. Павлов заметил, что товарищ, не пожелавший поверить этим сведениям, непременно сожительствует с Гавриловой, иначе почему бы он стал ее защищать? Коренев кивнул подтверждающе…

А мы были не на кухне коммунальной квартиры. И не сидели на лавочке перед домом, где, сплевывая семечную шелуху, можно черт-те что нашептывать про соседей. Мы находились в редакции газеты. Как же эти двое не чувствуют ответственности за каждое свое слово? Неужели им неизвестна разница между сплетней и обвинением? Впрочем, чему я удивляюсь? Эти же сплетни они излагали письменно, полагая, что в обвинения их превращают не доказательства, а подписи «представителей общественности». Сплетня с такой подписью автоматически превращалась в «сигнал». И «сигналы» сходили им с рук!

Ведь их просто вызвали в учреждение, где работает Гаврилова, просто сообщили, что, дескать, «сигнал» не подтверждается, и вполне любезно с ними простились. Ошиблись, дескать, ну с кем не бывает?

А когда они действовали как представители общественности, а действий этих им никто не поручал, и когда письма писали, ставя подписи тех, кто писем этих в глаза не видел, то их, вспомните, не гнали с общественной работы и удостоверений не отбирали.

Почему же? Очень просто: связываться с ними не хотели. Ведь таких только тронь — хлопот не оберешься. На работу к тебе будут поступать «сигналы». В доме твоем будет часто звонить телефон. Возьмешь трубку — и услышишь какую-нибудь гнусность. Это, согласитесь, невесело. Вот никто и не хотел связываться.

…Эпически журчал голос т. Павлова. Я прислушалась. Речь шла о давно прошедших временах, когда иск Гавриловой разбирался в Мосгорсуде.

— На первое заседание пришла это она в шубке из серой каракульчи. На втором заседании глядим — на ней уже другая шубка!

«За активную работу в организации воспитания населения» — вспомнила я слова грамоты, коей наградили т. Павлова. Воспитание населения. Господи боже мой! Воспитание.

Вероятно, ужас на моем лице был явен, ибо Коренев перебил своего приятеля, сказав, что это неважно, как была одета Гаврилова. Но, не удержавшись, добавил:

— А вообще она любит одеваться! Идет, бывало, расфуфыренная, в серьгах…

— А вам какое дело до ее серег? — сдавленно спросила я. — Вам-то, вам что?

— Народ обижается.

— Какой народ?

— Ну, жильцы дома. Не нравится им, что она так выпендривается…

…И в этот момент я совершенно ясно поняла, как было дело. Когда-то давно Гаврилова, хорошо одетая, в серьгах, прошла мимо, не поздоровавшись. «Воображает из себя!» — прошипели два старика и причинили затем Гавриловой какую-нибудь мелкую неприятность. Она в ответ их обругала — и пошло! Вот они, истоки многолетней, упорной, страстной ненависти. Другого и не было ничего!

В ЖЭКе дома, где прежде жили эти двое, есть немало порядочных людей, занимающихся общественной деятельностью. Они осуждают поведение Павлова и Коренева, говорят, что стараются от их услуг освободиться, но… «Но они охотно берутся за любую работу, а те, кому бы хотели ее поручить, отказываются».

Охотно берутся. А как же! Слово «общественник» — слово уважаемое, удостоверение «общественного деятеля» вызывает доверие, открывает двери.

А иным только того и надо, чтобы открывались двери и можно было на законном основании сунуть нос в чужие дела.

Был раздражительный пенсионер, вечно ко всем придиравшийся. А с удостоверением превратился в активиста, следящего за нравственностью. Был старый сплетник. А с бумажкой превратился в борца за справедливость. Любил самодурствовать. А бумажка превратила самодура в деятеля по охране закона.

Эти два старых человека верят в магическую силу бумажки, облагораживающей человека безо всяких с его стороны усилий. С этой наивной и опасной верой никто как следует не боролся…

Тем временем Коренев втолковывал мне, что Мосгорсуд ошибся, удовлетворив иск Гавриловой. Я вспомнила, что с решением этим согласился Верховный суд.

— И у Верховного суда могут быть ошибочки! — отрезал Коренев.

А Павлов подтвердил тенорком:

— Вот именно!

Назначение и смысл общественной деятельности — помогать людям, это как будто известно всем. Но вот удостоверения и полномочия общественников получают лица, портящие окружающим жизнь. Вы попробуйте спокойно заниматься своим делом, когда по вашему двору прогуливается т. Коренев, на лестничной площадке бдит т. Павлов, а на дверь падает тень т. Федяевой!

Ее, между прочим, я тоже позже повидала. И много разных гнусностей от нее услыхала…

«Ах, злые языки страшнее пистолета!» — сказано в «Горе от ума». Это о сплетниках сказано, борьба с которыми была возможна: их не пускали на порог. А попытайтесь не пустить на порог этих, с удостоверениями!

…Я спросила Павлова:

— Не устали ли вы?

— И рад бы отдохнуть, да не пускают меня. Нужен я!

Они остались мною недовольны, мои посетители. Они и портфельчики прихватили, а в них — документики. Копии кляузных писем и «сигналов», показывающих меру падения Гавриловой. Они думали, что я все это буду читать. А я не читала. Они холодно простились и пошли к выходу.

Потом я видела в окно, как они шагали по улице. Старики, а походка энергичная, деловая, целеустремленная. Так и чувствовалось, что впереди их ждет важное дело. И я подумала, что, видимо, они идут кого-то проверять.

Уж не меня ли?

1967

КЛИМАТ БУХТЫ СИДИМИ

Некто Д. Швецов написал в газету, жалуясь на литературных консультантов трех журналов, отвергших его произведения.

Украинский журнал «Пионер» прислал Д. Швецову письмо, где говорилось, что рассказ его, к сожалению, не будет опубликован, так как до конца года все места в журнале уже спланированы.

Отсутствие места — это, конечно, не причина. Для хорошего рассказа место всегда найдется. Быть может, плох сам рассказ? Но об этом умалчивается. Все дело, значит, только в месте.

Очень формальный, сухой, холодный подход к творчеству молодых писателей.

Ленинградский журнал «Костер» для отказа Швецову выбрал повод еще деликатнее:

«…на первой же странице своего рассказа «Пионерское лето» вы утверждаете, что в бухте Сидими под Владивостоком резко континентальный климат, что является совершенным абсурдом».

«Выходит, — жалуется Д. Швецов, — меня не напечатали и я не получил свой скромный гонорар, так как климат того места, о котором речь, не континентальный. Это же черт знает что!»

Некоторая резкость выражений и вырвавшееся упоминание о гонораре, не слишком тактичное для начинающего писателя, надо, видимо, объяснить горькой обидой, которую испытывает Д. Швецов. Если рассказ «Пионерское лето» талантлив, то климат — дело десятое. Автор, разумеется, должен знать обстановку, о которой пишет. Однако ошибка с климатом еще не причина для возвращения рукописи.

Литконсультант журнала «Юность» написал вот что:

«Уважаемый товарищ Швецов! Возвращаем вам рукопись главы из романа. Наша редакция не печатает отрывков. Кроме того, присланный вами материал слаб в художественном отношении. С уважением…»

Итак, данная редакция отрывков не печатает. Правда, консультант считает отрывок «слабым в художественном отношении», но на это указано между прочим. Так и написано: «кроме того». Стало быть, это не главное. Просто глава из романа отправлена не по адресу.

Это, конечно, отписка. И Швецов, обращаясь к литконсультанту «Юности», гневно протестует:

«Я нуждаюсь в более ценных и конкретных указаниях, нежели тех, которые вы мне отпустили… Можно ли так халатно относиться к занимаемой должности, где вопрос о воспитании молодых писателей всегда стоял и стоит на должном уровне и будет стоять?»

Справедливые мысли, но боже, почему они так странно выражены? Мы не читали других произведений Д. Швецова, но зато ознакомились с ответами литконсультантов, где его произведения величались «рассказами» и «романами». А коли так, поневоле следует считать Д. Швецова литератором. Но почему же тогда он пишет «нежели тех» и «должность, где… стоит вопрос»? В чем дело? Или гнев лишил Д. Швецова дара слова?

Однако взгляните, как комментирует наш автор указание литконсультанта журнала «Костер» по поводу климата:

«Выходит, я, товарищ литконсультант, прибегаю к абсурдам, чтобы снискать симпатии читателей, а это ничто иное, как анамалия и неприемлемая в наши дни, а скорее всего не такая уж новая авантюра, по-вашему, так, что ли?..»

Что все это значит? Нет, я боюсь, что одним гневом не объяснить причудливость этого слога и своеобразие этой орфографии… Закрадывается страшное подозрение… Но сначала давайте шире познакомимся с творчеством Д. Швецова.

«Как молодой коллега по пиру (?!) своих старших собратьев и еще не пользующийся благосклонностью редакций, я иду по пути тех же прогрессивных тенденций, что они, славя трудовое поприще и героику… Однако моему благородному намерению, скорее всего долгу каждого советского человека не способствуют некоторые отделы литературы нижеупоминавшихся (?) редакций. Конечно, нашему обществу, где господствует логика (?!) «человек человеку друг», неприемлемы тенденции взяточничества, мещанской морали «ты попусту права мне не качай, а дай сперва хотя бы лишь на чай».

Если вдуматься, то кое-что тут понять можно. Автор, мне кажется, намекает, что некоторые редакции ждали от него взяток. Но он, верный логике, у нас господствующей, взяток не давал. Ох, не потому ли отвергали его романы и рассказы старшие собратья «по пиру»?

Иные не сильно грамотные люди посылают свои произведения в редакции, бесхитростно полагая, что писать легко — стоит лишь досуг и желание иметь. Упрекать таких не за что. Но не таков наш автор Д. Швецов. Вспомните его прямолинейный намек насчет гонорара, посмотрите, какими словами он начинает свое произведение, присланное в «Литературную газету»:

«Советская интеллигенция по своим эстетическим потребностям претендует на гораздо большее, чем их родители… Принципы мирного сосуществования превращены в жизнь…»

Я не прошу читателя ломать голову над тем, каким образом принципы ухитряются превращаться в жизнь, и мучительно гадать, к чему относится местоимение «их». Я одного прошу — вдуматься в подтекст, — а он-то ясен. Наш автор сразу уведомляет редакцию, что пишет он на высокие темы, а если ему откажут, он немедленно обвинит отказавших в нелюбви к высоким темам…

А вот заключительные строки:

«Что касается моего плана на будущее, я хочу быть драматургом. Очень хочу и прошу редакции помогать мне в этом начинании. С чувством оптимистично настроенного человека я всегда верил и верю и буду верить в то, что советский человек всегда может достигнуть высокопоставленной цели».

Напишем-ка Д. Швецову, что внятно излагать свои мысли ему поможет средняя школа, а стать драматургом не поможет никто. А он в ответ: вы, стало быть, не верите в советского человека?

Нет, перед нами не просто графоман. Таких, как Д. Швецов, я бы назвала графоманами нового типа. Их породило бурное развитие цивилизации. Доступность радио, телевидения и печатного слова (что само по себе прекрасно!), как все прекрасное имеет и теневую сторону. Появление агрессивно настроенных и до зубов вооруженных графоманов — вот оборотная сторона медали. Графоманы смекнули: существуют слова неприкосновенные. Смысла их графоманы не понимают, связать их между собой не умеют, но вооружаться ими, делать из них щиты очень даже могут. И вот, как следует вооружившись, прикрываясь щитами, мощными когортами наступают эти графоманы на редакции…

А теперь вернемся к литконсультантам.

Вот почта принесла толстую тетрадь, исписанную детским почерком графомана-вымогателя. Литконсультанты поначалу веселятся, читая. Некоторые даже выписки делают, чтобы потом развлекать знакомых: «Обхохочешься! Хотите послушать?» А затем наступают суровые будни: приходится отвечать.

Людям, заблуждающимся в своих способностях по наивности, консультант честно написал бы: «Голубчик, вы же в грамоте не сильны, ну как вас, такого, печатать?» Вооруженному до зубов графоману так ответить не рискнут. Ему пишут иначе:

«Уважаемый . . .! Присланная вами глава из романа…»

Какая глава? Из какого романа? Побойтесь бога, товарищи литконсультанты!

«Уважаемый… На первой странице своего рассказа… вы… не тот климат…»

При чем тут климат? А главное: где рассказ?

Верите ли вы, что Д. Швецов, с образчиками стиля которого вы сейчас познакомились, способен писать художественную прозу? Нет, конечно. Мало того — вы не верите и в то, что этот человек вообще способен писать грамотно. Не верю и я.

Рассказывают, что когда-то в редакциях опусы настырных графоманов тут же кидали в корзины.

А теперь так.

Работники отдела писем тетради нумеруют и под расписку выдают литконсультантам. Потом слышатся такие диалоги:

— Где номер 16 488? Вы на той неделе брали!

— Позвольте… А, да! Там еще дивное начало: «Вошли это мы с Колей в хвое…» Я долго думал, пока не догадался: фойе! Черт-те что! Типичный бред!

— Бред или не бред, а рукопись верните. К делу подшить надо.

И хранятся эти фолианты бреда вместе с копиями ответов, загромождая папки, ящики, целые комнаты. И ведают этим громоздким хозяйством специальные люди, и ответы на эти «хвое» пишут специальные люди…

Вызвано это самыми светлыми и чистыми побуждениями: не проглядеть талант. Талантливые рукописи в редакционном самотеке хоть редко, но попадаются. Их-то в корзину не бросишь. И вот на всякий случай не бросают ничего.

А это обратная сторона медали, ибо вызвано это уже не светлыми чувствами, а темными опасениями. Хорошо вооруженный графоман любит жаловаться. Ему отказывают, и он пишет в другие редакции. Ему там отказывают — он пишет в инстанции. Переписка растет, в дело впутывается масса людей, все подшивается, нумеруется, копится… Время растрачивается черт знает на что, все это длится иной раз годами…

Почему-то некоторым литконсультантам кажется, что графомана следует обезоруживать лестью. Не будить, так сказать, в нем зверя указанием на явную малограмотность или отсутствие дарования. И пишут эти литконсультанты льстиво и лживо: ваш, дескать, рассказ и ваш, дескать, роман…

Ну а что делать нам? Что делать с письмом, присланным Д. Швецовым, отрывки из которого цитировались и которое он называет «фельетоном»?

«Уважаемый . . .! К сожалению, ваш фельетон для опубликования не подошел. Совершенно нет места! С уважением…»

Но ведь подобные письма наш автор уже получал. Обезоружили они его? Напротив. Еще сильнее вооружили!

А давайте рискнем поступить иначе. Скажем наконец во всеуслышание, что между умением водить пером по бумаге и умением писать художественные произведения дистанция огромного размера. Что наличие пера, чернил и досуга из человека писателя еще не делает. Писательскому ремеслу, как и всякому другому, надо учиться. Да и то учение пойдет впрок только в том случае, если… Ах, не побоимся и этого слова: если есть талант.

Попробуем, что ли, этот новый метод борьбы с новыми графоманами?

1968

КЛЕТКИ ДЛЯ ГЕРАСИМА

Записки молодой учительницы

Они не верили, что Муму погибнет. Они очень за нее боялись, но надеялись: Герасим что-нибудь придумает… Когда я поднимала голову от книги, я видела эту боязнь и эту надежду в устремленных на меня глазах…

Но Герасим, привязав кирпичи к шее Муму, бросил ее в воду. Я читала:

— «Герасим ничего не слыхал, ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжелого всплеска воды; для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь не беззвучна для нас, и когда он снова раскрыл глаза, по-прежнему спешили по реке, как бы гоняясь друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали они о бока лодки и только далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги».

— Зачем он так сделал? — отчаянным голосом крикнул Вова Котков.

— Потому что обещал! — сказала Лена Гурко. — Уж он такой. Раз обещал, значит, исполнит!

Мои ученики зашумели: Герасим не должен был держать слово! Ведь кому он дал слово? Этим негодяям, этим подлизам…

— И зачем кирпичи? Пусть бы он ее бросил, а она бы выплыла. И тогда он сказал бы…

— Он не может сказать, он немой!

— А я бы…

Это произнесла Ира Сушкина, но добавить ничего не смогла, потому что заплакала.

Позже в учительской пожилая преподавательница Клавдия Сергеевна спросила, почему на моем уроке было так шумно. Я сказала почему и добавила, что, мне кажется, на уроках литературы мысли и споры — самое главное. «Самое главное — дисциплина!» — сухо ответила Клавдия Сергеевна.

Сегодня на мой урок явилась Клавдия Сергеевна. В этот момент отвечал Вова Котков. Он пытался рассказать о том, как прачку Татьяну выдавали замуж за пьяницу сапожника Капитона:

— Она говорила: «Слушаюсь, слушаюсь». Только она не хотела на нем жениться…

— Так нельзя говорить! — перебила Лена Гурко.

— Отстань! Я же не сказал, что она хотела жениться на Герасиме. Это он хотел за нее выйти!

— Так нельзя говорить! — упорствовала Лена Гурко. — Мужчины не выходят, а женятся, а женщины — наоборот.

Лицо у Клавдии Сергеевны было суровое. Я сделала внушение Лене Гурко: хоть она и права, но перебивать не нужно. Затем я усадила Коткова и вызвала Иру Сушкину.

— Что ты можешь нам сказать о гибели Муму?

Спотыкаясь, но в общем довольно толково Ира поведала нам о том, как Герасим взял лодку и поехал с Муму по реке…

— И пусть бы он уехал! Далеко-далеко! И стал бы работать дворником у кого-нибудь другого! И тогда бы…

Тут перебила я:

— Рассказывай о том, что было! Ну? Итак, он взял кирпичи…

— Кирпичи, — повторила Сушкина, — кирпичи…

И тут она громко всхлипнула, и пришлось ее усадить.

…Весь вечер просидела над книжкой, которую дала мне вчера Клавдия Сергеевна. Книжка называется так: «Рассказы И. С. Тургенева в школе. Пособие для учителя». Автор — П. Г. Воробьев. Издательство «Просвещение», Москва, 1968.

Читала пособие, но мысли мои все возвращались к вчерашнему разговору с Клавдией Сергеевной… Тут в предисловии написано, что рассказы Тургенева «подвергаются при изучении педагогическому и собственно методическому препарированию…». А я не хотела препарировать! Я хотела, чтобы дети просто полюбили Герасима и Муму, чтобы дети почувствовали всю несправедливость… Мне не дали договорить: «Прекрасно. Допустим, они полюбили и, допустим, почувствовали. Но сотрудникам районо, которые скоро придут проверять работу школы, нет дела до того, кто что чувствует. Сотрудники районо будут слушать ответы учащихся, а не вникать в их ощущения!» — «И я думала, что дети должны своими словами…» Меня снова перебили: «Когда они еще найдут свои слова, а проверка будет в следующем квартале! Советую вам прекратить самодеятельность и работать, опираясь на указания пособия. Результаты будут отличными, можете мне поверить!»

Ей надо верить. У нее огромный опыт, а я преподаю лишь первый год… И вот я изо всех сил старалась вникнуть в указания пособия.

Читала до тех пор, пока в комнату не ворвалась моя младшая сестра Люся с криком: «Где моя книга?» — и выхватила у меня из-под носа то, что я читала. Я сказала: «Ты с ума сошла!» — но Люся показала обложку, на которой было написано: «Приготовление кондитерских изделий», и торжествующе умчалась. Видимо, пока я говорила по телефону, Люся с ее вечной безалаберностью сунула на мой стол свою книжонку, прикрыв ею пособие для учителя. Но я-то, я-то хороша! Как я сразу не заметила, что читаю совсем не то!..

Позже, когда Люся легла спать, я взяла ее книжку и стала сравнивать со своей, пытаясь найти какое-то объяснение случившемуся. Объяснения не нашла: в пособии для учителя говорилось об одном, а в «Приготовлении изделий» — совершенно о другом! В моей книге сказано, что «задача при изучении рассказа… должна заключаться в осознании и усвоении идейного смысла его главных героев», а в Люсиной — что «задача при тепловой обработке заключается в повышении усвояемости пищевых продуктов»… В одной книге сказано, что «в целях постижения творческой истории «Муму» следует знакомить учащихся с биографией писателя», а в другой — «в целях сохранения первоначального вида карамели последнюю следует глянцевать». В моей книге сказано, что «работа будет заключаться в выборке и внесении в схему», а в Люсиной — что «работа будет заключаться во введении в состав муки воды и дрожжей»… Тут: «в процессе фронтальной беседы с классом», а там — «в процессе выпечки теста»… Тут: «…по ходу раскрытия сюжета учитель получает возможность», а там — по ходу взбивания сливок кондитер тоже получает какую-то возможность… Короче говоря, авторы толкуют о вещах, ничего общего между собой не имеющих, и моя рассеянность непростительна. Легла спать расстроенная.

На третий вечер упорного чтения и борьбы с собой во мне произошел перелом: я вникла в пособие и усвоила его рекомендации. Объявила сегодня детям, что мы начнем по-новому проходить рассказ «Муму». В пособии рекомендовано начинать с «ознакомления детей с портретом Тургенева». Не следовало показывать учащимся портрет писателя в старости, а следовало показать им молодого Тургенева… «Такой портрет идет по прямому назначению и тем самым позволяет избежать опасности ложно ориентировать учащихся в отношении Тургенева как автора «Записок охотника», — написано в пособии.

Продемонстрировав идущий по прямому назначению портрет и избежав тем самым ложной ориентации учащихся, я начала говорить вступительное слово… Но только я успела сказать, что внимание писателя неизменно привлекали представители из народа, как меня перебила Лена Гурко:

— Так разве можно сказать: «представители из народа»?

Несносная Лена права. Одно из двух: или «выходцы из народа», или «представители народа». Но при чем тут я! В пособии для учителя ясно сказано: «представители из народа». Язык развивается, и, видимо, сегодня так уже можно сказать… Я сухо произнесла:

— Очень прошу меня не перебивать!

После чего я беспрепятственно продолжала свое вступительное слово, тщательно придерживаясь текста пособия… Вскоре, однако, я заметила, что учащиеся ведут себя скверно. Девочки хихикали, шептались и, уловив слова: «А еще мне подарили шарфик», — я поняла, что речь идет о вещах, не имеющих отношения к уроку. Я хотела поставить девочкам в пример мальчиков, которые сидели тихо и что-то записывали, но, подойдя ближе, увидела, что мальчики ничего не записывали, а играли в крестики-нолики. Двух учащихся я поставила носом к стене, трем сделала замечания и пригрозила, что в следующий раз отберу у провинившихся портфели и вызову родителей. Порядок был восстановлен.

…В пособии указано, что «по ходу раскрытия сюжета учитель получает возможность подключить» к своей речи рисунки художников-иллюстраторов реалистического направления… «Конечно, каждую художественную репродукцию следует выразительно и впечатляюще проговаривать в тесной связи с содержанием изучаемого школьниками произведения. Только при таком условии элемент наглядности станет компонентом живого слова».

Указания выполнила. Иллюстрации подключила, каждую впечатляюще проговорила и надеюсь, что в результате моих усилий элемент стал компонентом. Воспитательные меры, принятые мной на предыдущем уроке, свое действие оказали: учащиеся сидели смирно и дисциплинированно разглядывали иллюстрации, передавая их друг другу. Вопросов ни у кого не возникало. В конце урока послышался посторонний звук. Оказалось, что Вова Котков заснул и ударился лбом о парту. Видимо, мальчик переутомлен.

…«В процессе фронтальной беседы с классом», как сказано в пособии, провела сегодня опрос учащихся. Согласно рекомендациям пособия рассказ был мною разбит «на четыре конструктивные части, каждая из которых имеет свое особое событийное содержание». Опрошенные отвечали гладко. Но во время ответа Лены Гурко, которая сделала развернутое сообщение о содержании второй части, случилось странное… На какие-то секунды я, видимо, утратила представление о том, где нахожусь! Вернул меня к действительности неприятный воющий звук, и я в ужасе поняла, что я сама громко зевнула! Хуже было другое: очнувшись, я увидела, что отвечала совсем не Лена Гурко, а Ира Сушкина. Как я могла забыть о том, что усадила Лену и вызвала Иру? Или с самого начала отвечала Ира, а не Лена, и я их почему-то спутала! Я постаралась не выдать своей растерянности, строго сказала: «Хорошо, Сушкина, садись», — двух хихикающих учеников поставила носом к стене, и порядок был восстановлен. Отныне прекращаю вечерние занятия и буду раньше ложиться спать.

Мой урок неожиданно посетила сегодня Клавдия Сергеевна. Я решила продемонстрировать ей достигнутое. На вопрос: «Что собой представляют первая и вторая части произведения?» — Гурко ответила как по-писаному: «Первая часть представляет собой экспозицию, а вторая — изображение незадачливой любви Герасима к Татьяне». Затем я вызвала Сушкину. «Каковы главные события третьей части?» На это Ира ответила, почти точно цитируя соответствующие строки пособия, таким образом: «Роковая встреча Муму с барыней, конфликт Муму с барыней, похищение собачки и возвращение последней к Герасиму…» — «Объясни-ка нам, Сушкина, — сказала Клавдия Сергеевна, — почему возвращение Муму к Герасиму названо «мнимой развязкой»?» Ира ответила так: «А потому, что затем состоялось вторичное разлучение Герасима с Муму по произволу барыни, завершившееся утонутием животного с помощью привязанных к шее последнего кирпичей». Клавдия Сергеевна одобрительно кивала, лицо ее как-то помягчело… Успокоившись за Иру, я обвела глазами класс, и вовремя: Котков клонился набок. Еще секунда — и мальчик свалился бы в проход между партами. Я громко сказала: «Котков!» Он вскочил, как встрепанный, и сразу же заговорил: «Будучи по природе существом общественным, Герасим горячо привязался к барыне, однако под давлением Муму был вынужден барыню утопить…» Поскольку Ира свое отбарабанила, она догадалась сесть, а Клавдия Сергеевна полагала, видимо, что я Коткова о чем-то спросила… Во всяком случае, она снова одобрительно кивала, учащиеся сидели тихо, и, кажется, никто, кроме меня, не заметил, что мальчик спросонок несет бог знает что… Я сказала: «Хорошо, Котков. Садись». Но он несся дальше: «В знак протеста немой дворник решительно порвал с городом и удалился в трактир, где его ждал любимый труд на лоне природы…»

Тут, на мое счастье, прозвенел звонок.

Поскольку «событийное содержание» дети усвоили, пора было переходить к образам. Для удержания в памяти учащихся действующих лиц произведения рекомендуется чертить таблицу. В пособии для учителя, разработанном П. Г. Воробьевым, дан образец таблицы, относящейся к рассказу «Бежин луг», и сказано: «Запись в целях усиления наглядности осуществляем в определенной системе. В результате такой классной работы получаем табличную запись, что и составит первый этап в изучении образов мальчиков». Опираясь на эти указания, я решила составить свою таблицу для изучения образов дворовых. Проведя на доске горизонтальные линии, я написала между ними: «Имя. Профессия. Внешность», — а затем горизонтальные линии пересекла вертикальными. Дети фиксировали все это в своих тетрадях… Внезапно я поймала себя на том, что вместо слова «имя» чуть не написала: «Наименование продукта». Перед моими глазами возникла и не желала исчезать таблица из Люсиной книжки! Проклятая эта таблица мучительно напоминала ту, которую я чертила на доске! Усилием воли я заставила сгинуть кондитерскую таблицу и стала заносить в образовавшиеся клетки нужные определения. «Имя: Гаврила. Профессия: дворецкий. Внешность: желтые глазки, утиный нос…» Я писала, скрипели перьями дети, было почему-то душно… «Капитан Климов. Сапожник. Глаза оловянные, волосы беловатые… Татьяна. Прачка…» Внезапно рука моя, будто повинуясь какой-то бесовской силе, вывела: «Яйца и меланж» — и быстро занесла в соседнюю клетку: «для опары — ноль, для теста — 134». Я тут же опомнилась, стерла написанное, обернулась… Голос Лены Гурко:

— Ой, я не успела цифры записать!

— Это не надо, — сказала я дрожащим голосом. — Сейчас будем устно. Переходим к центральному образу произведения, а именно — к Герасиму!

— Клетки будем делать для Герасима? — спросила Ира Сушкина.

— Пока не будем.

Я взглянула на Вову Коткова. Глаза его как-то остекленели, но он еще держался. Я же держалась плохо. Меня охватило странное оцепенение, и, чтобы взбодрить себя, я заговорила громким голосом:

— Выясняем социальное положение центрального образа. Пункт первый. Кто такой Герасим?

С пунктом первым я, кажется, справилась благополучно, перешла к пункту второму, и тут меня понесло… Цитаты из Люсиной книжки (будь проклят тот час, когда я увидела ее!) перепутались в моей усталой голове с цитатами из пособия для учителя, и я произнесла нечто непотребное, вроде:

— В целях глянцевания образа необходимо ознакомление учащихся с цитатной характеристикой, в противном случае изделие не получит нужного колера…

Когда урок наконец кончился, я пошла в умывальную, намочила платок в холодной воде, приложила ко лбу, потом снова намочила и снова приложила…

На воскресенье всегда много планов: и в гости я собираюсь, и в кино… Но решила провести день тихо. Случившееся накануне я объясняю сильным переутомлением. Утром я погуляла, а после обеда решила поваляться на диване и, может быть, вздремнуть. Но сон не приходил, и я взяла с полки книжку…

Этой книжкой оказался томик Тургенева… Опять Тургенев! Я не хотела Тургенева. Последнее время я испытываю неприязнь к Тургеневу… Но вставать и брать другую книгу лень было, и я стала перелистывать попавший под руку том… «Вешние воды». Так. Ну и что? Очень все помню, и перечитывать неохота. Однако я стала читать и неожиданно зачиталась…

«…Голова Санина приходилась в уровень с подоконником; он невольно прильнул к нему — и Джемма ухватилась обеими руками за его плечи, припала грудью к его голове. Шум, звон и грохот длились около минуты… Как стая громадных птиц, промчался прочь взыгравший вихорь… Настала вновь глубокая тишина.

Санин приподнялся и увидел над собою такое чудное, испуганное, возбужденное лицо, такие огромные, страшные, великолепные глаза — такую красавицу увидал он, что сердце в нем замерло, он приник губами к тонкой пряди волос, упавшей ему на грудь, и только мог проговорить…»

А дальше я не видела ничего: строчки расплывались. Я плакала. Я так давно ничего не читала, кроме пособия для учителя и пособия для кондитера, что забыла, что в родном моем языке существуют иные слова… И, кажется, я плакала от радости, что такие слова существуют. Но мне было не только радостно, мне и горько было, на сердце что-то скребло…

Ночью я спала хорошо, но перед рассветом проснулась, как от толчка, и лежала, уставясь в темноту. Мне чудилось, что я участвую в чем-то скверном, что я соучастница и прощения мне нет. И я все спрашивала себя, что теперь делать и как дальше жить…

1973

К ВОПРОСУ О СПРОСЕ

«В течение долгого времени мы с мужем пытались найти сатирическую форму, чтобы сообщить тебе, дорогой Крокодил, что в нашем городе уже давно нет ни спичек, ни папирос», — пишет читательница из Новосибирска. Сатирической формы супруги не нашли, спичек — тоже и вместо этого стали искать знакомства. Знакомства найти им удалось, и хоть втридорога, но спички и папиросы у них скоро будут.

Сразу надо было искать знакомства, не теряя времени на поиски формы. До формы ли тут, когда в доме нет спичек? Остальные наши читатели на поиски формы не отвлекаются, сообщая в своих письмах голые факты. Легко заметить, что большинство сетует на отсутствие двух предметов: спичек и посуды.

Вот я и решила выяснить: куда они девались и кто в этом виноват?

Мне удалось довольно быстро установить, что посуды не хватает вот по какой причине: ее бьют. Бьют во время перевозок. Бьют во время погрузки. А также бьют в ресторанах и столовых.

Это прекрасно, что в стране становится все больше ресторанов, кафе и столовых и в одной только Москве мы сегодня имеем полмиллиона посадочных мест! Рабочим, служащим и студентам сейчас необходимо быстро пообедать: из-за двух выходных дней сократился час обеденного перерыва. И в столовых самообслуживания люди действительно едят с молниеносной быстротой, распределяя время так: пятьдесят минут в очереди за получением обеда и десять минут на обед. Уложиться, таким образом, можно вполне, и мне непонятно, на что жалуются в своих письмах рабочие, служащие и студенты. Очереди? Но будто мы только в столовых стоим! И вообще это не моя тема, и упомянула я об очередях лишь в связи вот с чем: мне объяснили, что очереди происходят из-за нехватки тарелок. Меня-то тут интересует другое: битье тарелок! Столовая имеет не двенадцать тарелок на одно посадочное место, как положено, а не больше пяти. Их приходится часто мыть. Вместо того чтобы три раза в день нырнуть в моечную машину, тарелка ныряет раз пятнадцать и переносит это плохо.

Итак, вопрос ясен: посуду бьют. Естественная ее убыль всегда была и будет, но последнее время бить, видимо, стали широко, повсеместно, с размахом — вот ее и не хватает. Я была счастлива, что мне удалось быстро установить причину, и собиралась сообщить ее читателям, как вдруг призадумалась. Столовые мне спутали карты! Выходит, что посуду там стали бить больше именно потому, что посуды мало. Заколдованный круг!

Но почему же общественному питанию не хватает посуды? Быть может, кто-то, размышляя о радости, которую он даст людям, открыв много-много кафе и столовых, не поразмышлял заодно и о том, а хватит ли посуды на эти многочисленные точки?.. Но, во-первых, думать одновременно о нескольких вещах сразу трудно, по себе знаю. А во-вторых, отсутствием размышлений можно объяснить только то, что открыто огромное число малообеспеченных посудой столовых, причина же малой обеспеченности по-прежнему туманна…

И тут я вспомнила, что летом пыталась купить три глубокие тарелки взамен разбитых, но в магазине их не было, и продавщица охотно объяснила, в чем дело. Лето в разгаре, детей везут в пионерлагеря, туда же везут тарелки. Тарелки нужны детям.

Однако если летом виноваты дети, то кто виноват в отсутствии тарелок в остальные времена года? Недавно я снова побывала в магазине, и там мне объяснили: виноваты колхозники. Труженики полей стали богато жить, каждый желает иметь много посуды, вот тарелки и увозятся в деревни.

Затем я зашла в учреждение, ведающее выпуском посуды. Там мне доказали с цифрами в руках, что посуды у нас с каждым годом выпускается все больше. Приятно было услышать, что посуды ежегодно продается на десятки миллионов рублей, и я чуть было не ушла удовлетворенная, но вовремя вспомнила: ведь посуды все-таки не хватает! Оказывается, в стране мало посудных заводов, но недавно начали строить новые и скоро построят… А главное — очень подскочил спрос. Насчет колхозников все подтвердилось, а к ним еще прибавились новоселы. Их число увеличивается, ибо растет число новых домов. Делятся семьи: родители переезжают в одну квартиру, дети — в другую, и все непременно желают иметь свою посуду. Опять же общественное питание: возросшее число ресторанов, кафе и столовых.

Новые дома, новые столовые, колхозники, широко покупающие посуду, — это же все очень хорошо! Но посуды не хватает — это плохо! Но плохо-то, значит, потому, что хорошо! Меня радовало, что я смогу дать читателям такое оптимистическое объяснение, и радовало также, что главного виновника я обнаружила: это спрос!

Он же виноват в нехватке спичек. Свыше трех миллионов ящиков (а в ящике тысяча коробков!) идет на зажигание газовых горелок, которых становится все больше, ибо все больше новых квартир, и это хорошо! А почти восемь миллионов ящиков в год идет на курильщиков, которых, видимо, становится все больше. И это хорошо. То есть я хотела сказать — плохо. Тут я что-то запуталась. Но неважно. Важно вот что: виноват спрос.

Он коварен и непостоянен, как стихия. Вообразите: в 1964 году по загадочным причинам упал спрос на спички. Это вызвало законную тревогу, и были приняты меры. Строящиеся спичечные фабрики законсервировали, ряд имеющихся ликвидировали, а уцелевшим запретили перевыполнять планы под страхом лишения премий. И только успели навести порядок, как проклятый спрос скакнул вверх!

Ему-то легко прыгать туда и сюда, а каково планирующим инстанциям? Законсервированного и ликвидированного обратно сразу не вернешь! Уцелевшие фабрики перевели на трехсменную работу, в коробки стали упихивать не нормальных 50 спичек, а 75 тонких. Качество спичек на планах не отражалось, но количество отражалось. А запрет на перевыполнение планов в 1966 году был снят, и наказание уже, наоборот, грозило тем, кто планов не выполнит. Спрос подскочил снова.

Тут, несколько напрягшись, я догадалась почему. Если три спички ломаются, не успев дать огня, четвертая ломается в момент загорания и, отлетев, воспламеняет совсем не то, что хотелось бы, и лишь пятая работает по назначению, то на одну папиросу требуется уже пять спичек. На газовую горелку тоже. Поможет, видимо, одно — тренировка. Надо учиться закуривать от двух-трех спичек. Мужчины не научатся: они нетерпеливы и раздражительны и, ломая спички, ругаются. Женщин же можно призвать к разумной спичечной экономии.

К стихии спроса делаются попытки подойти научно. Взять счеты и прикинуть: куда ее повернет? Прикинув, пишут прогнозы. Такие прогнозы на несколько лет вперед были представлены учреждению, ведающему выпуском спичек, и против года 1969-го стояла точная цифра: 16 400 000 ящиков. А что же спрос? Держится он этой цифры, добытой путем размышлений, трудов, бессонных ночей, быть может? И не думает. Он не желает считаться с тем, что учреждение, ведающее выпуском спичек, не может произвести больше 17 миллионов ящиков. Таков прогноз, и на выпуск большего количества никто не дает мощностей! Все ведь заранее утверждено, согласовано, подписано. А спрос выкидывает очередное коленце: ему мало 17 миллионов ящиков, ему 20 подавай! Вот 3 миллионов ящиков и не хватило в минувшем году по вине спроса.

Может ли промышленность идти на поводу у спроса, потакая его капризам? Нет, конечно. А планы-то как же? Недавно я прочитала в газете, что трикотажная фабрика дивно наладила производство детских чулок, а проклятый спрос чулки брать перестал и требует колготок. Фабрике разрешили засчитывать одни колготки за три пары чулок. Но производство колготок не в три, а в шесть раз превышает по трудоемкости чулочное! С этими колготками плана не выполнишь!

Спрос в лице многочисленных столовых требует у посудных заводов белых тарелок, без каемок, цветочков и разводов, но с утолщенными краями и скромненькой надписью: «Общепит». Утолщенные края продлят тарелке жизнь, а скромная надпись никому не позволит спутать общепитовские тарелки с собственными… Но заводам-то надо план выполнять, а план в рублях, а цветочки и разводы тарелку удорожают… Вот завод и прорывается то с цветочком, то с каемкой или уж в крайнем случае с каким-нибудь усиком на полях.

Мне показалось, что автор статьи о детских чулках и колготках с осуждением относится к фабрике, колготок делающей мало. Но как я ни напрягалась, так и не поняла: фабрика-то при чем? Если она займется колготками, то не выполнит план, а это влечет тяжелые последствия, отражающиеся на заработной плате… И посудные заводы были бы, быть может, рады поменьше рисовать на тарелках, но без рисунков план не выполнишь.

Один мой знакомый, подкованный в вопросах экономики, уверяет, что отношения между тем, кто производит, и тем, кто потребляет, должны строиться на основе хозяйственных договоров и прямых экономических взаимосвязей. И тогда будто бы спрос влиял бы на промышленность и ей было бы выгодно давать спросу то, что ему нужно. Но я думаю, что налаживать прямые связи, подчиняясь экономической реформе, — дело новое, сложное, хлопотное. Что-то придется менять, бегать, суетиться и, главное, размышлять. Не проще ли действовать, как прежде, — административными указаниями?

Каким образом настаивать на выполнении указаний? По-моему, только одним: беседами на моральные темы. Тот же мой знакомый с этим не согласен. Он говорит, что, убеждая трудящихся, следует действовать на их интересы. Другими словами, требуется, чтобы одним было выгодно производить колготки, другим — зажигалки, третьим — дешевую посуду, а четвертым было бы выгодно эту посуду не бить. Но, разумеется, такой способ очень сложен и опять-таки требует хлопот и раздумий. Куда проще проводить воспитательную работу с директорами и коллективами предприятий, а также с рабочими, шоферами и судомойками. Имейте, дескать, совесть и любите ближнего больше, чем себя.

Кое-какие требования экономической реформы все же выполняются. План, к примеру, засчитывают теперь не по валу, а по реализации, и это чертовски неудобно. Если бы раньше проклятый спрос не брал детских чулок, фабрике и горя мало! А теперь — реализация! Но есть вот какой выход. Представитель фабрики умоляет ответственное лицо дать приказ на торговую базу принять чулки. Приказ дается (жалко ж фабрику!), и чулки, вместо того чтобы загромождать склад фабрики, загромождают склад торговой базы. Этим способом план по реализации выполнен… Чулки, вероятно, потом списывают, и за них расплачивается государство, но на бумаге-то все в порядке, и фабрика продолжает выпускать чулки.

А есть и другой выход… Вот, к примеру, нам пишут из Уссурийска, что в магазинах имеются только дорогие чайные кружки по 4 рубля, но их берут. А что делать, когда других нет?.. В столичном магазине на улице Кирова, помнится, стояла большая очередь за глубокими тарелками малого размера. Я было тоже встала, но потом рассудила, что маленькие тарелки мне не нужны. А кто-то стоявший впереди меня сказал: «Всем не нужны. Но других-то нет!» В магазине в Столешниковом переулке можно купить роскошную чашку с роскошным блюдцем за 23 рубля… Чашка огромна; члены семьи могут прихлебывать из нее по очереди, передавая по кругу… В этом магазине, впрочем, забываешь о бытовых нуждах и суровых буднях. Вокруг все праздничное, подарочное, ярко расписанное, манящее… Много прелестных кашпо. Но я слышала, что кто-то не забывший о суровых буднях рассуждал вслух: а нельзя ли в этом кашпо заваривать чай?

Таким образом, реализацию осуществить всегда можно. И еще мы установили, что спросу хочется одного, а промышленности — совершенно другого. Страдает от этого государство, но оно велико и обильно и все выдюжит.

И еще страдает спрос. Но, во-первых, он же сам во всем виноват со своими взлетами и падениями. А во-вторых, что такое спрос? Потребитель. Иначе говоря — покупатель. А еще проще — мы с вами. И если вдуматься, то понятно: выгода фабрики куда важнее, чем выгода отдельного человека — моя, ваша, его… Если фабрика не выполнит план, то это будет иметь неприятные последствия, которые отразятся в разных бумагах. А если мы с вами чего-то не купим, то это касается только нас. Правда, мой знакомый что-то, помнится, твердил об «издержках потребления». Дескать, стояние в очередях и скитания по магазинам отражаются на нервах и работоспособности человека. Ну, предположим, отражаются. Ну и что? Тут главное, что ни в каких бумагах это пока не отражается, так что и нечего об этом думать.

И надо, кстати, заметить, что наши потребители умеют находить выход из любой ситуации. Об этом говорят письма. В г. Терны, впрочем, пали духом и ввиду отсутствия в магазинах чайников бросили пить чай. Но это временно. Найдут выход. В селе Свердлово, Саратовской области, не знаю как насчет чая, но остальное пить не бросили. Водка продается так: сто граммов в поллитровую банку. Тамошние магазины не принимают пустых банок из-под консервов, а население, поначалу роптавшее, теперь оценило всю прелесть ситуации: посуда исчезла, зато банок много. В Перми тоже нет ни кружек, ни стаканов, однако население продолжает пить пиво. Заведующий пивным ларьком на центральном рынке города, проявив чисто русскую смекалку, наливает клиентам пиво в полиэтиленовые мешочки. И ничего, пьют. Бросили только чокаться.

Красноярск, где подолгу не бывает ни табаку, ни спичек, — город крупный. Курьерские поезда мимо не мчатся, а сколько-то времени стоят на станции. Эта местная особенность подсказала населению выход из ситуации. Стоит поезду остановиться, как быстроногие красноярцы врываются в вагон-ресторан. Деньги зажаты в кулаке, купля-продажа идет оперативно. Бывало, конечно, что одни покупатели совершали прыжки на ходу поезда (и это плохо кончалось), а другие уезжали далеко от родных мест. Но такое случается все реже. Население научилось выделять для операций по закупке курева и спичек своих лучших бегунов и прыгунов.

…Я хотела кончить фельетон оптимистично, выразив восторг по поводу находчивости своих сопотребителей. Но почувствовала, что устала, и решила выпить чаю. Доставая чашку, я задела тарелки, одна из трех глубоких упала и разбилась. Двумя не обойтись! Придется искать новые. То, что мне предстоит в связи с этим вынести, не так меня беспокоит, как мысль о спросе. Сегодня я бью тарелку, вчера муж разбил стакан, третьего дня били что-то фарфоровое соседи наверху… Раньше меня бы это не взволновало, но, работая над данным фельетоном, я уже привыкла мыслить в широких масштабах и буду теперь болезненно реагировать на каждую разбитую чашку. Мы бьем, а спрос скачет вверх. И как с этим быть, право, не знаю.

1972

АВТОМОБИЛЬНЫЙ ТРИПТИХ

1. МЫ РЕМОНТИРУЕМ АВТОМОБИЛЬ

Сначала расскажу случай из собственной практики… Горит в «Жигулях» красная лампочка и не хочет гаснуть. Это значит, что в аккумулятор не идет зарядка и налицо какая-то неисправность. Без станции технического обслуживания не обойтись. Каждый автолюбитель знает, что его ждет на СТО. Знаю и я и поступаю соответственно: встаю рано, кладу в сумку бутерброды, надолго прощаюсь с домашними и еду. Жду в очереди, пока станция откроется. Попадаю за ворота. До цеха не допускают. Говорят, что станция новая и еще не обзавелась какими-то приборами для каких-то проверок. Спокойно еду на другую станцию. Очередь, то-се, наконец все же попадаю в цех. Минут двадцать бегаю, стараясь установить, кто тут электрик. Дважды подробно рассказываю о горящей лампочке не тем: сначала мотористу, затем арматурщику. Оба выслушивают, но говорят, что помочь бессильны. Наконец мне удается выяснить, кто тут электрик. Этот суровый немолодой человек что-то делает, склонившись над открытым капотом «Жигулей», а вокруг группа людей в пальто. Вливаюсь в группу, стремясь усвоить происходящее. Усваиваю. Электрика называют «дядя Женя» и каждое его слово встречают одобрительными возгласами и искательными улыбками. Когда дядя Женя сказал седобородому автолюбителю: «Отойди, свет застишь!» — то на седобородого все накинулись и стали даже его оттаскивать, я, кажется, тоже оттаскивала, стараясь поймать взгляд дяди Жени, но не поймала. А потом дядя Женя, подняв мрачные глаза, вдруг сказал: «А, Пал Палыч! Привет!» Как просиял этот Пал Палыч, как был горд, что дядя Женя его узнал, как мы Пал Палычу завидовали, а некоторые шепотом умоляли его замолвить за них словечко дяде Жене… Поняв, что до меня дело так и не дойдет, еду на третью станцию… Там после разных испытаний удалось умолить одного из двух электриков подойти к машине. Электрик, худощавый блондин с бачками, сказал, что вышел из строя генератор, надо менять, а генераторов, кажется, нет. Бегу на склад. Подтверждают: нет. Но сегодня обещали подвезти, — может, подвезут. Жду. Познакомилась с другими ожидающими, я им рассказала про горящую лампу, они — про свое, вместе закусили, часы летели незаметно. Вдруг вижу: идет второй электрик, тоже блондин с бачками, но полный, а около бегут, заглядывая ему в лицо и искательно улыбаясь, несколько клиентов… Каждый молит подойти к его машине, но электрик останавливается у моей, надо же, какое везенье! Спрашивает: «Чего у нее?» А уж тут все знали, что у меня, отвечают хором. Электрик велел открыть капот, включить зажигание, сунул в капот руку, что-то повернул, и — бац! — лампа погасла. Дело оказалось совсем не в генераторе, а в пустяке каком-то, первый электрик ошибся! Все так смеялись! А я — громче всех, мне-то как повезло!

Ехала я домой вечером, в метель, лампа не горела, я была счастлива. Генераторов так и не подвезли, и я, содрогаясь, думала о том, чего я избежала. Не меньше месяца я бы охотилась за новым генератором, который мне, оказывается, совсем не нужен. На душе было так легко, так хорошо…

А дома меня ждал пакет с почтовой маркой, в нем — рукопись. Странная рукопись: ни обратного адреса, ни подписи. Начинается так: «Сотрясение мозга, два сломанных ребра, вывих руки, ушибы — это пустяки, которые не сравнить с теми муками, которые…» Зачеркнуто. Затем: «Нет, сразу набело не удастся. Запишу попросту все случившееся, и это послужит черновиком…» Но черновика автор так и не перебелил. В чем дело? Может, его нет в живых и родные, разбирая бумаги покойного, нашли этот конверт и отправили? Надеюсь, впрочем, что автор жив. Но вряд ли здоров… Ознакомившись с рукописью, я решила предложить ее вниманию читателя.

«Замучил повторяющийся сон. Ночь. Еду на своей «Волге», еще целой, не разбитой, с прежними синими сиденьями (кто-то владеет ими сегодня?), поскрипывают щетки, очищая стекло, вдруг из тьмы протягивается рука, срывает щетки, стекло в снегу, я хочу остановиться — педаль тормоза проваливается, хочу подрулить к обочине — руль пропал, машина кренится в сторону, я догадываюсь — исчезло колесо, его отвинтила на ходу та же рука, сейчас меня перевернет, бросит в кювет, просыпаюсь от собственного крика…

В тот день на дворе тоже мело. Был конец декабря, ранние сумерки… Нет. Надо по порядку.

Человека починить можно, автомобиль — нельзя. Выйдя из больницы, я стал таскать «Волгу» на тросе на все станции техобслуживания по очереди, умоляя поставить новый кузов взамен исковерканного. Отказывали наотрез. И вдруг я вспомнил о Саше. Это мой бывший студент выпуска десятилетней давности, занимающий теперь крупный пост. Позвонил Саше. Он, милый человек, сразу по голосу узнал своего бывшего профессора, и через два дня я привел «Волгу» к воротам Энского ремонтного завода…

(П р и м е ч а н и е. В рукописи завод назван, но я предпочитаю никого и ничего не называть. Как-никак рукопись анонимная.)

Директор, приятный блондин средних лет, был любезен, обещал кузов заменить — минута счастья! «Через недельку позвоню вам, пригоните машину, а мы уж все подготовим, старый кузов снимем, новый поставим, как вам это?» Я ответил радостной улыбкой. Улыбался и директор. Славный такой блондин, живые серые глаза, левый иногда косит — возьмет вдруг и отъедет в сторону…

Через недельку не позвонили. Через две тоже. Стал звонить сам. Был я на заводе в конце сентября, помню желтую листву лип, заглядывающих в окно, а лишь в середине ноября мне позволили пригнать машину. В переулке у ворот завода теснились автомобили, сновали какие-то люди. Трое подбежали ко мне: «Продай сиденья! Пятьдесят рублей!» Я сказал, что ничего не продаю, — меня не слушали. «Семьдесят пять!», «Сто!» — и тащили из-за пазухи грязные десятки. К счастью, «Волгу» взяли в цех, а вслед неслись разгоряченные голоса: «Двести!»

Директор огорошил сообщением: за один день сделать не удастся, долго объяснял почему, но я не помню объяснений, помню его косящий глаз и странные слова, сказанные шепотом: «Выньте все из машины и увезите!» — «Зачем?» — «Мало ли что!» — прошептал директор; левый глаз вернулся на место и взглянул прямо на меня.

Это было в цехе. На плиточном полу стояли автомобили, около суетились люди, не торгующие и праздно болтающие, как в переулке, а работающие; смотреть на работающих всегда приятно, и мне было приятно, хоть и рухнула мечта сегодня же уехать на машине… Что я хотел сказать? Да. Огорчил совет директора. Я открыл багажник. Что вынуть? Что увезти? Насос? Домкрат? Сумку с инструментами? Запаску? Катить ее, что ли, перед собой? Я усмехнулся, покосился на директора, но он не смотрел на меня. Смотрели зато остальные. Несколько пар блестящих глаз уставилось в мой открытый багажник, и в цехе воцарилась тишина. Я захлопнул багажник. Сразу послышались голоса, загудело, застучало; замершая на полдороге машина вновь поплыла вверх на подъемнике, странное оцепенение кончилось, или мне померещилось оно?

Что было дальше? Вспомнил. Я сказал директору, что брать из машины ничего не буду, сложить некуда, везти не на чем. «И не нужно, — громко сказал директор, — все будет в порядке. Позвоню через недельку».

Через недельку не позвонили. Через две тоже. Стал звонить сам.

Наконец наступил день, когда раздались желанные слова: «Забирайте машину, все готово!» Решил ехать завтра с утра. Ночью дурно спал, слышал завыванье декабрьского ветра. Утром явился мой шурин Петя: «Еду с тобой!» И я понял, что означали случайно услышанные мною слова жены, говорившей в телефон: «Петя, умоляю! Пойми, он еще нездоров!» Поехали на Петиных «Жигулях».

А на улице мело, мело… В переулке сновали люди. В цехе стук, гул, рокот моторов… Директор, улыбаясь: «Любуйтесь на вашу машину!» Рядом с директором двое. Не помню ни имен их, ни должностей… Один ясноглазый, приветливый, другой сумрачный… Оба делали вид, что любуются новым кузовом. А он был старенький и, видимо, подвергся омолаживанию не впервые… Но это мы с Петей увидели позже, а тогда ничего не видели, кроме сидений — серых, грязных, в двух местах прожженных… «Это не мои сиденья!» — «Ваши, ваши!» — нежно сказал Приветливый. «А чьи же?» — ласково спросил директор. Сумрачный не слышал, он в этот момент заглядывал зачем-то под заднее крыло… «Не его сиденья!» — сказал Петя. Директор и Приветливый упирались недолго. Сиденья могли обменять, обезличка, что поделаешь! Тут вынырнул Сумрачный и, не вникнув в суть дела, рявкнул: «Как не ваши? Ва…» И внезапно замолчал, — кажется, Приветливый наступил ему на ногу… Я просил вернуть мои сиденья, мне отвечали, что это невозможно, где их теперь найдешь? Обещали поставить другие, однако за особую плату… Тут мой взгляд упал на руль, я обмер. Черный, поцарапанный, допотопный и не с грузовика ли снятый? Боги, боги мои! Тут слышу голос Пети (Петя открыл капот): «А где аккумулятор?» Три голоса в ответ: «Не было аккумулятора!» — «Как не было?» — кричу, чувствуя сильное сердцебиение. Петя мне: «Спокойно! — И им: — А ехать нам как же?» — «А вы съездите на Бакунинскую, купите новый!» — посоветовал Приветливый. «Точно, — сказал Сумрачный, — новый лучше. Ваш-то был так себе, помню я…» И внезапно смолк: видимо, опять наступили на ногу. Но куда дели мой руль? Он был гладкий, цвета слоновой кости. «Этот разве не ваш?» — мягко спросил директор, и левый глаз его уехал в сторону. «Неужели не ваш?» — удивился Приветливый, а Сумрачный рявкнул: «Не было у него руля, он так, без руля, и прие…» Тут ему снова не дали договорить, а я побежал к двери, открыл ее. На улице мело, я глубоко дышал, мне полегчало…

Петя уехал покупать аккумулятор. Мне принесли стул, я сел. Вокруг рокотали моторы, жужжали подъемники. Моя машина была заслонена спинами: снимали руль, вытаскивали сиденья. Заодно, я видел, вынимали сиденья у одной из «Волг», неподалеку стоявшей. Я все поглядывал на дверь, ведущую в склад, ждал: какие принесут сиденья, а вдруг мои прежние? Но оттуда ничего не несли, а когда я вновь взглянул на мою машину, вижу: сиденья уже прилаживают. Подошел. Тоже серые, но чистые, куда лучше предыдущих, однако откуда взялись они? Как я мог пропустить момент, когда их принесли из склада? Видно, минутами я впадал в забытье…

Аккумуляторов в магазине не было. Явился Приветливый. Сказал с доброй улыбкой, что нам поставят аккумулятор, чтобы доехать до проходной. «А дальше?» — «Что-нибудь придумаем!» А откуда-то взявшийся Сумрачный крикнул: «Чего думать? Дадим им этот, который валя…» Но, как всегда, ему не дали закончить мысль.

Я побежал оплачивать счет. Кассирша сказала, что принять такую крупную сумму она не может, надо перевести по почте. Кинулся на почту. Стоял в очереди. За перевод хотели взять 35 рублей. Показалось обидно. Сквозь ветер, слепящий снег побежал обратно. Кассирша сказала, что постарается деньги принять, если ее свозят домой за вязаной кофтой: очень дует от окна. Петя повез кассиршу. Я остался в цехе. Пронзила мысль: а номер? В техпаспорте записан номер прежнего кузова, надо же написать новый! Приветливый сказал, что это сделают в отделе сбыта. Дождался Петю, выскочил наружу, забыл, куда бегу, остановился. Темно, горели фонари, под ними кружился снег. Кинулся опять к кассирше. Она была в вязаной кофте, ей было тепло, и деньги с меня она взяла. Но в отделе сбыта заявили, что не имеют права ставить номер нового кузова, а поставят в техпаспорте номер счета… Тупо выслушал, кивнул, а прибежав в цех, схватился за голову. Как же так? В техпаспорте — номер счета, а на кузове — его заводской номер. Почему же этот номер они не могут вписать в техпаспорт? Голос Сумрачного: «А кузов нигде не числится, он давно…» И вновь ему не дали договорить, и рядом возник Приветливый: «Не волнуйтесь! Сейчас выбьем на кузове номер счета, а прежний номер забьем!» Привели длинного малого в засаленном берете, и он стал забивать, выбивать — фантастическая операция, смысла которой я не понимал, а Петя отмахивался, и никто ничего не хотел мне объяснять, один Сумрачный пытался, но его увели, едва он рот раскрыл…

Приветливый сам довел машину до проходной, проехав ее, затормозил, крикнул: «Вася!» Из тьмы склубился Сумрачный, прижимая к груди аккумулятор. Тот, на котором достигли проходной, вынули, этот поставили. «Можете его держать, пока новый не купите!» — сказал Приветливый, и я благодарно пожал ему руку, но меня беспокоило: почему меняли аккумулятор на работающем двигателе? «Ха, — сказал Сумрачный, — да если б заглушили…» Но его перебил Приветливый, громко желающий нам счастливого пути.

Застряли через триста метров, едва успев выехать на шумную, широкую улицу. Завести вновь машину было невозможно, оттолкнуть к обочине — тоже. Нам с Петей помогали милиционер и человек десять прохожих, но машина не двигалась, колеса не вертелись. Крики «раз, два, взяли!», советы, подаваемые из толпы на тротуаре, гудки машин, свистки милиции — все слилось в моей голове в сплошной мучительный гул. Лишь с помощью тягача, вызванного милицией, удалось оттащить машину к обочине. Вернулись ночью на Петиных «Жигулях», а утром, когда я лежал с компрессом на голове, Петя ездил за «Волгой», брошенной там, на улице. Ее привезли на грузовике: у нее были так затянуты тормозные колодки, что их заклинило. Еще выяснилось, что пропал ручной тормоз (рычаг на месте, но «нутро» исчезло), аккумулятор мертв, радиатор течет… Петя порывался сообщить еще что-то, но прибежала жена: «Оставь его, ты что, не видишь, какой он?»

На этом рукопись профессора обрывается…

…Этот человек по складу своего характера вообще не должен был владеть автомобилем! Профессор доверчив как дитя. Ему говорят: «Через неделю», — он верит. Обещают все сделать за один день — опять верит. Видит чужие сиденья — поражен. Видит не свой руль — потрясен. Исчезновение аккумулятора воспринимает трагически, а один день, проведенный в цехе, доводит профессора до состояния невменяемости. Ну разве можно с такой нервной системой иметь дело с автомобилями?

Чем, скажите, виновата кассирша? Метель, из окна дует, женщина забыла надеть вязаную кофту и видит: бегает этот растяпа профессор, а у него шурин, а у шурина — машина, так почему же не воспользоваться?

Или история с номером кузова… Русским языком сказано: нельзя писать этот номер в техпаспорте! Нельзя — и все! Нормальный автолюбитель промолчит и спрашивать ни о чем не будет. А профессору надо знать: почему да отчего? Просто глупо.

Одному моему знакомому надо было выкрасить свою машину. Три месяца он добивался, чтобы какая-нибудь из СТО его приняла. Добивался не жалуясь, не ноя. Знакомый мой понимал: машин у населения все больше, а станций обслуживания если и становится больше, то далеко не в нужной пропорции, а значит, их все меньше… Понимая это, знакомый мой не требовал, а просил, даже умолял. Доумолялся. Машину взяли. Держали два месяца. Но выкрасили. Хочет мой знакомый на ней ехать, смотрит — нет аккумулятора. Съездил на такси за новым, приехал, смотрит — нет подфарников. Купил подфарники, вернулся, хочет ехать — еще чего-то нет. И так далее. Обиделся он? Нисколько. Говорил с улыбкой: «Мне еще повезло. У других хуже бывало!»

И бывало! Некий Иван Иванович (знакомый моих знакомых), получая машину из ремонта, недосчитался двух колес: переднего левого и заднего правого. Спросил: где они? Ответили, что их и не было, что он так и приехал. Спорил Иван Иванович? Возмущался? Кричал? Ничуть не бывало. Достал другие колеса, заплатил за них, поехал домой, застрял на полдороге: что-то в машине недоделали… Кошмарных снов после этого Иван Иванович не видел, с компрессом на голове не лежал. Весел, здоров, хохочет, играет в преферанс и даже, я слышала, жениться собирается… Вот только таким выносливым людям и есть смысл иметь дело с автомобилями.

1973

2. МЫ ХРАНИМ АВТОМОБИЛЬ

Монолог автолюбителя

…Строят! Я только что оттуда! Человек шесть рабочих, и кран на месте. Года через два удастся, видимо, поставить «Жигули» под крышу. Нет, не раньше. Ведь сегодня рабочие и кран здесь, а завтра их может не быть. Понимаете: есть строительство «отраслевое», а есть «прочее». «Прочее» — это неважное. То, которое можно запланировать, а плана не выполнить. Ну, например… В 1971 году был план построить 29 кооперативных гаражей, а построено два. В 1972 г. план — 37 гаражей, построен один. В этом году план 47 гаражей, а сколько получится, никто не знает. Говорят: может, построят восемь гаражей, а может, ни одного. Это как выйдет. Каждую минуту рабочих могут перебросить на «отраслевые» стройки: школы, магазины, жилье, больницы. Все это куда важнее, чем гаражи, тут и спорить смешно. Неужели я сам не понимаю? Да я собственным телом рад бы прикрыть нашу стройку от посторонних глаз. Ходят мимо люди, видят: строят. Что? Гараж. И кто-нибудь подумает: надо же, на какую чепуху тратятся рабочая сила и техника! Придет домой и напишет письмо в инстанции: зачем гараж? Не благороднее ли вместо него детский сад построить? И в самом деле: благороднее! Я точно знаю, что в 1970—1971 гг. из-за благородных писем населения отменили строительство восьми гаражей, а уже вся документация была готова.

Это легко сказать: готова документация! А что за этим? Десятки умоляющих писем. Часы ожидания в приемных. Чтобы сидеть в приемных, уходишь с работы. А там ведь не скажешь: «Иду хлопотать о разрешении на постройку гаража». Приходится, значит, что-то врать. И вечное чувство неловкости: и потому, что соврал на работе, и потому, что по мелкому, несерьезному поводу (гараж!) отрываешь занятых людей от их важных дел. Немудрено, что занятые люди отрываются неохотно… Ну, короче говоря, наш гаражный кооператив полтора года добивался разрешения на постройку. Затем полтора года ушло на проект. Сначала надо было его разработать, потом утвердить в нескольких инстанциях. Затем третья мука: искали строителей. Организации, которая занималась бы строительством кооперативных гаражей, вообще не существует. Надо самим искать, кто бы согласился… А никто не соглашался, никто! Очень понятно. Подземный гараж на 35 машин — малый объект, на план почти не влияет, невыгодно. И — моральная сторона дела. Не школу строят, не жилой дом, не детский сад — гараж. Для кого? Для «частников» — так ведь нас неодобрительно называют… От нашего гаража, значит, ни денег, ни чести, вот никто и не хотел браться. К счастью, в числе пайщиков был известный киноактер. И певица, тоже известная. Их-то мы и пустили упрашивать строительные тресты. Один наконец дрогнул. Но это после того, как мы у них в клубе целое представление устроили, вечер отдыха. Киноактер стихи читал, певица пела, а один из нас, доктор исторических наук, фокусы показывал. Это у него смолоду такое хобби — фокусы. И голубя из рукава выпускал, и платки носовые вытаскивал не оттуда, куда их спрятал, и уж не помню что еще, но аплодировали очень. Таким вот способом и уломали трест. Выделил он нам СУ, подписали контракт, начать бы котлован рыть, но нет труб. Они, может, и есть, да не про нашу честь. Звоним, пишем умоляющие письма, торчим в приемных, врем на работе — ничего не помогает. Киноактер наш отдыхал на юге и там познакомился с неким Н. Н. Тот оказался поклонником актера, разговорились, актер пожаловался насчет труб, а Н. Н. воскликнул: «Так я этим ведаю, чего ж вы молчали?» Молчали! Десять писем было отправлено Н. Н., это он молчал! Вообще-то понятно: трубы нужны на стройки поважнее нашей… Если б не случайная встреча на юге, сидеть бы нам без труб. А кабель для гаража певица достала. Узнала, что в публике на ее концерте присутствует… Впрочем, я отвлекся. Хотел лишь объяснить, что скрывается за простенькими словами: «Готова документация». Теперь вам легко вообразить, как себя чувствовали те, которые добились разрешения, затем проекта и, быть может, умолили какой-то строительный трест — и вдруг бац! Разрешение строить гараж отменено ввиду протестов окрестного населения.

Жители домов, по соседству с которыми намечается постройка гаража, обычно пишут, что это кощунство по отношению к детям, им придется дышать выхлопными газами. Очень верно. Развивая данную мысль, надо бы отказаться от автомобильного транспорта вообще, а еще лучше бы покончить с городами, переселясь всем на лоно природы. Но поскольку это не представляется возможным, а население протестует, то, идя ему навстречу, отменяют постройки гаражей. Понятно и логично.

В каждом доме есть люди с темпераментом общественников, поднимающие других на борьбу… В нашем их двое. Это Марья Алексеевна, преподавательница средней школы, и пенсионер дядя Коля, бывший заводской бухгалтер. Некоторое время нам удавалось скрыть от них, что мы строим гараж. Три года мы собирались только по ночам. Помню первое заседание пайщиков. Полночь. Сошлись у меня. На дворе снег, слякоть, ветер. Стульев не хватило, сидели на полу, говорили шепотом. За окном воет ветер, мы шепчемся, — было похоже на встречу заговорщиков, замышляющих убийство. Но мы и были заговорщиками, а с точки зрения наших общественников нами замышлялось именно убийство: медленное отравление окружающих «окисью углерода и канцерогенными продуктами неполного сгорания бензина». Это я цитирую одно из писем жильцов нашего дома. Марья Алексеевна — учительница истории, она ли обнаружила познания в химии? Или это дядя Коля? Я как-то видел у него в руках учебник.

И вот еще что нас спасло… В те годы, когда мы тайно готовились к отравлению… я хочу сказать: к постройке гаража… Так вот, в те годы силы и энергия противника были брошены на другое. Марья Алексеевна и дядя Коля поднимали жильцов нашего дома и соседних корпусов на борьбу против платной стоянки. Неподалеку от нас проектировалась платная стоянка на двести машин. Дядя Коля с Марьей Алексеевной поклялись стоянки не допустить и не допустили. Этим они и были заняты, пока мы тайно заседали, и спохватились поздно: уже был вырыт котлован. Письмо с требованием «не допустить», однако, написали, и оно наделало нам неприятностей, задержав стройку на год. Но совсем отменить стройку им пока не удалось… В письме, между прочим, было сказано: «…члены гаражного кооператива собирались тайно от общественности, держали в секрете место расположения будущего гаража и даже говорили, что на этом месте будет построен детский сад». Все правда. А как было дело? Рыли котлован, вдруг вижу — идет Марья Алексеевна. Я обмер. Спрашивает: «Что это?» Говорю: «Это… Это так… Пустяки. Маленький котлованчик». И от растерянности хихикнул, как идиот. Она устремила на меня огненный взгляд, я затрепетал и сам не знаю как ляпнул: «Детский садик тут строят!» Ну, в общем, мне нечего возразить против заключительного абзаца письма: «Члены ГСК темнили, лгали, вводили общественность в заблуждение и вообще вели себя аморально».

Все верно. Я уже двадцать лет веду себя аморально, с тех самых пор, что купил «Победу». И лгу, и обманываю, и даже нарушаю закон, покупая левые запчасти… Я жил в старом доме в центре Москвы, во дворе кроме моей «Победы» стоял еще «Москвич» некоего Василия Федотовича, авиамеханика. На работе нас с Василием Федотовичем уважали, а в нашем доме, клянусь, мы были последними людьми, париями… Нам говорили: «Поставили свои коптилки, а тут дети!» Заводя машины, мы слышали: «Подняли грохот, а тут старики!» Мыли мы машины по ночам, стараясь не стукнуть, не звякнуть, но однажды страдавший бессонницей сосед поймал меня за этим занятием. Помню его вопль: «Моет!!!» — и мое упавшее сердце, и ощущение, что застигли меня за грабежом — нет, за убийством! А милиция останавливала: негоже омрачать вид столичных улиц грязной машиной. Бормотал: «Учту. Виноват». Ах, это вечное чувство вины… Я был счастлив, когда переехал в новый район и увидел на асфальтовой площадке перед домом пятнадцать машин, не считая моей… Подумал: «Нас уже не двое против всех!» Это смягчило мне горечь расставания с Василием Федотовичем: за годы гонений мы сблизились, как братья. Теперь машин перед домом уже двадцать две, и в их числе…

Этим летом по дому пронесся слух: Федя купил «Жигули». Я ушам не поверил… Федя — молодой рабочий, токарь, сын дяди Коли. Дядя Коля, вдовец, живет с сыном и его семьей. Представляете? Ведь дядя Коля верный соратник Марьи Алексеевны, поседевший на борьбе с автомобилистами дома, неустанный хлопотун, собиратель подписей под письмами… И вот я выхожу на балкон в жаркое августовское утро и вижу: стоят новенькие «Жигули» вишневого цвета, рядом Федя с женой и детишками. Укладывают в машину Федину гитару, продуктовые сумки. Собираются, видимо, в зону отдыха нашего района. Федя сел за руль, жена рядом, девочки их сзади, не едут, ждут кого-то, и вижу — идет дядя Коля. Выражение лица сложное: и смущение на нем написано, и гордость… Взялся дядя Коля за дверцу и тут обернулся на дом, — а жильцы кто в окна смотрит, кто на балконе стоит… Вижу: дядя Коля вздрогнул, вобрал голову в плечи и быстро исчез в машине. Уехали. Смотрю я направо: на соседнем со мной балконе второго этажа — Марья Алексеевна. Ее-то, конечно, и увидел дядя Коля. Ее, пораженную изумлением и отчаяньем. Ее, в этом состоянии окаменевшую, скрестившую на груди руки. Именно с ее пылающим взором встретился взгляд отъезжавшего дяди Коли… Что подумали, что почувствовали оба? — как воскликнул кто-то из классиков…

Неделю спустя иду я через наш двор, гляжу — дядя Коля моет «Жигули», старшая внучка помогает, а младшая рядом крутится со своим игрушечным ведерком… Очень милая семейная сцена. Я остановился и похвалил цвет машины. Надо было видеть, как просиял дядя Коля. И мы с ним немного поговорили о машинах. Это в первый раз за десять лет я дружелюбно беседовал с дядей Колей.

Иду дальше через детскую площадку и смотрю — под грибом, на лавочке, где стол и где обычно «козла забивают», сидит Сергей Григорьевич, экономист-плановик, недавно вышедший на пенсию. Во дворе у нас его попросту называют «дядя Сережа». Так вот, дядя Сережа, надев очки, склонился над потрепанной книжкой. Я из любопытства заглянул ему через плечо и вижу слова: «окись углерода». Вздрогнул и быстро отошел. Не учебник ли это химии? А не готовится ли в лице дяди Сережи замена дяде Коле, перебежавшему в лагерь противника? То-то обрадуется Марья Алексеевна…

Мне иногда хочется побеседовать с ней на морально-этические темы. Сказать ей, что нам, автолюбителям, и лгать приходится, и обманывать, но это не потому, что мы такие уж прирожденные лгуны, а потому что иначе… Да, кстати, говоря о морали… Знаете, я недавно чуть было не дал взятку, — ах, что сказала бы тут Марья Алексеевна! А дело было так. Я мечтаю устроить свои «Жигули» на платную стоянку, — гараж когда еще будет, а во дворе небезопасно. Однажды из багажников восьми машин исчезли восемь запасных колес, а попробуй купи новые! Знаю, что на платных стоянках двести автомобилей охраняются одним сторожем-пенсионером, вооруженным исключительно свистком, а все же, все же… Во дворе и такой охраны нет. Был у меня шанс попасть на стоянку, от дома моего далекую, но я и на это шел: думал, хоть по выходным буду пользоваться машиной… В городе нашем индивидуальных автомобилей теперь много, а стоянок мало, попасть туда, значит, сложно… У меня есть знакомый, знакомый которого знаком со сторожем той дальней стоянки. Мне сообщили, какую сумму надо дать сторожу, чтобы он поставил мою машину, научили, какие шепнуть слова («Я от Ивана Васильевича!»), приготовил деньги, собираюсь ехать — вдруг телефонный звонок. Звонит знакомый знакомого. Все рухнуло. Кто-то пожаловался, что отдельные сторожа берут взятки, и отныне поставить машину можно лишь через учреждение, стоянками ведающее. Называется оно загадочно: «Комбинат гаражного обслуживания»… Это, видимо, назвали так затем, чтобы никто не знал, что там ведают открытыми стоянками, и чтобы поменьше просителей околачивалось. Иначе зачем тут слово «гаражное», — к гаражам ведь никакого отношения… Ну, был я там. Целый день потерял. Попал наконец к нужному лицу. Мне сказали: «Принято шестьсот заявлений, запись пока прекращена». Нас, просителей, или, выражаясь по-старинному, челобитчиков, пускали по трое, мы втроем стали умолять записать еще и нас. Но ушли несолоно хлебавши. Я не в обиде. У них не хватает аппарата, чтобы в шестистах заявлениях разобраться, куда еще нас записывать? Умоляли мы уж так, по привычке… Все понимаю, но грущу, что провалилась афера со сторожем. В общем, безумно не повезло. Одно утешение: противозаконного поступка не совершил, взятку не дал, чист. Впрочем, чист ли? Ушел с работы якобы в библиотеку — лгал. Сидел в «гаражном обслуживании» весь день, тратил время не свое, государственное, — крал. Может, взятку лучше? Там хоть собственные деньги отдаешь. Сам не знаю, что лучше? Запутался в вопросах морали. Спросить бы Марью Алексеевну: как нам, автомобилистам, быть? Но я предвидел ее ответ: «Не покупать машины, вот как вам быть!»

Недавно случилось вот что… Попал я в кино на дневной сеанс. Неподалеку вижу твердый профиль Марьи Алексеевны. Рядом с ней дети, ее ученики. Вместо того чтобы отдыхать в воскресный день, ведет в кино учеников. Вероятно, в награду за успехи в учебе. Трудно не испытывать к этой женщине уважения, смешанного с удивлением… Перед фильмом показывали хронику: Волжский автомобильный завод. Чудесно! Как все продумано, какая слаженность в движениях рабочих, сколько молодых лиц, какая техника! Идут с конвейера «Жигули». Блестящие, стройные, элегантные, шли машины одна за другой, глаз не оторвешь, я люблю автомобили, я очень люблю автомобили, не любя разве бы я вынес все то, что выпало на мою долю в эти двадцать лет? Невольно, глядя на экран, я стал аплодировать, вокруг меня, повинуясь этому же чувству восхищения, тоже аплодировали, и дети хлопали в ладоши, и Марья Алексеевна… А машины шли. Сколько их выпускают в день? Триста? Или больше? В одной только Москве через десять лет будет пятьсот тысяч индивидуальных машин. Полмиллиона!

В институте, куда я бегал хлопотать о гараже, мне сказали: в интересах города надо обеспечить машины гаражами на 70 процентов. Цифра, впрочем, прикидочная. Научного расчета еще не делали. Проблемой машино-мест всерьез еще не занимались. Какие гаражи выгоднее городу — подземные или многоэтажные, под домами или рядом с ними, на малое число машин или на большое, — тоже не известно. Не подсчитали. Известно одно: ориентироваться надо именно на гаражи, ибо открытые стоянки требуют затраты земли, которая должна идти на более важные нужды. Но городскому управлению капитального строительства известно другое: ориентироваться пока надо именно на открытые стоянки, ибо гаражи требуют затрат рабочей силы и техники, которые должны идти на более важные нужды. Одному учреждению, значит, кажется: гаражи. Другому кажется: стоянки. Расхождение во взглядах? Ничего подобного: единомыслие. Оба учреждения единодушно смотрят на проблему гаражей и стоянок как на проблему глубоко несерьезную. Поэтому-то проблемой никто не занимался, научно не подсчитал, что городу выгоднее сегодня — гаражи, или стоянки, или то и другое вместе, а если да — в каком сочетании. И что будет выгодно завтра, тоже еще не подсчитали. А раз не подсчитали — прикидывают на глазок. И в этом случае одному кажется одно, другому — другое, а спроси третьего — ему что-нибудь третье покажется… Недосуг заниматься серьезными научными подсчетами, касающимися таких несерьезных вопросов, как вопросы автомобильные. Есть дела более срочные, более важные. И правильно: есть! Что тут возразишь? Все понятно.

Но тогда… Но тогда непонятно: куда девать автомобили, которые на экране на моих глазах все шли, все шли с конвейера? На что они обречены? Что ждет их будущих владельцев? Сегодня их десятки тысяч. Завтра — сотни тысяч. Боже мой, но ведь это очень серьезно! Я перестал аплодировать. Мне захотелось крикнуть: «Куда вы их? Остановитесь! Пусть сначала договорятся, пусть подсчитают, пусть выяснят, отнесутся, наконец, всерьез ко всем автомобильным проблемам! А до тех пор — остановите конвейер!»

Дали свет. Марья Алексеевна что-то говорила детям. Донеслись слова: «…чувство законной гордости». Это она про завод. Очень верно. Испытываешь гордость. Впрочем… Ведь автомобили! От них окись углерода и продукты неполного сгорания бензина. Интересно, как это вяжется в голове Марьи Алексеевны?

Недавно я выяснил, как это вяжется… Я с ней побеседовал. Кротко попросил прощения за то, что врал насчет детского садика. Добавил, что мы, автомобилисты, вынуждены иной раз прибегать ко лжи и не всегда поступать в соответствии с требованиями морали… «Как нам иначе прожить, дорогая Марья Алексеевна?» Она ответила именно так, как я предполагал: «А не покупайте автомобиль!» — «А завод? — сказал я. — А Волжский автомобильный? Который внушает чувство законной гордости?» Она холодно: «При чем тут завод?» — «Как при чем? Куда ему девать его продукцию, если ее покупать не станут?» Марья Алексеевна воскликнула: «Прекратите демагогию!» — и удалилась, не пожелав продолжать беседы.

Я понял. Она не улавливает связи между производителем и потребителем. Такое иногда случается. И для нее автомобили, мерцающие на экране, — это одно, а наши серенькие, синенькие, белые и прочих цветов «Жигули», стоящие во дворе, — совсем другое. Те надо приветствовать. С этими — бороться. Покажи Марье Алексеевне стройку гаража на экране — она будет аплодировать. А покажи в жизни… Кстати. Вчера я видел, как она совещалась о чем-то с дядей Сережей. Не за горами, видимо, новое письмо, протестующее или против гаража, или против «нахождения машин во дворе»…

Но я почему-то убежден, что близится время, когда гаражи и стоянки начнут широко строить, независимо от того, что будет говорить достойнейшая Марья Алексеевна.

1973

3. КАК Я ПРОДАВАЛА АВТОМОБИЛЬ

О честности, о скромности, о правде много пишет сегодня наша печать. И призывает всем миром сражаться против взяточников, жуликов, хапуг и спекулянтов. Читатели, живущие на трудовые доходы, этими статьями взволнованы: в редакции идут сотни писем. Дружно осуждается циничная поговорка: от трудов праведных не наживешь палат каменных. Читатели утверждают, что в основе нашей жизни — честность, трудолюбие, совестливость, этого хапугам не одолеть, однако отдельные жулики это одолевают и в палатах живут, будто законы не для них писаны. И надо с этим бороться!

Стремление к честности, желание бороться — прекрасны. Но, выходя на борьбу, готовясь кинуть камень в нарушителей закона, сначала следует себя спросить: сам-то ты не без греха ли?

— Краденый, — ответил Корней Иванович Чуковский на мой вопрос, откуда у него этот прекрасный большой конверт. — Всех друзей, работающих в издательствах и редакциях, прошу воровать для меня конверты. Они мне нужны разных размеров, а на почте и в магазинах таких не найдешь.

«Литературная газета» премировала меня кнопочным телефоном. Я была в восторге: аппарат особенный, сам дозванивается! Прелесть какая! Завтра же вызову мастера. Звоню. «А что у вас с телефоном?» — «Ничего. Просто хочу поставить кнопочный (счастливым голосом) — мне его подарили, и я…» Сухо обрывают: «Кнопочных не ставим!» Трубка мертвеет. Снова звонить? Лучше съезжу. Там трубку в ухо не положат. Еду. Молодая женщина с непреклонным лицом: «Кнопочных не ставим!» — «Почему? Он же наш, советский!» — «Не серийное производство!» — «Но есть же какой-то выход?» — «Попробуйте написать заявление на имя главного инженера». Я было начала: «Главному инже…» И — бросила. К чему это прошение, это унижение, да еще с сомнительным результатом? К черту! Поехала домой. По дороге вспомнила: а ведь у меня есть друзья с кнопочным телефоном! Значит, как-то его ставили? Звоню друзьям. Дают совет: «Надо под любым предлогом заполучить мастера. Придется вам что-нибудь наврать. А про кнопочный — ни звука!» Я дозвонилась, что-то наврала, мастер явился. «Они мне сказали, что кнопочных не ставят!» — «А ну их!» — отозвался мастер и кнопочный поставил. Операция длилась 20 минут и обошлась мне около пяти рублей, три — лично мастеру. Ах, что я говорю, ведь это не положено! Но и кнопочные включать не положено! Их выпускают, они продаются, а включать — не положено. Кто запретил? Почему? Неизвестно! Да, много у нас подобных маленьких тайн…

Другой случай. У моей знакомой неприятности с ручкой входной двери. Приходится ее как-то там проволокой обматывать, проволока царапает руки входящих и выходящих. И так — годами. Потому что таких ручек нигде нет. Заменить на другую — нельзя. К данной двери никакая не подходит. Выход: менять дверь. Такой совет дают специалисты: плотники и столяры. Эту, значит, снимем с петель и унесем (куда?), а вы купите новую. Где? И продают ли вообще двери? Моя знакомая мирится с проволокой. Надеется, а вдруг ручку достанут или, говоря между нами, украдут. Если это произойдет, моя знакомая будет счастлива. И кто решится ее осудить?

А теперь я расскажу, как сама участвовала в жульнической операции, продавая свой старый автомобиль.

Некоторые читатели скажут: автомобиль! Нам бы эти заботы! Растет число индивидуальных владельцев, но предубеждение против них еще живо. Объясняется это, видимо, тем, что между ценой на автомобиль самой дешевой марки и средней зарплатой — дистанция огромного размера. И людям с пылким воображением кажется: лишь воры и спекулянты катаются в собственных машинах.

Это не совсем так. Находятся люди, приобретающие автомобиль на честно заработанные деньги. И не всегда автомобиль — предмет роскоши или идиотской «престижности». Для тех, у кого не слишком резвые ноги, автомобиль необходимое средство передвижения.

А кроме того, в моем рассказе автомобиль лишь предлог. Тут проще, нагляднее можно показать некоторые, как писали в старину, «гримасы быта»…

«Волга» прослужила мне много лет. Я была к ней привязана, она казалась мне живым существом. Я звала ее «Голубушка», позже стала звать «Старуха». Она старела, ржавела. Но вот у нее и низ сгнил. Либо тратиться на ее омолаживание, либо купить новые «Жигули». Заняв деньги у трех дружественных семей, купила «Жигули». Долг рассчитывала отдать, продав Старуху.

Сколько она может стоить? Как это делается? Официальных сообщений нет. Очередная тайна. Питаюсь слухами. Говорят…

Говорят, было время, когда эта операция совершалась просто: товар — деньги — товар. Желающий купить вашу машину платил за нее, и ГАИ сделку оформляла. Затем, говорят, стало сложнее. Это случилось тогда, когда цены на новые автомобили поднялись чуть ли не вдвое. А комиссионные магазины оценивали подержанные машины, опираясь на их прежние цены, и, значит, «Волга», стоившая прежде четыре тысячи, оценивалась примерно тысячи в две — в зависимости от процента износа. Распоряжение: продавать только через комиссионные! А гибкий черный рынок давал за эти же машины семь, а то и восемь тысяч! Чистейший идеализм надеяться, что человек добровольно отдаст свою собственность, нелегко ему доставшуюся, за сумму, предлагаемую комиссионным! И вот комиссионки пустовали, а старые машины продавались как-то иначе. Как? Много фантастических историй ходило тогда на эту тему. Способ незаконной продажи был, говорят, сложен, громоздок, и все же левая торговля процветала и крупные суммы гуляли на стороне, государственный карман минуя. Пришлось идти на компромисс. Гражданам разрешили приводить с собой покупателя: этому, и только этому, я согласен продать свою машину. Было ясно: «этот», помимо суммы законной, что-то еще приплатит владельцу на стороне. Зато комиссионки стали удерживать с купли-продажи 37 % стоимости машины! Правда, это касалось лишь автомобилей выпуска до 1960 года. Автомобили более молодые оценивались дороже, и комиссионный сбор был 7 %.

Публиковались ли где-нибудь новые правила? Такого не помню. Очередная маленькая тайна! Это, впрочем, понять можно. Не объявлять же на всю страну, что юридически вы продаете автомобиль за одну цену, а фактически за другую. Труднее понять: почему сразу же не расширили сеть комиссионок? Ведь маленькая тайна мгновенно стала известна, люди мощным потоком хлынули в комиссионные, ведя за руку своего покупателя. Господи боже, что творилось в те годы в московском комиссионном у Южного порта!

Итак, сначала был один способ продажи, затем другой, затем третий. Первый классически простой (товар — деньги — товар) попахивал капитализмом — нехорошо! Второй, идеалистический, от реальности оторванный, завел в тупик. Третий породил… ЧТО он породил — расскажу потом. Додумались до способа № 4. Требовалось сдавать машины в комиссионный «в обезличку» и без документа, что автомобиль продан законно, новый покупать не разрешалось. Как обходили «обезличку», не знаю, а как ухитрялись покупать новый, не продав еще старый, знаю. Кто покупал новую машину на имя жены, кто на брата, кто на тещу… Ну, это было несколько громоздко, владельцу приходилось ездить по доверенности (очереди в нотариальных конторах), но запрещение обходили. Вскоре стал действовать еще один (пятый) способ купли-продажи…

Когда настало время продавать мою «Волгу», я угодила на способ № 3. Друзья объяснили: покупателя надо искать на черном рынке. Договорившись о цене (скажем, семь тысяч), явиться с ним в комиссионный. Там машину оценивают в три тысячи. Покупатель вносит эту сумму в кассу, платит проценты, а затем где-нибудь в укромном месте лично вам в руки передает разницу: четыре тысячи. Ну а вдруг покупатель не пойдет с вами в укромное место? Опасность и в том, что сделка незаконна. Пусть на эту незаконность закрыли глаза, но ведь могут их и открыть! Откроют и скажут: «Спекуляция!» Итак, продавать машину без ущерба для продающего, с одной стороны, как бы разрешили, а с другой — как бы и нет.

Нужен посредник. Не самой же проводить эту механику, подвергая опасности: а) свою репутацию и б) свой карман. Посредник берет все на себя, скромно взимая 200 рублей. Но присутствие продающего необходимо. Посредник может надуть. Продаст за восемь тысяч, а соврет, что за пять. Такое случалось.

Кстати о посредниках, о маклерах. У нас их нет в том смысле, что такой профессии официально не существует. Ее-то не существует, но маклеры очень даже существуют. Есть маклеры квартирные, есть автомобильные, есть специалисты по добыванию японской бытовой электроники, а также автомобилей заграничных марок. Все эти специалисты числятся сотрудниками разных учреждений, а любимым делом занимаются в свободное время, которого, видимо, у них много. А поскольку их как бы не существует, то и твердых цен за их услуги тоже не существует: берут сколько хотят. Эту деятельность узаконить опасаются — пахнет капитализмом. Но как обойтись без этого промежуточного звена, не придумали. Вот и сидим пока между двумя стульями…

Друзья прислали мне посредника. Черно-седой, мрачный, бандитская, не внушающая доверия физиономия. Осмотрев мою Старуху, долго ее ругал, но заявил, что тысяч за семь продать можно. И вот жарким августовским утром мы с ним (я за рулем) едем в Южный порт — там и черный рынок. Всю дорогу бандит хвастался своим уменьем продавать машины, утверждал, что образование у него высшее (какое именно, я не усвоила), и что в комиссионном у него свои люди, и во всех отделениях милиции его знают и любят. Это вранье и хвастовство он иногда прерывал, чтобы прикрикнуть на меня: «Левей! Чего струсили? Обходите грузовик!» Или: «Не видите: сейчас светофор переключат! Смотреть надо!» Я говорила тихим от ненависти голосом: «Не учите меня. Я вожу машину много лет!»

И вот мы подъехал» к каторжному месту, где на углу был тогда барак «Автобаза» (там я покупала «Жигули»), направо черный рынок, налево комиссионный. Бандит велел мне остановиться и исчезнуть. Я не должна присутствовать при том, как он будет искать покупателя. Надо уйти к тем домам, там скверик, скамейка, вынуть из авоськи книгу, делать вид, что я просто так сижу, отдыхаю… Все так делали, кто побывал в положении продающего. Таковы правила игры. Я вылезаю, бандит садится за руль, дергает рычаг переключения скоростей, скорости не переключаются, моя Старуха не привыкла к грубому, нетерпеливому обращению… На третьей попытке скорости с рычанием переключаются, машина трогается, я иду к домам, к чахлому скверу, к скамейке, сажусь, вынимаю книгу… Не читается. Десять утра. Долго ли мне жить здесь? Дети. Голуби. Проходят женщины с сумками. Я готова сидеть здесь долго, часа три, а может, дольше. Но и сорока минут не прошло, как я услыхала знакомый ненавистный голос: «Где вы тут запрятались? Идемте!» Я не поняла, куда надо идти, но встала и пошла покорно, глядя на бандитскую широкую спину в зеленой клетчатой рубашке… Вот он, черный рынок. Машины с раскрытыми дверцами, везде группы людей, мелькают тюбетейки. Издали я узнала свою Старуху, ее окружили, ее щупают, заглядывают под крылья. Я думала, что найти покупателя здесь не удалось, надо еще куда-то ехать. Грубыми окриками бандит отогнал толпившихся у машины, открыл шоферскую дверцу: «Садитесь за руль!» Отогнанные тем временем хватали меня кто за плечо, кто за руку, гортанно вопрошая: «Продаешь? Продаешь?» Бандит втолкнул меня в машину, захлопнул дверцу, обежал кругом, сел рядом: «Езжайте!» — «Куда?» — «Домой к вам!» Я включила мотор, двинулась, и тут в шоферском зеркальце мелькнули тюбетейки — на заднем сиденье люди! Обернувшись, я увидела двух маленьких смуглых мужчин и мальчика лет десяти… Мой взгляд они встретили скромными кроткими улыбками. «Боже мой, откуда вы?» — сказал я. «Фергана», — в один голос ответили узбеки, а мальчик лишь кивнул с достоинством. «Давай, давай! — орал бандит. — Езжай! Быстро! Нечего тут задерживаться. Левей! Обходите грузовик!» — «Перестаньте меня учить!» — взорвалась я. Узбеки в зеркальце кротко улыбались… Лишь когда мы выехали на Садовую, бандит счел нужным мне сообщить: «За семь тысяч продал!» В зеркальце я увидела, как тюбетейки закивали…

Квартира пуста — мой муж на службе. Открываю дверь, впускаю всю компанию и слышу бандитский голос: «Видите? Книг сколько! Интеллигенция тут живет, жуликов нет!» Взрослые узбеки заулыбались, закивали, а мальчик оставался суров, но глядел вокруг с любопытством. «Двухкомнатная со всеми удобствами», — продолжал бандит. «Послушайте! — взмолилась я. — Вы же не квартиру продаете!» — «А им надо знать, не краденая ли машина», — холодно отозвался бандит. «Да, да, — закивал узбек постарше, — хорошие обстоятельства!»

Он один из троих кое-как объяснялся по-русски. И именно он покупал машину. Бандит развалился в кресле, я села за свой стол, узбеки на диван. Бандит произнес речь, из которой я поняла, что сегодня мне надо снять машину с учета в ГАИ, а завтра мы едем в комиссионный. «Там, говорят, жуткие очереди», — сказала я. «А ребятам сунуть надо, чтоб без очереди!» Тут он сообщил узбеку, что оформление (проценты плюс подкуп «ребят») обойдется ему примерно в тысячу рублей. Я не удивилась: уже знала, что оформление берет на себя покупатель. Не удивился и узбек. «Давай задаток, — сказал бандит. — Двести рублей!» Узбек кивнул, нагнулся, развязал тесемки полуботинка, отогнул носок (мелькнула сухая смуглая щиколотка), извлек из-под пятки пачку десяток, отсчитал двадцать, передал мне, вновь обулся. После чего вся компания покинула помещение.

На следующее утро мы с бандитом отправились к Южному порту. На площадке перед комиссионным нас ждал узбек в толпе людей и среди ужасающего количества машин. С трудом я нашла место, чтобы втиснуть свою, втиснула, одновременно огрызаясь на окрики и идиотские советы сидевшего рядом бандита… Приехали рано, а уже столько людей, мы тут до вечера промучаемся, вокруг ни единого деревца, ни намека на тень, сиди тут под раскаленной крышей машины, ну и ничего, надо, и посидишь, что ж теперь делать, взялся за гуж… Бандит куда-то деловито побежал, видимо, искать «ребят». Не было видно и узбека с его кроткой улыбкой. С блокнотом в руке, с карандашом за ухом прошел некто в синем халате, за ним бежали люди, о чем-то его умоляя, и я догадалась — это оценщик магазина, от него многое зависит… Небрежной, гуляющей походкой прохаживался неподалеку высокий молодой человек в джинсах и желтой рубашке. Рядом — молодой грузин с бачками. Кто они? Покупают? Продают? Вокруг меня и моей бедной старой машины кипела мутная, глубоко неправедная, пропахшая жульничеством жизнь, и по тому, как прохаживался, закуривал, усмехался молодой человек, чувствовалось: он тут как рыба в воде. Но вот вокруг него завертелся водоворотик из людей, желтая рубашка исчезла, пропали бачки грузина, около моего уха гаркнул скверный голос моего сообщника: «Ждать не меньше четырех часов, раньше не выйдет!» И вновь он исчез, но вскоре появился уже с правой стороны, открыл дверцу, сел рядом: «Едем в город С.!» — «Зачем?» — «Там сделают без очереди!» Хлопают задние дверцы. Обернувшись, вижу: кроме узбека в машину садятся молодой человек в желтой рубашке и грузин с бачками. «Здесь не развернетесь!» — орет бандит. «Оставьте меня в покое», — говорю я, разворачиваясь. «В самом деле, оставьте даму в покое. Видно, что она водит не первый год». Это голос желтой рубашки. И затем: «Позвольте представиться. Меня зовут Слава». Мне неловко спросить, кто он, почему едет с нами, но он сам сообщает, что работает товароведом в комиссионке города С. и берется устроить оформление в два счета. «Не правда ли, лучше проехаться, чем здесь торчать?» И я считаю: лучше. Грузин с бачками молчит. Видно, он состоит при Славе, как зять Мижуев при Ноздреве. Поначалу я забыла об узбеке, лишь потом поняла, что он ехал с нами, помертвев от страха. Его везли куда-то в глубь России незнакомые люди, знавшие, что он при больших деньгах. Время от времени мой бандит, обернувшись к узбеку, мрачно спрашивал: «Деньги при тебе?» — «Да, да», — слабым голосом откликался узбек. «Наличными?» — «Да, да». И мне надо было бояться, но я не боялась. Операции с машинами (сначала покупка, теперь продажа) привели меня в состояние амока. Я была готова на все: ждать так ждать, ехать так ехать. И Слава не давал мне задумываться. Он меня развлекал, называл по имени-отчеству, тон приятно-почтительный, и мне уже не приходилось самой огрызаться на поучения бандита, его обрывал Слава, очень холодно и презрительно. Бандит погрузился в мрачное молчание, и в машине, мчавшейся в город С., звучал лишь приятный голос Славы и мои реплики. Он спросил, знаю ли я английский, я сказала, что знаю, и Слава довольно бойко заговорил по-английски. Сообщил, что вскоре будет сдавать в пединституте экзамен по английской грамматике и просил кое-что разъяснить насчет глаголов «ту файнд» и «ту селл». Беседуя об английских глаголах, мы ехали сначала по кольцевой, затем свернули на узкое шоссе. Какой-то грузовик не дает себя обогнать, наконец мне это удается, Слава высовывается из окна и — шоферу: «Падла! Паралитик! Убивают таких!» Сзади прерывисто вздохнули — не узбек ли? Затем Слава спросил, бывала ли я за границей. Бывала. Париж видела? Видела. «А вы бы хотели там жить?» — «Нет». — «Почему?» — «Русскому человеку в России надо жить». Слава взволнованно: «Как вы хорошо сказали! Спасибо вам!» В этой интересной беседе летело время, мы проехали уже 90 километров. Жара, я устала, но цель близка. «Направо!» — говорит бандит. «Прямо», — говорит Слава. «Чего? Город-то направо!» — «Мы город объедем, — спокойно откликается Слава. И мне по-английски: — Н. И., я вас обманул. Мы не в город С. едем». — «Куда же?» — «Немного дальше. Еще 15 километров». А когда мы проехали эти километры, Слава сообщил, что мы едем в город Т. Бандит начал бушевать: «Обманщик! Зачем врал, что в С?» — «А затем, что в Т. далеко, и вы бы не поехали, — спокойно отозвался Слава. И — мне: — Уверяю вас, Н. И., вам так лучше! Оформление проведем за один день, вторично за деньгами в Т. вам ехать не придется!» — «Ей лучше, а мне зачем туда мотать?» — орал бандит. «Молчи, нехороший человек, — сказал Слава. — У тебя душа черная!» — «У тебя зато светлая!» Бедный узбек. Его никто ни о чем не спрашивал. Его везли и везли по необозримым и чужим просторам, он понятия не имел, куда он ехал, бедняжка! Но я забыла о нем. Уже как бы во сне я катилась по раскаленной асфальтовой шкурке мимо лесов и полей…

Наконец пыльные окрестности. Едем по булыжнику, переваливаем через трамвайные рельсы, и вот площадка, машины, люди и мрачный барак — комиссионный. Слава велел заехать за жилой дом и остановиться там. Едва я затормозила, как он выскочил и куда-то помчался: видимо, в комиссионный, договариваться. За ним помчался бандит. Грузин сел на скамейку у дома, закурил. Узбек, выйдя, вдруг улыбнулся своей кроткой улыбкой — рад был, что в городе, среди людей… Затем — мне, вопросительно: «Туалет?» — «Откуда я знаю?» Тогда узбек смело вошел в жилой дом и исчез. Грузин курил. «Слушайте, — сказала я, — кто вы такой?» Грузин сознался, что его зовут Федя, что он друг Славы и гостит у него. «Вот что, Федя. Возьмите деньги и купите мне яблок. Делать вам, я вижу, все равно нечего!» Федя взял деньги и ушел. Появился узбек: «Хороший человек! Туалет пустил!» Эти сведения меня заинтересовали. Я позвонила в первую попавшуюся квартиру, открыла женщина — хороший человек — и пустила меня в так называемый «совмещенный», используемый и как чулан: детский велосипед, сломанная табуретка. Я вышла наружу. А там бандит орал на кротко моргающего узбека: «Как нет наличных? Зачем врал, что есть?» — «Аккредитив. Наличиные нет!» Осторожным человеком оказался наш узбек! Его отправили в сберкассу. Но было около двух часов дня, сберкасса закрывалась, комиссионный — тоже, ясно, что до трех делать нечего. «Весь день к черту! Ночью домой попадем!» — кричал бандит. Слава, морщась: «Помолчи. Много кричишь. Пойди погуляй. Избавь нас от своего присутствия!» Бандит плюнул и ушел. Явился Федя с яблоками.

Слава, он и я сели на скамейку, зажевали. Слава задумчиво: «Подвел нас узбек. Будь у него наличные, мы бы эту механику живо провернули б. Я так и рассчитал, что мы нарвемся на перерыв. В магазине люди свои, я их предупредил, пока на площадке народ бы ждал, мы через заднюю дверь все бы обстряпали. Теперь придется в общей очереди, иначе шум поднимут…»

Затем, выплюнув остаток яблока, Слава поведал мне, что сегодня в городе Т. хоронят Сашку Охоткина. «Его у нас тут все знали! Решил доказать, что умеет делать деньги не хуже некоторых! Работал на спиртовом заводе. Однажды вез на грузовике спирт — налево, конечно, — его остановили. Ночь. Загородное шоссе. Сашка встал на грузовике во весь рост и пять тысяч наличными роздал, этим, ну кто остановил его… Купил он себе хату, не кооперативную, а хорошую, что надо, с рук… Положил туда полно японской техники, выписал из Ленинграда подругу, вполне интеллигентную женщину, приобрел «ГАЗ-24»…»

Я перебила этот захватывающий рассказ из разбойничьей жизни, спросив, что такое «ГАЗ-24»? «Новая «Волга»! — удивившись моему невежеству, ответил Слава. — Так вот. Жить бы им да поживать, но погубила Сашку его страсть к мотоциклам. Участвовал в гонках и на днях разбился насмерть. Подругу жизни оформить не успел, и теперь родственнички дерутся из-за хаты и из-за «ГАЗ-24»…»

Я слушала Славу (а Федя все молчал), смотрела на его прямые коричневые волосы, падавшие на лоб, на широкое, немного скуластое лицо и живые неглупые карие глаза и удивлялась, что не испытываю против него никакого раздражения. А ведь обманул, завез! Почему-то я верила, что этот гангстер-джентльмен все обещанное выполнит…

А вокруг шла жизнь дома. Ходила кошка, бегали дети, вышла посидеть на другой скамейке добрая женщина, пускавшая в свою ванную. Остановился прохожий, внимательно разглядывая мою Старуху. Вдруг голос с балкона над нашими головами: «Волга». Пятьдесят восьмого года». — «Ага!» — сказал прохожий. «Низ сгнил». — «Как будто», — сказал прохожий. «Не «как будто», а точно! Тысяч на семь тянет!» — «Тянет», — согласился прохожий.

«Господи боже, откуда они все знают?» — спросила я Славу. «А как им не знать? Годами живут около комиссионки! Н. И.! Вы бы пошли чаю выпили! Тут рядом чайная вполне приличная!»

Чайная с электрическими самоварами, расписными чайниками и аляповатыми картинами «стиль рюсс» была вполне приличная. Посетителей там не было. Чаю тоже. Из-за отсутствия электроэнергии не работали самовары.

Появился узбек с деньгами. Открылся комиссионный. Мы отправились туда. В углу комнаты стол и два стула, у потолка окно, чем-то забитое, пыльное, духота адская, против хода деревянная перегородка с окошечками, как на почте, за окошками молодые женщины, оформляющие куплю-продажу. Роскошно одетые, роскошно причесанные молодые женщины: кинозвезды! Звезды за окошками являли собой странный контраст с толпящимися в комнате грязными, потными, замученными людьми, и я в их числе. Люди писали за столом, стояли к окошкам, я понятия не имела, что надо делать, растерянно озирался узбек, но мелькала желтая рубашка, Слава нам подмигивал — не волнуйтесь, все идет своим чередом! Меня томило ощущение, что я участвую в темном жульническом деле, — так оно и было! Слава заботливо выводил меня наружу. «Н. И., посидите на воздухе, когда надо — позову!» И мы с узбеком сидели на какой-то приступке, мимо носили ящики, снимаемые с грузовика, пахло смазочными маслами, было отвратительно жарко. Появился Слава, поманил узбека, и я видела издали, как узбек передал Славе пачку денег. Слава подошел ко мне и прошептал: «Удержат не 37 %, а семь! Ясно?» Но в тот момент мне еще ничего не было ясно.

Затем Слава поманил меня в помещение, усадил за стол, сунул кусок бумаги, стал диктовать: прошу, дескать, оформить продажу машины в один день ввиду моего срочного отъезда в командировку… Все было вранье, никуда я срочно не уезжала, но писала покорно… Слава куда-то сбегал с этой бумажкой, вернулся… «А теперь отдайте заявление вон в то окошко…» Я подошла к указанному окошку, сунула заявление красавице блондинке с очень хитрой прической (гора взбитых волос, а поверх якобы небрежно разбросанные пряди), блондинка подержала мою бумажку в пальцах с перламутровыми ноготками, повернула ко мне лицо (боже, для кого они тут мажутся и в такую жару!), сказала: «Принять не могу!» Я растерянно: «Куда же мне его?» — «Отдайте тому, кто его подписал!» — непреклонно сказала блондинка и повернулась ко мне хитрыми прядями над розовым ухом… А на заявлении моем было косо написано сверху детским почерком: «АФОРМИТЬ. Е. ПОПОВ». И тут же горячий шепот Славы: «Все будет в порядке!» И, вырвав из моих рук заявление, Слава вновь испарился… Я вышла на улицу к унылому узбеку, в запах смазочных масел, и под крики «па-асторонись!», лавируя между разгружаемыми ящиками, отошла в сторонку, закурила… На крыльце снова Слава, снова делает мне таинственные знаки… Иду обратно. Слава снова подталкивает меня к окошку, за которым блондинка. Иду. И что ж я вижу? Перед блондинкой мое заявление, с косой надписью «аформить», то самое, которое блондинка отказывалась принять… Она его приняла, она что-то над ним делала, что-то писала. «Видали?» — сказал Слава. «Видала», — сказала я, хотя, ей-богу, до сих пор ничего подобного не видала… Затем Слава толкнул меня к соседнему окошку (за ним красавица брюнетка с черными как ночь кудрями по плечам), и сунул мне пачку десяток, и в окошко: «Ниночка, прими проценты!» Я протягиваю в окошко пачку, понятия не имея о том, сколько там, красавица Ниночка считает, говорит: «Тут триста, а надо двести восемьдесят», возвращает мне две десятки, их тут же выхватывает Слава, и мы собираемся отходить, как Ниночка спрашивает: «Вы покупаете или продаете?» — «Продаю». — «Так чего же вы проценты платите? Покупатель должен платить!» И вернула мне деньги. «А, черт! — сказал Слава. — Запутался. Простите, Наталья Иосифовна!» Взял у меня десятки и умчался за узбеком. Я, конечно, Славу простила. Как тут не запутаться в этих адских махинациях? Появился ведомый Славой узбек. Теперь он передавал Ниночке пачку десяток. Тут меня позвали к блондинке, и я долго подписывала какие-то бумаги, их было штук пятнадцать… Затем вышла на улицу. Откуда-то склубился бандит. Он появился вовремя. Он свое посредническое ремесло знал. Он предупредил меня: пока узбек не заплатил мне денег за машину, ни в коем случае не отдавать ему документов, а именно: техпаспорт и ту важную бумажку, ради которой мы сюда ехали и мучаемся около красавиц за окошками, — справку-счет. По этой бесценной бумажке узбек поставит машину на учет в своей Фергане… Слава тем временем вывел на улицу бледного узбека. Бандит подскочил к нему. Узбек закивал: да, да, он знает. Сначала деньги, потом документы…

В тот безумный день роль Славы мне до конца ясна не была… Лишь к вечеру, когда мы ехали в Москву втроем (бандит, узбек и я), узнала я вот что… Оказывается, на площадке около московского комиссионного магазина к узбеку и бандиту подошел Слава — оба видели его впервые в жизни — и сказал: «За тысячу рублей оформлю покупку машины в городе С. Без очереди. В один день». Узбек согласился. Дальнейшее его не касалось. В интересах работников магазина и Славы было оценить машину подешевле и взять за нее не 37 %, как полагалось, а 7 % — все ведь платилось из узбековой тысячи, чем меньше шло государству, тем больше доставалось Славе и прочим жуликам… Жуликам досталось около 700 рублей. Разумеется, не все шло Славе. Что-то получил тот, кто писал «аформить», и блондинка, принявшая заявление, в стороне не осталась, и еще кто-то. И я думаю, что подмосковные автомобильные комиссионки ежеутренне посылали в Москву своих ходоков (типа Славы), чтобы заманить к себе покупающих-продающих… Таким образом, мы ехали в Т., чтобы дать заработок Славе и работникам комиссионного магазина. Это было выгодно узбеку, оформление могло и дороже обойтись. Очень выгодно мне: Слава устроил все так, что узбек заплатил лишь проценты, а тех трех, что ли, тысяч, в которые оценили машину, не вносил, а передал их мне в руки. Иначе за этими тысячами пришлось бы вновь ехать в город Т., и, быть может, не раз! Один мой знакомый ПЯТЬ РАЗ ездил в Ногинск! Кассир тамошнего комиссионного говорил: «Сегодня денег нет!» И приходилось ехать снова.

Путешествие в Т. оказалось невыгодным лишь бандиту: он в любом случае получал с меня двести рублей. Рассказать осталось немного. К пяти вечера мы получили наконец драгоценный документ, и честный узбек сразу отдал его мне, а бандит пытался у меня его отобрать: хочу, дескать, проверить, не фальшивый ли! Вмешался Слава. Не позволил отбирать у меня документ — оттер бандита, я поспешно спрятала документ в сумку, и наконец в шестом часу вечера мы покинули город Т. За руль сел бандит, рядом с ним уже по-хозяйски, уже владеющий машиной и очень повеселевший узбек, сзади Слава, тихий зять Мижуев, сиречь Федя, и я. Едем. Я — Славе: «Вы с нами в Москву?» Слава: «Если прикажете сопровождать — я готов». Я: «Нет, зачем же? Делайте как вам удобно!» — «Тогда, если позволите, мы с Федей скоро выйдем!» Выехали за город. Справа и слева поля. «Вот здесь!» — говорит Слава. Затем берет мою грязную руку, галантно целует ее и покидает машину в сопровождении Феди… И в заднее стекло машины я еще долго видела желтое пятно рубашки среди бескрайних просторов… И до смерти не узнаю, почему загадочный Слава, (кстати, он все носил под мышкой учебник английской грамматики!) вылез в таком лишенном намека на жилье месте…

Они ушли, а я разлеглась на заднем сиденье, с грустью думая о том, как волнуются обо мне дома. Ехать три с половиной часа. Раньше девяти не приедем. Внезапно повернулся узбек, сияя своей кроткой улыбкой. «Из этой машина я кукла буду делать. Не узнаешь! — И отвернулся довольный… Вскоре повернулся снова: — Дочку выдал замуж большой начальник! Все может достать!» И снова отвернулся. Узбек, значит, мечтал. А бандит поначалу все ругался… «Завезли! А мне зачем надо было ехать? Весь день к черту!» Снова ругал Славу за обман, явно безумно завидуя, что Славе досталось столько денег. Затем внезапно заявил мне, что тоже знает английский язык и понимал каждое слово нашего со Славой разговора… Я молчала. Тогда бандит обратился к узбеку и стал хвалить машину. «Слышишь? Мотор как часы работает! Ну что? Не обманули тебя?» — «Нет обман!» — счастливым голосом сказал узбек. «Повезло тебе!» — говорил бандит. Забыл он, что ли, как поносил мою Старуху еще вчера утром? Впрочем, я догадывалась, в чем тут дело: бандит хотел сорвать что-нибудь еще и с узбека… А вел он машину грубо, дергая сцепление, и — вот мерзость человеческой натуры! — меня это не так нервировало, как прежде, Старуха уже не моя… Впрочем, раздражало. А узбек волновался. Молил: «Ой, так не надо! Ой! Плохо!» А когда бандит, обгоняя справа автобус (что запрещено!), выскочил на обочину, машина загрохотала, застонала, узбек чуть не заплакал, за голову схватился: «Не надо так!» Не стерпела и я. Сказала фальшиво-заботливым голосом: «Вы, верно, устали? Так давайте я поведу!» Бандит остановился, вылез, я села за руль, а он на мое место, с сердцем захлопнув дверь. И я вела машину десятки километров, въехала в Москву (стемнело), высадила узбека у Киевского вокзала (где-то он жил там и обещал завтра утром привезти деньги) и дальше, едучи к себе, к Аэропорту (бандиту было по дороге, он жил в Химках), мечтала только об одном — никогда в жизни не видеть больше ворчащего на заднем сиденье бандита… Вылезая, он потребовал, чтобы завтра, как только появится у меня узбек, я ему, бандиту, позвонила. Но я и не подумала этого сделать.

Назавтра узбек привез остальные деньги и («тебе подарок!») прекрасный арбуз. Сказал мне: «Ты честный. Я честный. Остальной — жулик!»

Так ли? Ведь мы оба участвовали в жульнической операции! Мы хотели быть честными, это имел в виду узбек. Он покупал нужную ему вещь, я ее продавала. Но между нами возникло столько рогаток и препон, что друг к другу не подойти! В дистанцию между продающим и покупающим, искусственно растянутую, втерлось множество лиц, затесались промежуточные звенья и облепили нормальную сделку, как ракушки дно корабля.

Эти рогатки и препоны — результат мелочной регламентации, опутывающей человека по рукам и ногам. А рождена она мрачным подозрением: все жулики, каждый норовит обмануть, смотри в оба, закрой все лазейки. И лазейки закрывают, смело пренебрегая законами здравого смысла и проявляя полное равнодушие к нормальным человеческим потребностям. Эта опека заставляет искать обходные пути и создает питательную среду именно для жуликов. В погоне за грошовой выгодой теряются тысячи, но опекунов это не сильно беспокоит: на их собственных карманах это не отражается. Ну а падение нравственности? Ведь те, кто хотел бы жить по совести (а их большинство), поставлены в такое положение, что надо либо жертвовать своими интересами и становиться святым — что трудно! — либо идти на обман. Кроме того, информация отсутствует, а канцелярская тайна присутствует, а это опять-таки устраивает жуликов…

«А как сегодня с автомобилями?» — спросит читатель. Ну, с «Жигулями» проще: способ № 5. Подержанные машины, как прежде, продаются через комиссионный, но цену назначает сам продающий. Эта вольность допущена, ибо спрос на подержанные «Жигули» упал, дефицита нет. Купить новый автомобиль, не продав еще старый, вновь разрешено, и участие родственников в этой операции не обязательно… Новые «Жигули» продаются в Автоцентре, где цивилизованно платишь чеком из сберкассы. Но тут число желающих купить автомобиль превышает число машин, поступающих в продажу. «А с «Волгами» как?» — пристает любознательный читатель. Говорят, приобрести «Волгу» трудно. Говорят… Много чего говорят, а точно не знаю. Предвидя читательский вопрос, пыталась получить информацию в Автоцентре. Заодно бы спросила: как там с моей очередью на новые «Жигули»? Дозвониться не смогла: номер все занят. И кнопочный телефон не помог. Но это нормально. МНЕ нужно, ИМ — нет. Диктат производителя над потребителем всегда ведет к таким результатам. Кому интересно — пусть дозванивается сам.

Ведь автомобиль в моем рассказе лишь предлог, чтобы привлечь внимание к печальным фактам, наносящим обществу огромный моральный ущерб.

Надо вести борьбу за честность! Но горячие возмущенья и громкие призывы вряд ли помогут. Сперва надо хорошенько поразмыслить, с чего эту борьбу начинать.

А рассказ мой правдив. Что было — то было.

1985

ПОГАШЕНИЕ С НАДРЫВОМ

Вокруг и около бензоколонки

Положение складывалось тревожное: выручка от продажи горюче-смазочных материалов часто миновала государство. Почему же?

Известно, что шоферы ведомственных машин получают бензин на талоны. Индивидуальные же владельцы транспортных средств платили за бензин наличными. И вот нечестные работники АЗС (автозаправочных станций) нередко наличные прикарманивали, а отчитывались талонами, скупленными по дешевке у недобросовестных шоферов. Бывало и так: ветреный индивидуальный владелец, спохватившись, что бензин кончился, покупал его у шофера встречной машины…

Обдумыванием нового порядка продажи горюче-смазочных материалов занялись в трех уважаемых учреждениях: Министерстве финансов СССР, Госбанке СССР и Совете народного хозяйства СССР. Новый порядок был изложен в брошюре.

Право, не каждому автору художественного произведения удается так ярко нарисовать образ своего героя, как это удалось авторам брошюры. За сухими фразами, написанными приличествующим жанру канцелярским языком, во весь рост встает образ индивидуального владельца, этого пройдохи, во что бы то ни стало желающего бесконтрольно приобрести горючее. Новый порядок должен был владельца обуздать.

Что же это за порядок?

Индивидуальный владелец не сможет, как прежде, заскочить на бензоколонку, наполнить бак, сунуть деньги и мчаться дальше. Владелец обязан купить заборную книжку и на ее обложке «без помарок и подчисток написать свою фамилию, имя, отчество, показания спидометра, марку автомобиля, его номерной знак и дату приобретения». Писать возраст, семейное положение и место работы не обязательно: авторы проекта понимали, что это будет уже несколько громоздко. Написав, владелец дает почитать написанное работнику АЗС и получает бензин. Плата взимается «путем отрыва талонов». Теперь владелец может мчаться на все четыре стороны, но далеко ему не умчаться, на пути вырастает новый контролирующий орган в лице милиции.

Представитель милиции требует заборную книжку и по оставшимся корешкам считает число купленных литров. Затем, сравнив это с показаниями спидометра, производит в уме сложение, вычитание, умножение и деление. Владелец, изнемогающий от желания мчаться дальше, включается в работу, надеясь ее ускорить… И вот уже считают оба, шепча и устремив вдаль невидящие взоры. «После проверки корешки талонов погашаются путем их надрыва». Зачем «надрыв»? А вот зачем. Если автомобилиста задержит другой представитель закона, то ему демонстрируются надорванные корешки: дескать, считали, не будем повторяться.

1 июля 1965 года новый порядок вступил в действие. Позже в него были внесены добавления: АЗС запретили продавать заборные книжки. Это было сделано для того, чтобы работники АЗС в глаза не видали наличных денег: такое зрелище, видимо, и толкало их на путь соблазна. Книжки можно было купить лишь в хозяйственных магазинах, да и то не во всех. Вот когда заметался индивидуальный владелец! Кинется в один магазин — учет. В другой — обед. Кидаться в третий уже не на чем — кончился бензин.

В воображении авторов нового порядка, когда они обдумывали его в тиши кабинетов, будущее, вероятно, рисовалось так. Все пишут и все считают. Учитывают и проверяют. Отрывают и надрывают. Индивидуальный владелец мечется, как заяц в загоне, и вынужден покупать бензин только честно. Отвыкая от вида наличных денег, становятся честными и работники АЗС. Но, увы, так не случилось. Милиция наотрез отказалась играть роль, назначенную ей авторами нового порядка.

Индивидуальные владельцы, пронюхав, что их не будут контролировать, перестали писать четко и без помарок, а вскоре и совсем бросили писать. Мало того, наткнувшись на запертый магазин, эти владельцы в другой магазин не стремились, а покупали бензин у первого встречного шофера… Некоторые же владельцы так ныли и канючили на бензоколонках, что их работники (сердце не камень) отпускали бензин за деньги, снова привыкая к виду наличных. Отчитывались же талонами, которые по-прежнему в большом количестве шли к ним в руки с неведомых сторон…

Кончилось все это печально. Выручка государства от продажи горюче-смазочных материалов упала за 1965 год еще на 20 процентов. Число же машин индивидуального пользования возросло за тот год на 8 процентов.

Снова задумались работники трех уважаемых учреждений: Министерства финансов СССР, Госбанка СССР и на этот раз Государственного комитета Совета Министров СССР по материально-техническому снабжению. И в июне 1966 года были даны новые указания о порядке продажи горюче-смазочных материалов, изложенные в новой брошюре. Заборные книжки заменены безымянными талонами, однако покупать их следовало по-прежнему в хозяйственных магазинах, Главнефтеснабу разрешено в виде исключения выделить какое-то число АЗС, где индивидуальный владелец сможет, как встарь, приобрести бензин за деньги. Но уж работники этих «денежных» станций с ведомственными машинами дела иметь не будут.

На этот раз загнаны в угол работники АЗС. Часть этих работников хоть и видит наличные деньги, но прикарманивать их не может: талонами не отчитаешься. Другая же часть по-прежнему денег не видит. Выстроен, таким образом, глухой барьер между работниками бензоколонок.

Но если в 1965 году авторы нового порядка не приняли во внимание позицию милиции, то и на этот раз они кое-чего недоучли… Москва, где сто АЗС, смогла выделить десять «денежных» колонок, а вот маленькие города таких колонок вообще выделить не смогли. Как быть, если в городе всего две бензоколонки? Не ущемлять же интересы ведомственного транспорта! И зимний сезон как-то ускользнул от внимания авторов новых указаний. Зимой индивидуальный владелец ездит мало, «денежные» колонки пустуют, и, как ни крути, придется допустить туда ведомственные машины, а значит, снова талоны, и барьер (гвоздь новых указаний) между работниками АЗС рушится. К чему ж они тогда, эти новые указания?

Такой вопрос с горечью задавал себе индивидуальный владелец, пустившийся тем летом в странствия по дорогам родины. Загадкой был каждый город на пути: по талонам продают там бензин или за деньги? И вот вообразите: юг, теплая ночь, пахнет лимоном и лавром. Впрочем, нет. Пахнет бензином, ибо стоите вы у бензоколонки, где с нас требуют талоны, которых у вас нет. Бежать в магазин? Но ночь. Ждать до утра? Но где? Правда, имелся иной выход: ловить шоферов ведомственных машин…

Тяжело об этом говорить, но есть все данные полагать, что большинство индивидуальных владельцев предпочитало именно последний выход.

Какие же это данные? В течение одного дня текущего, 1967 года в городах Йошкар-Оле, Чебоксарах, Казани, Иркутске, Чите у индивидуальных владельцев было изъято на 2850 литров талонов, выданных государственным машинам. Поражает оперативность этой «левой» торговли: в Грузии обнаружены были талоны с печатью Горьковской «Скорой помощи» и Одесского похоронного бюро… Проверка в Баку установила, что каждый индивидуальный владелец законно приобретает не больше трех литров бензина в год. В г. Грозном при строгом контроле станция за сутки сдала 8 тысяч рублей. Без контроля — полторы тысячи. Ошеломляющая разница, не правда ли?

В целом же за 1966 год выручка государства от продажи горюче-смазочных материалов стала еще меньше, чем в году предыдущем.

В отделе финансирования коммунального хозяйства Министерства финансов сказали, что цель новой системы была «дать возможность заправщикам колонок считать себя порядочными людьми». Мы-то думали, что цель была куда более простая и земная: не дать государству терять миллионы. Но нет, оказывается. Наших финансистов волновали в первую очередь вопросы морали и духовного совершенствования тружеников АЗС и заодно индивидуальных владельцев. Результаты пока печальны: и выручка государства упала, и с моралью неблагополучно. Стоит вспомнить хотя бы этих молодцов из Грозного и бакинских автомобилистов… Однако авторы новых указаний по-прежнему видят корень зла в глубокой испорченности индивидуальных владельцев и работников АЗС: первые норовят покупать талоны не там, где положено, а вторые нагло отпускают по этим талонам бензин, оправдываясь тем, что не всегда отличишь машину ведомственную от индивидуальной.

Ах, как бы в текущем году не вышло новых указаний! Попробуем догадаться, какими они будут. Быть может, будет приказано уничтожить прежние талоны и напечатать новые: синие — для ведомственных машин, зеленые — для индивидуальных. Работникам бензоколонок выдадут спецодежду — синие и зеленые комбинезоны. Индивидуальным владельцам прикажут покрасить свои машины в ярко-зеленый цвет, и этим будет выбита почва из-под ног работников АЗС: зеленым машинам по синим талонам бензина уже не отпустишь! Право, все это не такая уж фантазия. Мы ведь помним, что авторы новых указаний, не успев их додумать, сразу же печатали брошюры и проводили указания в жизнь, не боясь затрат… Только по РСФСР печатание талонов, их выдача и подсчет обходятся в семь миллионов рублей в год. На талоны уходит в год пятьсот тонн прекрасной гознаковской бумаги. Затраты, как видим, не остановили авторов в их борьбе с людской нечестностью…

Но вот вопрос: с тем ли они борются? Тем ли методом решают экономическую задачу?

«Эта задача, собственно говоря, алгебраическая…» — сказал чеховский репетитор мальчику Пете и попытался решить задачу с «иксом». Но Петин отец, примитивно защелкав на счетах, доказал, что без «икса» можно обойтись: «Вот-с… по-нашему, по-неученому». Деловой человек был Петин отец!

Быть может, и данную экономическую задачу следует решать по-деловому? Лицам, занимающимся экономикой, следует, видимо, опираться на нечто осязаемое — на цифры, например.

Не худо бы прикинуть на счетах вот что… В Праге одна тысяча двадцать АЗС на миллион двести тысяч жителей. В Москве АЗС всего сто, и могут они удовлетворить нужду в горюче-смазочных материалах всего на 50 процентов. Где брать остальные 50 процентов — вот она, интересная задачка… Новые АЗС почти не строятся. Мосстрой как-то холодно относится к мольбам Главнефтеснаба. И есть у нас в стране поселки городского типа, где вообще не имеется АЗС. Там откуда брать бензин? Стоило бы задуматься!

Метод цифр и здравого смысла непременно приведет к выводу — об этом много раз говорилось в печати — о неправильной системе оплаты труда шоферов. Шофер ездит меньше, чем указано в документах, но должен неиспользованный бензин скрыть, иначе это отразится на зарплате. И пока это существует, а АЗС не хватает, не переведутся люди, нечестно продающие, покупающие, отчитывающиеся… Так, во всяком случае, получается по-нашему, по-неученому…

Допустим, кому-то невыгодно систему оплаты шоферского труда менять — очень хлопотно. А Мосстрою невыгодно строить АЗС — очень мелкие объекты. Государство же тем временем теряет шестьдесят миллионов рублей в год на том, что горюче-смазочные материалы уходят куда-то не туда.

В людской ли нечестности корень зла?

О, разумеется, настанет время, когда честными будут поголовно все и человек станет любоваться человеком, как звезда звездой. Но пока этот светлый час не настал, не лучше ли устраивать все так, чтобы людям было удобнее и проще поступать честно?

1968

РЕШЕНИЕ И ПРЕТВОРЕНИЕ

Все мы видели, как голые пространства вокруг недавно построенных домов превращаются в зеленые лужайки и цветущие сады. Усилия новоселов по озеленению участков всячески поощряются. Так, заместитель председателя исполкома Первомайского района т. Филютин, выступая на страницах «Вечерней Москвы», горячо одобрил решение общественников района. Те постановили: пусть каждая семья внесет вклад в благоустройство двора — кто дерево посадит, кто цветы, а кто газоном займется.

Одни сажают, другие — топчут, увы, это ведется испокон веков. Топчут не только дети по несмышлености своей, но и иные торопливые путники. Прямая линия — кратчайшее расстояние между двумя точками, и замечено, что иных путников не смущает тот факт, что линия эта проходит по газону. Не удерживает газон и иных шоферов, разворачивающих свой транспорт…

Низкий штакетник, коим обносятся лужайки и палисадники, ничего не прячет от взоров прохожих и значение имеет только психологическое. Перешагнуть штакетник ничего не стоит, но перешагивание — это нарушение, что понятно даже торопливейшему из путников.

О, разумеется, садоводы бывают всякие. Встречаются и такие, которые готовы глухим забором отгородиться и встречать камнями каждого приблизившегося ребенка. Но подобных садоводов, будем надеяться, не так уж много. Сажая цветы под своими окнами, человек обычно эгоистических целей не преследует, готов видом и запахом растений поделиться с каждым, а если ставит штакетник или вбивает в землю колышки, соединяя их проволокой, то единственно из желания спасти зелень от шагающих, играющих и транспортразворачивающих…

Колышки и проволока — это, конечно, некрасиво. И весной 1964 г. исполком Моссовета принял решение, обязав районные исполкомы «провести широкую разъяснительную работу среди населения о необходимости проведения активных мер по сносу ограждений, снижающих качество благоустройства города», а также позаботиться об «организации действенной охраны зеленых насаждений».

Исполкомы райсоветов как-то не торопились постановление выполнять: и изгороди не сносили, и с населением не беседовали. Летом 1965 г. Моссовет напоминает о своем решении, расширяя его и уточняя. Прекрасно зная, что колышки и проволока возникли не от хорошей жизни, Моссовет обязывает исполкомы «организовать на подсобных предприятиях районных ремонтно-строительных трестов изготовление элементов типовых изгородей», а также поручить «главному управлению торговли организовать продажу штакетных ограждений для населения».

Вот не знаю: было ли организовано производство штакетника и продавали ли его торговые точки… Знаю одно: широким трудящимся массам ни о постановлении Моссовета, ни о возможности без хлопот приобрести штакетник ничего известно не было. Люди по-прежнему огораживали цветы и газон кто чем мог. Трудились поодиночке и втемную, не подозревая, что среди них давно должна была вестись разъяснительная работа, а их самодельные загородки меняться на типовой штакетник.

А время шло, и наступила весна нынешнего юбилейного года. Районные советы встрепенулись. Райжилуправлениям были даны указания заняться штакетником.

Райжилуправления занялись.

Не знаю, быть может, некоторые райжилуправления провели все-таки разъяснительную работу, и помогли людям достать типовой штакетник, и вообще были верны духу и букве постановления Моссовета. Здесь я расскажу о том, как претворило в жизнь решение Моссовета райжилуправление Первомайского района.

…Утром 17 мая заместитель начальника этого жилуправления т. Грубин прибыл в ЖЭК № 24 и организовал комиссию: он сам, начальник ЖЭКа т. Крикунов, инженер, три техника… Составили акт: «снести нестандартную изгородь…» И тут же комиссия, сопровождаемая несколькими рабочими, приступила к делу.

Операция производилась так: изгороди вырывали из земли, сваливали на тачки, отвозили в сторонку и жгли. Во дворах запылали костры, причем языки пламени и клубы дыма доходили до верхних этажей корпусов, расположенных по 5-й Парковой улице. День был будний, и дома оставались пожилые женщины, старики и малые дети. Поскольку разъяснительной работы по каким-то причинам проведено не было, население было застигнуто операцией врасплох и реагировало на нее болезненно. Разъяснительную работу тт. Грубин и Крикунов вели на ходу, сведя ее к таким фразам: «Приказ — сносить!», «Постановление Моссовета!», «Указания такие!» Нашлись жильцы, которые настойчиво требовали объяснить им, что именно сказано в данном постановлении. Этим любознательным жильцам т. Грубин обещал вызвать милицию: она-де все объяснит.

Имели место душераздирающие сцены. Так, некая П. П. Кочанова, восьмидесяти лет, бежала, простирая руки вслед увозимому штакетнику, а когда силы оставили ее, рухнула на землю, обливаясь слезами.

Одной женщине (возраст 65 лет) исключительно силой духа удалось штакетник отстоять. Заслонив его собственным телом, прижав к груди малолетнего внука, женщина твердо противостояла попыткам приблизиться к штакетнику, повторяя: «Убейте — не уйду!» Отблески пламени костра, игравшие на лице женщины, седые растрепанные волосы, рыдавший на ее руках перепуганный малютка напоминали сцену из античной трагедии.

Жильцы дальних корпусов, прослышав о происходящем и легкомысленно надеясь, что данная операция их, быть может, не коснется, подбегали к кострам, выхватывали не успевшие сгореть изгороди и утаскивали на свои участки. Несмотря на опасность ожогов, этот путь добывания штакетника казался, видимо, жильцам дальних корпусов не сложнее других путей.

Сухо потрескивали сжигаемые изгороди, грохотали по асфальту колеса тачек. Слышались, кроме того, рыданья, вскрики, проклятья, плач детей, отрывистые слова команды… Темные клубы дыма и языки пламени служили зловещим фоном всему происходящему…

Часть жильцов по темноте своей и малограмотности восприняла случившееся как стихийное бедствие. Возьмем, к примеру, старушку П. П. Кочанову. Не прошло и месяца после описанного мероприятия, как ее ничем не огороженный садик был частично вытоптан торопливыми путниками. Потужив и поплакав, старушка опять вбила колышки, протянув между ними проволоку. За этими действиями — веками воспитанное крестьянское трудолюбие, крестьянское терпение…

Так реагировали на случившееся жильцы неграмотные, которых раз, два и обчелся. Грамотные же сели писать письмо в редакцию. Не желая верить, что какое-либо постановление Моссовета могло иметь результатом вышеописанные мизансцены из античных трагедий, жильцы просили объяснить им поведение тт. Грубина и Крикунова.

Я лично склонна была объяснить это вот чем: постановления т. Грубин не читал. Это предположение блестяще подтвердилось. На вопрос, почему не снесена неприглядная изгородь (колья и проволока), видная из окон его кабинета, т. Грубин ответил: «Территория принадлежит заводу».

А в постановлении Моссовета сказано: «…выявить домовладения независимо от ведомственной принадлежности, где необходимо заменить, восстановить или устроить вновь заграждения».

Значит — не читал. Вот единственное объяснение!

Содеянного не поправишь, но, быть может, тт. Грубину и Крикунову следует хоть теперь изучить постановление и встретиться с авторами письма? И подумать сообща, как организовать защиту зеленых посадок.

На 12 июня была назначена встреча. Как же была претворена она в жизнь?

…Помню: я шла и мечтала. Тт. Грубин и Крикунов, уж вероятно, извинятся перед жильцами корпусов. В мечтах я почти слышала, как тт. Грубин и Крикунов говорят залу: «Уж вы не обессудьте!» А зал дружным хором отвечает: «Чего там! С кем не случается!» Отходчив русский человек… И еще я воображала разговор, который будет вестись на этой встрече. «Бабушка! Прасковья Павловна! — скажет т. Крикунов. — Не плачьте! Взамен кольев ваших мы типовой штакетник поставим!» И бабушка снова плачет, но уже от радости…

Вот какие трогательные сценки проходили перед моим мысленным взором, пока я бродила среди корпусов, возвышавшихся между Щелковским шоссе и 5-й Парковой улицей. Я нашла дом, где помещался красный уголок ЖЭКа № 24, открыла дверь, стала подниматься по лестнице и остановилась, пораженная доносившимся сверху шумом. Гул голосов — слов не разобрать. Резкий, авторитетный мужской голос — тут слова различимы:

— Молчать! Сказано — уходить! Разговаривать не будем!

Кажется, кто-то плакал.

Туда ли я попала? Но поднявшись, я увидела т. Крикунова. Он кричал на собравшихся. Их пришло несколько десятков человек. Мелькнуло сморщенное лицо старушки в платке. Не Прасковья ли это Павловна? Послышался возглас: «Не уйдем!» Я увидела гневные глаза, седые волосы. Не эта ли женщина с ребенком на руках защищала штакетник?

Но что происходит? Почему встреча т. Крикунова с жильцами с самого начала приобретает трагические очертания, и не хватает только костров?

Он, оказывается, настаивал, чтобы помещение покинули все те, кто не подписывал письма в редакцию. «Договорились встретиться с авторами письма!» Но почему же остальные не имеют права выслушать объяснения, познакомиться с постановлением Моссовета, которое давно надлежит предать гласности? С трудом удалось убедить т. Крикунова не прогонять пришедших…

Заставил себя ждать т. Грубин. Он требовал по телефону, чтобы пришли к нему. Не сразу удалось убедить т. Грубина, что ему следует прийти туда, где его ждут по крайней мере шестьдесят человек…

Собрание т. Грубин открыл странной фразой: «Инициатива не была со мной согласована». Какая инициатива? — думала я. Инициатива созвать собрание? Или для т. Грубина было неожиданностью, что соберутся здесь? Или речь идет о письме в редакцию? Я терялась в догадках. Беспомощно переглядывались и остальные, а старушка Прасковья Павловна растерянно всхлипнула: она, видимо, смекнула, что такое начало ничего доброго не сулит…

Т. Крикунов стал выяснять: кто именно составил текст письма? «Да я! Ну я же, господи!» — крикнула женщина, и по отчаянью в ее голосе было ясно, что на этот вопрос она отвечала не в первый раз… Затем т. Крикунов стал выяснять, кто собирал под письмом подписи…

Я была крайне встревожена… По-видимому, тт. Грубин и Крикунов поняли собрание не как встречу с авторами письма, а как суд над авторами письма! Но не пора ли перейти к объяснениям и разъяснениям?

К разъяснениям наконец перешли, но и они носили странный характер: «Сказано было сносить — вот и сносили!», «Указания были даны, а указания выполнять надо, если хотим работать!», «Ну — жгли. А если не жечь, вы опять утащите и огородите…» Тон был таков, будто в зале находятся не почтенные люди, а шайка злостных нарушителей… Град обвинений сыпался на зал… Кто-то посадил дерево, не согласовав с кем следует место посадки… Другой не там клумбу разбил… Третий — еще что-то… А о жильце, который пытался под своими окнами вырастить клубнику, говорилось теми же интонациями, какими говорят о покушении на убийство…

Зал как мог парировал удары… Кто-то задал с места вопрос: как же все-таки охранять зеленые насаждения? Президиум собрания в лице тт. Грубина и Крикунова немедленно заклеймил спросившего как индивидуалиста, желающего отгородиться от народа… Невинная тема охраны цветов и газона от резвости детей, торопливости прохожих и легкомыслия шоферов на глазах перерастала во что-то совсем иное, и воздух в зале был наэлектризован…

Чем все это объяснить? Видимо, свойствами характера тт. Грубина и Крикунова. Есть такой сорт людей… Ни разъяснять, ни советовать, ни убеждать они не умеют. Они умеют лишь подчиняться (нерассуждающе и страстно), а также приказывать.

На своих ближних такие люди смотрят через призму последних указаний. Есть указания — поощрять тех, кто озеленяет участки. И их ласкают, хвалят, имена их вывешивают на Доски почета. Есть указание — сносить штакетник. И вчерашние обласканные мгновенно превращаются в нарушителей.

А указания такие люди понимают по-своему. В данном случае из постановления Моссовета было выхвачено наипростейшее: сносить. Все остальное (заменить, восстановить, организовать, помочь) игнорировалось, ибо осложняло выполнение. А выполнить хотелось как можно быстрее и галочку поставить: выполнено.

Видимо, только так и можно объяснить те тяжелые сцены, которые имели место этим летом на 5-й Парковой улице.

1967

ПОГОВОРИМ О ЖАНРАХ

О литературных жанрах последнее время много пишут. В частности, речь идет о произведениях на историческую тему. Среди них: а) исторические исследования, б) исторические романы и в) исторические фантазии. Одни критики считают, что авторы романов имеют право ради своих художественных целей смещать даты и сталкивать лиц, живших в разное время. Другие критики с этим не согласны. Что касается «исторических фантазий» (недавно родившийся жанр), то возможности их авторов поистине безграничны. С этим, однако, тоже спорят. Подобные дискуссии очень оживляют страницы газет и журналов.

Не следует, думается, оставаться в стороне и фельетонистам. Предлагаю тему: жанры устных бесед, в частности телефонных. Беседы, ведущиеся по домашнему телефону, — один жанр, по телефону служебному — другой. Раскованность, свободный полет мысли и фантазии — признак первого жанра. Лаконизм и насыщенность информацией — признак второго. Однако есть и третий, который я бы определила как лапидарный. Лапидарность, как известно, означает: сжатость, выразительность.

Пример. Вы набрали номер, попросили к телефону Петра Петровича и в ответ услыхали: «Его нет». Вариант: «Нет его!» Трубка мертвеет.

Итак: Петра Петровича нет. Скончался? Если да, то скоропостижно, ведь еще вчера вы с ним виделись. Инфаркт? Увезен в больницу? Не будем поддаваться мрачным мыслям! Петр Петрович отбыл в командировку. Уехал в отпуск. А быть может, проще? Он: а) в театре, б) в кино, в) в гостях. Еще проще: вышел прогулять собаку. И самое простое: он дома, принимает душ.

Вон сколько возможностей таится за словами «Его нет». Сжатость налицо. Выразительность тоже. Ибо, если вдуматься, подтекст тут таков: «Отстаньте!», «Отвяжитесь!»

Если судьба Петра Петровича вам небезразлична или если он нужен вам до зарезу, рискните набрать номер еще раз и попробуйте выяснить: когда он вернется? Ответ: «Не в курсе!» Вариант: «Он мне не докладывает!» Трубка вновь мертвеет. И все же вы убедились: если Петр Петрович куда-то и отбыл, то хотя бы не в свой последний путь…

Полагаю, что лапидарный жанр рожден в коммунальных квартирах. Их у нас становится все меньше, чему следует только радоваться. Но я с изумлением замечаю, что некоторые авторы и статей, и романов огорчены исчезновением коммунальных квартир. Эти авторы утверждают, что коллективное пользование телефоном, кухней, ванной и прочим рождает у тех, кто вынужден все это делить, чувства солидарности, взаимопомощи и даже любви друг к другу. Спорить не буду, случается всякое, скажу лишь, что мне в подобных ситуациях приходилось наблюдать рождение чувств совершенно иных. Но вернемся к жанрам.

Коммунальная квартира. Настенный телефон как раз напротив двери вашей комнаты. Звонят беспрестанно, спрашивают не вас. А подходите вы — вам всего ближе и вы сами ждете звонка. Вот здесь, думается, и возник лапидарный жанр. Сначала более или менее спокойно: «Его нет». Это правда — вы видели, что Петр Петрович куда-то ушел. Затем уже окрик человека раздраженного: «Нет его!!!» Звонят вторично. Надо же, какая настырность! Можно вообще швырнуть трубку. Но вы вежливы. Отвечаете: «Не в курсе!», «Он мне не докладывает!» И это правда: с Петром Петровичем и его женой вы уже год не разговариваете.

Я, разумеется, лапидарный жанр не защищаю, лишь пытаюсь выяснить его истоки, понять, где он уместен, а где нет. Согласна, что нигде не уместен, однако, если подобные ответы слышатся из общего телефона крупной коммунальной квартиры, надо вообразить обстановку, понять и простить. Но если Петр Петрович живет в квартире отдельной и кратким «его нет!» ограничиваются жена, дети и внуки, — это понять уже труднее. В чем дело? Внуки коммунальных квартир и не видывали. Дети зачастую тоже. Быть может, так издавна привыкла отвечать мама, проведшая в общей квартире детство и юность. Дети с внуками это слышали, в подтекст не вдумывались и полагают, что это нормально. Кстати, и мама в подтекст не вникала. И она это с детства слышала, притерпелась и тоже сочла нормой.

Секретарши, отвечающие по телефону служебному, должны, казалось бы, работать в соответствующем жанре: лаконизм и информация. Но увы! И они нередко прибегают к жанру лапидарному. А ведь дозвонились вы не сразу. Занято, занято и опять занято. Наконец прорвались! Попали! Зачем? А чтоб услышать: «Его нет!» Если вы способны проявить незаурядную настойчивость, то путем еще двух-трех звонков вы, быть может, выясните, что Петр Петрович жив и здоров. А нет его, ибо он: а) выехал в другую организацию, б) находится у директора, в) отлучился в соседнюю комнату или же просто пошел мыть руки.

Почему же некоторые секретарши пользуются этим сжатым и выразительным, но совершенно для их работы непригодным жанром? Думаю — просто по незнанию, по неумению разобраться в жанрах. Наша критика занимается высокими материями, все выясняет, к какому жанру отнести то или другое произведение, что может и чего не может позволить себе автор, а вот что позволяют себе люди в жанрах устных, — это критиков не касается. Ну правильно. Не их дело. Но кому-то надо этим заняться! Для начала хотя бы провести четкую границу между жанрами телефонных бесед — домашних и служебных. Границы эти, как я нередко убеждалась, совершенно стерты! Пример.

В одном учреждении (издательство, редакция, авторские права — неважно!) к концу года спохватились, что мне чего-то недоплатили. Звонок по телефону.

— Квартира Ильиной? Позовите кого-нибудь из наследников.

— Простите?

— Ну, кого-нибудь из родственников покойной.

— Но позвольте… Я… Я пока еще…

— Это что? Это вы сами говорите? Да? Ну надо же! (В сторону: «Лена! Лен! Она живая, оказывается!» — Слышны изумленные крики Лены.) Подумать только! А вы у нас в картотеке покойников!

— Что ж. Бывает. Но я тут ни при чем.

Запальчиво:

— А я разве при чем? Я, что ли, вас туда вписала? Не мой почерк. И Лена вам скажет, что не мой! Да сами можете приехать убедиться.

— Зачем? К тому же я не имею удовольствия знать ваш почерк.

— Это надо же! Пишут что попало, а мы расхлебываем! Значит, так: вам причитается… Ой, да что я! Вам теперь не со мной… Я только с покойниками разговариваю! То есть, с этими, с наследниками. Вам надо с Леной. Лен! Возьми трубочку!

Лена поначалу восклицала: «Ох, надо же!», «Это подумать только!» «Чего пишут, сами не знают!» Затем перешла к изложению одного похожего случая из ее практики. Только там было наоборот: кто-то в картотеке числился живым, а сам-то давно был на кладбище. Такая была волынка, пока все это выяснили и наследников разыскали. Привыкнув наконец к мысли, что я в самом деле жива, Лена приступила к делу. Но, впрочем, она была еще не в курсе. Перенесет меня в свою картотеку, все уточнит и будет звонить снова.

Прошу понять меня правильно. Я ни в чем не обвиняю этих двух молодых (судя по голосам) женщин. Верю, что в путанице с картотеками их участия не было, напутал кто-то другой. И на это не сержусь: не со зла ведь путали. Обыкновенная история: заполняли карточку, а думали о другом: что купить и чего не забыть. С кем не бывает? Некоторые, быть может, скажут: бестактность! Сначала выясни, жив человек или нет, а потом уж звони! Но и тут я никого не осуждаю. Дел много и служебных, и домашних, когда там выяснять? Что написано, тому и веришь. А вот учреждению, откуда раздался звонок, я так даже очень благодарна. Не обсчитали, не удержали, не вычитали, а напротив — стремились доплатить. Новость, следовательно, мне сообщили приятную, ну а то, что заодно причислили к покойным, — это легкое недоразумение, которое нетрудно устранить.

Двух моих молодых телефонных собеседниц упрекнуть можно лишь в одном: они спутали жанры. Эмоциональность, свежесть и непосредственность реакций, выраженная в разнообразных восклицаниях, — все это вполне уместно в беседе, ведущейся по домашнему телефону с добрыми знакомыми. Но уместна ли эта живость в разговоре с человеком незнакомым в трубку телефона служебного? Думается, что нет. И стоит ли в эту трубку рассказывать всякие курьезные, но к делу не относящиеся истории? И тут думается, что нет. Телефон стоит в учреждении, а туда вечно кто-то дозванивается…

Однако справедлив ли и этот мой упрек? Кто, где, когда говорил Лене и ее товаркам о том, что жанры существуют не только в произведениях искусства, но и в устных беседах? В школах этого не проходят. В институтах — тоже. Откуда ж людям знать?

Вот я и подумала: не пора ли поговорить об этом на страницах печати?

1984

МЫ ЛЮБИМ КРИТИКУ

Заседала секция дошкольной литературы. В повестке дня: доклад «Итоги квартала» и обсуждение новых произведений членов секции. С докладом выступил маститый писатель, старейший член секции Павел Павлович Утехин. Затем слово взял молодой критик Иванов. Он был очень молодой, начинающий, неопытный критик. И он сказал все, что на самом деле думал о новых произведениях членов секции. А дальше произошло вот что…

Звонок. Голос председателя: «Ваше время истекло!» Голоса: «Дайте ему говорить!», «Не давайте!»… Общее волнение. Снова звонок.

На кафедре появляется писательница Зинаида БУЛКИНА.

— Товарищи! Когда я слушала доклад, у меня было такое юное, праздничное, светлое настроение. Но выступление Иванова все, все испортило! Ну за что, за что он напал на чудесный, прелестный рассказ Игоря Петровича Горошкова «Ясная зоренька»?! Помните эту очаровательную, наполненную пафосом труда сценку, где дошкольники в едином порыве озеленяют родной двор, сажая неокрепшими ручонками столетние платаны и липы? А не умеющие ходить малютки, не желая оставаться в стороне, ползают у забора, корчуя сорняки! Как ярко очерчены дети! Трудолюбивый Гриша, лодырь Миша… Трехлетний Миша нагло заявляет: «Лично я презираю физический труд!» Мишу тут же уводят воспитывать и вскоре приводят уже совершенно перевоспитанным! Как это правдиво! А разве не прелесть сборник Софьи Ивановны Котиковой «У синей речечки»? Я рыдала в том месте, где Лилечка, тайком съев конфетку, сознается мамочке, и мамочка ее прощает, и… Цитирую по памяти: «Лилечке почему-то стало так легко, что, если б у нее выросли крылышки, она полетела бы сейчас куда, куда угодно!» И этот светлый, чистый мир не понравился критику Иванову! Ужас! Как не стыдно! Нам нужна добрая, добрая атмосфера! А не дубинка!

На кафедре писатель ГОРЮНОВ.

…— Я это… коротенько скажу. Писатели Котикова и Горошков — хорошие общественники. Вот так. Оба, невзирая на ненастную погоду, безотказно выезжают в детские садики с чтением своих произведений, выполняя тем самым план мероприятий. И вдруг выходит какой-то Иванов и замахивается. А кто он такой, этот Иванов? Вот так. У меня все.

На кафедре писательница Софья КОТИКОВА.

— Извините, мне трудно говорить. Я только что приняла валидол… (Волнение в зале. Голос Булкиной: «Убийца Иванов!») Нет, я… Я не обижена. Я уважаю критику. Но разве выступление Иванова — критика? Сначала я не могла понять, думала: боже, что это? И вдруг поняла, как завеса упала! Знаете, чего хотел Иванов? Он хотел унизить и оскорбить меня лично и растоптать мой труд. Пусть. Пусть меня уничтожают, но свой труд, свое вдохновение, свои бессонные ночи я в обиду не дам! Ну чем ему не понравилась фраза: «Как вкусно хрустит на зубах своими руками испеченная спелая картофелина»? Чем? И о каких шаблонах он смеет говорить? Я пишу: «Косые лучи солнышка позолотили кудрявую головку Вики». В чем дело? Я сама это видела! Иванов, конечно, этого не видел, на его глазах темные очки! Он не видит ни солнышка, ни детских головок, ни цветов, ни красоты! Мир моих книжек, светлый, чистый мир, чужд черной душе Иванова! Но неважно! Меня любят мои крошки читатели в возрасте от двух до пяти! Они неграмотны, но находят пути, чтобы выразить мне свои чувства! У меня сундуки ломятся от их писем! Четырехлетний крошка Вова мне пишет: «Дорогая тетя! Прочитав ваше произведение, хочется работать еще лучше». И таких писем тысячи, тысячи!!!

На кафедре писательница Аглая ОТЛИЧНИКОВА.

— Очень удивило выступление Иванова. Про рассказы товарища Горошкова он сказал: этого не бывает и дети этого не могут. К вашему сведению, Иванов: у нас бывает ВСЕ, и наши дети могут ВСЕ! Каких это «живых, шаловливых детей» вам не хватает? Шаловливость — это непослушание, в конечном счете нигилизм! Иванов, значит, требует изображать детей-нигилистов! Очень странно! «Сентиментальность и ханжество, — сказал Иванов, — воспитывают в детях лицемерие!» Вдумайтесь, товарищи! Иванов поднял руку на самое святое — на детей! Он назвал их лицемерами! Дальше, как говорится, ехать некуда! Рассказы наших товарищей Котиковой и Горошкова будят в маленьких читателях большие, светлые чувства. Вспомните, как живописует Котикова материнство, чувство, знакомое лишь нашей женщине и неизвестное на Западе, где надо всем довлеет бизнес! А Иванов пытался все оплевать и растоптать. В зале есть его единомышленники. Слышались голоса, требовавшие продлить ему регламент. Видимо, существует целая группа лиц, замыслившая уничтожить литературу для дошкольников! И вообще нашу литературу. У меня все!

На кафедре маститый Павел Павлович УТЕХИН.

— Нет, нет, нет! Вы немного сгустили краски, дорогая Аглая Федоровна! Он не хотел уничтожать нашу литературу. Вы не хотели, не правда ли, голубчик? Иванов ваша фамилия, да? Я правильно вас назвал? Наш друг Горошков в своем рассказе, который бы сделал честь молодому Тургеневу, пишет: «Сгораемый от любопытства Коля…» Ну и пусть неверно с точки зрения грамматики, но это хорошо, ей-богу! Так и видишь веселое лицо озорного мальчишки, сгораемого… Ха-ха-ха! Очень мило! А Софья Ивановна Котикова чудесного гуся нарисовала. Ну и что же, что в жизни гуси не шевелят ноздрями, как собаки, но это шевеление дает характер гуся-забияки! Не надо придираться, голубчик… Иванов! Я правильно вас назвал? Будем относиться друг к другу любовно и, как говорит народ, не выносить сор из избы.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Приходилось слышать, что в нашей секции не терпят критики. Вредное утверждение! Заседание показало, что мы здорово, творчески, организованно реагируем на критику. Удивило выступление Иванова. Но ему дали отпор. Заседание прошло на высоком уровне.

1960

КАНДИДАТ ОТОБРАЗИТЕЛЬНЫХ НАУК

Члены ученого совета сидят не за отдельным столом, а скромно смешались с публикой. На стене висит картина, принадлежащая кисти аспиранта Кочкина, который сегодня будет защищать диссертацию на звание кандидата искусствоведческих наук. Картина, висящая на стене, — это и есть диссертация Кочкина. Поэтому члены ученого совета сидят на местах для публики: отсюда лучше видна картина.

Повинуясь приглашению председателя, аспирант подходит к своему детищу. Защита начинается.

АСПИРАНТ КОЧКИН П. А. Товарищи! Обдумывая будущую картину, ее автор, то есть я, решил, что в ней должны отразиться передовые идеи современности. Упомянутые идеи даны через показ спевки юных школьниц под руководством учительницы.

Наши подростки поют. Поют, как им и положено, бодро, жизнерадостно, оптимистично. Хотите знать, что они поют? А это уже тема для особого научного исследования. Примечателен самый факт: они поют. А могли ли петь дореволюционные подростки? Нет, товарищи, им было, прямо скажем, не до пения. Вспомним, как, склонив в тупом отчаянии бедную головку, пишет письмо дедушке Ванька Жуков в изображении мастера пера А. П. Чехова. Угнетением подростка веет со страниц бессмертного произведения.

(Первый тезис искусствоведческой диссертации успешно защищен: детям плохо жилось до революции. Поставив в тупик оппонентов, которым возразить на это будет нечего, Кочкин уверенно переходит к защите тезиса: детям в наше время живется хорошо.)

Сажая деревца в пришкольных участках, наши дети тем самым готовятся к труду в садах районного и областного масштабов. И вот перед автором картины стояла сложная гамма задач: через показ русых и темных детских головок донести наш завтрашний день, а также упомянутые выше благородные идеи.

Перейдем к картине. Первопланная девочка с санитарной сумочкой, в беленьком фартучке и красненьких носочках решена на фоне бюста Чайковского. Санитарная сумочка напоминает о войне с ее ужасами. Ненависть автора к агрессорам дана через сумочку. Черные бровки и такие же глазки второй первопланной девочки указывают на ее украинское происхождение. Через дружеское объятие первопланных девочек отображена идея дружбы народов. Идея нашей счастливой жизни претворена путем показа воодушевленных пением лиц отличников учебы. Автор полагал, что упомянутые идеи лучше всего могут быть отображены именно через показ отличников. Бюст великого Чайковского символизирует расцвет искусства в нашей стране. Бюст смотрит на детей, дети — на бюст. Налицо связь бюста с детьми.

Кроме связи бюста с поющими отличниками нужно было показать связь отличников с жизнью. Это было достигнуто путем введения открытого окна. Находка окна давала огромные возможности. В него можно было ввести: а) набережную Москвы-реки, с очевидностью указывающую, что дети учатся в столице, и б) силуэт высотного здания, намекающий на ждущий отличников университет.

Хотелось попутно обогатить картину еще одной идеей — показать любовь к искусству, присущую нашим людям. Выход был найден путем внесения в картину и установки перед бюстом корзины цветов, указывающей на заботу детей о бюсте великого композитора.

Много творческих мук доставило автору решение образа учительницы. Сначала автор думал отобразить ее в скромном темном костюме, присущем работникам нашей школы. Но темное пятно дисгармонировало с жизнерадостной атмосферой поющих отличников. А что, если одеть учительницу в голубой жилет? Не смело ли это? Не дискредитирует ли это образ нашего педагога? Жилет или костюм? Так стоял вопрос, решенный в пользу жилета. Попутно решался вопрос пола. Паркет или линолеум? В результате долгих поисков был найден единственно возможный паркет, который вы и видите на картине. Начищенный до блеска, он говорит о том внимании, которым окружены дети в нашей стране.

Товарищи! Я не боюсь критики. Но если тут начнут говорить об отдельных ножках или там о колорите, то ведь не в этом же суть! Надо помнить о богатом тематическом насыщении картины. Я кончил.

* * *

Слово берет научный руководитель. Он стар и бережет здоровье. Поэтому старается не волноваться и не спорить. Он согласился быть научным руководителем Кочкина, потому что отказываться так хлопотно!

Выступление престарелого руководителя лаконично. Он художник, говорить долго не умеет. Кроме того, за него говорят его ученые степени и звания, одно только перечисление которых занимает полстраницы машинописного текста.

НАУЧНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ. Товарищи! Петр Андреевич Кочкин выбрал для своей картины прелестный сюжет. Сюжет жизнерадостен, он светел, он приятен, он мил. Он радует, этот сюжет. Веселит сердце. Петр Андреевич мне сообщил, что девочки не придуманы. Они взяты из жизни. Это тоже радует, просветляет, утешает. Петр Андреевич не очень силен в композиции. И в рисунке тоже. Рояль так стоять не может: непременно упадет, и семь октав в него не поместятся. Учительница будто руку вывихнула. Но Петр Андреевич все это учтет… Он мне обещал. Может быть, и найдутся зрители, которым картина понравится. Это радует и утешает. Сюжет очень светел, очень приятен, очень-очень мил…

* * *

Слово берет оппонент, упитанный седеющий мужчина. Говорит он долго. Это его профессия, ведь он искусствовед. Своими степенями и званиями, занимающими четверть страницы машинописного текста, он обязан не только своим ученым трудам, но и умению ладить с начальством и угадывать направление ветра. А ветер, по его мнению, благоприятствует аспиранту Кочкину…

ОППОНЕНТ. Товарищи! Можем ли мы присудить товарищу Кочкину за эту картину степень кандидата искусствоведения? Так стоит вопрос. Товарищ Кочкин почти два года потратил на создание картины. Это большой срок, большой труд. А труд заслуживает награды…

Но… без критики мы не можем. Критика и самокритика — движущие законы нашего общества. И вот в порядке критики надо заметить, что не все радует в выступлении автора. Мы всегда должны помнить о горькой судьбе детей до революции. Но какое отношение это имеет к картине уважаемого диссертанта? Автором взят несколько далекий калибр, далекий… э-э… прицел. Но, с другой стороны, выступление автора нас искренне порадовало.

В журнале «Пантеон» за 19 . . год я напал на картину «Хор монастырок». Этот экскурс в прошлое позволил мне иначе взглянуть на произведение диссертанта. Его работа тесно связана с традициями классиков. В самом деле: тут поют и там поют. Тут спевка, там хор. С другой стороны, картина принципиально нова. Там поют унылые монастырки, здесь — наши светлые дети. В картине, следовательно, налицо традиции, налицо новаторство.

Уважаемый диссертант несколько слаб в колорите. Ну и что же! Картина очень скромна, очень, я бы сказал, пристойна.

Не все, не все радует в картине! В фигурах есть манекенность, руки нехороши, ткань одежды не выписана. Но, с другой стороны, здесь показано наше время, время созидательного труда, время прекрасного творчества. Считаю, что диссертант достоин ученой степени.

* * *

Слово берет второй оппонент, широкоплечий молодой мужчина. Он выгодно отличается от предыдущих ораторов тем, что произведение Кочкина ему искренне нравится. Перечисление степеней и званий этого оппонента занимает всего полстроки. Он кандидат искусствоведения.

ВТОРОЙ ОППОНЕНТ. Товарищи! Что главное в картине? Какой есть критерий для оценки произведения искусства? Один критерий: доходчивость. Так и надо ставить вопрос. Понятна эта картина? Понятна. Мне лично тут все ясно. Это — наше время. Об этом говорят пионерские галстуки. Место тоже ясно: в окно мы видим набережную Москвы-реки. Высотное здание тоже говорит о нашем времени. И все это типично. Поющих детей у нас много, высотных зданий тоже. Типичен ли для учительницы голубой жилет? Вот по этому вопросу лично у меня есть сомнения. Остальное ясно.

Тут говорили, что рояль какой-то не такой, и руки-ноги не так нарисованы, и с колоритом будто неблагополучно. Лично я воспринял эти замечания как эстетско-формалистические, как нездоровые замечания. Разве в этом дело? Дело в доходчивости, а она налицо. Кроме того, художник не пошел по пути поисков мелких конфликтов, а дал оптимистический показ поющих детей. Художник не отобразил расхлябанный, плохой, нетипичный кружок, а отобразил передовых ребят, отличников. Лично я считаю, что вопрос ясен.

И вопрос действительно ясен. В награду за свое произведение аспирант Кочкин получает ученую степень кандидата искусствоведческих наук.

1956

НОВОГОДНЯЯ АНКЕТА

В новом году писатели обещают…

ПУТЕШЕСТВУЮЩИЙ ПРОЗАИК

Последний листок календаря… Подводятся итоги сделанного, пережитого, передуманного… В минувшем году возникла тема романа. Рождение темы свершилось на пароходе, где я отдыхал летом. Вообразите бескрайние волжские просторы, синеву неба, рябь воды… Полулежа в шезлонге, я наблюдал в мощный бинокль кипучую жизнь берегов. Можно было различить загорелые лица представителей трудового народа, расслышать их звонкие песни. В размышлении над прошлым и будущим этих берегов и родилась тема… Кстати, трогательно доверие народа к нам, писателям. Узнав о моей профессии, двое колхозников, случайные и кратковременные попутчики, просили меня посетить их село и разобраться в каком-то давнем споре с председателем колхоза. Или с агрономом. Не помню точно. Я был тронут, польщен, но попытался объяснить этим добрым людям, что я не газетчик, не очеркист. Ничто постороннее не должно нарушать плавное течение мыслей художника. Ведь уже тогда план романа, посвященный этим же скромным героям, складывался в моей голове. Сейчас я уточняю свой план и набрасываю проект его выполнения.

ПРОЗАИК ОСЕДЛЫЙ

В минувшем году провел 68 групповых встреч с начинающими прозаиками и поэтами, 112 индивидуальных собеседований и дал свыше 200 кратких советов по телефону. Зарегистрировано 54 моих выступления на заседаниях комиссий и обсуждениях. В целях упорядочения работы завел особую тетрадь для регистрации бесед и учета лиц, охваченных консультациями, как письменными, так и устными. Относительно моих творческих замыслов… В наступающем году предполагаю расширить тетрадь путем введения дополнительных граф. Назрела необходимость ввести последние для регистрации моего рабочего времени, потраченного впустую на ожидание неявившихся. Намерен просить бухгалтерию рассматривать мои заметки на полях рукописи как частичную письменную консультацию (из расчета: три заметки равны одной четверти нормальной двухстраничной рецензии).

И впредь все силы и писательское дарование буду отдавать делу роста нашей прекрасной, талантливой литературной молодежи.

«МНОГОСТАНОЧНИК»

Вчерне закончил роман «Хлопкоробы» (колхозная тема). В планах и набросках готов роман «Ошибка Елены Ивановны» (морально-этическая тема). Учтя справедливую критику читателей, переработал мою повесть «Зарево» в пьесу «Марево». Центральный образ повести тракторист Миша переработан коренным образом, превратившись в новом варианте в доярку Машу. Сатирическую пьесу «Гибель Хлюстикова» после моего разрыва с театром переработал в острую клоунаду для госцирка. Не забывал я и любимого дела: киноискусства. В новом году сдам на киностудию сценарий: «И так бывает…» Тема: воспитательная сила демократической критики снизу. Простые люди помогают зарвавшемуся деспоту и бюрократу найти себя, вновь стать полезным членом общества. Жена и взрослые дети, в начале фильма покинувшие деспота, в конце фильма к нему возвращаются, довершая начатое простыми людьми. Обдумываю словесный комментарий для балета, название которого еще неизвестно. Готовлю серию зарисовок о подмосковных детских садах. В голове роятся планы… (Остальное пришлось вычеркнуть за недостатком места.)

БЫВШИЙ МОЛОДОЙ ЛИРИК

Увлеченно и самозабвенно работаю над лирической поэмой «Письмо к сыну Васе». Это рассказ о моей юности, освещенной белыми вспышками электросварок, наполненной пением проводов, пахнущей соленым трудовым потом. Да, был я молод, горяч сердцем… Услыхав о подвиге моих сверстников, строивших Комсомольск-на-Амуре, я заплакал и тут же послал строителям стихотворное приветствие. Есть мой труд и в строительстве метро. Я спустился однажды в шахту, участвовал в перекуре строителей и отозвался на это событие поэмой «Мы метростроевцы»… Да, о чем это я? О сыне. Недавно я рассказывал Васе, которого навещаю регулярно раз в месяц, о том, как изумительно вкусна своими руками испеченная картофелина. Рассказывая, вспоминал дымок костра, запах хвои, вспоминал юность и прослезился. Но в глазах моего сына я не увидел ответного энтузиазма. Сын смотрел на меня строго и осуждающе. Черствость мальчика меня испугала. Нет, что ни говорите, а некоторая часть нашей молодежи растет какой-то бескрылой… Замысел поэмы родился в тот же вечер. Тогда же, за рюмкой нарзана, я кое-что набросал. В поэме наряду с чеканными строками воспоминаний будет задушевная беседа с сыном, в которой сквозит горький вопрос: кто же, кто виноват в неудавшейся личной жизни папы и мамы? Есть и теплые лирические строки:

Наша юность пролетела,

Юность, полная огня.

Наша мама поседела,

Поседела от меня.

Вот… Пишу и плачу. Я сейчас, как в юности, легко плачу…

МЕМУАРИСТ

О старой Москве много написано. И все же некоторые драгоценные, неповторимые черты прошлого все дальше уходят от нас, теряют запахи… Эти горькие думы и вынудили меня приняться за новый том воспоминаний. Сюда войдут мои встречи с великим физиологом И. Павловым, с которым мне довелось дважды лично столкнуться в подъезде дома, где жили радушные, известные всей старой Москве хлебосолы Энские, уже тогда приветившие меня, никому еще не известного молодого поэта. В этот же том войдут воспоминания о моих беседах с известной исполнительницей цыганских романсов Варей Паниной. Помню круглые столики, красные спинки кресел, обнаженные плечи женщин, брильянты, соболя, игру шампанского в тонких с позолотой бокалах… Помню… (Остальное пришлось вычеркнуть за недостатком места.)

1956

РАССТЕГИВАЯ ВАТНИК

Предлагаем руководство, пользуясь которым можно писать очерки, никуда не выезжая и имея в руках лишь сводку данных по району или даже по колхозу. Мы попытаемся перечислить здесь наиболее распространенные приемы превращения сводки в художественное произведение.

Начинать следует так:

«Поезд, лязгая на сцеплениях, замедлил ход. Мы вышли на перрон. Откуда-то потянуло дымком. «Вам колхоз «Заря»?» — спросил коренастый мужчина, теребя велюровую шляпу. Через минуту откормленная лошадка, бодро помахивая расчесанным хвостом, мчала нас по неширокой дороге, пролегавшей среди полей. Там и сям зеленели всходы гречихи, проса, пшеницы, овса, кукурузы, картофеля (ненужное зачеркнуть). Во всем чувствовался достаток…»

Теперь пора вкрапливать сводку. Предлагаем варианты обрамления.

ВАРИАНТ № 1

«Сводка через возницу»

Итак: «Во всем чувствовался достаток».

«— Веселей, Малютка, не дремли! — крикнул возница и повернул ко мне немолодое, обветренное лицо с молодо поблескивающими из-под кустистых бровей глазами. — Впервой в наших краях, ась?

— Впервые, — ответил я, расстегнув воротник.

— Хорошо живем! — крякнул возница и добавил, указывая кнутовищем на провода: — Видали? Электричество везде. Имеем радиоузел, клуб, библиотеку. Многие завели радиоприемники, электроплитки, утюги, телевизоры, холодильники. Колхоз обеспечил всем полновесный трудодень.

— Вот как? — сказал я, застегивая воротник.

— А то как же? — затянулся махоркой возница. — Одно птицеводство дает стотысячный доход. Но, но, Малютка! Квадратно-гнездовая посадка картофеля крепко повышает экономическую выгодность возделывания последнего… Опять же животноводство…

Мы въехали в сосновый бор. Малютка резво бежала среди стройных красавиц сосен.

— Животноводство, говорю. Наш передовик чабан Козлов ежегодно получает в отаре грубошерстных овец в среднем по сто сорок одному и две десятых ягненка. Эх и жизнь настала! Веселей, Малютка!

Вдали показались колхозные строения. Поминутно расстегивая и застегивая ватник, возница сказал:

— Вон виднеется красная крыша. Это молочная ферма. Доярка Ситникова лишь за послевоенные годы получила от закрепленных коров свыше полумиллиона центнеров, то бишь килограммов, молока. Вот они, дела-то какие.

И возница взглянул на меня внезапно потеплевшими глазами».

(Не будем продолжать. Вариант ясен. Вы будете ехать и ехать, пока возница не выложит всего того, что вам нужно сообщить читателю в вашем очерке.)

ВАРИАНТ № 2

«Сводка через собрание колхозников»

Итак: «Во всем чувствовался достаток…» Продолжайте.

«Мы подъехали к колхозу «Заря», когда уже темнело. Несмотря на поздний час, клуб был переполнен. Шло собрание.

— Прошу слова! — раздался приятный грудной голос, и к столу вышла женщина с приветливым лицом и ясными серыми глазами.

— Наша лучшая доярка Маша Ситникова, — шепнула мне соседка, девушка с пушистыми прядями волос, выбившимися из-под платка. — Передовая! За послевоенные годы получила от закрепленных коров свыше полумиллиона килограммов молока.

— Хочу сказать, — волнуясь, говорила Ситникова, то и дело поправляя спадавшую на лоб прядь пушистых русых волос (вариант: «теребя кончики головного платка»). — Люди у нас в колхозе хорошие, работящие. Одно птицеводство дает стотысячный доход. А картофель? Квадратно-гнездовая посадка повышает экономическую выгодность возделывания последнего…

— Правильно! — одобрительно загудело собрание.

Доярку сменил у стола немолодой мужчина с обветренным лицом и молодо поблескивающими из-под кустистых бровей глазами.

— Наш лучший чабан Козлов, — шепнул мне сосед слева, юноша с озорной усмешкой, кудрявым чубом и в куртке с «молниями». — Передовой! Добился получения с отары грубошерстных овец по сто сорок одному и две десятых ягненка…

— Хочу сказать, — волнуясь, говорил Козлов, теребя шапку-ушанку (вариант: «расстегивая и застегивая ватник»). — Маша Ситникова правильно сказала о квадратно-гнездовом методе. Мы это учли и теперь выращиваем по сто восемьдесят — двести центнеров на гектар…

Когда колхозники не спеша, по-хозяйски ступая, разошлись, я остался в опустевшей комнате с председателем.

— Хорошо жить стали! — затянулся махоркой председатель, щуря умные, с лукавинкой глаза. — Имеем радиоузел, клуб, библиотеку. Многие завели электроплитки, радиоприемники, утюги, телевизоры, холодильники…

И председатель взглянул на меня внезапно потеплевшими глазами».

ВАРИАНТ № 3

«Сводка через встречи с передовиками»

Итак: «Во всем чувствовался достаток…»

«Мы застали доярку Ситникову как раз в тот момент, когда она получала от коровы Зорьки свои ежедневные 90 литров (при 4 процентах жирности).

— Расскажите, Марья Саввишна, как вы добились рекордных удоев?

— Люди вокруг хорошие, работящие, — волнуясь, сказала доярка, поминутно поправляя спадавшую на лоб русую прядь (вариант: «теребя кончики платка»). — Богатеем. Одно птицеводство приносит колхозу стотысячный доход. Везде достаток. Имеем радиоузел, клуб, библиотеку. Многие завели радиоприемники, электроплитки, утюги… Вот и хочется засучив рукава доить, доить и доить, — добавила Ситникова, взглянув на нас внезапно потеплевшими глазами.

Чабана Петра Козлова мы застали в тот момент, когда он получал обычный приплод от отары грубошерстных овец в сто сорок одну и две десятых ягненка.

— Как я этого добился? — повторил Петр Иванович наш вопрос — Что ж, присаживайтесь, расскажу.

Затянувшись махоркой и поминутно расстегивая и застегивая ватник, чабан сказал:

— Квадратно-гнездовой метод повышает…» И т. д.

(Этот вариант хорош тем, что позволяет все время менять обстановку. Советуем также внести любовную сцену: это освежает внимание.)

«Мы застали тракториста Федю, кудрявого паренька с озорной усмешкой, в тот момент, когда прицепщица Катя украшала фуражку любимого подснежниками, ромашками, васильками (ненужное зачеркнуть). Озорной ветерок трепал пушистые волосы девушки…

— МТС является возросшей материально-технической и научной базой развития сельского хозяйства, — сказал Федя, поминутно расстегивая свою куртку с «молниями». — А также организатором…

— …сельскохозяйственного производства, — добавила Катя, перебирая тонкими пальцами ромашки (подснежники).

Вдали синел лес. Стояли стройные красавицы сосны. Последние лучи заходящего солнца…» И т. д.

ВАРИАНТЫ КОНЦОВОК

1) Деловитая, сухая:

«Много нужных и неотложных дел волнует коллектив колхоза «Заря». Колхозники преисполнены стремлением с честью осуществить свои задачи на новом этапе подъема сельского хозяйства».

2) Теплая, лирическая:

«— Хорошо бы назвать наш колхоз «Светлый путь», — застенчиво предложила Катя, поминутно поправляя пушистые пряди, спадавшие на лоб.

— Подходяще, — согласился Федя, расстегивая куртку. — У нас вокруг все светло: и река светлая, и дома светлые…

Оба радостно улыбаются».

…Мы сильно сомневаемся, что читатель будет радостно читать подобный очерк. Но тут уж одно из двух: или помнить о читателе, или следовать нашему наставлению.

Выбирайте любое!

1955

ФИФА И АКАДЕМИК

Многие наивно полагают, что в литературных произведениях непременно должны быть портреты людей и их характеры. Это не так. Известно, что некоторые авторы, освещающие колхозную и производственную тему, успешно заменяют портреты людей описаниями нового типа станков, сеялок, шагающих экскаваторов и молочных ферм. Эти темы, однако, требуют работы. Нужно разбираться в темпах резания металла, в составах кормов и даже, не дай господь, куда-нибудь съездить, терпя превратности пути. Тем, кому неохота этим заниматься, а печататься охота, рекомендуем воспитательную тему. Здесь можно обойтись и без станков и без людей. Этому нас учит ряд авторов, выступавших на страницах тонких журналов. Необходимо обобщить их опыт, сделав его доступным для всех.

Тема. Прежде всего нужно припомнить какую-нибудь бесспорную истину. Вот наиболее распространенные: № 1) нехорошо, кинув семью, гоняться за посторонними дамами; № 2) нехорошо юной девушке из корысти выходить замуж за старика; № 3) нехорошо, окончив институт, отказываться ехать на периферию.

Сюжет. К бесспорной истине пришпиливается сюжет. Так, истина № 1 послужила основой сюжета популярного цикла, который можно озаглавить так: «Папа вернулся». Сюжет несложен. Папа сначала жил с семьей, а затем ушел к другой даме. Прожив на стороне года два, папа внезапно вспоминает, что у него есть бывшая жена и ребенок. Папа бежит обратно, но мама встречает его холодно и говорит: «Поздно». Пристыженный папа удаляется. Вернется ли он к своей даме или же будет прозябать в одиночестве — это неважно. Рассказ следует кончить посрамлением папы.

В журналах, адресованных к бездетной молодежи, вместо папы действует холостой юноша. Сюжет строится иначе. Чистая юношеская дружба Толи и Нины привела к беременности последней. Толя перестал дружить с Ниной и стал дружить с резвушкой Верочкой. После первого припадка отчаяния Нина берет себя в руки и быстро становится знаменитой певицей (пианисткой, врачом, агрономом). Узнав об этом, Толя порывается к ней вернуться, но поздно. Предприимчивая Верочка, не теряя времени, уже сводила Толю в загс.

Истина № 2 послужила основой сюжетов другого популярного цикла под заголовком «Фифа и академик». Фифа не любит учиться, а любит пудриться и одеваться во все заграничное. Стремясь к роскошной жизни, она выходит замуж за 80-летнего академика. До добра этот шаг ее не доводит: пожилой академик оказывается: а) скуп и б) ревнив. Фифа томится без карманных денег в восьмикомнатной квартире высотного здания, презираемая домработницей академика. Годы берут свое: академик умирает. Этот лукавый старик в завещании не упомянул про Фифу, а все оставил прежней семье. Рассказ надо кончить рыданиями понесшей заслуженное наказание Фифы.

Истина № 3 послужила основой еще одного популярного цикла под заголовком «У нас нет медвежьих углов». Студент Володя влюблен в студентку Аллочку. Любящие родители балуют Аллочку, окружая ее телевизорами, холодильниками и пылесосами. Под Аллочкиными нарядами простодушный Володя не разглядел ее пустоты. Но эта пустота обнажается со страшной силой во время распределения. Аллочка отказывается ехать в местечко Энск. Убитый горем юноша едет один и, прибыв на место, быстро делает научное открытие, становясь знаменитым врачом (агрономом, химиком, инженером). Аллочка влачит жалкое существование среди холодильников и уже готова ехать в Энск, но поздно: Володя женился на местной уроженке, работящей Кате.

Образы. Для каждого цикла вам понадобятся человеко-единицы, которые мы будем по привычке именовать «образами».

…Папа (он же Толя). Профессия его роли не играет. Все остальное тоже. Важно показать одно: папа (Толя) сам не знает, чего он хочет. Ему все время не по себе. «Все перепуталось в голове у Сомова…», «Сомову стало душно…», «У Сомова перехватило дыхание…» Находясь с мамой, папа хочет жить только с ней: «Милая, мне плохо без тебя…» Видя другую даму, папа хочет жить с ней: «Встреча с Татьяной поломала все планы». Стоит папе остаться одному, как в его глазах начинают мелькать, сменяя друг друга, образы мамы и другой дамы. Однако нужно помнить: чем ближе к концу рассказа, тем больше образ мамы в этих мельканиях вытесняет образ другой дамы: «Росло раздражение против Татьяны, и перед глазами настойчиво вставал образ Ирины». Когда папу (Толю) прямо спрашивают, почему же он бросил маму, он отвечает: «Я любил ее. Я, конечно, был счастлив с ней. Но почему я от нее отказался, не пойму». Недоумение папы разделяет и читатель, но это неважно.

Мама. Для обрисовки мамы в девичестве предлагаем следующие выражения: «Ирина была тоненькая, хрупкая девушка с черными косами, которые очень мило двигались на спине…», «Нина, смеясь, бежала — тоненькая, с летящими за спиной темными косами…» Итак, косы и хрупкость необходимы. В минуты отчаяния в маме (Нине) появляется нечто детское. «Что-то трогательное было в ее хрупкой фигурке. Ирина напомнила ему девочку-школьницу». «Нина сидела прямо на полу, по-детски подогнув босые ноги, закрыв ладонями лицо». Узнав о побеге папы, мама (Нина) должна сказать так: «Я не думала, что такое может быть в нашей жизни». Вымолвив это, мама берет себя в руки и с головой погружается в любимую профессию. К моменту возвращения одумавшегося папы мама заметно взрослеет. «Перед ним стояла красивая, гордая, сильная женщина». Трудовая жизнь и новый папа сделали свое дело.

Ребенок. Пол неважен. Все остальное тоже. У ребенка одна нагрузка: он должен будить раскаяние в папе. Как бы предчувствуя, что с папой жить ему недолго, ребенок твердит: «Это папа. Это мой папа. Смотрите: вот папа». Настойчивый лепет малютки достигает цели. «У Сомова перехватило дыхание…», «Сомову стало душно…»

Другая дама. У мамы косы, а у другой дамы стриженые и кудрявые волосы. «У Татьяны были светло-карие смеющиеся глаза, сверкающие зубы и ворох коротких смешных кудряшек… Она задорно тряхнула кудрями…», «Верочка смеялась, и светились ее ослепительно белые зубы, и разыгрывался на смуглых щеках задорный румянец…» О профессии этих задорных резвушек упоминать не нужно. Их основное занятие — уводить чужих пап. Ничто не должно отвлекать от этого ни их, ни читателя.

Думается, что вам уже ясно, к чему сводится «работа над образом». Уроженке Энска Кате дайте косы и трогательную хрупкость мамы, а избалованной Аллочке — ворох кудряшек и задорный смех. У Фифы модная прическа и змеино-гибкая фигура. Образ Фифы требует дополнительного труда: следует изучить модные журналы и знать, что сегодня носят. Простодушный Володя плечист, кудряв и ясноглаз. К нему идут слова «сурово» и «нежно». Пример: «Он сурово и нежно заботился о племяннике».

Концовка.

Произведения цикла «Фифа и академик» хорошо закончить темпераментным окриком такого рода:

«Фифы! Берегитесь! Вам не место в нашей жизни!»

Для остальных циклов подходят так называемые «нейтральные» концовки с привлечением сил природы. Примеры: «Из степи тянуло свежим ветерком и запахом талой земли…», «А мокрый снег все падал и падал…»

А вот пример философской концовки, — тоже годится для любого цикла:

«В горных высотах жизни всякая погода случается».

Этой философской концовкой закончим и мы свой фельетон: в наших журналах всякое еще попадается.

1955

СВОЮ ЛЕПТУ ВНЕСЛИ…

Один молодой журналист, живущий на периферии, недавно прислал мне письмо. Он сообщил между прочим, что ему предложили писать театральные рецензии, но он отказался, заявив, что в театре ничего не понимает.

Я очень удивилась этой щепетильности. У меня сложилось впечатление, что для рецензирования театральных постановок совсем не обязательно понимать специфику театра. Чтобы проверить это впечатление, я целый вечер читала опубликованные в разных газетах театральные рецензии. А затем послала молодому журналисту составленное мной руководство под заголовком «Каждый может писать о театре!».

1. Н а ч а л о  т р е х  т о ч е к. Люди неопытные, не набившие себе руку, начинают рецензию сухо и скучно: «Энский драматический театр поставил бессмертную пьесу Островского «Гроза»…»

Рекомендую другое начало. Оно очень популярно среди рецензентов. Это так называемое «начало трех точек». Вот примеры:

«…Спокойно несет свои волны красавица Волга. Невольно приходят на ум бессмертные строки: «О Волга, колыбель моя, любил ли кто тебя, как я?» На сцене — сад на высоком берегу великой реки. На скамейке — безвестный русский умелец Кулигин. Начинается первое действие знаменитой драмы Островского «Гроза», поставленной Энским драматическим театром».

«Начало трех точек» применимо, как вы догадываетесь, к любому спектаклю. Еще пример:

«…Передняя роскошно обставленного дома. Лестница ведет наверх, во внутренние покои, где до полудня нежатся в постелях представители высшей аристократии… Начинается первое действие бессмертной комедии Льва Толстого «Плоды просвещения».

2. В о к р у г  д а  о к о л о. Теперь следует сказать несколько слов о пьесе, делая вид, что вы говорите о спектакле.

Необходимо четко отделять пьесы дореволюционные и заграничные от пьес советских авторов. Поскольку в первых так или иначе встречаются эксплуататоры и эксплуатируемые, смело пишите:

«В спектакле с потрясающей силой раскрыт темный мир Диких и Кабановых с его звериными законами, основанными на лжи, неправде, обмане, угнетении и насилии. Этому миру чистогана, живущему по волчьим законам, противостоят герои, чьи сердца открыты чувствам благородным, чистым, добрым, правдивым и прекрасным».

Слегка варьируйте. Например:

«В спектакле раскрывается темный мир Звездинцевых — объевшихся, самодовольных аристократов, видящих в простых людях лишь орудие для исполнения своих прихотей. Этому миру, порождающему паразитов и бездельников, противостоит мир тружеников, чьи сердца открыты чувствам добрым, благородным, чистым и прекрасным…»

Или:

«На сцене — темный мир мещан Бессеменовых с его скопидомством, себялюбием, с его звериными законами. Этому миру, порождающему…» И так далее.

Не забудьте внести оптимистическую нотку. Пишите:

«Мир Кабановых и Диких (Звездинцевых, Бессеменовых) обречен!»

Эту же мысль нужно развить:

«Волны суровой действительности с силой ударяют в мир Кабановых (Звездинцевых, Бессеменовых) и расшатывают эти казавшиеся такими нерушимыми стены…»

Теперь возьмем советские пьесы. О них следует писать так:

«Наряду с положительными героями мы видим в спектакле лиц, думающих исключительно о собственном благополучии. Таких людей у нас мало, они не типичны, но, к сожалению, все еще встречаются. Такова хищная мещанка Леночка в комедии Розова «В поисках радости». Леночке противостоят носители передовой морали в лице Олега, его матери, сестры и брата Николая».

Вместо «Мир обречен!» пишите так: «Леночки обречены!»

Вместо «Волны суровой действительности» пишите:

«Свежий ветер нашей действительности не дает Леночкам расцвести. Их происки обречены на провал. Да и негде им развернуться в нашем обществе, не дающем питательной почвы для произрастания антигуманной сущности Леночек и им подобных. Эта здоровая мысль красной нитью проходит через спектакль».

3. С о д е р ж а н и е. Если по разделу «Вокруг да около» вам сказать больше нечего, излагайте содержание пьесы. Но помните, что до конца рассказывать пьесу не следует. Нужно заинтересовать читателя. Примерно так: «В отсутствие нелюбимого мужа Катерина дала волю своему чувству, полюбив Бориса, племянника Дикого. Больше мы ничего не скажем. Пусть зритель, посетивший спектакль, сам увидит, чем закончилась драма Катерины, рискнувшей восстать против волчьих законов темного царства».

4. О б р а з ы. Как ни тяни, рано или поздно придется говорить об актерах. Но не пугайтесь. Это нетрудно. Вам придется лишь усвоить несколько выражений.

а) Годные для персонажей отрицательных: «Убедительно раскрывает образ…», «интересно решил образ», «скупыми штрихами, но верно очерчен образ…», «нашел свежие (верные) краски для образа…», «правильно понял сущность образа…»

б) годные для персонажей положительных:

«Тепло и задушевно раскрыл образ…», «донес до зрителя обаятельный образ…», «создал поэтичный (романтичный) образ…», «неподдельной искренностью подкупает образ…»

Освоив этот набор, смело пишите:

«Артистка Марусина убедительно раскрывает образ Кабанихи, представительницы звериного мира, основанного на неправде, лжи, обмане, унижении и насилии. Марусиной удалось показать, что Кабанихи, несмотря на их кажущуюся прочность, обречены на гибель вместе с миром, их породившим…»

«Артист Мунин скупыми штрихами, но верно очерчивает образ Звездинцева, представителя мира самодовольной, паразитирующей…» и т. д.

«Артистка Сонина интересно решает образ Вассы Железновой, владелицы большого капитала, представительницы мира (и т. д.)… Сониной удалось показать, что Железновы обречены на гибель вместе с эксплуататорским классом, их породившим…»

«Артистка Олина правильно поняла сущность образа хищной мещанки Леночки. Олиной удалось показать обреченность Леночки, не имеющей питательной почвы…» и т. д.

«Тепло и задушевно раскрыла образ Катерины артистка Мусина, показав нам женщину, рискнувшую восстать против волчьих законов темного царства…»

«Артист Маринин донес до зрителя обаятельный образ юноши Олега, восставшего против мещанской сущности Леночки…» и т. д.

Если актер вам почему-то не понравился, вы пишите: «Не вполне убедительно раскрывает…» Или: «Убедительно раскрывает, но не удалось показать обреченность». Есть еще хорошее выражение: «Роль не в средствах актера». Или: «Спорна трактовка образа Звездинцева…» Объяснять ничего не надо. Спорна — и все тут. Не в средствах — и кончено.

Об актерах на малые роли пишите скопом. Тут следует знать два выражения: «Запоминаются…» и «Свою лепту в успех спектакля внесли…»

«Запоминаются такие-то в ролях таких-то».

«Лепту в успех спектакля внесли такие-то».

Чтобы не было монотонно, утверждайте, что одни запоминаются, другие не запоминаются, одни лепту внесли, другие лепты не внесли.

Если вам лень давать перечисление актерских фамилий, пишите просто:

«Коллективу театра удалось создать галерею запоминающихся образов…» Или: «…не удалось создать галереи…»

5. К о н ц о в к а. Конец рецензии непременно должен быть оптимистичным. Даже если вы про всех писали, что им «не удалось раскрыть», «не нашли верных красок», «спорны трактовки», «роли не в средствах» и «не запоминаются», — все равно рецензию надо закончить ободряющей нотой. Предлагаю два варианта:

а) для пьес зарубежных и дореволюционных:

«Несмотря на отмеченные недостатки, спектакль свидетельствует о творческом росте театра. От спектакля веет глубокой убежденностью в обреченности звериного мира, построенного на волчьих законах… И это не может не радовать…»

б) для пьес советских:

«Несмотря на указанные недостатки, спектакль оставляет светлое впечатление. Ведь мы видели на сцене жизнь наших современников с их борьбой за новую мораль, за новые, гуманные отношения между людьми. И это не может не радовать».

Таким образом: каждый может писать о театре!

1957

МАСКИ

Сатирикам по роду своей деятельности приходится обличать, разоблачать и критиковать. Дело это хлопотное и небезопасное, ибо вызывает законное негодование критикуемых. Тем, кому охота слыть сатириком, а рисковать неохота, рекомендуем обратиться к басням. Имен там не требуется, вы называете обличаемого медведем и спите спокойно. Если медведь и вздумает обидеться, то вам от этого ни тепло, ни холодно.

Что требуется баснописцу? Формалисты, составляющие учебники по теории литературы, уверяют, что в басне нужна аллегория. Ложность этого утверждения доказали многие современные баснописцы, очень успешно обходящиеся без аллегории. Крылов и другие классики жанра действовали, правда, иначе. Но их путь не был усеян розами. На их басни не только медведи обижались. Проще писать так, чтобы никого не обижать. Итак, аллегории не нужно. Ее теперь нередко заменяют масками птиц, рыб и млекопитающих.

Начинающему баснописцу требуется только одно: приобрести известное сочинение Брема «Жизнь животных» и сделать его своей настольной книгой.

Зачем нужен Брем? Со времен Эзопа человечество привыкло видеть в баснях птиц, рыб и зверей. Пусть они будут и у вас. Тогда читатель сразу поймет, что перед ним не что-нибудь, а именно басня.

Вам, скажем, хочется покритиковать лиц, не проявляющих инициативы, а ждущих приказов сверху. Если вы в рифмованных строках промямлите, что вот, мол, есть еще у нас перестраховщики, то никто ваше произведение не напечатает. Редактор пожмет плечами. Скажет: «Что у вас? Не конкретно, не смешно…» Потом зевнет и посоветует «принести что-нибудь еще». Но замените имена людей названиями птиц или животных и взгляните, что получится.

Была Синица раз директором завода,

А на дворе лежал металлолом.

И Еж, гуляя там в хорошую погоду,

Спросил: — Когда же лом мы уберем? —

Синица усмехнулась тут на эту фразу

И заявила: — Не было приказу. —

Таких синиц немало среди нас.

А лом лежит и посейчас.

Повеселевший редактор сразу поймет, что это басня, а значит, сатира, а сатира нам нужна (об этом все пишут), и можно это печатать, а потом всем хвастаться, что журнал завел «Уголок юмора» и смело бичует пережитки прошлого.

Выбор масок. Кого же назвать Синицей, кого Ежом, кого Енотом, а кого Бобром? Это праздный вопрос. Им интересовались лишь покойные баснописцы. Крылов и другие классики создавали образы, заставляя зверей действовать в баснях соответственно их характерам. Но этот метод устарел. Он требовал умения и тормозил развитие жанра, мешая любому и каждому, независимо от таланта, вливаться в семью баснописцев. Многие современные баснописцы отказались от образов и получили таким путем полную свободу в выборе зверей и птиц. Этот усовершенствованный метод чрезвычайно облегчил работу над басней и распахнул двери начинающим.

Итак, берите любого зверя. Под маской Медведя в баснях, опубликованных в печати, фигурировал и бюрократ, и перестраховщик, и начальник, склонный к семейственности. Если вам понравились маски, скажем, Синицы и Ежа, то смело надевайте их на кого угодно. Поясним нашу мысль примерами.

СИНИЦА-ВЫПУСКНИЦА

Кончала вуз одна Синица,

Весьма кокетливая птица,

И, повстречав профессора Ежа,

сказала вдруг:

— Профессор, вам пора жениться. Я вас

люблю… —

Еж усмехнулся и сказал:

— Ты любишь не меня! Тебе нужна

столица!

— Да нет, да вы, да я… Люблю я вас,

вот хоть умри я! —

Но Еж был тверд. И он сказал:

— Нет! Ждет тебя периферия! —

Побольше бы таких ежей, с такой

культурой,

Среди людей и профессуры!

СИНИЦА-АЛКОГОЛИК

Синичка, интереснейшая птичка,

Забросив все дела, вдруг сделалась алкоголичкой.

И день и ночь она пила. То выпьет так,

то выпьет сяк,

И был допущен в производстве брак.

И после проработки на собранье

Сказали птицы ей: — Синица, до свиданья! —

Растет завод из года в год,

А вот Синица отстает.

СИНИЦА-ИНДИВИДУАЛИСТ

У каждого из нас своя есть доля.

Синица раз прославилась. Где?

На футболе.

Забила гол, забила два, и сразу

закружилась голова.

Себя ведет она заносчиво, игриво,

Плюет на интересы коллектива.

— Все только я! Где встретится еще

такой игрок заправский?

Я покоряю все сердца. В меня влюблен Вадим

Синявский! —

Все «я» да «я»! И вдруг команда проиграла.

Мораль ясна: и средь людей таких

синиц немало.

Вы можете назвать Синицей жену, разъезжающую по дачам и рынкам на служебной машине супруга, литературного критика-цитатчика, стилягу и вообще кого вам вздумается…

Другие маски. В баснях могут фигурировать и неодушевленные предметы. В одной басне, например, мы с интересом и с пользой для себя прочли диалог прогрессивно настроенного Веника с реакционно настроенным Полом, в другой — беседу Свечи и Головни. Но следует помнить о необходимости давать в своем произведении так называемые «приметы времени». Критики это очень любят. Можно, оставив без изменения диалог Пола и Веника, заменить эти архаические, во все времена существовавшие предметы современными. Пусть в вашей басне разговаривают Автомат со Скрепером, Бульдозер с Трактором, Экскаватор с Эскалатором. От этих масок в басне повеет свежим дыханием современности. Можно прием разнообразить, введя третьего собеседника. Пусть Автомат с Бульдозером городят бог знает что, но вмешивается Скрепер и учит обоих, а заодно и читателя.

Басенная мораль. Манера Крылова все обобщать и клеймить метким словом непригодна. К чему эти обобщения? Разве критикуемые объекты типичны? И зачем нужно меткое слово? Скажешь иногда меткое слово, а потом сам не рад… Это учли многие современные баснописцы.

Перелистайте сборники басен, вышедшие в последнее время, и вы увидите, что басенная мораль свой век отжила и заменена так называемыми «концовками». Их можно разделить на концовки группы А и концовки группы Б.

Типичные примеры группы А таковы:

Есть болтуны и средь орлов.

Ворон еще у нас немало.

Имеются еще такие Петухи.

И средь людей еще такой встречается Барбос.

Крыловские морали превращались в народные поговорки и охотно цитировались ораторами. Пока не наблюдалось, чтобы эта судьба постигла так называемые «концовки». Ораторы справедливо опасаются, что если они скажут с трибуны: «Имеются еще такие Петухи», — то это вызовет не столько оживление в зале, сколько недоумение… Но огорчаться не стоит. К чему гнаться за дешевой популярностью?

Поучительны концовки группы Б. Их авторы с милой непринужденностью взваливают свою работу на читателя:

Мораль из басни просится наружу,

Она нужна ли, впрочем, тут?

Я думаю, меня и так поймут.

Все ясно. Надо ли ясней?

Сравнение, пожалуй, приводить напрасно.

О чем тут речь — и так всем ясно.

Есть все основания полагать, что и эти концовки не станут народным достоянием. Но, в конце концов, у народа и так хватает поговорок. Зачем навязывать ему наши сочинения?..

* * *

Фельетон, как и басня, должен кончаться моралью — обобщающей мыслью, метким словом. Но мы обобщать ничего не собираемся, увольте! К меткому слову тоже не чувствуем склонности. Мы учимся у современных баснописцев: нам по душе концовки группы Б. Поэтому закончим фельетон так:

Читатель! Не ищи мораль!

Коль ты не понял, очень жаль[1].

1956

НАШ МАЛЕНЬКИЙ ФУТБОЛ

Путевой очерк является последней модой, новинкой сезона. Шьется из заграничной ткани любого качества, любой расцветки. В этом затруднение: за материалом приходится ездить за границу. Заграничный материал очень выгоден: он так растягивается, что из нескольких сантиметров, добытых вами за неделю пребывания в чужой стране, можно много всего нашить. Опыт показал: из минимального количества материала умелая рука сможет выкроить десяток очерков, «путевой дневник», «записки туриста» и «письма из…».

Ниже мы предлагаем наиболее популярный в этом сезоне стандартный фасон путевого очерка.

КАК КРОИТЬ ВСТУПЛЕНИЕ

Кроится по-разному, зависит от вкуса и количества материала. Если заграничного материала слишком мало, можно начать с отъезда из Москвы. Сначала идет описание чисто вымытых улиц столицы в первых лучах восходящего солнца. «…Контуры университета особенно четко выделялись на фоне утреннего неба. Вот и аэродром. Последние объятия и поцелуи…»

ВАРИАНТ ПОКРОЯ: НАЧИНАТЬ С ПРИЕЗДА

«К Амстердаму (Нью-Йорку, Парижу, Лондону) мы подлетали вечером. Внизу засверкало, переливаясь, море огней. «Видимо, подлетаем к большому городу», — сразу догадался мой спутник Кукин. Пожилой голландец, наш сосед, прослезился и произнес на своем языке непонятное слово. Но мы сразу его поняли. На русский это слово переводится так: «Амстердам». Бывают минуты, когда люди, говорящие на разных языках, прекрасно понимают друг друга…»

ВАРИАНТ ПОКРОЯ № 2: ЧЕРЕЗ ОКНО ПОЕЗДА

«За окном мелькали фьорды…» Или: «За окном, сменяя друг друга, мелькали меловые скалы Дувра…» В случае, если вступление шьется из французского материала, смело пишите: «За окном мелькнули контуры Эйфелевой башни».

Основной покрой. Покончив с вступлением, приступайте к основной части работы. Тут нужны краткие сведения о местности, но с учетом социального момента.

«Читателю будет, конечно, интересно узнать, что город Лондон является столицей Англии. Город стоит на реке, именуемой Темзой. Богатые лондонцы живут в части города, именуемой Уэст-энд, а беднота ютится в части города, называемой Ист-энд. Есть еще часть города, именуемая Сити, что по-русски означает город. Здесь засели биржевики и прочие финансисты».

Если судьба занесла вас, скажем, в Монако, описывайте Монте-Карло. «Читателю будет интересно узнать, что в этом городе играют в рулетку. Доход княжества Монако строится исключительно на азартных играх».

Одним словом, чтобы покрой получился удачным, закройщик должен обладать детским восприятием мира, полной уверенностью в том, что потребитель в жизни своей не видал заграничной ткани и будет радостно носить все, что вы из нее сошьете. Автору путевого очерка рекомендуется начисто забыть, что Париж, Лондон, Монте-Карло были уже неоднократно описаны как русскими, так и иностранными классиками. А всего лучше, если автор, шьющий путевой очерк, вообще не читал классиков. Тогда детское восприятие мира полностью обеспечено.

Детали. Домик знаменитого покойника является необходимой деталью рекомендуемого нами стандартного фасона путевого очерка. Выкраивается эта деталь таким образом.

«В Голландии мы посетили домик, в котором жил Рембрандт» (в Америке — домик Марка Твена, в Англии — Шекспира, в Норвегии — Амундсена и т. д.). Если в стране по сохранилось домика, смело пришивайте могилу знаменитого покойника.

Следует дать краткие сведения о великом усопшем, опять-таки подходя к материалу с детской свежестью и уверенностью в такой же детской неосведомленности потребителя. Для экономии заграничного материала можно прибегать к Большой Советской Энциклопедии. Перечень произведений великого покойника не следует давать сухим перечислением, а нужно разнообразить отделкой. В виде отделки хороши лирические размышления в домике: «За этим письменным столом, грубо сколоченным из деревянных досок, были написаны такие всемирно известные произведения, как…» (сюда и вшивается перечисление).

Обед с тостами у богачей также является необходимой деталью путевого очерка.

Здесь следует дать описание вин. Показать два типа богачей: богач циничный и богач наивно заблуждающийся. Богач циничный задает разные гнусные вопросы, но вы ловко парируете удары. Рекомендуем следующий морально-этический момент: цитируйте ответы не лично ваши, а вашего спутника Кукина. Выигрывается следующее: а) в глазах читателя вы предстаете скромным человеком и б) Кукин не забудет услуги и в своих «путевых заметках» процитирует ваши острые ответы. Наивный богач в начале обеда глядит мрачно и подозрительно, но к концу обеда оттаивает и бросается вам (или Кукину) в объятия со словами: «А вы, оказывается, люди как люди! Две руки, две ноги… А я-то думал!» Эпизод с богачом наивно заблуждающимся следует закончить так: «Покидая обед, мы чувствовали, что приобрели еще одного друга».

Следует подчеркнуть хорошие манеры ваши и Кукина. Например:

«Мы сидели в гостиной, дожидаясь хозяйки дома. Когда эта старушка вошла, мы оба, не сговариваясь, повинуясь какому-то внутреннему голосу, который был сильнее разума, не остались сидеть, а вскочили на ноги…»

Отделка. Отделывайте заграничную ткань таким образом:

«Там и сям назойливо мелькали рекламы кока-колы и жевательной резинки».

Эта отделка годится для любой американской и западноевропейской ткани.

Рекомендуем отделку, пришивающуюся к началу. Хороша тем, что позволяет показать вашу образованность. Пример:

«Завидев берега Англии, мы с Кукиным оживленно заговорили, вспоминая произведения Шекспира и Голсуорси…»

(Завидев берега Франции, вспоминайте Бальзака и Барбюса; берега Дании — Андерсена и Андерсена-Нексе; берега Италии — Данте и т. п.)

Следующая отделка хороша для концовки:

«Много интересного довелось нам повидать, но наиболее сильное впечатление произвели на нас люди».

Очень рекомендуем быть осторожным в выборе отделок и ни в коем случае их не перепутать. Известен случай, когда автор, украшая шотландскую ткань лирической отделкой собственных размышлений, написал примерно так:

«Бродя по сильно холмистой местности Шотландии, я вспомнил об одном страшном изобретении, здесь родившемся, — о… гильотине…»

Это тот случай, когда французскую ткань ошибочно пришили к шотландскому материалу. Следует всемерно этого избегать.

Рюши, оборки и другая необязательная отделка.

Основное выполнено. Стандартный фасон можно носить с оборками и другими украшениями, а можно — без. В число необязательных, но желательных украшений входят: 1) лирический момент с привлечением ребенка и 2) местная легенда.

«Восьмилетний Иоганнес (Джонни, Джованни, Жано) восторженно глядел на нас своими блестящими глазенками. Мальчуган каждое утро вертелся в подъезде отеля, чтобы нас встретить. Вместо приветствия он произносил единственное знакомое ему русское слово: «футбол». Кукин со свойственным ему остроумием так и прозвал нашего маленького друга. Когда мы не видели его у подъезда, мы беспокоились: «Куда это задевался наш маленький Футбол?» Однажды Футбольчик застенчиво протянул свою крошечную, перепачканную дешевым джемом («джем» — варенье) ручонку к моей блестящей авторучке. Я тут же подарил ручку ребенку. Малютка не пожелал остаться в долгу. Он достал из своих рваных, заплатанных штанишек свое единственное сокровище — щепку с нарисованными углем глазами, носом и ртом, заменявшую ему куклу, и протянул ее мне… И сейчас, когда я пишу эти строки, передо мной лежит импровизированная кукла, напоминая о солнечной Италии и ее прекрасных детях» (или «о туманной Англии и ее прекрасных детях»).

Очень украшает фасон и местная легенда. Можно шить таким образом:

«Старик Нильс рассказал нам, что однажды в этом фьорде утопилась прелестная девушка по имени Грета, которой изменил ее жених, увлекшись богатой женщиной из замка в горах. С тех пор каждое утро над фьордом поднимается белый столб тумана, принимающий очертания юной утопленницы. Но затем туман рассеивается в лучах скупого утреннего солнца…»

Опытные закройщики умеют такой оборкой ловко закончить произведение. Концовку можно пришить или к маленькому Иоганнесу, или к утопленнице. Например:

«Как рассеивается туман над фьордом (вариант: Темзой, Сеной), так и в результате туристских поездок рассеивается туман, отгораживающий наши страны».

Работа закончена. Берите утюг, разглаживайте складки и морщинки, а затем смело продавайте в ателье. Ввиду того что по этому стандартному фасону скроено и сшито много опубликованных очерков, ясно, что фасон этот проверен и моден.

1956

ЛЮБОВЬ И КОЛБЫ

Какое блаженство она могла бы дать любимому — как властительница, подчиняющая себе и творящая страсть, как любовница, а не только как ласковая подруга, какою она знала себя до сих пор.

Однажды он поманил ее рукой, а когда она подошла, нагнул к себе ее голову и шепотом спросил:

— Скажите, когда я обнимал вас, вы чувствовали меня как мужчину?

Из романа К. Львовой «Елена»

Глава первая

В ЛАБОРАТОРИИ

В морозном воздухе печально и тонко пахло мимозами. Прохожий с лицом цвета кофе судорожно задрожал при виде Елены. Ее легкую фигуру красивыми складками облегала модная и недешевая шуба из цигейки. Справившись с внезапно подступившим волнением, прохожий побрел дальше, буднично размахивая букетом. Все теперь казалось ему будничным: и мимоза, и портфель, и жена, и дети.

В лаборатории светились бунзеновские горелки. Шумели моторы, насосы и студенты. Изящная, мальчишески стройная лаборантка подкрашивала губы, одновременно подливая щелочный раствор в колбочку со смолой.

Елена прикоснулась к элегантному, стройных линий, похожему на готический храм осмометру. Им измерялся молекулярный вес высокомолекулярных соединений. Вчера Елена испытывала гигроскопичность нежной мембраны. Сегодня работала с изящным осмометром. Елена все умела. Она была на все руки.

Вошел высокий и стройный молодой человек с волнующей наружностью, по фамилии Решетов. Он тоже все умел и тоже был на все руки.

Встреча героев состоялась.

Глава вторая

ЕЛЕНА ЗА РАБОТОЙ

Она подливала в капилляры жидкость. Он тоже не бездельничал, а помешивал фарфоровым шпателем белые хлопья полимера. Краем глаза Елена видела его мужественную руку. Лоб у него широкий, мужественный. Русые брови забегают к вискам. Мужское, как бы высеченное из камня лицо. Твердая, извилистая линия мужского рта. Это лицо может быть жестоким. А улыбка ясная, как у ребенка мужского пола. Смесь детскости и жестокости. Елена не глядела на свои пробирки. Она глядела на его пробирки. В них начала образовываться драгоценная эмульсия, обещая новые, невиданные и неслыханные открытия в химии. Этот человек в мужских брюках, с упрямым ртом не оставит природу в покое, он мужественно вырвет у нее все ее тайны, раскроет все ее замыслы. Внезапно страшная мысль обожгла Елену. Не только с природой, но и с женщиной этот человек сделает все, что захочет. Безволие сковало Елену. Нет, надо взять себя в руки! «Что мне за дело до него? — думала Елена, лихорадочно подливая жидкость в капилляры. — У меня есть свой муж. А это чужой муж. Свой, чужой — не все ли равно! Хочется взять его за руку… О чем это я?»

Сердцебиение оглушило Елену. Она отчаянно хватается за осмометр, охлаждает пылающий лоб колбами, прижимает к стучащему как мотор сердцу мембрану.

Приборы все терпят.

Глава третья

В АУДИТОРИИ

Аудитория огромная, неуютная. Он, конечно, на кафедре. Она, понятно, в первом ряду. Там и сям разбросаны фигурки всех остальных: профессоров, кандидатов, студентов и еще кого-то…

Он о чем-то говорил. Или о теории катализа, или о поведении дибутилфталата при пластификации поливинилхлорида, или еще о чем-то. Елене было не до дибутилфталата. Ей было до него. Она глядела на его смуглую, мужественную щеку, на твердую линию его рта.

«Взгляни на меня! — мысленно умоляла Елена. — Обернись же!»

А он все говорил. Сыпал формулами. А Елена глядела на его щеку, на его извилистые мужские губы, которые хотелось… Сердцебиение вновь глушило Елену. А он все не оборачивался. Что же делать? Под тяжелыми женственными косами Елены помещался изобретательный мозг ученого. Она придумала!

— Это неверно, — тихо произнесла она. — Ряд научных теорий опровергает…

Что неверно? Что опровергает? Не все ли равно! Важно, что он обернулся, взглянул на нее. Лицо его озарилось детски растерянной улыбкой. Она поняла: он все время помнил о ее присутствии.

Лунная ночь была колдующе чарующе прекрасной. Воздух прозрачный. Казалось: взмахни руками — и полетишь далеко-далеко… в Химки или во Внуково. Они шли рядом. Его большая мужская тень вышагивала рядом с маленькой, хрупкой, обаятельной тенью.

Глава четвертая

СНОВА У КАПИЛЛЯРОВ

В лаборатории пахло катализатором, смолой, эфиром, пудрой и губной помадой.

Прижимая тонкие, льющиеся от плеч упругой линией руки к бурно вздымающейся груди, Елена следила то за жидкостью в капиллярах, то за медленно ползущей стрелкой на своих изящных дамских часиках.

Шел сложнейший опыт. От него зависело так много!

«Если без четверти двенадцать жидкость поднимется в капиллярах до пятидесяти шести, — любит. Не поднимется — не любит».

Без четверти двенадцать. Не поднялась!

«Не считается! — пересохшими губами страстно прошептала Елена. — Пробую еще раз!»

Елена была настойчива. Она отличалась тем абсолютным терпением, без которого не может быть химика. Она гадала и гадала, не считаясь ни с временем, ни с усталостью, ни с рабочим днем. Терпение ее было вознаграждено. Жидкость наконец поднялась до задуманной цифры. Измученная, бледная, но счастливая, Елена покинула лабораторию. Любит!

Рабочий день героини закончился.

Глава пятая

ДИССЕРТАЦИЯ

Елена позвала его к себе домой с чистым намерением прочесть ему первую главу своей диссертации. Кстати, Еленин муж, ничего не смысливший в химии, находился в командировке. Ничто не могло помешать занятиям наукой.

Стены комнаты были завешены таблицами, плакатами, формулами; там и сям виднелись указки, линейки, куски мела. Все располагало к размышлениям…

Вооружившись указкой, Елена рассказала о совместной полимеризации непредельных соединений. Он слушал и любовался. Не руками Елены, льющимися от плеч упругой линией, не ее тяжелыми волосами и общей стройностью фигуры, а исключительно светлой и прозрачной работой ее научной мысли.

Потом они долго беседовали о путях химии. Зеленый рассвет уже поднимался над крышами домов, чирикали просыпающиеся птички, а герои романа все еще рассуждали о катализе и полимеризации.

Повеявший в окно предутренний резкий холодок послужил сигналом. Герои поспешно собрали таблицы, формулы, указки, листки рукописи и, отбросив в угол эту ненужную бутафорию, со вздохом облегчения и криками упали в объятия друг другу.

1955

ВОЛЬФ ГАЙДХОФЕН

Радиопередача из жизни любого великого композитора

ЭПИЗОД № 1

Слышны завывания ветра…

В е д у щ и й. Хмурое небо. Порывы ветра. По размытой дождями дороге бредут с котомками великий композитор Вольф Гайдхофен и его друг Курт. Не имея средств к существованию в родном городе, друзья направляются в столицу. Ветер раскачивает одинокий дуб, растущий у обочины дороги.

Г а й д х о ф е н. Взгляни, Курт, на этот дуб. Ни сломать, ни согнуть его ветер не в силах. Житейские бури — удел всего великого.

К у р т. О, как это верно! Именно об этом ты сказал в своей замечательной фис-дурной сонате для скрипки, первый вариант которой был написан в 1788 году. Трагедийность сонаты кажущаяся. На деле она проникнута глубоким оптимизмом.

Г а й д х о ф е н. Точно! Когда я работал над упомянутой сонатой, то меня вдохновляла вера в наш народ, а также в его великое будущее.

Звучит фис-дурная соната.

К у р т. Взгляни: впереди огни столицы. Мы приступаем к новой жизни. Не нервничай, Вольф! Мы не пропадем. Ведь я умею бренчать на фортепьяно…

Звучит фис-дурная соната.

Г а й д х о ф е н. А я умею сочинять оратории, сонаты, а также симфонии.

Звучат отрывки из ораторий, сонат и симфоний.

ЭПИЗОД № 2

В е д у щ и й. Музыка великого Гайдхофена, имевшая своим источником народную основу, не была понятна представителям знати. Последние предпочитали салонную, бездумную музыку модного заграничного композитора Делафруа. Не получив признания в столице, Гайдхофен перебивался частными уроками. Но их не хватало на существование. Гайдхофен не сумел уплатить в срок за комнату, и жестокая рука хозяина выбросила на улицу сундучок великого музыканта.

Тревожная музыка. Тремоло. Отрывки из 3-й симфонии.

Г а й д х о ф е н (громко смеется). Ха-ха-ха! Но нет! Ударам судьбы не удастся меня сломить!

Насвистывает. Свист переходит в звуки оркестра. Звучит героическая симфония.

В е д у щ и й. Великий Гайдхофен бредет по полю. Утомившись, он присел на свой сундучок. Внезапно он вздрагивает…

Звучит оратория, исполняемая мощным хором. Это поют поселяне, возвращающиеся с полевых работ.

1-й  п о с е л я н и н. Вот это музыка! Не то что пустые побрякушки салонного любимчика Делафруа.

2-й  п о с е л я н и н. Точно! Музыка Гайдхофена мобилизует, приподнимает, зовет к подвигу! Слушая ее, хочется работать еще лучше. А ну, братцы, споем!

Поселяне удаляются, исполняя хором фис-дурный квартет.

Г а й д х о ф е н (вскакивая на ноги). О, теперь мне легка моя ноша! Я видел любовь поселян!

ЭПИЗОД № 3

В жалкую каморку Гайдхофена входит  Э л и з а  Ш у р ц.

Э л и з а. Вольф! Я пришла к тебе, презрев толки света. Между прочим, вчера в графском замке танцевали под твой контрданс.

Г а й д х о ф е н. Под какой? Под этот?

Звучит контрданс № 2.

Или под этот?

Звучит контрданс № 5.

Э л и з а. О мой любимый! Живет лишь тот, кто любит! Нашу с тобой любовь легко проследить по тем произведениям, которые ты мне посвящал!

Звучат рондо, каприччио и токката.

Г а й д х о ф е н. А ты еще забыла интермеццо, которое я сочинил во время нашей совместной прогулки в загородном парке. Это гимн природе, а также любви.

Звучит интермеццо.

Э л и з а. А директор Королевского театра Мальбрукер говорит, что предпочитает отравлять народ бездумной музыкой, чтобы отучить последний размышлять о своих судьбах.

Г а й д х о ф е н. Недолго торжество могильщиков искусства!

ЭПИЗОД № 4

Финал. На могиле великого композитора.

1-й  д р у г. Умер наш родной, любимый Вольф!

2-й  д р у г. Мрачно вокруг. Ночь темна. Но близок рассвет. Наш Вольф это предвидел и поведал об этом в своем знаменитом Траурном марше, пронизанном светлым оптимизмом и жизнеутверждающей верой в будущее.

Бодро и радостно звучит Траурный марш, постепенно переходя в гимн «Навстречу солнцу».

1960

СЛЕДЫ НА НАСЫПИ

Приключенческая повесть

Глава 1

НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

— Агент ноль-ноль икс игрек, вам ясно задание? — спросил хищного вида старик по прозвищу «Голл», обнажая в недоброй усмешке сплошные платиновые зубы.

— Ясно, господин Голл, — отозвался молодой мужчина с опустошенными глазами, не дрогнув ни одним лицевым мускулом. (Долговременное пребывание в шпионской школе научило Григория Окаяннова — таково было настоящее имя агента — владеть всеми частями тела.)

Этот разговор происходил в отдельном кабинете кабаре с характерным западноевропейским названием «Хлопнем по сто грамм, бэби». На столе перед стариком стояла бутылка смородинной наливки выпуска фирмы «Джонни Уокер» и фрукты.

— Каждую субботу в ноль часов ноль-ноль минут жду ваших донесений. Если не сумеете выкрасть чертежи, взрывайте объект. Все. Идите.

Окаяннов пожал протянутую руку и вышел. По улицам мчались машины заграничных марок. Неон зловеще полыхал на небе, рекламируя жевательную резинку, корсеты и тушенку.

Глава 2

НАХОДКА БАБУШКИ ЛУШИ

Майор Дубровский удил рыбу. Перед ним лежало розовое от зари озеро.

— Самый клев! — мечтательно прошептал майор.

Где-то загрохотал мотоцикл, и через секунду перед майором стоял лейтенант Ирочкин, протягивая на ладони какой-то предмет. Майор бросил удочку и вынул из кармана мощную лупу, с которой никогда не расставался. Его глаза посуровели.

— Сомнений нет. Окурок сигареты западноевропейской марки.

— Так точно! — бодрым юношеским голосом отрапортовал Ирочкин. — Бабка Лукерья, колхозная птичница из «Рассвета», утром нашла у своего сеновала и тут же нам доставила. «Гляжу, говорит, не наш окурок». Старуха в свободное от ухода за птицами время изучает иностранные языки и уже свободно владеет тремя. Ей удалось разобрать две последние буквы: «ум».

Серые глаза майора потеплели.

— Какие у нас люди! Какие люди!

— Разрешите сказать, — волнуясь, проговорил Ирочкин, залившись нежным девичьим румянцем. — Утром я ознакомился со всеми существующими марками иностранных сигарет и полагаю: это окурок от сигареты марки «Зайнабум» или «Оленцкум».

— Не торопись с выводами, Ирочкин! — промолвил майор, но глаза его глядели ласково.

— Есть не торопиться с выводами! — вторично покраснев, отрапортовал Ирочкин.

— Немедля начать поиск! — приказал майор. — Владелец окурка не мог уйти далеко.

Глава 3

СЛЕДЫ НА НАСЫПИ

Никто бы не сказал, взглянув на майора Дубровского, что он не спал четвертые сутки: чисто выбрит, подтянут, взгляд ясен и бодр. В это утро он шагал из угла в угол своего кабинета, насвистывая: «Сердце, тебе не хочется покоя», — что служило у него признаком глубокого раздумья. Зазвонил телефон.

— Умер, не приходя в сознание! — отрапортовал звонкий, юношеский голос Ирочкина.

— Елочки зеленые! — выругался майор, не знавший более сильных выражений.

Поимка диверсанта совершилась на другой же день после находки бабушки Луши. Внук стрелочника Гаюшкина, трехлетний Валерик, резвясь на насыпи, обнаружил странные следы. Заподозрив недоброе, ребенок дал знать на ближайший пост. Прибывшие эксперты установили, что подобные следы оставляют только лапти. Вскоре был обнаружен человек в лаптях, маскировавшийся под невинного колхозника.

— Просчитались ихние маскировщики, — усмехнулся майор, — живут устарелыми представлениями о нашей стране.

В карманах мнимого колхозника были обнаружены: складной пулемет, бесшумный автомат и миниатюрная водородная бомба (так называемая «бэби-бомба»). В подкладку шапки запрятана портативная радиостанция. Диверсант оказал сопротивление и был ранен.

Глава 4

А ВЕДЬ ЭТО ШИФР

После первой же перевязки раненый стал бредить. «Оскар Уайльд, — произнес он. — «Баллада Рэдингской тюрьмы». После чего продекламировал всю балладу от начала до конца. Когда и на вторые сутки раненый не внес в свой бред ничего нового, продолжая чесать балладу наизусть, санитарка тетя Груня высказала предположение, что это шифр. К постели больного был вызван известный специалист по шифрам полковник Федотов. Сутки потребовались полковнику, чтобы установить: каждая 13-я строка, произносимая умирающим особенно громко, и есть ключ к шифру.

Прочитав шифровку, майор Дубровский замурлыкал: «Сердце…» Выяснилось: покойный диверсант был лишь помощником. Главный нарушитель границы не пойман. Поиск продолжался.

Глава 5

ПИСЬМО В НИКУДА

Однажды к майору пришел посетитель — старый пенсионер Галкин, крепкий еще старик со снежно-белыми усами, — и заявил:

— Пишет и пишет. Соседка моя, тетя Маша, гражданка Пуговицына то есть. Внучка у нее проживает в городе Энске. И вот старуха ей пишет, а внучка ответы шлет. Не нравится мне это, — закончил сообщение старик, энергично прихлопнув рукой по столу.

— Спасибо, Никодим Ефремыч, — тепло сказал Дубровский, лишь слегка побледневший после седьмой бессонной ночи.

После ухода пенсионера Ирочкин вскричал:

— Разрешите отправиться по указанному адресу!

— Молодо-зелено, — покачал головой майор. — У нас пока нет оснований не доверять Пуговицыной. Но на почту мы все же сходим.

Сутки провели майор и лейтенант на почте, рассматривая конверты не отправленной за день корреспонденции. На одном конверте был странный адрес: «Самара. Улица…»

— Все, — сказал Дубровский. — Кому же не известно, что Самара давно переименована?! Адрес на конверте писала рука врага.

Глава 6

КУДА ДЕВАЛСЯ ШАРИК

А отправителем письма был Окаяннов. Он уже неделю проживал в домике вдовы Кнопкиной, маскируясь под мирного шофера, тронув сердце вдовы жалобами на одиночество и вниманием к собачке Кнопкиной Шарику. По ночам вдова слышала, как жилец ворочается на койке за стеной. А Окаяннов не спал, вспоминая прошлое. Сынок купца-миллионера, трехлетним ребенком он глядел из окна богатой отцовской квартиры и хлопал в ладоши, видя, как прохожие падают и ломают ноги по причине гололедицы.

— Опять вы плохо спали, — посочувствовала вдова как-то утром. — Вот я про себя скажу. Висит у меня над кроватью коврик. Эти коврики выпускает артель № 14, систематически перевыполняющая промфинплан. Как мне не спится, гляжу я на этот коврик, думаю о трудовом подвиге артели, размышляю об изобилие ковриков, и таково мне на душе уютно становится. И сон приходит.

Добрая женщина от чистого сердца давала совет, не подозревая, кем является ее собеседник. А Окаяннов, дай ему волю, взорвал бы все эти коврики вместе с артелью № 14 и домиком вдовы. Выдавив фальшивую улыбку, Окаяннов пробормотал:

— Постараюсь, мамаша, последовать вашему совету.

К вечеру пропал Шарик.

Узнав об этом, Окаяннов расстроился и выразил желание разыскать собаку.

— Пойду найду Шарика, — сказал он и двинулся к двери.

Но на пороге вырос майор Дубровский.

— Игра окончена, агент ноль-ноль икс игрек!

Издав звериный вопль, Окаяннов вскочил на подоконник и вышиб раму. За окном усмехался лейтенант Ирочкин.

Глава 7

ЭПИЛОГ

Пропажа Шарика, как догадывается читатель, не была случайной. Собаку увел Ирочкин. Легкого осмотра было довольно, чтобы убедиться: правый глаз Шарика вставной, в него вмонтирована рация. После вмешательства хирурга пес оправился и, благодарно повизгивая, лизал руку своим спасителям. Честное животное и не подозревало, что могло послужить орудием в руках врага.

— Как же нам удалось раскрыть тайну? — говорил на другой день выспавшийся майор Дубровский. — Нас как путеводная звезда вела вера в нашего человека. Мы не заподозрили ни Пуговицыну, ни Кнопкину. Тяжело было заподозрить нашу собаку, но пришлось пойти на это. Все, Ирочкин!

Майор распахнул дверь и, обняв Ирочкина, вышел на балкон. Косые лучи заходящего солнца позолотили кудри Дубровского и озарили юное лицо Ирочкина.

— Хорошо жить! — с чувством сказал майор.

1956

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

Сказка о Красной Шапочке известна всем. Как бы рассказали эту сказку И. Эренбург, Л. Леонов и К. Паустовский?

И. ЭРЕНБУРГ

Красная Шапочка вошла в лес. Какой ветер! Говорят, в этом лесу водятся волки. Дядя Леня подарил как-то плюшевого волчонка. Он сначала мне нравился, а потом я засунула его за комод и забыла о нем… У дяди Лени несчастная судьба. Он слишком увлекающийся. Окончил институт, увлекался пиротехникой, потом влюбился в агрономию, спорил с вейсманистами, собирал репродукции Пикассо. Воевал, был ранен, овдовел, снова женился, родилась дочь, умерла, потом еще одна, тоже умерла. Дядя Леня любит повторять: «В двадцать лет любят, в тридцать охотятся, в пятьдесят ловят рыбу».

Бабушкин дом стоял на окраине. Ветер шелестел обрывками газет у избы-читальни. Интересно, дома ли Бабушка? Жизнь у нее сложилась неудачно. Босой девчонкой пасла гусей, самоучкой окончила школу, потом еще одну, была на курсах, работала на заводе, потом — в колхозе, вышла замуж, муж умер, родился сын, умерли оба — и муж и сын, наконец встретила моего дедушку, но и тот вскоре умер. Бабушка сказала мне как-то: «Простота, внучка, это и есть сложность, а ты не знала?»

Красная Шапочка вошла в избу. На кровати в чепце лежал волк. Он был немолод. Позади бурная жизнь. Искоса следя за Красной Шапочкой, Волк думал: «Мне скучно притворяться Бабушкой. И вообще скучно. В Мулен-Руж сейчас, вероятно, пляшет Финфита, глаза у нее печальные и веселые». Забывшись, Волк протяжно застонал. Красная Шапочка, вскрикнув, уронила пирог. Съесть ее было делом минуты. За окном догорал закат. Вошедшие куры клевали крошки. Если сощуриться, то журавль колодца напоминает Эйфелеву башню…

Л. ЛЕОНОВ

Собралась было Красная Шапочка выйти со светом, чтобы вернуться обыденкой, да старинные ходики на материнском буфете стали припаздывать на часок-другой в сутки, а потому и вышла в тот день девонька позже заранее намеченного, облюбованного времени. Шла с подарками. В корзине, медком припахивающей, из тонких ивовых прутьев слаженной (уж не деревенскими ли умелицами?), пирожок с морошкой, любовно в чистую тряпицу обернутый, да бутыль с горячительным от старушьих ревматизмов. Бор кинулся навстречу без предварительного подлеска, оглушив нешелохнутой тишиной, лишь изредка колокольцем птиц прерываемой. Тропинка хитрила, петляя замысловато, прикидываясь то проливным дождичком, то полянкой; то металась, как больной лихоманкой, то текла невинно и невозбранно, благовествуя близость студеного ручейка. Ели, наподобие ведьм, трясли космами, неохватно, неоглядно ввысь вонзались в небо сосны, и вот уже за кустом мелькнуло что-то, возбудив естественный страх в девичьем сердце на предмет волков и прочего лесного зверя, голодом томимого… Но в отмену девичьим опасениям мелькания прекратились, и вот уже тропинка, прикинувшись подружкой, звала, манила к проселочной дороге, булыжником вздыбленной, песочком присыпанной… И вот уже бабушкина избушка выбежала навстречу, кривым оконцем подмигивая, и березка замахала зеленым убором, и вошла в избу Красная Шапочка… Волк, прикинувшись Бабушкой, томился под атласным одеяльцем легкомысленной раскраски, впрочем, жарковатым по такой натопленной избе… Нечистая сила, прикинувшись котом, намывала за печкой гостей… Мелкая, неизъяснимая колдовская рябь стала застилать глаза девоньки, однако остатками сознания видела она безумный, точечный зрачок следившего за ней Волка… «Сгинь!» — вымолвила она со всей возможной в ее состоянии кокетливостью, а Волк, уловив смятение жертвы, усмехнувшись, разинул пасть. Впрочем, припомнив в последнюю минуту милицейские запреты поступков такого рода, Красную Шапочку он не съел.

К. ПАУСТОВСКИЙ

Красная Шапочка вошла в лес, как только занялась заря. Гул сосен напоминал аккорды Девятой симфонии Бетховена. С песнями прошли девушки, собиравшие землянику, похожую на маленькие рубины, и рассветное солнце позолотило девичьи глаза, сделав их похожими на прозрачные и лукавые глаза валькирий. Туман вкрадчиво курился над совершенно круглым маленьким прудом, и изогнувшаяся береза напоминала женское плечо, целомудренно белое и неповторимо прекрасное… Маленькие ноги Красной Шапочки бежали по умытой росой изумрудной траве. Красная Шапочка вошла в чащу, такую густую и темную, будто сюда пролили чернила, и такую напоенную запахами трав и таволги, будто сюда прыснули духами. Красная Шапочка засмеялась от радости. Ей вспомнились «Персидские письма» Монтескье, «Итальянские хроники» Стендаля, заметки Флобера, терцины Данте. Вскоре перед ней засиял луг, похожий на акварели раннего Левитана. Курился туман. Играл на жалейке пастух. Мычали коровы.

А вот и домик Бабушки. Нестерпимым блеском сияли окна, в которые било солнце. Белье на веревке напоминало карандашные наброски позднего Добужинского. На бревенчатых стенах застыли крупные капли смолы, желтой, как янтарь, и блестящей, как ожерелье царицы Савской.

А на Бабушкиной кровати в чепце, слегка сдвинутом набок, полулежал Волк и курил ароматную сигару. Красная Шапочка вскрикнула. Ее тонкий голос, хрупкий и звенящий, был похож на драгоценный венецианский хрусталь. Она умоляюще протянула Волку маленькие теплые ладони. Но тот лишь усмехнулся. Это был циник, жуир и ловелас. Его не трогали девичьи мольбы. Его давно уже ничего не трогало. Трещала и оплывала свеча. Мурлыкал за печкой кот. Летели минуты.

Красной Шапочки не стало. Но жизнь с ее смехом и слезами, с ее травами, жалейками, омутами, готическими и другими шпилями, с лукавыми женскими взглядами, с песнями девушек и мужеством мужчин, — жизнь продолжалась и была неповторимо прекрасна.

1961

БЕЛАЯ НОЧЬ

Для тех, кто любит кино

Сценарии на современную тему не пользовались горячей любовью режиссера Луки Пореева. Режиссеру больше нравилось инсценировать апробированных классиков. А уж если Л. Порееву приходилось ставить фильм по сценарию на современную тему, то режиссер пытался до неузнаваемости этот сценарий изменить.

Вообразим, что Л. Порееву принесли творческую заявку на сценарий фильма «Карнавальная ночь». Как поступит с заявкой Лука Пореев? Заглянем в его рабочую тетрадь, познакомимся с его размышлениями, возникающими вопросами и наметками будущего сценария, вырастающего на обломках «Карнавальной ночи».

ИЗ РАБОЧЕЙ ТЕТРАДИ РЕЖИССЕРА ЛУКИ ПОРЕЕВА

1. В заявке что-то есть. Додумать. Однако название необходимо изменить. Ночь — да. Но вряд ли карнавальная…

2. Время действия перенести минимум на сто — сто пятьдесят лет назад.

3. Место действия. Узкие рамки заводского Дома культуры сковывают мою творческую фантазию. Сломать рамки. Место действия — весь мир.

4. Пожелания коллектива: а) уважить Ольгу Ивановну, супругу. Она всегда чувствовала склонность к трагическим ролям; б) уважить милых девочек Люсю, Мусю, Дусю, Лилю, Милю и Цилю. Они давно умоляют отснять их как следует.

Как же я себе представляю фильм? (Примерные наметки.)

Петербург начала прошлого века. Дворцы. Памятники. Проспекты. Вечернее гулянье. Коляски. Франты. Дамы. Люся, Муся и Дуся — пешие. Циля, Лиля и Миля — в колясках. Извозчик:

«Э х, п р о к а ч у!»

Комья грязи из-под колес. Крупным планом: поношенные штиблеты (выяснить: штиблеты ли?), забрызганные грязью отвороты брюк… Аппарат ползет выше. Видим бледное лицо Владимира. Аппарат следует за ним. Покосившиеся домики Васильевского острова. Окошко: герани, бегонии. Занавеска отдергивается. Лицо Ольги Ивановны, то бишь Елены.

Диктор:

«Е л е н а, д о ч ь  п р а ч к и, б е л ы м и  н о ч а м и  л ю б и л а  м е ч т а т ь  в  с в о е й  с в е т е л к е».

Крупным планом: глаза Владимира, устремленные на Елену, и наоборот.

Диктор:

«З а с т е н ч и в о с т ь  м е ш а л а  ю н о м у  м е ч т а т е л ю».

Улицы, мосты. Гулкие шаги Володи. Он поет:

«Я  н е  з н а ю, к а к  н а ч а т ь, в  о б щ е м, з н а ч и т, т а к  с к а з а т ь…»

Снова окошко. Мимо коляска. Пожилое лицо князя Огурцовского. Плотоядно глядит на Елену. Занавеска задергивается.

Смерть прачки. Кляча, катафалк. Белая ночь. Елена бежит топиться. Искаженное горем лицо. По параллельной улице идет Володя. Напряжение зрителей: встретятся ли? Встретятся ли? (Идет — бежит — идет — бежит…) Мелодия под сурдинку:

«…п я т ь  м и н у т… н о  б ы в а е т, ч т о  м и н у т а  в с е  м е н я е т  о ч е н ь  к р у т о…»

Не встретились!!! Удаляющиеся гулкие шаги Владимира. Елена, душераздирающе рыдая, склоняется над перилами моста… Еще минута! Но — коляска! Огурцовский. Он подхватывает бесчувственную Елену, бросает ее в коляску. Цоканье. Кучер:

«Э й, р о д и м ы е!»

Музыка громко:

«Н о  б ы в а е т, ч т о  м и н у т а» и т. д.

Володя у домика. О ужас! Ни герани, ни занавески — пусто! Искаженное горем лицо Володи вдруг меняется на блаженно-задумчивое. Володя — мечтатель. И сейчас он мечтает. О, если бы он был не бедным чиновником, а… римским патрицием!

Мечта № 1. Южная природа. Колонны, портики. Силуэт лупанария (выяснить, что это такое?). Дворец патриция. Аппарат бродит по дворцу, выхватывая изнеженность нравов Древнего Рима. (Выяснить: кто именно брал ванну из молока ослицы? Может быть, использовать?) Пир. Муся, Дуся, Люся возлежат в венках из роз; на Миле, Лиле и Циле венки из лавра. Володя в тоге. Неподалеку возлежит Елена (Ольга Ивановна) в тунике. Золотой бокал. Рука в перстнях. Владимир и Елена пьют, глядя в глаза друг другу. Слепой певец исполняет на древнеримском инструменте мелодию песни:

«…и  х о р о ш е е  н а с т р о е н и е  н е  п о к и н е т  б о л ь ш е  н а с».

Мечта № 2. Невольничий рынок в Смирне. Люся, Муся и Дуся с кувшинами на головах, обнаженные по пояс. Лиля, Миля и Циля — в чадрах… Подробности придумать потом…

Снова Петербург. Домик. Володя пробуждается от мечтаний. Увы! Он не патриций. Он чиновник. И Володя в отчаянии ломает руки.

Смена сезонов. Облетают листья. Зима. Вьюги. Снега.

Раут во дворце Огурцовского. Аппарат бродит по дворцу. Ковры, статуи и все такое. Знакомые зрителю штиблеты бегут по устланной коврами лестнице. Это Владимир. Откормленные лакеи загораживают вход. В юном мечтателе просыпается тигр. Борьба на лестнице. А в комнатах раут. Люся, Муся и Дуся в костюмах пастушек танцуют. Снова лестница. Борьба.

«К у д а  в ы  д е л и  Е л е н у? Я  л ю б л ю  е е!»

Раут. Танцы. Серебристый смех Лили, Цили и Мили. Но Елена услыхала голос любимого. Искаженное лицо: он здесь, он близко, он любит! О, если б знать раньше! Но поздно. Она любовница Огурцовского! Выбегает на лестницу, прижимая к груди пачку ассигнаций — плата за позор. Лакеи отброшены. Влюбленные, рыдая, обнимаются. Поздно, поздно! Дуэт сквозь слезы:

«Н о  б ы в а е т, ч т о  м и н у т а  в с е  м е н я е т  о ч е н ь  к р у т о…»

Елена рвет ассигнации, бросает их в камин. Языки пламени лижут деньги. В это время раздается возмущенный крик челяди. Князя Огурцовского запирают в лифт (выяснить, были ли тогда лифты. Если не было, запереть в лупанарии, предварительно выяснив эту возможность).

Финал. Прошло двадцать лет. Старик Владимир бредет с палочкой. Город пуст. Снова белая ночь. Елены давно нет в живых…

Дальше лист тетради оборван.

1957

ЖУРНАЛ ДЛЯ ЖЕНЩИН

«МОЛОДИЦА»

НЕ МОЕ, НАШЕ!

Рассказ

Вечерами общежитие пустовало. Звонко пересмеиваясь, девчата уходили на танцы. Оставшись одна, Лена вышивала. Узоры, один причудливее, прихотливее другого, выходили из-под ее тонких пальцев. Подушки. Дорожки. Коврики. Покрышки для чайников. В выходной день Лена продавала свою работу на базаре. Деньги копила.

Девушки-штукатуры недоумевали: «Откуда среди нас эта стяжательница?» А Лена-то знала откуда! В ее тумбочке хранилась горстка фотографий. И среди них дед-лавочник — узкие, недобрые глаза: «Своя рубашка — ближе к телу!» Эта и иные поговорки старого мира паутиной опутали детство Лены.

Девушки хохотали, танцевали, встречались с любимыми, а Лена считала узоры, вышивала, торговала, копила… Однажды хохотушка Вера с огромными, удивленными синими глазами отдала Лене свой ужин: «Кушай!» — «Но это твой ужин!» — изумилась Лена. «А не все ли равно!» — захохотала Верочка… Глотая слезы, Лена съела ужин. Никто не знал, какая буря бушевала в ее душе… Никто не знал, что в ту ночь Лена не сомкнула глаз, шепча, уткнувшись в подушку: «Не наш я человек! Не наш!»

Назавтра был выходной. Кусок родного неба, синий-синий, заглянул в окно… Луч солнышка, позолотив девичьи подушки, осветил причудливые узоры на стене. «Девчата! Глядите!» — крикнула хохотушка Верочка, залившись серебристым смехом. На стене висел коврик с лебедями — лучшая работа Лены. «Это вам!» — с трудом вымолвила она. «Но ты же копила на нейлоновую шубку!» — вскричала Верочка. «Не надо мне шубки! Я… Мне…» Девушки без слов крепко обняли Лену.

В тот день все узнали, как умеет смеяться и петь Лена, какой звонкий у нее голос.

СВЕТЛЫЙ ПУТЬ

Очерк

…Мы ожидали увидеть пожилую, усталую женщину, но каково же было наше удивление, когда навстречу поднялась тоненькая как веточка девушка с озорно поблескивающими синими глазами. Это и была Дуся Перехватова, прославленный бригадир банно-прачечного комбината «Красная синька».

Биография Дуси характерна для тысяч наших тружениц. Мать Дуси была неграмотна. Бабушка тоже. Это не говоря о прабабушке. Неграмотной родилась и Дуся. Но, смело поломав семейные традиции, ребенок засел за букварь. Светом озарилась жизнь! После школы техникум, затем институт… Мечта о будущей профессии зародилась у Дуси в переломный от мальчишеской озороватости к поре девичьих раздумий год… Дусе предложили аспирантуру, но она упрямо тряхнула пушистой головкой: «Нет! Хочу стать прачкой!»

И вот комбинат «Красная синька». Первое время все смеялись над девчушкой с косичками. Синие глаза Дуси теплеют, когда она вспоминает о пожилой прачке тете Поле, первой поверившей в нее: «А ты, дочка, в себе не сумлевайся».

Сейчас Дуся одновременно работает на пятнадцати стиральных машинах. Трудится вдумчиво, с огоньком. Ее мечта — в ближайшее время перейти на двадцать машин. А там — кто знает? Может быть, и все тридцать!

Счастливого пути тебе, Дусенька!

ПИСЬМА ЧИТАТЕЛЬНИЦ

Дорогая редакция!

С Володей мы дружим со школьной скамьи. Делим пополам и труд и отдых, и горе и радости. Но вот недавно, возвращаясь с танцев, мы прощались в подъезде нашего дома. Внезапно Володя меня поцеловал. Поцелуй обжег как огонь. Забывшись, я невольно ответила, но затем, опомнившись, убежала. Правильно ли я поступила? Совместимы ли эти поцелуи с нашей моралью? На днях мы должны снова встретиться с Володей. Что нам теперь делать?

Лида Ф.

Примечание редакции: просим читательниц откликнуться на тревожный вопрос Лиды Ф.

СВОИМИ РУКАМИ

В часы досуга

Сейчас вновь вошли в моду стены «в брызгах». Красивы синие брызги на голубом фоне, черные на сером и т. д. Вы можете легко окрасить стены вашего жилища сами. Выберите свободную минутку и, предварительно удалив окружающих, приступайте к делу. Обмакните кисть и, легонько ударяя ее о согнутую левую руку, брызгайте, стремясь по возможности попасть именно на стену.

Брызги, нанесенные в процессе работы на себя и на домашних, отойдут через неделю-две после ежедневного втирания смеси из бензина, олифы и уксуса.

СОВЕТЫ ВРАЧА

Гигиена женщины

Сухая кожа требует ухода. На рассвете наложите маску из растительного масла плюс два сантиграмма спирта. В полдень эта маска заменяется другой: льняной отвар, смешанный с медом и желтками. После обеда, протерев лицо отваром ревеня, приготовить вечернюю маску: белки со сметаной. На ночь, после опускания лица попеременно в горячую и ледяную воду, быстрыми касаниями мизинцев нанесите слой жирного крема и тут же, не теряя ни секунды, сотрите его небольшим куском ваты. После чего смело накладывайте ночную маску из свежего творога. Спите спокойно. Дополнительного ухода ночью не потребуется. Но зато на рассвете… (см. выше).

Кандидат медицинских наук А. ДИССЕРТАНТОВА.

Советы кормящим матерям

Замечено, что грудь у кормящей матери, как правило, находится спереди. Ввиду этого рекомендуется сделать у блузки в соответствующем месте застежки. Посредством расстегивания последних облегчается доступ молока потребителю.

Кандидат технических наук Е. НАУЧНАЯ.

БЫТОВЫЕ СОВЕТЫ

Умелые руки

Вам надо идти в гости, а нового платья нет. В таком случае легко можно выйти из затруднения, распоров два-три старых платья. Умело комбинируя, смастерите из них одно новое. Чтобы не было видно прежних швов, рекомендуем живот мелко заплиссировать, а бюст заложить бантовыми складками. Разгладьте все это с помощью утюга и смело отправляйтесь куда вам нужно.

Кандидат биологических наук Е. ШМОТКИНА.

КУЛИНАРНЫЕ СОВЕТЫ

Пирог из дичи, на скорую руку

В случае неожиданного прихода гостей вы можете легко выйти из затруднения, если удалитесь на минутку на кухню, поручив домашним занять негаданных пришельцев. Быстро возьмите десяток яиц, разотрите желтки с мукой, прибавьте по вкусу соли и дрожжей, мелко накрошите туда остатки вчерашней курицы, добавьте белого мяса куропатки (можно тетерева) и ставьте все это в духовку. Из оставшихся белков, не теряя ни минуты, делайте безе, прибавив по вкусу белого вина, муската и ванили.

Гости будут приятно удивлены. Ваши домашние — тоже.

МОДЫ

Предлагаем модель изящного темного платья, украшенного бантиком. Бантик съемный. Укрепляя его на различных частях тела, вы можете варьировать свой туалет. Блузка тоже съемная. Сняв ее, вы останетесь в юбке. И наоборот: сняв последнюю, останетесь в блузке. Можно разом снять то и другое.

Таким образом, имея всего одно платье, вы можете быть легко и разнообразно одеты.

1958

МЫ ЕГО ЗНАЛИ

Воспоминания современников

Сборник, который читатель держит в руках, посвящен памяти выдающегося поэта, прозаика, переводчика и драматурга, писателя Василия Петровича Прахомова, чей роман «Заокские дали» по праву считается одним из крупнейших достижений нашей литературы.

Выходец из небогатой, но быстро разорившейся семьи (отец писателя владел семью сахарозаводами, а когда последние перешли в собственность государства, управлял одним из них), он провел детские и отроческие годы на лоне русской природы, общаясь с детьми простых людей.

Сборник воспоминаний об известном писателе невозможно представить без мемуаров бывшего вундеркинда Е. Подосинникова, детской писательницы Л. Ласточкиной-Фукс, критика З. Фогельского и поэтессы М. Пеппер. Все четверо знали многих знаменитых литераторов и всегда готовы поделиться своими впечатлениями с читателем. К сожалению, в этой книге представлены лишь трое из четверых бессменных участников подобных сборников. Материал Марианны Пеппер, недавно вернувшейся из поездки в одну из развивающихся стран, не поспел к сдаче в набор и увидит свет в переиздании. Зато мы рады познакомить читателя с новыми именами: впервые попробовали свои силы в жанре художественного мемуара пенсионер С. Рубанюк и бывший секретарь покойного писателя Г. Дубовцев. Приятно отметить участие в сборнике кинорежиссера и сценариста В. Теревича.

Память — вещь капризная, и читатель, надеемся, понимает, что ожидать от мемуаристов протокольной точности не следует. В сносках мы указали на отдельные встречающиеся в тексте ошибки.

Эти недостатки ни в коей мере не снижают ценности свидетельств современников Василия Прахомова, добавляя новые штрихи к портрету выдающегося писателя, члена-корреспондента Академии литературы.

Серафим Рубанюк

МОЙ ПРАХОМОВ

С Васей Прахомовым я познакомился задолго до революции: в сельской школе вместе учились[2].

Время было глухое, темное, теперешнему читателю и не вообразить! Чем нас пичкали в школе-то? Писанием в основном, а Пушкин — под запретом! Пушкина тайком читали, от каждого шороха тряслись — вот полиция нагрянет! То у Васи собирались под предлогом именин, то еще у кого, а как заслышим, что идет кто-то, притворяемся, будто чай пьем… А в школе, бывало, Вася засыплет нашего попа вопросами, тот не знает, куда ему деться. Уже тогда был виден в Васе будущий оратор, убежденный атеист, борец за счастье народное.

Часто мы, друзья-товарищи, на лодках катались, песни пели. В те годы и зародилась любовь Василия Петровича к родной Оке, возникали раздумья о жизни народа. Тогда-то, видно, и был задуман роман «Заокские дали», ибо писатель выхватывал свои образы из гущи жизни, в частности, вывел меня под именем озорника Феди[3].

Потерял я Васю из виду, ведь время какое было — гражданская война, разруха, огромные достижения, вдохновляющие радости и много чего еще разного. В 20-е годы забросила меня судьба в городишко Эн. Получаю записку: просят зайти в редакцию местной газеты. Захожу — а там Вася главным редактором![4] Предлагает мне корреспондентом стать. Говорю: «Что ты, милый! Не умею!» А он: «Главное, Серафим, мысли правильные, а художественную часть мы подредактируем, подправим». И вручает мне корреспондентский билет.

Крепко запомнились мне Васины слова: «Обязательно надо от редакторского кресла отрываться, в гущу народа ходить, он своими подвигами вдохновляет, застаиваться не дает!» Мы с ним и ходили в народную гущу: часами, бывало, сидим в столовой — пивко пьем, беседы ведем…

Тогда ли, раньше ли, уж не вспомнить, преподнес он мне свое фото, а я одолжил его составителям сборника. Они долго совещались, но все ж таки фото опубликовали с подписью: «Из архива С. Рубанюка»[5].

Ну а когда Васю в Москву на работу перебросили, завистники против меня интриги подняли, и вылетел я из корреспондентов. Много профессий сменил, а писать не бросил. Пишу в основном письма в инстанции насчет отдельных недостатков.

Смерть В. Прахомова вырвала из наших рядов писателя-борца, пламенно ненавидевшего пережитки прошлого в сознании и всегда привечавшего друзей и сотоварищей!

Захарий Фогельский

РАЗМАТЫВАЯ СВИТОК ПАМЯТИ

В одном из кафе-подвальчиков 20-х годов, где стены были размалеваны знаменитыми художниками, где было сине от папиросного дыма и литературные споры кипели до утра, я впервые увидел Василия Петровича. Одеты мы тогда были кто во что горазд: старые штаны, потрепанные куртки, а Прахомов — в начищенных ботинках, волосы припомажены, брюки отглажены. «Не наш!» — таков был приговор моих друзей, мною, впрочем, не вполне поддержанный… Инстинкт, который и вывел меня на дорогу критика, подсказывал: этот человек еще даст о себе знать, еще выдвинется… Нас познакомили. Прахомов промолвил: «Слыхал! Вот, значит, вы какой!» Хотел я подсесть к нему за столик, а Василий Петрович извинился: все места заняты… Ярко запомнилась следующая встреча в Политехническом музее на вечере Маяковского поздней весной 1927 года[6]. Вечер закончился, но молодежь не расходилась. Стояли у подъезда, и проходивший мимо Маяковский бросил: «Привет, Захарий!» Рядом удивленный голос: «Как? Вы с ним знакомы?» Вася Прахомов! Нам оказалось по дороге. Первые клейкие листочки, силуэт храма Христа Спасителя, весеннее небо, молодость… Спорили о Маяковском. Прахомов его критиковал. Тут, несомненно, был элемент зависти: мы с Прахомовым ровесники, литераторы, но меня великий поэт знал, а его — нет. Но, кроме того, Прахомов вообще недопонимал Маяковского, не ощущал его новаторства. Победа осталась за мной. Я процитировал строки из поэмы «Во весь голос»[7], и Вася воскликнул: «А ведь хорошо!»

Известно, что между опубликованием первой книги «Заокских далей» и второй миновало более десяти лет. Причина этого — честность и самокритичность писателя, прислушивавшегося к голосу критики, которая указала ему на склонность к снижению ценностей, а также на внутреннюю пустоту. Да, мы, критики, выступали сурово, но наши сигналы диктовались любовью к литературе, заботой о таланте Прахомова. Эти дружеские указания цели достигли: одно время, как передавали, Прахомов был близок к самоубийству. Но здоровое начало победило, и писатель, отойдя от оригинального творчества, погрузился в переводы с языков дружественных народов. В свободное же время вырабатывал в себе четкую общественную позицию. Выработав, сел за вторую книгу романа, заслужившего признание народа.

Много лет мы не встречались, но общие знакомые передавали мне, что Прахомов обо мне помнит, меня не забыл… Были еще две встречи. Однажды мы столкнулись на пленуме, но Василий Петрович, страдавший близорукостью, видно, принял меня за кого-то другого: когда приблизился, отвернулся и быстро отошел. Второй раз в академическом клубе я, подойдя, назвался. Усмешка, появившаяся на лице писателя, говорила о радости встречи. Но тут же лицо его посуровело: это была грусть по нашей ушедшей молодости. Хотелось поговорить, повспоминать, но Василий Петрович торопился куда-то и тут же отошел, кинув мне через плечо долгий взгляд. Я прочитал его так: «Не забывай меня, Захарий! Заходи!»

Увы! Свидеться не пришлось. Вскоре дошли слухи, что Прахомов в больнице. А затем как громом оглушившая весть: скончался!

Творчество Василия Прахомова, вошедшее в золотой фонд нашей литературы, — наше богатство и немеркнущий пример.

Лилия (Капитолина) Ласточкина-Фукс

САМОЕ ДОРОГОЕ, САМОЕ ЗАВЕТНОЕ

Встреча с Василием Петровичем произошла у него на даче в светлый, прокаленный морозом день, когда сугробы словно дымятся, небо фарфорово-голубое, кругом, тишина. Тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под моими сапожками да гулкими ударами сердца. Сердце как подстреленная птица трепетало в груди. Причиной волнения была не только предстоящая встреча с известным писателем (что-то он скажет о моем творчестве?). Причина была глубже. Вернусь к дням моего отрочества…

Была я тогда легконогая прыгунья, тонкая, синеглазая, озорная… Родители дали мне имя в честь бабушки — Капитолина, но звали Лилей, а все вокруг твердили, что я похожа на горную лилию. Так родился мой литературный псевдоним. Встают картины прошлого. Опушка леса, кроны деревьев, словно перевитые золотыми нитями солнечных лучей, соловьиные трели, мы с подружками собираем землянику, похожую на маленькие рубины в изумруде зелени… Однажды, забежав дальше обычного, я заблудилась, попала в овраг… Запах прелого листа, колючки бурьяна, летнее небо над головой… Пытаюсь выбраться, слышу голос: «Дайте руку!» Поднимаю глаза и вижу юношу в светлой рубашке с открытым воротом, в карих глазах застенчивая угрюминка, яркий рот обметан темным пушком. Ухватившись за сильную руку, я вышла наверх. Батистовая блузка порвана, на юбке колючки бурьяна, золотые пряди волос так и лезут на лоб — что подумает обо мне незнакомец? Но в карих глазах я прочитала восхищение, и это еще больше смутило меня. Расспросив о дороге и запретив меня провожать, я устремилась к опушке…

Шли годы. Однажды в газете я увидела портрет В. Прахомова и вскричала: «Это он, это мой избавитель!» Ну постарел, ну изменился, но та же шея и рубашка похожа! Позже в альбоме приятельницы вижу кем-то переписанные стихи без подписи: «Снится: снова я мальчик и снова любовник, и овраг, и бурьян…» Боже! Это обо мне, о той давней встрече! Приятельница не знала, кто автор. Но я-то знала: Прахомов![8]

И вот просторный кабинет, книжные полки, везде разбросанные бумаги — неужели и прибрать тут некому? — за столом хозяин. Домашняя куртка, лоб с залысинами (где те каштановые кудри?), и все же я узнаю этот угрюмый взгляд серых глаз, эту шею… А он? Узнал ли? Это я старалась разгадать, пока писатель говорил о моей рукописи, сборнике рассказов для младшего возраста: «Ясные зореньки». Запомнились слова: «Я, сударыня, к литературе для детей отношения не имею, не пойму, почему именно ко мне… Но ваша настойчивость…» Дальше я слушала невнимательно. С не вмещающейся в сердце радостью глядела я в его глаза, мысленно сравнивая их с бездонными озерами, с лесным омутом, что-то колдовское было в них… Помню лишь, что был упомянут дореволюционный журнал «Задушевное слово» (все-то читал этот эрудит, все-то он знал!), и еще какие-то слова о сложности нашего труда… Я перебила, воскликнув: «Как это верно! Наш труд — подвижничество! Это поиск, сомнение, снова поиск…» Я стала делиться с этим большим умным человеком своими творческими планами, но вошла его жена. Как во сне донеслись до меня ее слова: «Устал… Занят…» Еще кому-то сегодня назначено…

В прихожей меня проводила женщина с простым русским лицом, видимо, домработница. Из кабинета вдруг явственно донесся ставший мне близким голос: «А я что мог поделать? Ты ж ее видела!»

Да, она меня видела: она открыла дверь на мой звонок и, пока я снимала в передней шубу, по-женски ревниво оглядела мою полную, но стройную фигуру. Она меня видела. Не потому ли и прервала наше свидание?

Георгий Дубовцев

АКАДЕМИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

С Прахомовым Василием Петровичем я познакомился, когда последний был уже человеком в годах. Свое выдвижение в Академию литературы встретил с огромным удовлетворением, замаскировав, однако, законную гордость таким высказыванием: «Это что же, теперь все заседать, а писать когда же?»

Как он переживал, если по болезни или по другой уважительной причине не мог лично присутствовать на заседании, каковых у нас бывало множество… Звонит мне с дачи: «Явиться не могу. Радикулит. И еще межреберная невралгия!» Выразив сочувствие, вношу предложение доставить участников заседания к нему на дачу: Прахомов достиг такого положения, что в случае необходимости нам предоставляли машину для таких выездов. В ответ слышу горячие возражения: не желает допустить, чтобы товарищи подвергались опасности заражения. Забота о писателе, о его здоровье и быте была одной из характерных черт, присущих В. Прахомову.

За то время, что мне довелось работать рядом с В. Прахомовым, я записывал его высказывания, которыми считаю полезным поделиться с читателем.

«Большое значение придаю литературному молодняку; он у нас все растет».

«Лучшие реалистические произведения следует безотлагательно продвигать в печать».

«Писателю нужен читатель. Данное положение правильно и для зарубежных литератур, но для нас особо. Мы перед читателем в долгу. Не все еще сделано для воплощения в художественных произведениях планов развития народного хозяйства».

«Жизнь идет вперед. Наука стала иной. Наука тоже идет вперед».

Трудно переоценить глубину и меткость подобных высказываний. Они поистине изумляют. Прахомов и сам лично был изумлен, когда, поинтересовавшись, что это я записываю, внес предложение записи зачитать вслух. Я зачитал. Писатель был крайне взволнован. Долго мерил шагами свой дачный кабинет, бормоча: «Боже мой, боже милостивый!» (Давало себя знать дореволюционное прошлое, учеба в гимназии!) Наконец остановился и произнес:

«Неужели я говорил что-либо подобное?»

Я выразил уверенность. Внезапно Прахомов подтолкнул меня к окну, за которым виднелись ряды зеленых насаждений, и спрашивает: «Что вы видите?» Отвечаю: «Зеленый массив».

Писатель с улыбкой подтвердил: «Ну — правильно! Ну — точно! Ну — все ясно!» Это показалось мне странным, но еще более странным был последовавший затем вопрос: говорил ли я по-русски хотя бы в детстве? Видимо, оговорка. Видимо, хотел спросить об одном из зарубежных языков, но ошибся. Перегрузка, возраст другой раз давали себя знать…

Образ покойного члена-корреспондента Академии литературы навеки останется в сердцах многомиллионного читателя как в нашей стране, так и за ее пределами![9]

Евгений Подосинников

ЗАПИСКИ БЫВШЕГО ВУНДЕРКИНДА

Если б не Сережка, мой приятель по футболу, я б не посмел прочитать мои стихи поэту Р., а ведь с этого все и началось! Р. приехал к нам в Тулу с творческим вечером, мы с Сережкой (было нам лет по десять) пробрались в зал, и Сережка стал меня зудить: «Беги к нему за кулисы, не упускай случая, у тебя ж талант, ты сам говорил!»

О том, как я познакомился с Р. и получил приглашение побывать у него на даче, я рассказал в сборнике, посвященном памяти Р. Там сказано и о том, как Р. с женой были поражены моим появлением в подмосковном дачном поселке: Р. о своем приглашении забыл! Настойчиво убеждали меня вернуться в Тулу к маме, но я ответил, что мама будет только счастлива, если я проведу каникулы в обществе писателей. Жил я у Р. неделю, затем он повел меня на дачу к критику Л. и говорит ему: «Коля, друг, не могу не поделиться с тобой своим открытием! Выслушай это юное дарование!» И поспешно удалился. Ну, меня послушали, чаем напоили, затем отводят обратно к Р., а он с женой, оказывается, в Москву уехал, а оттуда (как позже выяснилось) — на курорт, и я остался жить у Л. (См. об этом мой очерк, посвященный памяти Л.) Затем я гостил у детской писательницы К., у прозаика М., у поэта-юмориста Н. Говорю об этом кратко, ибо трое вышеупомянутых литераторов пока живы и подробный рассказ о моем знакомстве с ними еще последует.

Теперь о Василии Петровиче Прахомове… Как раз жена писателя М., дружившая с женой Прахомова Еленой Ивановной, и привела меня однажды к ним на дачу, сказав: «Ну, Леночка, как хочешь, а теперь — ваша очередь!» Василий Петрович, спустившийся через час к обеду, не удивился, застав меня за столом: слух обо мне прошел по всему поселку. Лишь спросил жену: «Надолго это?» Она что-то шепнула в ответ, и мы стали обедать.

Без малого тридцать лет прошло с тех пор, но память сохранила многое… Василий Петрович предсказал, что хотя поэтом я не буду, однако далеко пойду, ибо имею большие способности…

Писатель-сердцевед умел угадывать в людях лучшее и в моих способностях не ошибся. Он верно предсказал и то, что поэтом я не буду: я сам не хотел, положение поэта шаткое, сегодня ты хорош, завтра — плох. Работаю в издательстве…

Общение с писателями — я продолжал ездить к ним на каникулы — много дало моему детству, отрочеству и юности. Полюбив меня как сына, литераторы в складчину стали снимать мне комнату в поселке, затем в Москве, а позже помогли вступить в кооператив в районе новостроек…

Многим я обязан лично В. П. Прахомову, о котором храню теплую и благодарную память.

Владимир Теревич

ВСТРЕЧИ С ПРАХОМОВЫМ

Шел последний год старого века. По улицам бегали лошади. Попробуем вообразить, как выглядели лошади, когда их много. Светили керосиновые фонари. Их свет напоминал пятна конской мочи на снегу. Отец управлял сахарными заводами, сидел в кабинете и подписывал бумаги, которые скоро станут ненужными. И все-таки: не мешайте ему!

Карельскую березу сначала долго мочат, затем долго сушат.

Кабинет был из карельской березы.

Мать зимними вечерами вышивала гладью. Вышивая гладью, надо, чтобы нитки ложились ровно. Гладью вышивала и Лиза Калитина, пока не встретила Лаврецкого. Потом ей стало уже не до глади. Тишь да гладь многим по вкусу. Гладь была обречена. Тишь — тоже.

Мальчик прочитал свою первую книгу. Книга пахла событиями. Мальчик погружался в книги, как в воду. Он оттуда не вынырнет. Он станет писателем.

Покойников возили на кладбище под балдахином. Лошадей покрывали синими сетками. Я сам это видел. Однажды увезли отца. Балдахин над гробом был похож на вечность.

Плачущий ребенок ночью напоминает телефон. Телефон тоже рассекает ночь, не считаясь со временем. Так внезапно зазвонили события.

Мальчик вырос и стал обзаводиться биографией.

Страна вступала в 20-е годы. Перед окном боком стояла церковь Ильи Обыденского. Задом к окну стоял ампирный домик.

Боком и задом стояла судьба.

Он посылал свои первые стихи в журнал, в пыльную свистопляску плохих фотографий и плохих рассказов.

Жена варила ему пшенную кашу, оборачивая кастрюлю многими слоями газет, чтобы каша не простыла. Начал писать прозой.

Его перестали печатать. Задом повернулась судьба.

Яблоки, чтобы они дозрели, прячут в валенок, там они тихо дозревают. В валенок ушел и Василий Петрович. Художнику тоже нужны периоды созревания.

Покой валенка кажущийся. Путь через валенок беспокоен. Это покой без покоя.

Электрические фонари свет дают — оранжевый.

Драматургия создавала новые конусы жизни, разрубленные мечом киноэкрана. Ставили фильм. Его делали люди, хорошо усвоившие, что такое готика и искусство Возрождения. Этими людьми были я и Василий Петрович.

Гольфстрим оказывает смягчающее влияние на климат северо-запада Европы.

Большой писатель ширеет, как река, и впадает в океан.

Впал в океан и Василий Петрович.

1980

ЗАПИСКИ НАЧИНАЮЩЕГО ЭКРАНИЗАТОРА

Последнее время меня так и подмывает что-нибудь экранизировать. Но что именно? Еще недавно для экрана хорошо шел Чехов. Затем часть сценаристов взялась за Льва Толстого, а другая часть — за Достоевского. Не взяться ли и мне за этого последнего? Он сегодня как будто в моде.

Для начала надо будет переделать для экрана что-нибудь небольшое, — например, «Бедные люди».

Первоочередная задача сценариста — это ясно представлять себе, как сегодня следует относиться к произведению, положенному в основу экранизации.

С «Бедными людьми» как будто все благополучно: повесть была тепло встречена революционными демократами и ни разу не подверглась сомнению критиками наших дней.

Второй задачей было познакомиться с опытом моих предшественников по соавторству с классиками. Посмотрев ряд фильмов, я выяснила следующее.

Сегодня модно все старинное: мебель красного дерева, камины, люстры, канделябры, свечи, иконы… На экране должны присутствовать изысканные интерьеры, особняки с колоннами, дымчатые бокалы, лошади, а также богослужения и кутежи с цыганами.

В фильме необходимы хватающие за душу картины родной природы и хор поселян, исполняющий народные песни.

Уместно, кроме того, оживить фильм двумя-тремя видами зарубежных стран.

Однако, прочитав повесть «Бедные люди», я огорчилась.

Тот факт, что один из положительных героев, а именно Макар Девушкин, любит выпить, меня не смущал. В фильмах на современную тему не рекомендуется показывать пьяных — критика этого не любит. Но, остро реагируя на выпивающих в наши дни, критики спокойно переносят алкоголиков далеких времен. Персонажи минувшего века могут вообще позволить себе все что угодно, и критика в их поведение не вмешивается.

Таким образом, нетрезвый образ жизни Девушкина меня не смутил. Беспокоило другое: не получится интересного сценария! Обидно, в самом деле: у людей лепные потолки, двусветные залы, хрустальные люстры, бокалы, скачки, зарубежные пейзажи, а у меня что? Ну, два-три богослужения в повести наберется, иконы я внесу, но остальное…

Варенька Доброселова ютилась в жалкой каморке. Макар Девушкин — и того хуже: на кухне, за перегородкой, в коммунальной квартире. Кому это сегодня интересно? Правда, в конце повести намечается кое-что занимательное. Варенька выходит замуж за богатого и посылает Девушкина то к белошвейке, то к брильянтщику, то вызывает к себе хозяйку модного ателье мадам Шифон.

Тут, во-первых, можно показать сверкание диадем, браслетов и фермуаров (кстати, выяснить: что такое фермуар?) в магазине брильянтщика, а затем устроить показ мод в ателье мадам Шифон: красавицы манекенщицы, роскошные туалеты… Это скрасит сценарий, но все же повесть бедна, бедна… И сюжетно вяловата…

А что, если я возьмусь за экранизацию «Мертвых душ» Гоголя? Какой сюжет, сколько движения! Чичиков все ездит и ездит, навещая окрестных помещиков. На экране можно продемонстрировать разные архитектурные стили. У Коробочки, скажем, небольшой дом в стиле ампир, у Манилова — в стиле барокко, у Собакевича добротная постройка в духе классицизма, у Ноздрева… Насчет Ноздрева надо еще подумать. Ясно одно: он холостяк и живет просто. Бревенчатые стены, на полу — грубые домотканые дорожки, на стенах — оружие, старинные кубки, глиняные кружки, — это все сегодня модно. У Манилова же будут изящные интерьеры, зимний сад, оранжерея, масса цветов, веселенькие шелковые обои. Есть в «Мертвых душах» прием в доме губернатора, что даст возможность показать двусветные залы, лепные потолки, камины, канделябры, бокалы, — это не говоря о туалетах и прическах дам. Если одноэтажный деревенский флигель Лаврецкого превращен в фильме «Дворянское гнездо» в богатые покои, а квартира Каренина напоминает Аничков дворец, то кто помешает вместо губернаторских комнат показать залы Эрмитажа? Вообще на экране обстановку следует менять в сторону большей роскоши. На этом основании я думаю маниловских мальчиков переделать в девочек. Девочек легче красиво одеть: длинные панталончики, юбочки колоколом, локоны… Этих мило одетых крошек можно заставить играть в серсо на лужайке в момент приезда Чичикова. Такого рода прелестных картинок из дворянской жизни минувшего века много в фильме «Дворянское гнездо», и я полагаю, что «Мертвые души» дадут возможности не хуже, если над этим произведением как следует поработать.

С балкона помещика Тентетникова открывается прекрасный вид: тут есть все возможности как следует отснять родные просторы. В деревне этого помещика некий лысый Пимен держал кабак, куда наведывался лакей Петрушка.

На экране мы покажем хорошенькую таверну: клетчатые скатерти, свечи в медных шандалах, за стойкой — лысый Пимен на фоне предметов народного творчества: вышитые полотенца, глиняные петухи, ну и еще что-нибудь. Это сейчас модно.

В деревне Тентетникова «что ни вечер пелись песни, заплетались и расплетались хороводы». Можно будет сюда ввести, стало быть, и оперу и балет.

Очень обидно, что в «Мертвых душах» нет цыган и они даже не упоминаются! Быть может, вместо цыган показать красочные пляски запорожцев? Они, правда, тоже не упоминаются, но имя автора дает, пожалуй, право на введение запорожцев. Всегда кажется: где Гоголь, там и запорожцы…

Неважно обстоит дело с лошадьми. Кое-что, однако, наберется: Чичиков путешествует на лошадях, помещик Платонов ездит верхом. Число лошадей можно и увеличить.

Идея! А что, если сделать Ноздрева владельцем конного завода? У него вообще-то псарня, и ее можно было бы показать, собрав собак-медалистов Московской области. Но мне кажется, что лошади сегодня моднее: в ряде экранизаций без собак обходились, а без лошадей нет.

Плохо обстоит дело и с заграницей: герои «Мертвых душ» туда не ездят. Но так ли уж обязательно следовать за автором? Герой новеллы Достоевского «Белые ночи» тоже никуда не ездит, сидит в Петербурге, а в фильме полно зарубежных пейзажей — что-то из жизни Древнего Рима или Александрии, не помню точно. Дело в том, что герой «Белых ночей» — мечтатель, а такого человека никакие ведь границы не удержат.

Не заставить ли мне мечтать Тентетникова? Он весь день ничего не делает, торчит у окна, вот пусть перед его мысленным взором и проносятся зарубежные картины. То швейцарские пейзажи: шале́, коровы с бубенчиками, поселяне в красочных одеждах. То Париж: Нотр-Дам, скажем, Лувр, Тюильри… То Рим: развалины Колизея и… Идея! Ведь Гоголь-то работал над «Мертвыми душами» в Риме! В произведении так и сказано: вижу, дескать, тебя, Русь, из своего «прекрасного далека»…

Вот я и покажу на экране процесс творчества автора, находящегося в этом «далеке». Гоголь плывет на гондоле, обдумывая под пение гондольера новые главы… Впрочем, гондолы в Венеции. Тогда так: Гоголь пишет у окна, а за окном — развалины Колизея и собор святого Петра… Кстати! Почему бы Гоголю, прогуливаясь по улицам Рима и глядя на простых итальянцев, поющих и пляшущих, не вспомнить родное Запорожье? Перед мысленным взором Гоголя вполне могут пройти пляски запорожцев! Это будет грандиозная массовка с участием кордебалета и миманса.

Но вот что делать сценаристу с философской стороной произведения, с мыслями автора, раздумьями персонажей? На страницах «Мертвых душ» Гоголь беседует с родной страной, спрашивая ее: «Русь, куда же несешься ты?..» — а также высказывает ряд соображений о писательском труде и разоблачает лиц, кричащих, что правду надо скрывать «из патриотизма»… Что делать с этим?

Известно, что у литературного произведения одни средства выражения, а у кино — другие. Литературное произведение полностью на экран не перенесешь, да это и не нужно. Важно одно: что авторы фильма сумели дать зрителю взамен романа?

Именно так ставился вопрос в одной недавно прочитанной мною статье, и это меня испугало. Ведь чтобы сделать фильм, который хоть в чем-то мог заменить собой произведение классика, нужен незаурядный талант. Задача мне явно не по плечу! Но тут пришла мне в голову счастливая мысль: талантом обладают не все, а экранизациями классиков занимаются, по-моему, все. Последнее время только и слышишь: такой-то роман переделан для кино, такой-то рассказ — для телевидения. Если могут все, то почему я не могу? Надо только смело подойти к классическому произведению: философскую его сторону отбросить, мысли автора игнорировать и интересоваться лишь внешне событийной стороной: кто с кем целовался, кто на ком женился и кто кого убил. Лишенные раздумий персонажи сразу становятся простенькими и как бы общедоступными…

Ну вот, к примеру, как себя должен чувствовать молодой красавец граф, очутившись в Италии с любимой женщиной? Граф нигде не работает, денег у него много, а вокруг полуденная природа и много музыки — итальянцы, как известно, постоянно поют. Что остается делать графу? Каждый ответит: наслаждаться.

Экранный граф Вронский этим и занимается. Он бросает камешки в море, шаловливо целует на лестнице Анну, бегает с ней по тропинкам. Но не все же бегать да целоваться, следует подумать и о культуре. И вот Вронский с Анной осматривают Дворец дожей. Затем граф нанимает живописца, и Анна с оголенными плечами позирует на террасе старого палаццо.

В романе же все было несколько иначе. Вронский, несмотря на титул, богатство, близость любимой женщины и пребывание за рубежом, счастлив не был: «…он скоро почувствовал, что в душе его поднялись желания желаний, тоска». Отсутствие дела тяготило Вронского: он «…хватался то за политику, то за новые книги, то за картины». Он начал заниматься живописью, но после знакомства с художником Михайловым эти занятия бросил. Экранный граф Вронский ни за книги, ни за живопись не хватается, а художник Михайлов играет в фильме проходную роль безымянного живописца.

По-моему, получилось удачно: все, что может развлечь и повеселить зрителя, осталось, а то, что могло заставить его напрягаться и утомляться (душевное состояние Вронского, внутренняя жизнь художника Михайлова, авторские мысли об искусстве), — это все ушло.

Таким образом, и я смело уберу из «Мертвых душ» все авторские мысли и душевные переживания персонажей. Это демократический путь. В самом деле. Почему надо щадить чувства усопшего классика? Не лучше ли щадить того живого зрителя, который пришел в кино не затем, чтобы размышлять, а чтобы отдохнуть и развлечься!

Итак, я усвоила, что основная задача экранизатора — это развлекать зрителя.

Не поэтому ли в фильме «Дворянское гнездо» показана конская ярмарка? Прекрасные лошади, гусары пьют шампанское, Лаврецкий тоже пьет шампанское — живописные, великолепные сцены, зрителю есть на что поглядеть!

А авторы фильма «Живой труп» не позволили Феде Протасову скучно застрелиться в помещении, как полагалось по пьесе. На экране подсудимый свободно выскакивает из здания суда и долго бегает с револьвером по улице, что дает возможность показать прохожих в костюмах того времени, а также марширующих солдат… Побегав нужное время, Федя наконец стреляется во дворе. В пьесе Саша уговаривает Федю вернуться к жене опять-таки в помещении: в квартире Фединого друга. А на экране все это происходит на ипподроме, который живет своей ипподромной жизнью, не давая зрителю особенно вникать в диалог действующих лиц…

Кстати о диалогах! Интересно знать, сами ли экранизаторы пишут диалоги или все же придерживаются текста экранизируемого произведения?

Посмотрев фильм «Анна Каренина», я решила, что ряд диалогов принадлежит перу экранизаторов и Л. Н. Толстой тут совершенно ни при чем. Возьмем, например, сцену знакомства Анны и Левина. Мне помнилось, что в романе они беседовали о новом направлении в искусстве, а также о филантропии. Анна обмолвилась, что именно теперь ей нужны какие-то занятия, и нахмурилась… «Левин понял, что она нахмурилась на самое себя, за то, что говорит про себя». Дело, видимо, в том, что от разговора о себе, особенно при первом знакомстве, лиц, принадлежащих к описанному Толстым обществу, удерживала пройденная ими школа воспитания.

Экранные же Анна и Левин только о себе и говорят:

«А н н а. А разве я живу? Я не живу! Алексей Кириллович может уехать когда захочет, куда захочет. Он имеет все права, а я никаких.

Л е в и н. Да, да, да. Многие семьи годами остаются на прежних местах, постылых обоим супругам, только потому, что нет ни полного раздора, ни полного счастья.

А н н а. А для счастья… мне необходимо соединить два существа: моего сына и Алексея. Я люблю их, кажется, равно, но обоих больше себя.

Л е в и н. Хм.

А н н а. А если этого нет, то все равно, все равно.

Л е в и н. О! Это вечная ошибка — представлять себе счастье как осуществленное желание…»

Скажу прямо, диалог меня несколько смутил. Ведь что получается? Женщина жалуется на судьбу, на сожителя, раскрывает перед собеседником душу, а тот и посочувствовать толком не может. Создается впечатление, что Левин реагирует не по существу поднятых Анной вопросов: она ему одно, он ей другое. Впрочем, когда он сам, разоткровенничавшись, заявил, что бывал близок к самоубийству («прятал шнурок, чтобы не повеситься, боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться»), то никакого сочувствия у Анны не встретил. Едва дождавшись паузы, она опять о своем: «А меня только любовь спасает от отчаяния… Ведь я люблю, и… и меня любят!»

Видимо, сценаристы, увлеченные воссозданием обстановки (ковры, люстры, парк, крики сов), писали диалог кое-как, спустя рукава…

Однако, перелистав роман «Анна Каренина», я убедилась, что была не права. Экранизаторы не сами писали диалог, все реплики почерпнуты из романа. Некоторые фразы и в самом деле сказаны Анной во время ее ночного разговора с Долли, другие взяты из авторской речи, третьи — из размышлений Левина, четвертые… Ну, словом, все взято из романа, с разных его страниц, и требовать в этих условиях, чтобы реплики были между собой связаны, конечно, невозможно.

Таким образом, писать диалоги самой не нужно, а нужно уметь их монтировать из разбросанных по экранизируемому произведению фраз. Поупражняюсь для начала на тех же Анне и Левине. Например:

А н н а. Все смешалось в доме Облонских.

Л е в и н. К чему? Меня закопают, и ничего не останется.

А н н а. Все счастливые семьи похожи друг на друга.

Л е в и н. Я так пеле… педе… пелестрадал…

А н н а. Да, да, да. Жена узнала, что муж в связи с гувернанткой-француженкой!

Это, по-моему, вполне сойдет, если все время менять обстановку и помнить о звуковых фонах. Первую фразу Анна с оголенными плечами произносит на берегу моря, под далекое пение рыбаков. Затем Левин начнет: «К чему…» — а продолжать свою речь будет, уже стоя на мозаичном полу старого палаццо… Тут Левину удастся закончить то, что он намерен был произнести, и вступает Анна. Оборвав ее на полуслове, перенесем пару еще куда-нибудь. Отвлеченный мозаиками, канделябрами, музыкой и пением, зритель в диалог вдумываться не станет. Он лишь краем уха услышит, что герои что-то говорят и слова вроде бы толстовские. Так чего же еще?

Вот, скажем, такая сцена: Чичиков у Ноздрева. Тот показывает свои конюшни. Лошади всех мастей. Конюхи в армяках, картузах… или что они тогда носили? Аппарат панорамирует то на лошадей, то на поля, расстилающиеся за домом, то на поселян, идущих с покоса и хором поющих старинную песню: «Не белы то снежки забелелися». Впрочем, оператор сам найдет, куда ему панорамировать, мое дело — смонтировать диалог.

Ч и ч и к о в. И какой же русский не любит быстрой езды!

Н о з д р е в. Эх, тройка, птица-тройка, кто тебя выдумал?

Ч и ч и к о в. Знаете ли вы украинскую ночь?

Н о з д р е в. Шалишь, ни одна птица не долетит до середины Днепра…

«Шалишь» — это отсебятина, но вполне в духе Гоголя, все же остальное принадлежит его великому перу. Правда, две последние реплики не из «Мертвых душ», а из чего-то другого, но это, я думаю, неважно. Иное важно: дать возможность учащимся, а также тем гражданам, которым читать неохота, получить хотя бы ориентировочное представление о классическом произведении. За два-три часа приятного времяпрепровождения в зале кинотеатра граждане ознакомятся с сюжетной канвой (кто кого любил и кто кого убил), узнают имена действующих лиц и запомнят кое-какие цитаты…

Полагаю, что я уже достаточно подкована, чтобы приняться за Гоголя. Набью руку, поднаторею, а там и Достоевский от меня не уйдет.

1969

ЗА ПЯЛЬЦАМИ

Язык газеты сдержан и по-деловому сух, ведь это не беллетристика, это информация, факты, цифры… «Выполним двухлетнее задание, производство уже трудится в счет третьего года пятилетки…», «…рабочим и служащим предоставлено шесть с лишним миллионов квадратных метров…»

И внезапно читательский глаз, уже утомленный, падает на такие фразы:

«Душа распахивается навстречу воспоминанию, неслышно влетевшему в дом…», «Найдешь ли точку, где светлые всполохи первого чувства омрачаются тенью, и рядом с радостью пойдет боль?», «…Золото веснушек…», «По-девчоночьи припухшие губы».

На торжественных заседаниях, посвященных Дню 8 Марта, принято говорить о том, сколько среди наших женщин инженеров, геологов, физиков, химиков, летчиков, а также академиков, героев, мореплавателей и плотников. Спору нет, это прекрасно. Существуют профессии, где женщине, в силу определенного устройства ее природы, не так-то просто встать вровень с мужчиной, и тем больше чести, что она, женщина, и теплоходы водит, и самолетами управляет, и даже на льдинах в неблагоприятных климатических условиях занимается научными исследованиями. Говорить об этом, разумеется, нужно.

Но непонятно, почему молчат о той области, где женщина вне конкуренции, где она занимает первые ряды и где мужчина лишь силится стать с ней вровень, что ему удается, и все же здесь он эпигон, ученик, подражатель. В этом умолчании, думается, повинна недооценка той роли, которую играет перо женщины на страницах периодики.

«Пришла весна, период цветения фруктовых деревьев», — скучно сообщит мужчина. «Сад объят чарующим пламенем», — пишет перо женщины. «Циклон, принесший холодный воздух, вызвал осадки в виде позднего снега…» Эта же информация под пером женщины приобретает такой вид: «Подул холодный ветер, на вишневый сад легли ледяные снежинки, и два снежных убранства, добрый снег цветения и грозный покров позднего снегопада, слились воедино…», «Золотом летучих листьев полны ребячьи руки…», «Малахитовая тень оврага…», «Трепещущий огонек дыхания…», «Лицо, полное нежности и покоя…»

Такого рода тексты на газетных полосах выглядят как некие поэтичные островки, как площадки отдыха…

Одна писательница, давая интервью о своих творческих планах, сказала: «Об этой повести говорить рано. Она у меня еще в пяльцах».

Эти слова мне многое открыли. В самом деле! Пяльцы не ушли в прошлое, искусство вышивания, умение превратить кусок грубой ткани в нечто яркое, причудливое, поблескивающее то золотой, то серебряной нитью, то бисером, — это искусство, которым издавна славилась женщина, не исчезло. Оно, выражаясь научно, сублимировалось. Вместо пялец — бумага, вместо иглы — перо. И перо это, попав в искусные руки вышивальщицы, способно рисовать такие узоры, чертить такой витиеватый орнамент, какие мужчине и не снились.

Приведу примеры.

Оживление или очеловечение персонажа статьи (очерка) нередко достигается путем поправления последним либо пряди волос, либо какой-нибудь части туалета: «Она устало поправила выбившуюся прядь…», «Старушка грациозно поправила вуалетку…» Этим приемом, изобретенным женщиной, эпигонски пользуются и мужчины, однако развить прием не умеют, беспомощно топчутся на месте. Недавно я обнаружила в очерке, подписанном женским именем, новое интересное использование приема выбившейся из-под платка пряди: «Поглядев на эту мягкую прядь, на упругий каштановый локон, легко изогнувшийся на нежной переносице, я неожиданно поняла…»

Этот упругий локон, изогнувшийся на нежной переносице, следует считать истинной находкой, ибо он заставил потускневшие от частого употребления выбившиеся пряди повернуться как бы новой гранью. Авторам-мужчинам до такого не додуматься. Как не додуматься им, с их бестактностью, что слово «морщины» — слово неприятное, ведь это признак постарения! Мужчина так и брякнет: «Лицо в морщинах…» А вот как грациозно работает перо женщины: «Тонкая резьба морщинок…», «Тоненькие лучики морщинок — они и улыбку, и озабоченность, и насмешку делают особенно мудрой, что ли, ведь лучики — это целая жизнь!»

И все же эти «лучики», «золото веснушек», «нежно очерченные рты», «тени ресниц», падающие либо на слегка выдающиеся скулы, либо на нежный загар щеки, а также разнообразные пряди и локоны — это лишь средства вспомогательные, мелкий орнамент, мелкий узор. Не этим, вернее, не только этим ценен вклад женщины в газетную прозу. Он ценен особым подходом к материалу, женственным милосердным стремлением утешить, успокоить, ободрить читателя, не дав ему задуматься, а тем более — опечалиться. Это достигается подчеркиванием, акцентированием светлой стороны дела…

Вот примеры.

«Письмо позвало в дорогу» — так с недавних пор стал называться один из видов газетного очерка. У автора-женщины читаю: «И пошло письмо от станции к станции, в летящем сквозь снежные просторы почтовом вагоне, добралось наконец до шумной московской редакции. А человек, написавший его, отправился в путь по лесной тропе, по пышным, как перина, сугробам, в безмолвно звенящем мире лесной тишины».

Автор этих строк, по-видимому, стремится дать понять читателю, что в шумные московские редакции поступают письма из разных уголков страны, включая сюда и самые отдаленные от центра.

В прилетевших сквозь просторы письмах излагаются факты разные, нередко — печальные. Вот, к примеру, жалуются на то, что в городе Эн неблагополучно с яслями, их не хватает. Полагаю, что, откликаясь на это сообщение, автор-мужчина стал бы упрекать и стыдить энские организации, повинные в данном упущении. А что делает перо женщины? Оно пишет:

«Сколько бы ни было у нас яслей и детских садов — все равно ничто не заменит ребенку тепла родной материнской руки, и слово «мама» остается первым зовом нашего детства».

В этом искусном рукоделии слово «ясли» попадает в тень, а яркий свет брошен на тепло материнских рук, на слово «мама», на местоимение «нашего». Мне даже почудился тут намек на то, что не у нашего ребенка первым словом является не «мама», а какое-то иное слово, нам чуждое. Однако главное не в этом. Главное в том, что возразить тут совершенно нечего. В самом деле, кто заменит малютке тепло материнской руки? Не ясли же!

А вот другой пример. На этот раз письмо в дорогу не зовет, его автор ни на что не жалуется, а, напротив, радуется и благодарит. Факты таковы.

Инвалид и его жена ехали в мотоколяске по шоссе. Коляска внезапно остановилась: разорвалась ведущая цепь. Инвалид заняться ремонтом не мог, пришлось взяться жене. Она возилась долго, четыре часа, и провозилась бы дольше, но вмешался молодой солдат. Он шел к автобусной остановке, но мимо пострадавших не прошел. Остановился и починил им цепь. Не зная имени своего спасителя, инвалид решил отблагодарить его, сообщив об этом добром поступке в газету.

В письме сказано, что солдат, судя по всему, получил в тот день увольнительную и торопился в город на свидание с девушкой. Но вот пожертвовал свиданием и своим парадным видом (весь перепачкался), чтобы помочь людям, попавшим в беду. И автор письма в заключение восклицает: «Порядочный человек поможет другому, поможет ему строить и укреплять в себе черты новой морали».

Не совсем ясно, при чем тут «новая мораль», ибо помощь пострадавшим на дороге явление повсеместное, наблюдается в Старом и Новом Свете. Но вспомним: четыре часа инвалид с женой мучались на шоссе, мимо проносились машины, и согбенная спина чинившей цепь женщины привлекла внимание и сочувствие лишь одного человека — молодого солдата. Немудрено, что измученным людям этот юноша мог показаться шестикрылым серафимом, на перепутье им явившимся. Отсюда, конечно, восторженный тон письма, некоторая сбивчивость слога и фраза о тех, кто «строит и укрепляем в себе черты новой морали».

Письмо в дорогу не звало, но в шумной московской редакции сочли нужным, опубликовав его, прокомментировать. Комментарии нижеследующи:

«Так по внутреннему высокому счету люди оценивают порядочность, размышляют… в чем она проявляется, прямодушно делятся своими мыслями… Нравственные нормы… гуманизм, светлая мораль — вот тот новый критерий, по которому проверяются поступки людей».

Воспользовавшись словами «новая мораль», комментатор тут же находчиво выдвигает «новый критерий», по которому, значит, теперь проверяют — построил в себе человек черты новой морали или еще не построил. Надо полагать, что шоферы проносившихся по шоссе машин этой черты в себе пока не построили, а вот юный солдат — он построил.

Легко догадаться, что комментарии — работа мастерицы-рукодельницы с ее набором золотых нитей и бисера. Добрый поступок в этом рукоделии превращен в акт героизма, и сюда вотканы «нравственные нормы», «гуманизм», «светлая мораль» и даже вот «новый критерий», то есть тонкий, ненавязчивый намек на то, что прежде никто друг другу не помогал, а помогать лишь стали с недавнего времени.

Умение возвысить добропорядочный поступок до подвига, воспеть его, облить слезами умиления — дарование, мне думается, специфически женское. Таков еще один вклад женского пера в газетные полосы.

Ну-с, а как выходит из положения это перо, если в том месте, куда позвало в дорогу письмо, не обнаружено ни единого светлого факта и нет никаких намеков ни на новую мораль, ни даже на старую? Я задумалась над этими вопросами, и внезапно в мой дом неслышно влетело воспоминание, и душа распахнулась ему навстречу… Я хочу сказать, что на память мне пришла одна давняя статья…

В музыкальной школе одного города поссорились учителя и стали писать на адрес вышестоящей организации неприятные вещи и о школе, и друг о друге. Ну, то, что принято называть «сигналами». Авторы сигналов предпочитали, однако, не подписываться, а чтобы их почерки не были узнаны, диктовали тексты будущим пианистам, скрипачам и виолончелистам. Кто-то из родителей застал однажды свое музыкально одаренное дитя за переписыванием очередного сигнала и сильно встревожился. Результатом тревоги было письмо, прилетевшее сквозь просторы в московскую редакцию. На место происшествия выехала корреспондентка.

Откуда было ей почерпнуть дух оптимизма, куда удалось вшить свой запас бисера и золотых ниток? Ведь опереться-то не на что! Мужчина, я уверена, сразу бы растерялся, а женщина выход нашла! Статья ее заканчивалась так (восстанавливаю по памяти, поэтому за точность слов не ручаюсь, но за смысл — ручаюсь):

«С горьким чувством покидала я музыкальную школу. Внезапно чистые и строгие звуки рояля заставили меня замереть на лестничной площадке. «Что это, что?» — спросила я себя. Память услужливо подсказала: «Бах. Фуга. Опус такой-то». Волшебные звуки неслись из неплотно притворенной двери. Я заглянула в комнату. У рояля сидела девочка лет двенадцати, а рядом немолодая учительница…»

(Здесь открывалась возможность использовать весь набор: «выбившуюся прядь», «упругий локон», «тень ресниц», «лучики морщин» и т. п. Не помню, был он тут использован или нет?)

«И уже с иным чувством покидала я школу, и сопровождавшие меня звуки, то строго-величавые, то победно-торжественные, смывали с души неприятный осадок. Музыка громко говорила о том, что происшедшее здесь нетипично, случайно, а доброе, светлое, великое побеждает, победит, уже победило!»

Нет, какое перо, кроме женского, смогло бы в таких неблагоприятных обстоятельствах дать бодрую, светлую концовку и в отчаянных поисках опоры эту опору найти в лице Баха? Редкий дар! Милосердный талант!

Не об этом ли умении женщины утешить, успокоить, приголубить читателя следует говорить сегодня?

Однако вот что тревожит меня…

Читаю я как-то в газете о случае еще более скверном. Девочки-подростки чуть не до смерти избили свою школьную подругу. Был суд, после которого малолетние преступницы отправились в соответствующую колонию. Одна из них до происшедшего училась в балетной школе. И в статье, которая обо всем этом рассказывает (впечатление тяжелейшее!), есть такая сцена. В колонии вечер самодеятельности, на эстраде танцует юная правонарушительница. Танцует вальс, Шопена, и очень вдохновенно. Настолько вдохновенно, что одна из надзирательниц рыдает. Вот не помню точно: рыдала она или просто утирала скупые слезы, но мысль та же — растрогана была чрезвычайно, Шопен, вальс, вдохновение и слезы были призваны внушить читателю, что молодая танцовщица уже вступила на путь раскаяния и больше бить никого не будет.

Убежденная в том, что этот опус принадлежит женскому перу, я все же взглянула на подпись и остолбенела: автором оказался мужчина.

Акт чистейшего эпигонства! Изобретенный женщиной в чрезвычайных обстоятельствах прием опоры на Баха беззастенчиво взят на вооружение автором-мужчиной, оперевшимся на Шопена. А умиление надзирательницы, ее скупые слезы (или рыдания?) — ведь это тоже заимствовано из женского арсенала!

Увы. Вторжение мужчины в область, завоеванную женщиной на газетной полосе, в эти женские угодья, я наблюдаю уже не впервые. Судите сами:

«Разве не лучше было бы показать, как склонился над его щупленьким тельцем большой человек-воин, с нежностью растирал его и ласково вглядывался в настороженные глаза мальчишки. И согревал бы его нежным светом добрых глаз…»

«…Когда мы возвращаемся из заграничной командировки, какими просветленными глазами смотрим мы на наших людей, какими милыми и дорогими кажутся они нам…»

Эти рукоделия подписаны мужскими именами, мужчина взгромоздился за пяльцы! Ну, по своей неуклюжести, конечно, коробочки с любовно накопленными женщинами-вышивальщицами бисеринками опрокинул, рассыпал, однако с полу их подобрал и вот пришивает, старается… Налицо «щупленькое тельце», и «просветленные глаза», и «нежный» их свет, и «милые-дорогие»… Что же касается выбившихся прядей, локонов и теней ресниц, то они мужчинами-вышивальщиками подобраны и приспособлены уже давно.

Пора бить тревогу. Пора громко сказать о необходимости охраны хоть каких-то женских угодий! Ведь, глядите, мало мужчинам своих многочисленных профессий, они вторглись в женские, достигнув тут, как ни горько сознаться, крупных успехов: знаменитые портные, искусные повара, талантливые модельеры — причем, боже мой, женской одежды! Единственно, куда они не лезут, это в детские, в домашнее хозяйство и в посещение магазинов, справедливо считая, что стирка пеленок, мытье полов и прочие мелочи быта требуют терпения (на которое мужчины неспособны), а славы никакой не принесут. И вот теперь мы наблюдаем, что тот уголок, где женщина, не стесненная мужской конкуренцией, могла беспрепятственно развивать свои творческие возможности и многого достигла, — и этот уголок подвергся вторжению мужчины. И ему понравилось сидеть за пяльцами.

Не пора ли положить этому конец?

1981

НЕСКОЛЬКО МИНУТ ИЗ ЖИЗНИ ЖЕНЩИНЫ

Автопародия

Я знала: без четверти час вокруг очереди начнет ходить магазинная уборщица и лить воду из ведра нам под ноги. Так и было: и ходила, и лила, но я уже стояла у кассы. Кассирша сказала: «Мы тоже люди!» — и пыталась загородиться счетами. Я стала умолять, заискивать, льстить и не могла остановиться. Мне уже и чек выбили, а я все бормотала: «Какая у вас миленькая брошка!» — что было уже лишним…

Затем я ринулась к троллейбусу… В том, что я попала туда не через заднюю дверь, а через переднюю вместе с детьми и инвалидами, не моя вина, а водителя: он немного не доехал до законной остановки. Я стала ему это объяснять, но он и головы не пожелал повернуть в мою сторону: вцепился в руль, глядел на дорогу, по-моему, это просто невежливо, что я ему тоже высказала… Наконец он соблаговолил удостоить меня словами, которые ни малейшего отношения не имели к тому, что говорила я: «Оставьте меня в покое и сядьте куда-нибудь!» Куда, интересно знать? В троллейбусе не то что сесть, стоять было негде! Все же я овладела собой, решив не препираться с этим на редкость невоспитанным молодым человеком и сосредоточиться на другом: следовало заплатить за проезд. Это мне удалось сделать, после того как я освободила руки, бедром прижав продуктовую сумку к чьей-то спине и положив авоську с юбкой на голову ребенку, сидевшему на коленях у матери. Едва успела все это проделать, гляжу — моя остановка. Схватила авоську, готовлюсь шагнуть на ступеньку, сзади раздаются крики, плач ребенка, чья-то рука пытается вырвать у меня авоську… Это что ж у нас делается! Среди бела дня, на глазах у всех грабят женщину, и никто не думает за меня вступиться! «Граждане, — кричу, — почему вы молчите?» Но тут оказалось, что отнимали у меня детскую шапку, которую я впопыхах сорвала вместе с авоськой с головы ребенка… Я пыталась всем объяснить, что это вышло случайно, но поздно — троллейбус уже тронулся…

Было четверть второго. До химчистки бежала бегом. Добежав, распахнула дверь и наметанным глазом оценила обстановку: в очереди пятеро, приемщица одна, если она не будет читать нам мораль, а работать, то до перерыва можем успеть. Тут она подняла голову, взгляды наши встретились, и я рявкнула:

— Мы тоже люди! — Все очень удивились. Я и сама удивилась… — Да, люди! Вы, конечно, будете спрашивать, почему это утром у вас было пусто, а перед обедом все навалились? Сама мечтала с утра отделаться от проклятой юбки, думаете, весело таскать ее чуть не в зубах по всем магазинам, я и совалась в две химчистки, да там очереди, а ваша отдаленная, и вон когда я к вам попала, а вы говорите…

— Гражданка, я вам ничего не говорю, что с вами?

С этими словами она прорвалась, но уж больше я ей и рта не дала раскрыть. А то ведь только дай ей перейти в контратаку!

— Да, некоторые принесли помногу вещей, ну и что? Имеем право! Лично я — всего одну юбку, а могла бы пять! А приходим, когда нам удобно, а не вам, потому что мы для вас, а не вы для нас, то есть вы для нас, а мы для нас, нет, наоборот, мы… вы…

Мне давали воды. И вообще дальше — неинтересно.

(Юбку, впрочем, у меня приняли. И у всех все приняли.)

К чему это я? А к тому, что давайте не кричать друг на друга. Давайте помнить: сегодня ты, а завтра — я. В смысле: сегодня я для тебя, а завтра ты для меня. Вот и будем понимать друг друга, сочувствовать друг другу и по возможности любить друг друга.

1981

СРЕДСТВАМИ КИНО

Тетраптих

1. МОРЕ ИСКРИТСЯ, КУКЛЫ ПЛЯШУТ…

Заднее колесо грузовика сползает в яму, грузовик накреняется, падает контейнер, из него сыплются игрушки. Со всех сторон бегут дети. Шофер Дима дарит маленькому мальчику игрушечный грузовик. Из сельского магазина выходит продавщица Лена и говорит: «Только приехал, и сразу столько радости в селе. А я вот все за деньги продаю».

…На наш с вами суд, дорогой читатель, несколько авторов принесли свои повести. Знакомясь с ними, мы натолкнулись на эту странную сценку. Чем же порадовал Дима село? И что вообще означают слова Лены?

Шофер Дима приехал с грузом в чужой город, заснуть не смог и пошел гулять. По дороге знакомится с девушкой Верой и продолжает прогулку с ней. В аннотации к повести сказано, что Дима и Вера «наши молодые современники» и что эта ночь стала «ночью духовного обновления героя».

Из-за своей профессии Дима повидал много городов. Вера спрашивает: «Ну что, везде все одинаково?» — «Везде дома каменные, везде люди одинаковые», — отвечает Дима. Он, значит, не способен заметить, что каждый город имеет свое лицо. Малый, видно, туповат, но душа его открыта добру (вот и детям игрушки дарил!), и сейчас Вера займется его духовным совершенствованием…

Пользуясь уединенностью ночного пляжа, Дима обнимает Веру. Та вырывается, а затем с горечью спрашивает: «Всюду дома каменные, всюду люди одинаковые?» Этим вопросом Вера справедливо подчеркивает бедность Диминых путевых впечатлений, а кроме того, намекает, что она-то на других девушек не похожа. Герои продолжают прогулку. Дима внезапно спрашивает: не бывает ли так, что одна ночь запоминается человеку иногда больше, чем прожитый год? Какие-то мыслишки уже начинают брезжить в Диминой голове. Но Вера их пресекает: «Нет. Я думаю, так не бывает».

Но почему же? И школьнику известно, что минуты ярких впечатлений надолго врезаются в память, тогда как дни, лишенные событий, из памяти уходят. Вере же это неизвестно. И собственный опыт ее беден, и читала она, видно, мало. Каким же образом надеется автор духовно обновить Диму с помощью этой серой Веры?

Сюжета никакого. Герои все ходят, и пусть бы бессюжетно ходили, но тогда, значит, вся соль в разговоре?

«Мадам, прошу к столу! — шутит Дима около освещенной витрины гастронома. — Сегодня я угощаю, как именинник. Ну что же будем есть? Ага. Бутерброд с окороком»… — «А, бычки в томате!» — говорит Вера. «Это же сардины, — поправляет Дима. — Их ловили у берегов знойной Африки, есть такая земля». — «Знаю, учили по географии». — «Совершенно верно, мы тоже изучали», — продолжает шутить Дима.

«Бутерброд с окороком»… «учили по географии»… Газированную воду наши герои называют «газвода». Это что же, жаргон молодых современников или попросту убогий язык недоучек?

Увы. Их беседы все время идут на этом же уровне. Походив некоторое время, герои расстаются.

Примемся за другую повесть. Тут нам расскажут «о людях мужественных, сдержанно-суровых» — о военных летчиках… Вот один из героев, летчик Николай Болдырев, знакомится с молодой учительницей. Происходит такой диалог:

«Что вы делаете обычно после уроков?» — «Иду домой». — «А потом?» — «А потом дома». — «А потом?» — «И потом дома». — «А потом?» — «Один час посвящаю языку». — «Какой?» — «Испанский». — «Да. А потом?»

Приставать к только что встреченному человеку с расспросами вообще невежливо, а тут прямо дознание какое-то… Но учительница охотно отвечает и считает даже нужным сообщить, что живет совершенно одна в квартирке с балконом… Однако проводить себя домой не разрешает: «Не надо привычную вам скорость переносить в область человеческих отношений». Подтекст ясен: я девушка серьезная и на ваши ухаживания легко не поддамся… Но почему непременно ухаживания? Почему молодые люди не способны подойти друг к другу просто, дружелюбно, без задних мыслей? «Мама не позволяет гулять с офицерами?» — спрашивает Николай. Если девушка появилась на улице с молодым человеком, это значит, что они «гуляют». Так же смотрели на вещи дореволюционные провинциальные кумушки, но эти взгляды не вяжутся с по-современному отрывистыми «а потом?». Противоречива и учительница. То с наивной хвастливостью сообщает о квартирке, то не разрешает себя проводить. Это, видимо, ее манера кокетничать… «Не обижайтесь!» — говорит она на прощанье. «За что?» — говорит Николай.

Но обижаются на что-то, а не за что-то! Опять этот убогий язык!

Учительница своего добилась. Ночью Николай не спит и мечтает о ней. Она же мечтает о нем.

Другого героя повести зовут Леша. Он не хочет, чтобы его невеста жила рядом с аэродромом и видела, каким опасностям подвергаются летчики… «…Голая правда, — говорит Леша своему другу, — может быть и вредной. Когда я в детстве спросил: «Папа, а откуда вы меня взяли?» — а он: «Купил в гастрономе», — и я был доволен. Вот и выходит, что правда иногда в том, чтобы скрывать правду».

Но ведь папа-то, папа беседовал с малюткой, настолько несмышленым, что тот поверил, будто гастрономы наряду с битыми куропатками торгуют живыми детьми… Можно ли на этом основании делать далеко идущие выводы о вреде правды? Шаткая логика. И скверная. Ибо кто возьмет на себя решить, когда правда нужна, а когда — нет? И кто будет лгать — кому?

Итак, один герой то ли груб, то ли пошловат. Другой же явно склонен к демагогии.

Примемся за третью повесть. Это из жизни студентов. Юная пара — Сережа и Галя сразу поражают читателя легкомыслием: идут в загс, понятия не имея о том, куда из загса придут, — в общежитии нет свободных комнат! Но добрые студенты нашли выход: выселяют аспиранта Антона и его комнату в качестве свадебного подарка отдают молодым. Те с легкой душой подарок принимают, скрыв от друзей, что на самом-то деле регистрацию их брака отложили на месяц. Знаменательно и то, что Сережа ушел в загс именно почему-то в тот день, когда был дежурным по комнате. Дежурством ни с кем не сменился, товарищей не предупредил, а застав их голодными, и извиниться не счел нужным. Совершенно безответственна и Галя: накануне зачета убегает на вечер, не сделав чертежа. Есть у Гали черты и похуже: когда вечером в парке женский голос взывает о помощи и Сережа хочет туда кинуться, Галя его удерживает: «Не ходи, наш разговор еще не закончен». Как будто можно спокойно разговаривать, когда рядом пьяные хулиганы напали на женщину!

Вот еще сценка из той же повести: сын студентки Вали, крошка Женя, запускает руку в корзинку приезжей женщины и извлекает оттуда жареную утку. Малютка не ведает, что творит, а что же мама? Мама произносит: «Не беспокойтесь, он не съест» (?!). «Фу, она жирная!» — кричит крошка Женя, разглядев утку. «Ну вот видите! Умница моя ты, умница!»

Что «видите»? Что должна была увидеть приезжая? То, что крошка Женя, спасибо ему, не желает есть утку (которой его никто не угощал), ибо она жирная? Ребенок ведет себя как дикарь, а мама в восторге! И эту молодую женщину, производящую впечатление существа, не тронутого цивилизацией, автор выдает за студентку, общественницу, активистку… Поразительно!

Осилим еще одну повесть. Молодой автомеханик Расим едет в далекое путешествие. Ему навязали в пассажирки юную Джамилю. Всю дорогу она молчит: на это есть причины. Среди прочих дорожных приключений наших героев подстерегает и вот какое: посреди горного шоссе сидит девочка. Она засела тут с целью останавливать машины и убеждать проезжающих сажать на обочине деревья. Безумная затея ребенка производит на молчаливую Джамилю сильнейшее впечатление: она тут же принимается за посадку. Поколебавшись, берется за лопату и Расим. Откуда взялись на обочине лопаты и юные деревца — неясно.

В конце повести Джамиля на вопрос Расима, что бы она хотела в жизни делать, отвечает: «Я хочу… я хочу ехать по этой дороге и сажать деревья».

Другой бы, услыхав такие слова, изумился. А Расим — нисколько… А вот какой странный диалог происходит между Расимом и хозяином шашлычной, жуликом Бебиром. Расим навязывает Бебиру Джамилю в качестве домработницы. Тот против. «Если вы не согласитесь ее взять, я знаете что сделаю? Я расскажу всем, кто вы такой. И к вам никто не будет приходить». — «Уговорил… пусть остается!»

Но ведь угрожать кому-то разоблачением, если этот «кто-то» отказывается выполнить вашу просьбу, как будто называется шантажом?

Итак, герои повести — Расим, с его шаткими нравственными устоями, и Джамиля, существо явно недоразвитое.

Нас с вами обманули, читатель! Вместо молодых современников показали вереницу ничтожных людей — эгоистичных и примитивных, неумных, и пошлых, и невоспитанных к тому же, и говорящих убогим языком…

Разумеется, авторы повестей сознательно клеветать на молодых современников не хотели. Авторы хотели как лучше. Но писать трудно. Не у каждого это получается.

Куда же девать эти слабые произведения? У авторов есть блестящий выход. Надо лишь заменить одно слово: вместо «повесть» написать «киноповесть».

Работники кино не глупее нас с вами, читатель. Но режиссер — лицо заинтересованное. Ему так хочется поставить фильм на важную тему, на нужную тему, на тему о молодых современниках. «Текст в кино не главное, ибо зрелищно раскрывается содержание, зрелищно!» — бормочет режиссер. И принимает: «киноповесть». И пишет себя в соавторы. Правильно пишет: ведь своими выдумками ему придется маскировать текст.

«Это надо же! — стонет режиссер, читая убогие рассуждения героев. — Но ничего. Сделаем. Отснимем. Лишь бы Петр Иванович согласился, другого такого оператора не найдешь!»

Петр Иванович согласен, и фильм получается. В том смысле, что его допускают на экраны.

Трудна работа писателя. Слова, слова, слова — вот его единственный материал. Но словами обмануть не просто. Э, читатель не дурак! Оставь его наедине с текстом, и он поймет, где правда, где фальшь, где живой человек, а где убогая схемка…

Беспомощные творения в качестве «повести» не пройдут, а в качестве «киноповести» могут и пройти: возможности кино безграничны. Читателя превращают в зрителя и наедине с текстом не оставляют. Поют, пляшут, играют на разных инструментах (то флейта слышится, то будто фортепиано), гремят хоры, убаюкивают невидимые оркестры, воркуют красивые актеры, из кожи вон лезут осветители… А уж какие чудеса показывает оператор Петр Иванович — передать невозможно!

Он со своим аппаратом летает на вертолетах, плавает на морских и речных судах, парит над землей в будках строительных кранов и в будках аварийных машин, употребляемых для починки проводов. Петр Иванович ползает по-пластунски и залегает в канавах. Он, кроме того, бешено вращается в центрифугах и других подобных приспособлениях. Сегодня модно кружить голову зрителю, вертя перед ним героев, развевающиеся юбки героинь, пейзажи, стены и меблировку комнат.

Безграничны возможности кино.

Что написать о летчиках автору, в распоряжении которого лишь слова, а он с ними обращаться не умеет? Увы. Ничего, кроме банальностей. Летчики летают. Они суровы, мужественны и благородны. Любят своих невест. Но описаний мало. Нужна речевая характеристика. Надо, чтобы каждый говорил своим языком, чтобы в словах отражался характер говорящего. Беспомощный автор слова придумывает, но отражается в словах совсем не то, что автору хочется. Такое в словах отражается, что читатель не верит ни в суровость героев, ни в благородство и в то, что они умеют летать, тоже не верит.

На помощь автору кино бросает все средства. В качестве консультантов привлекаются военные специалисты. Перед зрителем настоящий аэродром, ревя, взлетают настоящие самолеты, в них настоящие летчики. С ними летит в небеса и Петр Иванович. И вот убегает земля, плывут облака, от самолета отрываются ракеты, и зритель заворожен, зритель куплен, зритель верит. Верит, что перед ним летчики (а и в самом деле — летчики!), сочувствует им, любит их. Но вот летчики на земле, и теперь уже это актеры, играющие летчиков, а лица их в самом деле красивы и мужественны. Сейчас они откроют рот, произнося слова текста, и тут уж военные консультанты и весь летный состав помочь не в силах… У режиссера задача одна: не дать зрителю задуматься над тем, что он услышит с экрана. В дело бросаются композитор, хормейстер, музыканты, певцы и осветители. Не дремлет и Петр Иванович. Летчик с девушкой сидят в цирке, и внимание зрителя фиксируется не на их, упаси боже, словах, а на трюках воздушных гимнастов…

Легко можно вообразить, как стонал режиссер, впервые читая сцену знакомства Николая и учительницы… На облагораживание этого якобы завязывающегося романа брошены оркестр и певцы… Лежащую в постели учительницу показывают под слова песни «Слышу, слышу я голос твой…». Песня продолжается, показывают Николая. Он лежит вот под какие слова: «И чистоту как высоту надо хранить».

Эти сцены с раздельным лежанием в постелях и подчеркивание того момента, что учительница до вступления в законный брак намерена хранить чистоту, мне кажутся излишними. Несмотря на оркестр, песни, красивую наружность лежащих и старанья Петра Ивановича, сцены положения не спасают…

Теперь скажите: мог бы находящийся в здравом уме читатель вынести эту сцену с разбитым контейнером и рассыпанными игрушками, описанную в первой повести? Машину шофер искалечил, контейнер повредил, груз рассыпал, а дурочка из сельмага называет все это так: «Приехал, и сразу столько радости в селе!» Кто бы рискнул предложить такое вниманию читателя?

А вниманию зрителя — рискуют. Там — Петр Иванович, а он творит чудеса.

Для начала он залегает в канаве и снимает ноги малюток, бегущих к игрушкам. Голые ножки в сандалиях умиляют зрителя. А Петр Иванович уже нацеливает свой аппарат на невинные личики, на смеющиеся ротики, на сияющие глазки… Зритель размягчен, его надо удержать в этом состоянии, и на подмогу брошены музыканты. Под звуки невидимого оркестра оживают игрушки: лошадка пляшет, обезьянка качается, клоун машет рукой, кукла делает что-то еще… Фантастика, сказка, очарование, с ума сойти! Зритель и сходит, теряет способность здраво рассуждать и не вдумывается в идиотские слова Лены.

С летчиками-то было проще. Там выезжали на гудении самолетов и убегающей земле. Там эксплуатировали восхищение, испытываемое зрителем к летчикам-испытателям.

Шофер междугородных перевозок — профессия прекрасная, но сама по себе восхищения вызвать не может, все зависит от носителя профессии. Носитель же — примитивный Дима. Чтобы вызвать сочувствие к Диме, автор находит вот какой ход: в уста героя вложен монолог о погибшем на фронте отце.

В кино из этого монолога извлекают все что можно. Зрителя готовят музыкой и картинами: трепещет пламя Вечного огня, возникает укрытый покрывалом памятник Неизвестному солдату, затем суровые лица рабочих, затем снова пламя… Невидимый Петр Иванович, проплывая в строительном кране, снимает для настроения темные окна высоких зданий, пустынность улиц… Настроение создано, и вступает голос героя: «Моего отца на войне убило».

Зритель тронут и не отдает себе отчета в том, что сочувствие вызывает не данный Дима, а вообще мальчик, потерявший на войне отца…

Увы, других сцен, вызывающих сочувствие к «молодым современникам», автор не придумал. Они все ходят. Однообразное это хождение Петр Иванович оживляет всяко: искрится море, ужинают в ночном порту рыбаки, зачем-то показаны солдаты, готовящиеся на рассвете к параду… Внезапное появление самолета, который тянут по улице и на крыло которого прыгает Дима и вспархивает Вера, я рассматриваю как неприкрытый акт отчаяния режиссера и оператора. Оба как за соломинку ухватились за возможность уложить героев на крыло для нарушения монотонности хождения…

Точно таким же образом — музыкой, искусством Петра Ивановича, выдумками режиссера и стараниями актеров — маскирует беспомощные тексты других «киноповестей». Горное шоссе, по которому едут Расим и Джамиля, открыло счастливые возможности для показа красот природы. Но нелегко, конечно, далась сцена с девочкой на шоссе. Если опытным актерам нелегко произносить слова беспомощного автора, то что взять с ребенка? Виновато-смущенное лицо девочки, с которым она умоляет проезжающих сажать деревья, следует отнести за счет острого стыда, испытываемого маленькой актрисой, еще не научившейся скрывать свои переживания…

Огромную адвокатскую работу проделывает режиссер, оператор и все прочие, защищая перед зрителем беспомощные сценарии. Никакого «духовного мира» молодых современников в сценарии не содержится. Адвокаты выходят из положения, давая современника не через внутреннюю сущность (ее нет!), а через внешние атрибуты. Самолеты ревут, машины мчатся — все, значит, происходит в наше время. Актеры молоды — следовательно, перед нами именно молодые современники. Так стараются убедить зрителя…

Конечно, литература и кино — разные искусства. Но у них есть соединяющее звено: талантливый сценарий. Он имеет непосредственное отношение и к литературе, и к кино. Сценарий же беспомощный и примитивный не имеет отношения ни к тому, ни к другому. Однако к литературе его не привяжешь никак, а к кино ухитряются привязывать…

Впрочем, бывает, что за литературу выдаются бездарные романы, но они предстают перед читателем обнаженными: хочешь читай, хочешь нет. Мощные силы на защиту их не брошены.

И все же: как бы блестяще ни проведена была адвокатская работа режиссера, оператора, актеров, гитаристов и балалаечников, убогость и фальшь текста просачиваются. И простодушнейший из зрителей покидает зал в состоянии смутном и растерянном. На вопрос знакомых отвечает так: «Картина? Да вроде ничего. А впрочем, нет. Не очень».

Стоило ли так стараться ради этого «не очень»?

Ах, это, право, счастье, что современная техника ничего еще не придумала для защиты плохих романов! Читателя пока еще оставляют наедине с текстом: сидит человек, по старинке страницы переворачивает… А вообразите, если бы скучные абзацы пели, фальшивое объяснение в любви декламировали бы под музыку и на страницах книги возникали бы подсвеченные картинки… Тогда бы что? А тогда бы, я полагаю, число плохих романов росло бы не по дням, а по часам…

Фильмы, о которых шла здесь речь, реальны, они существуют, идут на экранах. Но к чему называть их? Увы, не так уж мало еще у нас фильмов, которые сделаны по плохим сценариям. Было бы несправедливо, мне кажется, восхищаясь блестящей адвокатской работой одних режиссеров и операторов, называть их, а о других, проделавших не менее трудную работу, умалчивать.

1968

2. К МЕТОДОЛОГИИ РЕЦЕПТУРНОГО ЖАНРА

«Заканчивай эту пьянку или погибнешь под забором. Никто тебе не поможет, если сам себе не поможешь!» — говорит в фильме «Опекун» непьющий капитан парохода, обращаясь к человеку сильно пьющему. Слова эти прибережены для финала, лицо капитана показано крупным планом — совет обращен и к зрителям. Из этого фильма зритель узнает, что честный труд приносит радость, а лодырничество и поиски легких путей ведут к беде. Чтобы быть счастливым, надо не пить и честно трудиться — вот, пожалуй, тот основной рецепт, который предлагает зрителю фильм. В аннотации к данной кинокартине это, впрочем, названо не рецептом, а идейно-художественной концепцией: «Зритель… сделает верные выводы из идейно-художественной концепции этой светлой и жизнеутверждающей комедии».

Аналогичную идейно-художественную концепцию мы находим и в фильме «Меж высоких хлебов». В аннотации сказано, что «борьба с алкоголизмом» — одна из основных проблем этого произведения. Общность концепций, а также тот факт, что авторы фильмов работают в одном и том же жанре, позволяет рассмотреть в одной статье и под углом одной и той же методологической проблемы обе картины.

…Иллюстрированию концепции о вреде пьянства в фильме «Меж высоких хлебов» служат как действующие лица, так и ситуации. Центральная фигура произведения — немолодой колхозный конюх Стручок. Этот добряк и умелец всем бы хорош, но слаб. Ему подносят, а отказаться он не в силах. Другой бы выпил, поболтал с друзьями, может, спел бы и пошел домой спать. Не таков Стручок. То он в нетрезвом виде спускает пруд, то — в этом же виде — теряет колхозные подшипники. Каждая его выпивка приносит бедствия и ему и окружающим. Это и понятно. Если бы выпивки героя скверно не кончались, концепцию о вреде алкоголя нельзя было бы продемонстрировать с такой отчетливостью.

Остальных действующих лиц следует разбить на две группы: одна группа убеждает Стручка не пить, другая склоняет его к пьянству. Вторая группа не однородна. Ее будет правильно разделить на две подгруппы. В одну из них входят: вдова Тодоска, дед Максим, инженер Дима и молодой Стручок (сын героя). Стручок сделал Тодоске оконные рамы, а деду Максиму — печь, денег за труд не берет (Стручок бессребреник), и те ставят на стол угощение. Инженер Дима предлагает Стручку попробовать арабский коньяк — подарок Диминых друзей. Что касается проживающего в городе сына, то он предлагает отцу выпить «за встречу». Но Стручок уже спустил пруд (после выпивки у Тодоски), уже потерял подшипники (после Диминого коньяка), уже был осужден общественностью на колхозном собрании и на уговоры сына не поддается. Роль сына — строго служебная. Он появляется на экране ненадолго и в основном для того, чтобы предложить отцу выпить, а затем исчезает бесследно.

Эту подгруппу можно назвать так: искусители, не ведающие, что творят. Как не выпить за встречу? Как не отблагодарить за труд угощением? И так далее. Кажущуюся невинность этих привычных взглядов и разоблачают авторы фильма, демонстрируя на примере Стручка губительность каждой выпивки.

Вторая подгруппа искусителей — кладовщик Фомин, пожарник и дед Матвей. Эти-то ведают, что творят. Их задача в фильме, однако, не сводится лишь к тому, чтобы склонять Стручка к пьянству. Этих троих можно назвать также персонажами демонстрационными. С их помощью зрителю демонстрируют: пьянство ведет к лодырничеству (все трое манкируют своими обязанностями) и к воровству (все трое браконьеры).

Двум подгруппам искусителей противостоит группа, стоящая на твердых антиалкогольных позициях. Это вдова Одарка и председатель колхоза Конопля. Казалось бы, группа немногочисленная. Но зато чрезвычайно представительная. Во время центрального эпизода фильма выясняется: эту группу поддерживает все женское население села. На колхозном собрании (товарищеский суд над Стручком) темпераментно выступающие женщины говорят о своем непримиримом отношении к алкоголю и даже намечают меры борьбы с пьянством… Кто-то предлагает гнать продавщицу Мотрю, торгующую водкой как в магазине, так и на дому, а кто-то идет еще дальше, предлагая спалить сельскую чайную.

Итак, главные и эпизодические персонажи группируются вокруг Стручка: одни его спаивают без злого умысла, другие — со злым умыслом, а третьи борются за Стручка и за всеобщую трезвость. Но вот остались в стороне, никак не высказывая своего отношения к спиртному, юная Олеся (дочь Одарки) и ее жених Иван. Чем оправдано их присутствие?

А дело в том, что перед нами не плакат, объявляющий пьянству бой, и не рекомендации врача. Справедливая мысль, что неумеренное потребление алкоголя ведет к печальным последствиям, а также советы, как с этим злом бороться, доведены до масс в более развлекательной форме, а именно — с помощью кинофильма. Вспомним: художественными произведениями мы называем такие, где ситуации возникают из характеров действующих лиц и сюжетной логики. Если же в произведении характеров нет, сюжетной логики тоже, а ситуации возникают лишь для иллюстрации определенных положений, то такие произведения, видимо, следует отнести к какому-то особому жанру. К какому же? Назовем его жанром рецептурным.

Зритель, к примеру, никак бы не уловил, чем отличаются друг от друга Одарка и Тодоска, если б не их отношение к алкоголю. Обе они средних лет, обе приятной наружности, обеим мил Стручок, но одна потакает его слабости, ставя на стол спиртное, а другая — нет. В этом и разница. Но налицо все-таки фильм, а не что-либо другое, и соблюсти тут точное арифметическое деление персонажей на группы и подгруппы в зависимости от их взглядов на спиртное невозможно. Для оживления обстановки рецептурный жанр допускает и некоторые отступления. И вот появляются Олеся и Иван, а также мелькнувшая в конце фильма блондинка, стоящие в стороне от общей антиалкогольной направленности произведения. На этой блондинке женится Дима, а Иван — на Олесе. Кто тут женится на ком, впрочем, несущественно — Иван на блондинке, а Дима на Олесе или наоборот. Вот Стручок, к примеру, не может жениться на Тодоске, а только на Одарке: Тодоска относится к алкоголю недостаточно принципиально. Что касается молодых, то они выпадают из магистрали произведения, поэтому каждый может жениться на ком угодно. Но игры молодых — ревность Ивана, кокетливость Олеси, ее брючки, ее кудри, ночная сцена между Иваном и Димой — все это нужно для развлечения зрителя. Рецептурный жанр требует, чтобы зрителя не только поучали, но и увеселяли.

Так же как и персонажи, большинство эпизодов фильма несет служебную нагрузку. В произведениях этого рода неизменно присутствуют кадры, которые можно назвать так: «Мечты или сны героя». В данном случае налицо сон Стручка, отражающий его мечтания. Стручок мечтает: а) бросить пить и б) жениться на Одарке. И вот на экране Стручок с Одаркой выходят из загса, окруженные ликующими односельчанами. Музыка. Солнце. Дети. Цветы. Очень светлый эпизод, дающий возможность показать взрослое и детское население села в праздничных костюмах. Но и основная проблематика произведения тут не забыта: все дарят молодым цветы, а пожарник (из демонстрационной подгруппы злостных искусителей) дарит им бочку коньяку. Под звуки музыки Стручок коньяк отвергает.

Или такой эпизод… Приехав в город к сыну, Стручок по ошибке попадает в чужую квартиру, а оттуда в милицию. Недоразумение это кого-то из зрителей рассмешит, однако сцена все же не чисто увеселительная, она несет и служебную нагрузку. Одинаковость городских домов и квартир удручает Стручка, его тянет обратно в село. Тут, таким образом, справедливо критикуется монотонность городской архитектуры, и Стручка можно понять.

К этому же рецептурному жанру относится и фильм «Опекун». Иллюстрированию концепции о вреде пьянства и тунеядства, а также рекомендациям, как с этим бороться, здесь тоже подчинены и действующие лица и ситуации.

Зрителя сразу знакомят с молодым Мишей. Вид у него легкомысленный, поведение тоже, и становится ясно, что он и есть центральный герой, на котором будет демонстрироваться идейно-художественная концепция о вреде алкоголизма и лодырничества. В соответствии с жанром остальные персонажи группируются вокруг Миши: одни толкают его на путь легкой жизни и пьянства, другие, напротив, уводят с него. Уводящих большинство. Тут и друг детства, молодой рабочий Саша, и старуха Антонина Ивановна, и непьющий капитан парохода, и официантка Люба. Любовь к молодой официантке плюс усилия окружающих приводят наконец Мишу на путь трезвости и труда. Из толкающих назовем спившегося драматического актера Тебенькова и жулика-самогонщика. Если в первом фильме вред алкоголизма демонстрировали три персонажа (кладовщик, пожарник и дед Матвей), то в «Опекуне» нагрузка целиком ложится на Тебенькова. Но этот растленный человек, право, стоит троих… На нем, кстати, показано, что случается с теми, кто не пожелал прислушаться к голосу общественности, отверг ее помощь, не захотел и сам себе помочь. Зритель расстается с этим персонажем, так до конца и не протрезвевшим, и подстерегающая его гибель под забором очевидна… Самогонщик в свою очередь должен продемонстрировать зрителю, куда именно приводят человека нечестные заработки. Свою задачу этот персонаж выполняет очень наглядно: в конце фильма самогонщика уводит милиция.

Если Мише (пожелавшему наконец себе помочь) противопоставлен Тебеньков (так этого и не пожелавший), то самогонщику противопоставлен молодой Саша. Вначале зрителю показали, как Саша трудится: эпизод на заводе, в цехе. Затем продемонстрировано, как Саша отдыхает: эпизоды на морском курорте и танцплощадке. Как справедливо сказано в аннотации к фильму, зритель без труда сделает верный вывод из этой идейно-художественной концепции: нечестные заработки ведут прямо в милицию, а честный труд — на курорт и на танцплощадку.

Роль Саши, собственно, к этому не сводится. Но налицо персонажи, участие которых в сюжете куда более активно. К примеру, престарелая Антонина Ивановна. Миша пристраивается к ней в «опекуны», рассчитывая, что старуха умрет, а он, Миша, все унаследует. Но старуха не так проста. Позже выясняется, что она уже не в первый раз берет в свой дом молодых тунеядцев и перевоспитывает их трудом. Мише тоже не дают сидеть сложа руки: то он чинит забор, то возит тачку, то разбрасывает навоз. Однажды Мише почудилось, что старушка умерла, и он, еще не перевоспитанный, испытывает живейшую радость. Но, оказывается, Антонина Ивановна умирать и не думала: хитрая старуха просто заснула.

Поживиться за счет мнимой покойницы не удалось. Но налицо реальная покойница: умирает тетя Тебенькова. Миша и Тебеньков мчатся в город, где проживала тетя, но хотя она в самом деле умерла и ей было что оставить племяннику, она все завещала на детскую поликлинику. Итак, задача тети, пусть и покойной, довести до сведения зрителей вот какую концепцию: деньги следует зарабатывать собственным трудом. Расчет на чужое не доводит до добра.

На эту же концепцию работает и следующий эпизод: Антонина Ивановна поручила Мише безвозмездно передать в детский сад мешок яблок со своего участка. Получив мешок в свои руки, тунеядец, конечно, немедленно мчится на рынок, пытаясь яблоки продать, а деньги присвоить. Но общественность не дремлет. Где-то вдали мелькает официантка Люба. На территории рынка виднеется Антонина Ивановна. А главное — на страже дружинники. Если Люба и Антонина Ивановна к Мише не приближаются, лишь своим присутствием ненавязчиво напоминая ему и зрителю, что брать чужое нехорошо, то дружинники действуют более активно. Короче говоря, Мише не удалось привести в исполнение свой скверный замысел.

Сделав свое дело, дружинники исчезают, а взамен появляются новые эпизодические персонажи. Речь идет о сцене суда. В фильме «Меж высоких хлебов» был эпизод товарищеского суда. Здесь — обычный суд. Такого рода массовые сцены, где авторскую идейно-художественную концепцию поддерживают эпизодические персонажи, за этим только и появляющиеся, характерны для рецептурного жанра.

Убедившись, что старуха обладает железным здоровьем и не умрет еще долго, Миша, подстрекаемый Тебеньковым, подает в суд: дескать, работал на старухином участке, а денег не получал. Но сцена суда кончается посрамлением тунеядца. Престарелая Антонина Ивановна жалобу предвидела (не в первый раз имеет она дело с тунеядцами и все их штуки знает!) и давно открыла Мише счет в сберкассе, куда и переводила заработанные им деньги. Предусмотрительная Антонина Ивановна чиста перед обществом, чего нельзя сказать о Мише.

В предыдущем фильме был эпизод с мнимым утопленником. Молодым Олесе и Диме, гулявшим у реки, почудилось, что утонул кладовщик Фомин, и они поднимают панику. И вот уже все село мчится к реке, а Фомин-то тонуть и не думал. Но там мнимый утопленник ни на какие концепции не работал и вся сцена была направлена исключительно на увеселение зрительного зала. А в фильме «Опекун» обе покойницы (как мнимая, так и настоящая) несут свою нагрузку, дружно работая на перевоспитание героя.

Непременный в произведениях этого жанра эпизод «Мечты или сны героя» присутствует и здесь. Но если Стручок видел в мечтах, как он отвергает коньяк, то мечты Миши не так светлы. Ему все еще мерещатся нетрудовые доходы… Он заселяет в мечтах владения Антонины Ивановны отдыхающими, с которых будет драть по рублю за спальное место. На экране появляются койки и гамаки, в них лежат по-курортному полураздетые эпизодические персонажи и поют куплеты. Пение, музыка, шорты, бюстгальтеры, голые ноги, обнаженные плечи, блестящие костюмы. Весь этот блеск, а также сольное и хоровое пение работают на ту же концепцию: нехорошо жить нетрудовыми доходами! Возникает, впрочем, вопрос: что именно предлагают авторы фильма? Снизить цены на койки? Или, считая, что сдавать койки безнравственно, предлагают вообще с этой практикой покончить и предоставить курортников собственной судьбе? Это остается неясным.

Будь фильм «Опекун» произведением иного жанра, у зрителя непременно появились бы и другие вопросы. К примеру: на какие средства ведет престарелая Антонина Ивановна свою шикарную благотворительную деятельность? Плоды со своего участка она не продает, а дарит, койки курортникам не сдает. На какие же доходы ей удается кормить тунеядцев и открывать им счета в сберкассах? Однако к произведениям рецептурного жанра подобных вопросов возникать не должно. В эти реалистические детали жанр входить не может.

Другое следует поставить в упрек авторам.

Вот сцена в вытрезвителе. Сама по себе мысль показать утро в этом учреждении возражений не вызывает. Раздетые пьяницы униженно кутаются в казенные простыни, эпизодические персонажи, изображающие представителей милиции, бросают суровые реплики: «Пить надо меньше!», «Вы свой авторитет в бутылке утопили!» Все работает на идейно-художественную концепцию о вреде алкоголя — тут ничего не скажешь! Но вот выясняется, что все четверо алкоголиков (не считая затесавшегося сюда тунеядца Мишу) являются людьми с высшим образованием, причем двое — актер и музыкант — принадлежат к интеллигенции художественной.

В произведениях рецептурного жанра действие развивается в заданном направлении, персонажи работают на концепцию, и из каждого эпизода (за исключением чисто увеселительных) зритель должен делать только верные выводы. Выводов спорных, сомнительных тут быть не должно. Какой же вывод напрашивается из данного эпизода? А вот какой: основным контингентом, ночующим в вытрезвителях, являются работники интеллектуального труда. Так ли это? Сошлемся хотя бы на предыдущий фильм, где пили горькую кладовщик, пожарник и дед Матвей, это не говоря о конюхе. Есть, таким образом, все основания полагать, что высшее образование и занятия искусством не непременно ведут к алкоголизму. Было бы неправильно связывать алкоголь обязательно с высшим образованием, связи тут, думается, никакой нет.

С этой же точки зрения беспокоит и сцена в кабинете председателя райисполкома. Изба, в которой живет самогонщик, должна быть снесена, он получит комнату в новом доме, а на месте избы будут построены детские ясли. Самогонщик не хочет комнаты в новом доме: он не сможет там предаваться своим преступным занятиям. И вот алкоголик Тебеньков и Миша обещают за сто рублей помочь самогонщику отстоять избу. Все трое идут в райисполком. В изобретательном мозгу спившегося интеллигента Тебенькова родилась мысль выдать избу самогонщика за историческую реликвию, за памятник старины. Подученный Тебеньковым, самогонщик говорит председателю, что в его избе ночевал Пугачев. Однако председатель человек начитанный, знает историю, сведущ в географии, и ему известно, что в данном городе Пугачев ночевать не мог. Провести председателя не удалось. Избу снесут. На ее месте вырастет светлое здание детских яслей. На свалку старое. Дорогу новому. Тебеньков со своими выдумками посрамлен. Самогонщик тоже.

Вопросы поставлены с присущей жанру резкостью: что важнее — старая изба, в которой варят самогон, или светлый дом для малюток? Что лучше — продавать яблоки или дарить их все тем же малюткам? Что правильнее: завещать свои сбережения алкоголику или завещать их детской поликлинике? Итак, везде на одной чаше весов интересы детишек, а на другой — интересы разных темных личностей.

Эти контрасты чрезвычайно характерны для рецептурного жанра с его непременным неверием в мыслительные способности зрителя. Зритель рассматривается мастерами рецептурного жанра как существо малоразвитое, неспособное самостоятельно понять, что хорошо, а что плохо. Дети — это всегда хорошо, это бесспорно, вот с какой целью они и привлекаются. В данном фильме привлечением детей, быть может, несколько злоупотребляют: тут и детская поликлиника, и детский садик, и ясли. Странно, что не возник еще и родильный дом! Но, в конце концов, все это вполне в духе жанра, беспокоит другое.

А не станут ли некоторые зрители, посмотрев сцену в кабинете председателя райисполкома, с подозрением относиться к деятельности Общества охраны памятников старины? Вопрос о том, когда следует предпочесть новое старому, а когда старое новому, — вопрос сложный, и односложные ответы лишь внесут сумятицу в голову зрителя. А поскольку иных ответов в распоряжении рецептурного жанра не имеется, то ему и не следует затрагивать такую тонкую область, как охрана памятников старины. Это не под силу жанру.

Авторы фильма «Меж высоких хлебов» куда скромнее: за рамки жанра не выходят, на сомнительные выводы зрителя не толкают. Сатирические стрелы фильма бьют только в верную цель. Например, приехав в город, Стручок не может утолить жажду: автоматы не работают, у цистерны с квасом огромная очередь. А вот вином и водкой торгуют без очереди. Вывод: отдельные недостатки в работе городского хозяйства толкают жаждущих на путь алкоголизма. Ну пусть это несколько преувеличено, но автоматы и в самом деле часто не работают и кваса не хватает — критика, таким образом, справедлива. А главное здесь то, что авторы крепко держатся своей основной темы, настойчиво твердя о губительности алкоголя, и в сторону зрителя не уводят.

В заключение хочется сказать, что авторы и того и другого фильма (несмотря на отдельные недостатки последнего) рецептурным жанром овладели, работают в нем умело и их произведения, несомненно, будут приняты зрителем так, как они того заслуживают.

1970

3. ГДЕ ХОДИЛИ МИШКИ…

Героиня фильма «Непоседы» юная Зоя работает на засолочном пункте. Огурцы ей надоели, и она решает ехать в Сибирь, на стройку. Долго там жить Зоя, однако, не собирается. В ее хорошенькой головке созрел вот какой план: она встретит в Сибири геолога и выйдет за него замуж. «Геологов я обожаю, — говорит Зоя подруге, — знаю их до тонкости. Пять фильмов про них видела». Зоя убеждена в том, что геологи много зарабатывают, а тратить им негде, и вместо них это делают их жены, которые живут в Москве в шикарных квартирах. Итак, Зоин план — в Москву через Сибирь.

Забавная девочка! Жизнь знает по фильмам, работать не хочет, а хочет шикарно жить за счет геолога… Но что взять с наивного ребенка? Ясно, что эта глупенькая мечта разобьется в прах при столкновении с действительностью. Зоя поймет, что не единой квартирой жив человек, узнает радость труда, перевоспитается…

Это, конечно, скучновато — с первых кадров знать, к чему идет дело, но зритель готов смотреть фильм до конца. Объявлено, что фильм художественный, а в подобном произведении раскрываются характеры людей, и это всегда интересно.

Будущие молодые строители, и Зоя с ними, едут в Сибирь. Парень с гитарой поет: «Там крыши из неба, а стены из ветра, там мужество нужно и в доброе вера». Юные строители знают, что им сначала придется нелегко, но трудности их не пугают. Они сами построят город, «с легендою схожий». Романтики поют, корреспонденты берут интервью, делают фотоснимки, и вот уже Зоино личико должно украсить собой обложку журнала. Очень все весело. Неуклюжий парень Саша с верхней полки роняет сначала авторучку, затем проливает на Зою шампанское. Итак, шутки, песни, смех, льется шампанское.

До места стройки Зоя немного не доехала: у нее украли чемодан. Милиционер станции Буран бросается на поиски вора, а Зоя временно остается здесь и поступает работать в станционный ресторан на должность продавщицы-лоточницы.

Теперь Зоя ходит по вагонам, торгуя пирожками.

В одном вагоне Зоя натыкается на группу играющих в карты геологов. Один из них, светлобородый красавец, — герой Зоиных снов и мечтаний. Но он не глядит на нее. Однако позже, приехав домой и побрившись, геолог заметил Зоино лицо на обложке журнала и объявляет своей маме: «Я влюблен!» Но никакой любви тут нет. Геолог — корыстный молодой человек. Он хочет жениться на Зое с тем, чтобы, спекулируя на ее славе, получить в Москве квартиру. «Я найду ее (Зою) на любой стройке!» — восклицает этот молодой циник. Но искать Зою не нужно: она рядом, на станции Буран, где в собственном доме проживает циник геолог по фамилии Дыходымов со своей мамой-спекулянткой… Дивно обставлен их дом: ковры, телевизор, холодильник, сервант, и фужеры, и торшеры, и неземной красоты люстра с подвесками — именно такую Зоя видела во сне! Зоя очарована всем этим богатством, обходительностью мамы, красотой геолога… Зоя и геолог танцуют под зарубежные звуки, несущиеся из телевизора, а на экране кривляются какие-то люди, саксофонист стоит на голове, пианист бьет башмаком по клавишам… «Окно в Европу!» — называет экран геолог. Внезапно в затхлую атмосферу спекулянтского уюта и европейского разложения врывается свежий ветер истинной жизни: то молодые строители, играющие в футбол на соседнем стадионе, попадают мячом в окно. Дыходымиха пронзает мяч ножом.

Футболисты возмущены, а геолог идет на них, держа на привязи двух огромных псов. Вот-вот он спустит собак! Но навстречу движется парень Саша, и под его бесстрашным взором отступают темные силы в лице геолога, спекулянтки мамы и собак. Видимо, по мысли авторов фильма, эта сцена должна образно продемонстрировать схватку нового со старым, столкновение светлого мира романтиков с миром чистогана, спекуляции и мелкособственнических инстинктов. Зритель-то это сразу понял, а Зоя нет. Ребята делают попытки вырвать Зою из торговой сети (продажа пирожков) и из лап циничного Дыходымова, но Зоя пока сопротивляется. «Ну и оставайся со своими пирожками и с этим типом», — гневно говорит Саша. Крупным планом показано задумчивое лицо колеблющейся Зои.

Внезапно зритель видит Зою на стройке. Героиня стоит на какой-то вершине, и перед ней расстилаются дивные картины…

Тут действие фильма замирает, чтобы дать возможность Зое (а заодно и зрителю) насладиться зрелищем сурового пейзажа и величием стройки… О, как здесь прекрасно! С какой грацией руководит работой крана юная работница! Элегантен ее силуэт в модных брюках, алой блузке и небрежно повязанной косынке… Откуда-то льются звуки вальса. Вверх, как игрушка, взмывает самосвал, подвешенный на тросах. Реют под облаками подъемные краны. Плывет ковш с цементом. Изящная работница становится на пуанты и лебедиными движениями рук посылает ковш в нужном направлении.

Зоя очарована. Как во сне она копирует грациозные жесты девушки; ах, Зое тоже хочется управлять машинами, двигаясь в ритме вальса! Вальс звучит, плывут в облаках самосвалы. Внезапно вальс сменяется песней, исполняемой мужественными голосами. То идут демобилизованные солдаты, пополнение строителей. Они поют о том, что хотят навсегда здесь поселиться и не прочь жениться: «А народ мы неженатый, разрешите доложить!» И женихов здесь, значит, сколько угодно! Какая-то девушка бросает солдату цветок, солдат ловит… Прямо сцена из «Кармен»…

Эта причудливая смесь из облаков, вальса, ковшей с цементом, цветов, самосвалов, оперы, балета, подъемных кранов и сибирского пейзажа озадачивает зрителя, но очаровывает Зою. Уж ей бы бросить Дыходымова, бежать бы сюда, на эту прекрасную стройку. Но Зоя колеблется. Видимо, у авторов фильма есть еще кое-что в запасе для окончательного убеждения Зои.

Зоя и Дыходымов едут в гости к молодым строителям, чтобы присутствовать на свадьбе некой Тамары с неким Вовой. О, как жалко выглядит мелкая частная собственность Дыходымова (автомобиль «Запорожец») на фоне гигантских трудовых машин! Буратино, качающийся у ветрового стекла, подчеркивает несерьезность «Запорожца»…

И вновь проходят перед Зоей пейзажи и детали стройки, и вновь музыка… Плывут многоэтажные здания из белого кирпича, плывут здания веселеньких расцветок (ясли и детский сад), плывет здание школы… Все есть на этой сказочной стройке! Юные строительницы обеспечены женихами, яслями, детскими садами и средними школами… Зритель ждет, что перед Зоей сейчас поплывет здание высшего учебного заведения, но этого не случается… Тем временем Зоя затягивает песню. Слова очень неприхотливы, но говорят о том, что увиденное произвело на героиню должное впечатление. «Где ходили мишки, — с чувством поет Зоя, — там стоят домишки. Лучше всего в мире жить в такой квартире!» Зритель понимает, что Зоя отказалась от мечты о московской квартире и вот-вот, видимо, откажется от геолога. Да и как не отказаться? Мало того, что циник. Мало того, что стяжатель. Он еще дрожит за свою мелкую собственность: боится, что украдут «Запорожец»! Зато крановщик Саша не боится ничего. Ему приходится, однако, еще немало претерпеть, чтобы убедить Зою в своем превосходстве перед геологом. С высоты канатной дороги Саша кидается в бурные воды Енисея, спасая затонувшую куклу. Тот дрожит за машину, этот по ничтожному поводу готов жертвовать жизнью. Вопрос ясен.

Свадьбу Тамары и Вовы играют во Дворце культуры. Дивное убранство банкетного зала не уступает лучшим столичным ресторанам. Молодые строители одеты по последней моде. В разгар свадебного пира приходит весть, что в Енисей смыло машину, и пирующие все как один человек кидаются в воду, невзирая на праздничные костюмы. Лишь геолог со свойственным ему эгоизмом никуда не кидается… Машина извлечена. Это все тот же жалкий «Запорожец»! Геолог теперь унижен окончательно, и Зоя его покидает.

Свадьба продолжается. Мокрые молодые строители переодеваются в опереточные костюмы — при Доме культуры-то, оказывается, есть богатый костюмерный цех — и пируют дальше.

Покидая станцию Буран и работу в ресторане, Зоя говорит директору: «Мне жалко вас, но только там мне веселее будет. Там во-о!»

Очень справедливо. На стройке действительно и весело, и во-о! Немудрено, что Зоин выбор сделан.

Мы покидаем зал в состоянии смутном и растерянном. Хочется знать: откуда взялось на стройке это столичное великолепие? Эти банкетные залы и эти костюмы? Эти дома и дворцы культуры? Ведь молодые люди пели в вагоне, что их ждут крыши из неба и что они сами построят легендарный город. Но легендарный уже воздвигнут. Когда же? Кем же?

И Зоя удивляет зрителя. Казалось, что эта наивная девушка должна духовно переродиться: дескать, прекрасно лишь то, чего ты сам добился, что создал своими руками. Но Зоя осталась такой же, какой была. Почему же целый фильм посвящен метаниям этого недоразвитого существа между огурцами и пирожками; геологом и крановщиком, люстрами Дыходымихи и банкетным залом Дома культуры?

Долго бы терзались мы нерешенными вопросами, если бы в голову не пришла одна спасительная мысль… А что, если фильм этот не художественный, а что, если студия имени Довженко решила попробовать себя в новом жанре, но из скромности о своем новаторстве не объявила, застенчиво умолчав о том, что жанр фильма — рекламный!

Стоит это допустить, как все становится понятным и вопросы исчезают сами.

Теперь, когда жанр разгадан, у зрителей возникают иные вопросы: на кого рассчитана эта реклама? Ведь романтика в том и заключается, чтобы осваивать новые места, создавать и строить своими руками.

Нормальные молодые люди нуждаются в точке приложения своей молодой энергии и не боятся неизбежно встречающихся трудностей. От того, что ждет на местах молодых строителей, до того, что показано в фильме, — дистанция огромного размера…

Реклама должна иметь адрес! К кому же она обращена? Не к молодым романтикам.

Видим, фильм адресован вот таким, вроде Зои, дурочкам с иждивенческими настроениями: как бы, поменьше работая, побольше иметь. Но нужны ли сибирским стройкам подобные кадры?

Других же вопросов и претензий к авторам фильма нет.

1968

4. НОВОЕ ДЕЛО

«Полуденный вор» — называется дело № 18 «Знатоков». Ну наконец-то телевизор показывает нам нечто остросюжетное, детектив! С вором мы встречаемся сразу же — он, кстати, недурен собой. Ограбив какого-то жулика, вор едет в метро, а там — Неелова! Итак, дело № 18 украшено этой актрисой — какой приятный сюрприз! В фильме ее зовут Раечка. Она едет к механику, обещавшему отремонтировать ее «Жигули». Но автомобиль не готов. А у Раечки отпуск, ей дорог каждый день… Худшее впереди. Автомобиля вообще нет, украли, увели из двора механика. Он врет, конечно. Сам украл. Нетрезв. Физиономия бандитская. И такому доверять свой автомобиль! Но положение было безвыходное: «Жигуленок» потерпел аварию, отпуск близился, ремонтировать надо срочно, в автосервис соваться бесполезно — очереди, люди ждут месяцами, какой-то первый встречный дал Раечке адрес этого механика… Вот куда толкают честных граждан отдельные недостатки в сфере обслуживания!

Раечка на Петровке. Ее выслушивают «знатоки» в лице Знаменского и Томина. Ну, на этих положиться можно!

В остросюжетных очень привлекает участие милиции. Ее оперативность. Ее мощь. Приятно видеть на экране телевизора, как мчатся машины с «мигалками», окружают дом, где скрывается преступник, и знать — не уйти ему от возмездия… На Петровке поднимают трубку, называют номер подозрительного автомобиля, и уже все посты ГАИ оповещены, и… Это действительно дает радостное чувство защищенности.

И к себе ощущаешь симпатию: не грабишь, не воруешь, живешь честным трудом, краденого не поку… Ну, случается, некоторые мелочи типа запчастей и еще чего-нибудь приобретать «с рук», а что делать, если в магазинах…

Боже ты мой, с каким равнодушием относятся «знатоки» к рассказу Раечки! Им бы поинтересоваться, где живет жулик-механик, чем живет. Мало того, Раечка сообщает о толстяке, заехавшем к механику якобы починить свою «Волгу», толстяк поддержал Раечкино намерение жаловаться в милицию, предложил туда отвезти, а сам завез в какие-то переулки и — исчез. Подозрительнейший толстяк! Но и это «знатоки» пропускают мимо ушей.

Своим заняты. На их плечах два дела: какая-то банда угоняет «Волги». Плюс вор-домушник, имеющий привычку грабить ровно в полдень. Эта манера обратила на себя внимание милиций разных городов, а тут на Петровку стали поступать сигналы: «полуденный» орудует в Москве! Вор неуловим. Банда, угоняющая «Волги», ускользнула из-под носа «знатоков». Их распекает начальство. До Раечки ли тут с ее мелким «Жигуленком» и сбивчивым рассказом о толстяке!

Раечка решает сама искать преступников. Она будет ездить на «Жигулях», следить за жильем механика, разыщет толстяка… Но — откуда «Жигули»? А вот нашлись люди, одалживающие Раечке личные автомобили, и мы видим ее за рулем… Вернее, за рулями, ибо «Жигули» все время разные. Господи, но кто эти великодушные люди, легко расстающиеся со своими машинами? А еще и доверенности надо у нотариуса оформлять, не те у нас порядки, чтобы запросто разъезжать в чужих машинах. Не ездит ли Раечка без документов, подвергая риску и себя, и великодушных?

А как там «знатоки»? А никак! Ну, удалось узнать, КТО угоняет «Волги» (матерые преступники, их фотографии в милицейской картинной галерее) и КТО толстяк (он в этой же банде, продает краденые машины), фамилия — Пузановский. Официально числится директором маленького спортивного стадиона. Известна и фамилия вора. Все известно, а поймать никого не могут. А каким образом вор узнает квартиры, где есть чем поживиться? Третий «знаток» (эксперт Зина) догадалась: вор наблюдает за намеченной квартирой из окна противоположного дома, пользуясь подзорной трубой. «Помните, у Конан Дойла?» Оживление. Звонят пострадавшим. Выясняют: они, перебирая свои сокровища, занавесок не задергивали. Но занавески мало что дают. Вор на свободе. Банда — тоже.

Пытаясь поймать Пузановского с поличным, Томин притворяется жуликом, желающим купить краденую «Волгу», встречается с толстяком, и вот-вот… Но мероприятие проваливается из-за случайности». Толстяк на свободе. Доказательств против него нет.

А почему бы «знатокам» не последить за жильем Пузановского? Но вместо них за этим жильем следят вор и Раечка.

Вор ограбил квартиру академика, пытается сбыть краденое Мане, торгующей винно-водочными изделиями, но Мане меха и серебро не нужны (вышли из моды). Мане нужна «приставка к телевизору». У Мани-то, у Мани откуда такие средства? А тут из разговора со случайным встречным за кружкой пива вор узнает о Пузановском: денег куры не клюют, покупает все подряд! Везде, значит, болтают о Пузановском, свободно ведет себя Маня… Куда же милиция смотрит и лично «знатоки»?

Тут вор знакомится с Раечкой. Он просто сел к ней в «Жигули», ей понравился, предложил помочь в ее поисках. Помощь мужчины очень кстати. Раечка одинока совершенно, ни семьи, ни друзей, кроме подруги Тамары — никого! И Раечка катается по улицам столицы в обществе вора, понятия не имея, бедняжка, о роде его занятий. А вскоре они, передавая друг другу подзорную трубу, наблюдают, как Пузановский перебирает бесчисленные пачки денег.

Это что же получается? «Знатоки» с огромным, в их распоряжении имеющимся аппаратом, с их компьютерами, волшебными кнопками и не знаю чем еще — «знатоки» беспомощны! А одинокий уголовник с подзорной трубой «времен Очакова и покоренья Крыма» уже выяснил о Пузановском все!

Бог мой, неожиданный поворот сюжета! Вор у Раечки. Они вдвоем в оригинально обставленной квартире — Раечка дизайнер. И они любят друг друга! Вор-домушник и милая интеллигентная девушка. Ничего похожего в предыдущих делах «знатоков», помнится, не было…

Вор и Раечка у Пузановского. Вор намерен путем шантажа вырвать у Пузановского его миллионы. Но тот не промах. Ему удается запереть своих посетителей в комнате, где вор, не теряя времени, вскрывает паркет, а под ним — пачки денег! Пузановский вызывает по телефону друзей-бандитов. Они едут. Вор спохватывается, что они с Раечкой взаперти, но дверь открыть не может. Происходит объяснение. Вор впервые испытал светлое чувство любви, ему становится мучительно стыдно за преступно прожитые годы, он сознается во всем Раечке. Как она плачет, бедняжка! А бандиты собираются своих пленных убить!

К счастью, Тамаре известно, куда отправилась Раечка, та обещала позвонить, звонка нет, Тамара встревожена, дает знать на Петровку. И нажаты волшебные кнопки, и мчатся машины, дом окружен, милиция врывается внутрь. Преступники обезоружены, стоят лицом к стене, подняв руки. Итак, благодаря инициативе вора вся давно разыскиваемая банда собрана под одной крышей, преподносится прибывшим «знатокам» как букет, а в качестве одной из роз букета здесь и сам давно разыскиваемый вор. Рыдает Раечка. Жалко ее!

А вот как бы мы и вора с его сообразительностью и приятной внешностью не стали жалеть? Этого не допустит Знаменский. Он занят привычным делом: допрашивает. Тут и выясняется: вор грабил не только жуликов и зажиточных академиков. Он и донецкого рабочего, многодетного отца, не пощадил, вынув из кармана его спецовки всю скромную зарплату. Нет, в тюрьму! И только в тюрьму!

Финал. Перед мысленным взором отбывающего заслуженное наказание вора носится образ Раечки. Носится и перед нами, на экране телевизора. То она серьезна, то улыбчива, то печальна… Глядя на это лицо, как-то размагничиваешься, разнеживаешься, веришь, что радость будет, и в тихой заводи все корабли, и вор исправится, и все обнимут друг дру…

Но позвольте! А почему все-таки вор грабил ровно в полдень? А кто давал Раечке «Жигули»? И как она ухитрялась ездить без документов? (Эти вопросы встают перед нами, как только исчезает отвлекающее лицо Нееловой и выключен телевизор.) И что там с воровкой Маней? И куда делся искусный подделыватель техпаспортов?

Мы же смотрели детектив, жанр особый, с элементом игры, игра невозможна без правил: ответы на вопросы обязательны! Должны стрелять все ружья. А тут не стреляют и главные: сыщики, «знатоки»! Ну, разок переоделся Томин, ну, Зина догадалась о подзорной трубе. А Знаменский и вообще ничего! Если б не вор с его трубой и если б Раечка не позвонила Тамаре, а Тамара…

Быть может, и неплохо, что дело № 18 освежено новой струей: внушающей сочувствие любовью вора. Другое плохо: авторы так увлеклись этим лирико-уголовным моментом, что пошли у него на поводу, забыли, что их жанр — детектив, а главные герои не вор и Раечка с их кустарной трубой, а сыщики-профессионалы, «знатоки»!

Что-то нас ждет в деле № 19?

1985

ДЕМОНИЧЕСКАЯ СИЛА

«Какой вывод сделает наша молодежь из этой картины?» — спрашивают три читателя из Молдавской ССР в письме, адресованном редакции журнала «Юность». «А ничего более интересного вы не могли бы поместить?» — допытывается с горькой иронией читатель, пожелавший остаться неизвестным. Читательница же Л. из Мурманска следующим образом сформулировала заданный редакции вопрос: «Могут ли ученики смотреть такую картину, и что может быть в их понятии соображении остаться?»

В вопросах ощущается явное недовольство журналом, и заданы вопросы не без злорадства: как-то будет редакция выпутываться, чем объяснит свой поступок?

Что же наделала редакция, какую совершила ошибку? Перелистаем прошлогоднюю подшивку журнала, найдем номер пятый. Там опубликовано несколько репродукций картин. Все они были на выставке художников Российской Федерации. Одну из этих картин, по мнению читателей, не следовало помещать на страницах «Юности».

На берегу реки три юные обнаженные девушки. Место уединенное, девушки позволили себе купаться нагими. На наш взгляд, художественное решение темы не должно бы вызывать упреков: все очень мило, чисто, скромно. Но читатели сердятся. В чем же дело?

Вот еще письмо из поселка Усть-Донецкого, Ростовской области. Письмо написано в больнице читателем М. по поручению группы больных. Они тоже недовольны редакцией «Юности» за опубликование репродукции, а также недовольны редакцией «Огонька». Что же там опубликовали? Дадим слово читателям, сохранив в неприкосновенности стиль и орфографию письма: «…во весь рост лицевой стороной сделана скульптура «Танцовщица». Как и я, многие больные такими произведениями реализма очень удивлены и раздосадованы, ведь иллюстрированные журналы смотрят и наши дети». Эти читатели сообщают далее, что на Западе имеются «клубы прожигателей жизни — бездельников», где посетителей обслуживают совершенно раздетые официантки, и вот в таких клубах изображения обнаженных вполне уместны. «У нас же нет клубов прожигателей жизни, и изображения голых женщин, на наш взгляд, излишни».

Не знаю, верны ли сведения читателей из Усть-Донецкого о западных нравах, но даже если верны, то при чем тут картина «Солнце, воздух и вода», при чем «Танцовщица»? Какую связь усмотрели наши корреспонденты между голыми официантками и произведениями искусства?

Дело тут, видимо, вот в чем. Этим читателям кажется, что картины и статуи, изображающие обнаженных, всегда только неприличны. Данным читателям неведомо, что все дело в отношении художника к изображаемому, дело в решении темы… Сама тема, тема как таковая, беспокоит этих читателей. Им кажется: как голых ни рисуй, кроме срама, ничего не получится, и публикация репродукций с голыми на страницах журнала — поступок безнравственный.

На таких же точно позициях стояли ханжи и фарисеи преимущественно минувших веков. Удержать эти позиции в наше время и в особенности в нашей стране трудно чрезвычайно! У нас делается все, чтобы познакомить трудящихся с лучшими произведениями изобразительного искусства: устраиваются выставки, массовыми тиражами выпускаются альбомы репродукций, широко открыты двери музеев и картинных галерей. Каждому легко убедиться, что живописцы и скульпторы всех времен и народов часто изображали обнаженных. В Третьяковской галерее можно видеть «Вирсавию» Брюллова, трех обнаженных юношей на берегу Неаполитанского залива Александра Иванова и его же картину «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой». Музыкой-то они занимаются, но раздеты совершенно. Нагая Ида Рубинштейн, нарисованная художником Серовым, выставлена в ленинградском Русском музее. Картину Ренуара «Обнаженная» и статую Давида можно видеть в Музее имени Пушкина. Одно время там гостили картины Дрезденской галереи, и среди них знаменитая Венера Джорджоне…

Множество зрителей ежедневно посещают эти музеи, и там постоянно толпятся экскурсии школьников. Не только, стало быть, на страницах иллюстрированных журналов могут наши дети видеть голых, но вот и в музеях…

Почему же упреки и горькие вопросы адресованы только редакциям, а дирекции музеев остались в стороне? Эта непоследовательность объясняется, конечно, тем, что авторы писем понятия не имели о том, что делается в музеях. И репродукций не видывали. И не знали, что художники испокон веков рисовали, лепили, писали обнаженную натуру. Ее пишут на уроках живописи, ибо уметь изобразить человеческое тело необходимо художнику. Пианисты играют гаммы и каноны, живописцы пишут обнаженных — вот как обстоит дело.

Нет никаких сомнений в том, что авторы адресованных в редакцию писем чрезвычайно далеки от изобразительного искусства. Предосудительного в этом, разумеется, ничего нет. Мало ли у кого как жизнь сложилась. Но в таком случае, казалось бы, сначала немного ознакомься с вопросом, а потом уж атакуй редакции. Однако некоторые читатели поступают почему-то наоборот: сразу хватаются за перья и пишут. Мало этого. Пишут чрезвычайно агрессивно, не ограничиваясь мягкими упреками…

Возьмем, к примеру, читательницу Н. Она поначалу тоже задает вопросы: «Какая тема этого рисунка? Какой замысел? Или какое воспитание?» Но темперамент читательницы Н. не позволяет ей удержаться в этих границах. Четвертый вопрос нескрываемо гневен: «Что же вы опубликовали в своем журнале?» А пятый падает, как удар кнута: «Страницу разврата, разнузданности и бескультурья?» К чему приводят такие страницы, читательнице Н. хорошо известно: «Вот откуда берутся у молодежи своеволие, разнузданность и похабность».

Этот гнев и эту страстность объяснить придется все тем же: читательница Н. изображений обнаженных ранее видеть не пришлось. Она сообщает: «Поколение моего возраста воспитывалось без показаний подобных картин и рисунков». Следовательно, впервые она столкнулась с обнаженной натурой, лишь перелистывая иллюстрированный журнал. Это полное отсутствие художественных впечатлений, или, как она выражается, «показаний», не мешает читательнице Н. знать, чем надлежит заниматься художникам. Рисовать им следует «лишь то, что могло б нести с собой вежливость, истинную культуру и тактичность в поведении молодежи». Эта поборница культуры, в жизни своей не переступавшая порога картинной галереи, способна и вполне конкретно наметить для живописца ряд тем: «Он не мог нарисовать комсомольскую стройку? Стремление молодежи к уборке урожая? Новое в искусстве? В технике и многое другое, что можно популяризовать среди молодежи?»

Хотелось бы знать, высказывается ли читательница Н. по вопросам физики, химии и математики? Дает ли советы биологам и указания антропологам? Ах, почему бы в самом деле ей не делать и этого, не отговариваясь тем, что в данных предметах она не сильна! Ведь вот и в изобразительном искусстве не сильна, и мысли свои выражать не умеет, и с орфографией не в ладах, а художникам советует, а редакции поучает…

Житель Москвы читатель С. пошел еще дальше: он уж и советов не дает. Он в своем письме прямо пригвождает редакцию к позорному столбу: «За такую агитацию бесстыдства, безразличия и разврата вам не простят не только те из современного поколения, которые не пойдут за вами, но и те, которые попадают на эту омерзительную удочку». А кроме того, редакция, оказывается, призывает еще и к разрушению семьи. Дело в том, что подобные картины «вызывают единовременную животную страсть», что для некоторых куда привлекательнее, «чем единая семейная жизнь».

Какие уж тут советы людям, сознательно толкающим молодежь на путь разврата! Этим людям советов не дают, с ними поступают иначе. И читатель С. в заключение пишет: «Позор!!! За такие вещи милиция штрафует».

Читательница К. (из Латвии) вообще не считает нужным тратить лишние слова. Письмо ее предельно лаконично. С сотрудниками редакции, такое на страницах журнала допустивших, разговор короткий: «Их следует отдать под суд за аморальное разложение молодежи».

У каждого, разумеется, могут быть свои взгляды на изобразительное искусство. Излагая в письмах эти взгляды, необходимо, однако, их как-то обосновывать. Если же пишущий этого не умеет, а высказаться охота, то горячо рекомендуется добавлять: «мне кажется…», «на мой взгляд…», «мне не нравится, но, быть может, я ошибаюсь…»

Авторы цитированных здесь писем ничего не обосновывают, что не удивительно ввиду их малой осведомленности в затронутом вопросе. Но пишут тем не менее очень категорично. Почему бы это? А потому, я полагаю, что авторы писем совершенно убеждены в правильности тех требований, которые они предъявляют к искусству.

Что же это за требования?

Угрожавший милицией читатель С. настаивает на том, чтобы редакция «Юности» заменила на своих страницах «опстракционную илюстрацию настоящими художественными картинами». Выражено это требование странно, но по существу возразить против него нечего. Однако необходимо, чтобы человек, выступающий против абстракционизма, хотя бы знал, как это слово пишется. И не будет, пожалуй, чрезмерным ожидать, чтобы протестующий понимал значение употребляемого им слова. Поскольку «опстракционной илюстрацией» названа картина «Солнце, воздух и вода», есть все основания полагать, что читатель С. нетвердо знает, о чем говорит. Твердо он знает лишь одно: абстракционизм — слово ругательное. Усвоив это, читатель С. оперирует данным словом легко и свободно, обзывая «абстракционизмом» все, что ему лично, читателю С., непонятно и не нравится. Так он понял это слово.

Читательница Н. и ряд других читателей требуют от произведения искусства «воспитания», сурово спрашивая редакцию: «Какое воспитание в данной картине?» Требование сформулировано несколько прямолинейно и, я бы сказала, вульгарно, но по существу возразить тут опять-таки нечего. В самом деле: «чистого» искусства не бывает. Произведение искусства непременно влияет на зрителя, а надо, чтобы влияние это было облагораживающим. Вполне, значит, разумное требование.

Однако что именно понимают под «воспитанием» читательница Н. и другие авторы писем? Что имеют в виду, говоря о влиянии картины на зрителя?

Имеют они в виду вот что: стоит человеку увидеть картину, на которой изображена стройка, как он тут же побежит строить. А увидит он, скажем, натюрморт Кончаловского «Зеленая рюмка», как тут же побежит выпивать. Показывать такому зрителю картину, изображающую голых, конечно, совершенно невозможно. Читательнице Н. хорошо известно, к каким последствиям это приведет: «Значит, можно молодежи выходить в лес, на пляж, раздеваться наголо (?!) и вести себя совершенно свободно, да?»

Действие, оказываемое картиной на зрителя, мгновенно и осязаемо — вот как понимают влияние искусства наши корреспонденты! А кроме того, они убеждены, что воспитывать может лишь тема сама по себе. Поэтому-то и не следует рисовать голых или там рюмки, а следует рисовать что-то возвышенное и полезное…

Но как же в таком случае быть с рассказом Глеба Успенского «Выпрямила»? Речь там идет о молодом русском учителе, попавшем в Париж. Как и многие мыслящие юноши тех лет, учитель мучился бесправием и униженностью своего народа и собственной униженностью мучился. За утешением ходил в Лувр смотреть на Венеру Милосскую. Созерцание великого произведения искусства «выпрямляло» молодого учителя, давало ему заряд бодрости, веры в человека, веры в будущее… Вот какое облагораживающее влияние оказывала почти обнаженная Венера Милосская!

Авторы здесь цитированных писем этого рассказа не читали. Музеев и картинных галерей, как мы убедились, не посещали. О том, что дело не в теме, а в отношении художника к теме, не слыхивали. И вообще от вопросов изобразительного искусства далеки чрезвычайно. А вот какие требования надлежит предъявлять к искусству — это почему-то знают. Откуда же?

Из периодической печати, по-видимому, из радиопередач. Ведь о воспитательной роли искусства у нас много говорят и пишут. Но глядите, что получается, когда разумные мысли падают на неподготовленную почву! Мудро говорит народ: «Недоученный хуже неученого». И самые правильные мысли можно, оказывается, довести до абсурда. Ведь того, что мы здесь цитировали, наши искусствоведы не писали все-таки никогда!

Однако теперь нам понятно, откуда у людей, далеко стоящих от искусства, взялась эта императивность, эта категоричность… Они усвоили: абстракционизм плох, и искусство должно воспитывать. На этом основании требуют: уберите абстракционизм и воспитывайте. Но увы. Ни того, что такое «абстракционизм», ни того, что такое «воспитание искусством», не понимают.

На месте искусствоведов я была бы серьезно встревожена этими непредвиденными результатами их деятельности…

Итак, категоричность тона кое-как понять можно… Осталось выяснить еще вот что… Обратите внимание: авторы писем почему-то считают, что знание требований, предъявляемых к искусству, куда важнее непосредственного знакомства с искусством… Дескать, в музеях не бывали, картин не видали, но вот ЧТО надлежит от картин требовать — это знаем, и этого достаточно, чтобы советовать живописцам и поучать скульпторов. Странное убеждение! Откуда оно взялось, сказать не берусь.

И так же совершенно непонятно, почему некоторые авторы писем полагают, что они могут грозить художникам за их картины милицией, а редакциям за опубликование репродукций — судами. Тут уж искусствоведы ни при чем! К подобным расправам они никогда не призывали и даже не намекали на них, помнится.

В нашей стране с чрезвычайным вниманием и уважением относятся к письмам трудящихся.

Каждая редакция знает, сколько на ее адрес приходит дельных писем, содержащих разумные предложения, справедливую критику, интересные мысли… Но знает и то, что важной и нужной работе над этими письмами мешает поток писем иных. Вот таких, о которых шла здесь речь. Их ведь тоже приходится читать, и сколько же сил и времени уходит на труд, смысл которого лишь в одном: не пропустить письма дельного.

Предложения могут быть разумны, критика справедлива, а мысли интересны лишь в том случае, если предлагающий и критикующий понимает, о чем говорит и чего требует. Если ж не понимает — воздержаться бы ему от высказываний. Это печально, когда человек не ощущает границ своих познаний. Печально прежде всего для него самого, ибо сам он попадает в положение неловкое и смешное.

Множество анекдотических случаев можно услышать от сотрудников издательств, журналов, радио, телевидения, театра… Читают по радио поэму «Цыганы» — поток писем. Чему молодежь учите? Эдак каждый побежит убивать из ревности! Запретить! Выпускает издательство «Декамерон» — поток писем. Чему молодежь учите? Эдак каждый начнет… Запретить!

Смешно? Смешно чрезвычайно. Но и очень печально. Не только для тех, кто эти письма писал и над кем смеются. И не только потому, что думаешь с тоской: «Ах, есть еще у нас воинствующие невежды, ох, есть еще!» Имеются и другие причины для печали.

Пушкину и Боккаччо, как давно скончавшимся, беспорядочная стрельба письмами не страшна. Но иных живых такие выстрелы ранят. Ибо есть редакторы и режиссеры, у которых уважение к письмам трудящихся оборачивается испугом перед письмами. Их сорок пришло, и все ругательные! Не снять ли на всякий случай пьесу?

Но, видимо, следует не количество подсчитывать, а сначала в качестве разобраться. Чей тут голос: голос зрелого зрителя, понимающего, о чем он говорит и чего хочет, или голос невежды?

Невежды — это несерьезно. Они становятся силой, и силой страшной, только в том случае, если к их голосам начать прислушиваться.

«Невежество — это демоническая сила, и мы опасаемся, что оно послужит причиной еще многих трагедий», — сказано Марксом.

Всегда бы нам помнить об этих словах.

1970

НЕ ПОРИ, КОГДА ШИТЬ НЕ ЗНАЕШЬ

Вышел сборник «Русские пословицы и поговорки». В него включены, как сказано в аннотации, «наиболее яркие, отличающиеся своими художественными достоинствами пословицы и поговорки». И читатель доверчиво открывает книгу, начиная черпать из этой сокровищницы народной мудрости. И вычерпывает вот что:

«Догорели огни, облетели цветы».

Итак, строчка любимого барышнями поэта Надсона стала народной поговоркой. Интересно. Обидно, что составитель сборника умалчивает о том, где и при каких обстоятельствах он слышал из народных уст эти «огни» и эти «цветы».

«В любви женщинам известно все, чего они не учили». «Супружеская ревность — отрава жизни».

В. Даль жаловался когда-то, что среди пословиц и поговорок хоть редко, но попадаются не столько изречения народной мудрости, сколько «кондитерской премудрости». Перед нами, видимо, этот печальный факт. Но составитель решил не скрывать от читателя и печальных фактов. Плохо, что он другое скрыл: где и когда слышал он из народных уст эти сентенции о любви и супружеской ревности? Ведь сам составитель в пространной статье, заключающей сборник, критикует прежних составителей подобных же сборников: один составитель не отличал «пословицы от афоризма», другой отнес к пословицам «много выражений надуманных, книжных», третий «не осмыслил, не дал определения, что такое литературная цитата и какая разница между изречением и пословицей».

Вся эта путаница происходила давно — века восемнадцатый, девятнадцатый и начало нашего. Но вот и современный составитель не очень-то заботится о доказательствах того, что приведенные им изречения стали народными.

Каким образом проверяют фольклористы подлинную народность цитаты, изречения, афоризма? Способ один: услыхать цитату, изречение, афоризм из уст народа, услыхать не раз и не два… Услыхав, фольклорист делится с коллегами и читателями: вот, дескать, в такой-то области, в таком-то районе население повторяет, что женщинам известно в любви все, чему их не учили… Факт этот, быть может, никого особенно не обрадует, но что поделаешь — факт! А наш автор не счел нужным уведомить читателя, где им записано все вышепроцитированное. Приходится верить на слово. Черпаем дальше:

«Ночь-то темна, лошадь-то черна, еду-еду да пощупаю».

Кого пощупаю? Что пощупаю? — терзается в догадках читатель. И долго ему терзаться, если память не подскажет конца этой шутливой поговорки: «…еду-еду да пощупаю: тут ли она?» Щупали, следовательно, лошадь. В новом варианте лошадь отменена. Почему же приводится именно этот вариант, поражающий своей загадочной бессмысленностью?

«И худой квас лучше хорошей еды».

Почему хорошей еде надо предпочитать скверный квас? Непостижимые фантазии у нашего народа! Но позвольте. Бытовал ведь вот какой вариант: «И худой квас лучше хорошей воды». Тут смысл был. Почему же составитель… Но идем дальше.

Вместо известной поговорки «Пей, да дело разумей» мы находим в сборнике: «Веселись, да дело разумей». Исчезло слово «пей», унося с собой и ритм и рифму.

«Пресвятая богородица, почто рыба не ловится? Либо невод худ, либо нет ее тут». Но в нашем сборнике эта поговорка изменена. Она начинается так: «Что рыба не ловится?» Исчезла «богородица», с нею рифма, ритм и ироническое звучание.

«Красно поле рожью, а речь — ложью». Но в сборнике дан иной сокращенный вариант: «Красно поле рожью». И все.

«Жена не башмак, с ноги не сбросишь». Но в сборнике мы с изумлением читаем: «Развод не башмак, с ноги не сбросишь».

В предисловии к данному сборнику сказано: «В течение столетий народ совершенствовал художественную силу и выразительность пословиц и поговорок, отшлифовывал их…» Неужели перед нами конечный результат такой шлифовки? А составитель бесстрастно регистрирует эти новые варианты, потерявшие смысл и форму, забыв о том, что, сталкиваясь с чем-то разительным, из ряда вон выходящим, фольклорист обязан указать источник! Ведь варианты вызывают тревогу. Они свидетельствуют об утрате художественного чутья у жителей той местности, где эти варианты родились. Мало того. Они говорят о ханжестве, никогда прежде народу не свойственном! Почему, например, исчезли слова «пей» и «ложь»? Не от испуга ли, что, часто слыша эти слова, люди решат: все позволено — и начнут пить и врать? И вот теперь: развод, который не башмак!

О смысле безвестные авторы нового варианта уж совсем перестали заботиться! Их иные соображения терзают: а вдруг ряд женщин обидится, впопыхах не сообразив, что жена-то не башмак! А вдруг иные мужья, некстати развеселившись, начнут обзывать жен башмаками, а то и чем похуже? Пусть лучше поговорка станет загадочно-туманной, но сквозь туман пусть проблескивает мысль: разводиться нехорошо. Видимо, безвестные авторы считали, что в этом виде поговорка будет способствовать укреплению семьи.

«С волками жить — по-волчьи выть». Это прежде так было. А в сборнике так: «Попал среди волков — вой по-волчьи».

А тут с какой целью пожертвовано ритмом и рифмой? А опять с воспитательной. Где у нас волки, скажите? Они если и встречаются, то нетипичны. Жить среди волков, значит, никому не грозит, в их нетипичную среду можно лишь изредка затесаться.

Проявляя дальнейшую заботу о нравственности населения, авторы новых вариантов выбрасывают из пословиц грубые, с их точки зрения, слова. Было: «Щи, хоть портки полощи». Стало: «Щи, хоть голову полощи». Было: «Портной без порток, сапожник без сапог». Стало: «Портной без костюма, сапожник без сапог».

Это странно — полоскать голову во щах, не правда ли? Но пусть лучше будет странно, чем давать трибуну порткам. И пусть ни складу, ни ладу не осталось во второй поговорке, но зато все так прилично! Поскольку варианты, видимо, будут шлифоваться, а грубое русское слово «сапоги» не подходит к изящному иностранному «костюм», то, быть может, в следующем сборнике мы прочитаем: «Портной без костюма, сапожник без ботинок».

В. Даль писал, что если слова, показавшиеся кому-то непроизносимыми в «хорошем обществе», заменять на другие, то «как-то не выходит пословица, а сочиняется пошлость». Но вот авторов новых вариантов это не пугает. В какой же все-таки местности бытуют эти варианты и полностью ли вытеснили прежние пословицы? А быть может, кое-где люди еще сопротивляются и продолжают говорить «портки» и «жена не башмак»?

Отсутствие таких обязательных сведений и умолчание составителя об источниках новых вариантов невольно рождают в читательской душе тяжкое подозрение… А не сам ли составитель придумал новые варианты? Но нет. Этого быть не может! Ведь он в своей статье горько упрекает поэта И. Богдановича за его легкомысленные переделки народных речений, в результате чего «пословицы утратили свою форму, многие из них оказались бессмысленными, изуродованными». Уж если такое было непростительно в прежние времена, то тем более непростительно сейчас, когда текстология стала одной из самых почитаемых наук. Нет, не может допустить наш составитель фальсификаций! Он гневно разоблачает известного адмирала Шишкова, который стремился «поставить пословицы и поговорки на службу религии, самодержавия». Все это должно служить нам гарантией того, что наш составитель бережно относится к народным речениям и фальсифицировать их не станет.

А теперь познакомимся с пословицами и поговорками, которые составитель услыхал из народных уст уже в наше время:

«Кукуруза в хозяйстве не обуза», «Кто кукурузу сеет, тот и богатеет», «Сей кукурузу — получишь сало», «Будет кукуруза — будет и молоко».

Для того времени, когда данный сборник готовился к печати, идеи насчет кукурузы были весьма ценными и передовыми. Изумляет, однако, быстрота, с какой эти идеи были подхвачены, усвоены и пущены в обращение. Странно, что составитель умалчивает: жители какой области отличались подобной живостью восприятия? Владимирской? Новгородской? Архангельской, быть может?

А вот еще ряд новых народных речений:

«Пьянство — большой порок человека», «Холода не бойся, сам по пояс мойся», «Сберкнижка — лучше кубышки, и себе выгода, и государству», «В сберкассу вклад — в нужде клад», «Не докучай пустыми просьбами», «Вежливость необходима каждому».

Не пей, значит, храни деньги в сберегательной кассе, не приставай к начальству с пустяками, будь вежливым. Очень все справедливо и поучительно, но где лукавство, где обиняк, где меткость, выразительность и юмор? Где совершенство художественной формы, о котором писалось в предисловии, где пословицы названы «маленькими жемчужинами поэтического творчества народа»? Ведь если унылые нравоучения типа «по пояс мойся» действительно народные, то это сигнал бедствия. Фольклористам надо срочно выезжать в ту местность, где все это родилось, выяснять, что произошло с жителями, почему они, утратив меткость языка и безошибочность суждений, стали вдруг тупо поучать друг друга: «Мойте руки перед едой» и «Будьте взаимно вежливы».

А где, в какой области записал наш составитель вот эту сентенцию: «Когда секрет знают более, нежели двое, то это уж не секрет»?

Такое мог сочинить лишь чиновник средних способностей и незаконченного образования. А вот составитель утверждает, что эту косноязычную фразу народ придумал! В какой же области заговорили суконным языком? Куда выезжать фольклористам? Куда спешить встревоженным языковедам?

Полагаю, впрочем, что спешить ученым никуда не придется. Нет в нашей стране области, где бытуют подобные «маленькие жемчужины». Они не в народе родились. Их сочинил сам составитель. Это он придумал новые варианты, ломая и искажая пословицы. «Пословица век не сломится». А вот ее на наших глазах ломали, корежили, фальсифицировали. Разве можно поверить, что народ сочинил вот это:

«На то и соревнование, чтобы начальники не дремали».

«Любишь наряжаться, люби и наряды на работу».

Данный сборник мыслился издательством как подспорье лекторам и пропагандистам. Острое слово подхлестывает внимание, вызывает, как пишут в отчетах, оживление в зале. Но вообразите лектора, произнесшего: «Пьянство — большой порок человека». Оживится ли зал? По-моему, нет. И «сберкнижка лучше кубышки» не так уж, мне кажется, художественно сказано, чтобы обрадовать зал. Тем ли оружием вооружило издательство лекторов?

Кто дал право составителю помещать в сборник под рубрикой «народное» унылые санпросветовские поучения? Поучать никому не запрещается. Можно писать брошюры о вреде алкоголя, о правилах вежливости, о гигиене и санитарии. Можно и самому сочинять поговорки, но подписывать их своим именем. А вот выдавать собственные сочинения за народные запрещается. Мы бережем памятники старины, иконы Рублева, народное творчество. Это золотой фонд нашей культуры. А пословицы разве не золотой фонд?

Но наш составитель, видимо, смотрит на дело иначе. Пословицы для него ценны прежде всего тогда, когда играют роль служебно-воспитательную. А если какая из пословиц на эту роль, по его мнению, не годится, он меняет «щуку» на «соревнование», а «карася» на «начальство».

«Чистому все чисто», — сказал тот же Даль. И он же сказал: «Что худо, того бегай, что добро, тому следуй, но не прячь, не скрывай ни добра, ни худа, а покажи, что есть».

1967

КАТЯ ЗА ГРАНИЦЕЙ

«Любопытно будет понаблюдать, как это юное существо, стопроцентный продукт нашей жизни, вдруг окажется лицом к лицу с проклятым капитализмом», — говорит в рассказе «В Лондоне листопад…» пожилой переводчик, обращаясь к своей жене. Переводчик едет с туристской группой в Англию. С ним едет его дочь, студентка Катя. Катиному восприятию чужой жизни и посвящен рассказ.

Англия как-то сразу, с первого взгляда не нравится Кате… Вот бродит она по улицам Лондона. «Домики-то одинаковые, а фасады квартир все разные». Каждый хозяин окрашивает фасад в какой хочет цвет. По мнению Кати это «смешно немножко» и объясняется «пресловутым английским индивидуализмом».

Посетив Вестминстерское аббатство, Катя обнаруживает, что под каменными плитами пола находятся могилы великих англичан. Это не нравится Кате. Она находит это «странным». Тут следует заметить, что в России великих людей хоронили некогда точно так же: под плитами храмов, соборов… Видимо, Катя этого не знала, иначе трудно понять, почему у нас это не странно, а у них — странно.

Посетив родину Бернса, Катя размышляет над его творчеством и приходит к выводу, что Бернс «в чем-то сродни нашим Кольцову и Шевченко. Только, думается мне, Шевченко покрупнее и как поэт, и как личность».

Катя посещает Оксфорд. «Поболтать бы со здешними ребятами, узнать, какие они. Чем живут, чем дышат. Где там! Нас все время торопят, у нас расписание!» Пока туристскую группу, а с ней и Катю «водили от одного колледжа к другому», Кате «почему-то все время думалось… что не очень-то веет здесь нашим добрым золотым товариществом».

Вполне возможно, что не веет. Читатель готов с этим согласиться. Однако любопытно бы выяснить: каким образом удалось Кате установить, чем тут веет, а чем — не веет, если она не смогла поговорить ни с одним студентом?

Проходя по лондонской улице, Катя заглянула в окно. За окном — зал. В зале стиральные машины, и местные жители «сами управляются возле них со своим бельишком». Внимание Кати привлекает юная пара. Он «сердито листает потрепанную книгу». Она положила голову ему на плечо. Лицо у нее бледное, «ни кровинки», в глазах «равнодушие, усталость». Это зрелище вызвало у Кати чувство неловкости, будто она «ненароком подсмотрела чужую беду — беду, которой ничем не поможешь».

Но где беда? — изумляется читатель. Не могла же, в самом деле, Катя думать, что люди, ожидая, пока выстирается их имущество, должны водить хороводы и громко петь? А если хороводов нет — то беда!

Право, торопливость Катиных наблюдений и поспешность выводов заставляют думать, что эта юная студентка отправилась в путешествие, заранее зная, что ничего отрадного, ничего поучительного на ее пути не встретится…

Но вот Катя посещает магазины. «Ох уж эти магазины… где можно купить все… В них, если ты не кремневой души человек, как-то малость обалдеваешь».

Значит, хороши магазины? Однако писательница Клавдия Семеновна, остановившись перед витриной, вот что говорит Кате: «Красиво? Соблазнительно? Человек, милая девочка, устроен весьма несовершенно, и несовершенством его природы очень уж ловко и бесстыдно пользуются здесь! Мы так не умеем, да и ни к чему это нам…»

Но почему же? — вновь изумляется читатель. Очень бы даже нам к чему хорошие магазины, красивые витрины. И мы стремимся к тому, чтобы в магазинах можно было купить все! А если чего не умеем еще — тому учимся. Но Катя, видимо, думает иначе, ибо она «не могла не признать справедливости» рассуждений Клавдии Семеновны.

Дамы зашли в магазин. Там «Катюша продуманно, не спеша — хотя внутри у нее что-то дрожало — выбрала для мамы песочного цвета кофточку-джерси».

Что же все-таки дрожало внутри у Кати? Об этом автор умалчивает, и читатель волен делать предположения… А не вырывается ли здесь героиня из жестких рамок заданности? Быть может, ее внезапная дрожь при виде кофточек — это штрих, родившийся непроизвольно? Вообще говоря, не слишком ли большую нагрузку взвалил автор на хрупкие девичьи плечи? Оставить бы Катю в покое: нравятся ей кофточки, привлекают витрины — и бог с ней! Разумно, в конце концов, заметила Клавдия Семеновна, что «ничего крамольного в этом нет».

Но автор неумолим, и Катя берет себя в руки. Сейчас она кое-что разъяснит читателю относительно пресловутого западного сервиса. Вежливость продавцов, конечно, приятна, так-то оно так, но… Но вот Кате пришлось вторично пойти в магазин: продавщица по ошибке завернула платье не того размера. «Платье тотчас обменяли. И с извинениями… Катюше были тягостны преувеличенные извинения старой дамы, суетливая ее торопливость».

Как тяготит эта вежливость! И в самом деле: что случилось? Ну дали не то платье, ну пришлось прийти вторично — подумаешь! Извиняться-то продавщице зачем? А покупатель куда смотрел, когда ему заворачивали? Теперь явился: меняй ему! А может, он уже вещь поносил и хочет вместо нее новую получить? Этого, что ли, ждала Катя?

Так или иначе, вежливость в лондонском магазине Кате неприятна. Из-под палки она! Начальство следит за продавцами и чуть что не так — увольняет. Вот они и трясутся.

Итак, подмочена репутация английского сервиса. Но стоило ли это делать? Вежливость и хорошее обслуживание не являются как будто таким уж злом капиталистического мира. Там, в этом мире, есть истинные беды, истинные противоречия и трудности, вот бы Кате о них и подумать…

Однако надо войти в положение автора. Он решился написать рассказ на скудном материале туристского вояжа, а что можно узнать за десять дней коллективных пробежек по музеям и другим примечательным местам? Это правильно заметила Катина мама, что «проклятый капитализм» Катя увидит «сквозь розовые туристские очки». Не для облегчения ли своей трудной задачи избрал автор в герои рассказа не пожилого папу-переводчика, а юную Катю? Молода, дескать, эмоциональна, с нее взятки гладки. Но Катя не спасает. Да и что может спасти автора, приблизительно знающего то, что он взялся описывать?

Пытаясь оживить повествование, автор влюбляет в Катю молодого шофера туристского автобуса англичанина Криса. Шофер необходим и для того, чтобы хоть на один вечер оторвать Катю от группы. Шофер отрывает Катю и ведет ее в кино. Комедия, идущая на экране, глупа чрезвычайно. «Кто-то сочинял сценарий. Работал режиссер. Работали артисты. Затрачены время, деньги. И — вот что удивительно! — затрачены, по-видимому, не зря: публика в восторге. Как же это так? Что же это…»

Понять горькое Катино недоумение можно будет лишь в том случае, если предположить: до того вечера Кате не доводилось видеть на экранах глупых комедий. И никогда не приходило Кате в голову, что плохие фильмы иногда появляются на экранах. Кате кажется, что такое могло случиться лишь в Англии!

«Стон стоял от смеха». «Зал воет от восторга». Крис «икает». Две пожилые леди начинают «неистово кудахтать». Не смеялась, не выла и не кудахтала одна лишь Катя. Ей хотелось крикнуть: «Да уймитесь вы! Это же идиотская пошлятина».

Но кроме Кати никто не был в силах понять, что ему показывают идиотскую пошлятину. Право, можно подумать, что наша Катя участвует в развлечениях какого-то темного отсталого племени на заброшенном островке…

А ведь причина все та же: Катя связана по рукам и по ногам своим туристским расписанием. Истинные беды, сложности, конфликты западного мира ей неведомы. В шахты она не спускалась, на заводах и фабриках не бывала, биржи не посещала, о Сити знает только то, что чиновники носят котелки, а этого маловато… Вот Кате и приходится то критиковать западный сервис, то изображать публику сборищем идиотов.

Еще шотландцы пришлись Кате по вкусу (не потому ли, впрочем, что были угнетены англичанами?), англичане же ей совсем не нравятся… Старуха нищенка играет на «слюнявой гармошке». Служащая отеля похожа на мумию с «полубезумными глазами». Поют англичане из рук вон плохо. Одна «леди в зеленом пальто пытается подпевать русским песням», ну и фальшивит, конечно. И Темза их никуда не годится, вода в ней «свинцовая, недобрая». Собаки и те там невеселые: у встречного пуделя «грустная мордочка», у другого пса «скучающий вид». И манекены у них «тощие, длинные, надменно-курносые». Ну-с, и горчицу русскую разве сравнишь с заморской? Наша горчица крепко берет, во все суставы ударяет, а от ихней горчицы не будет этого, хоть всю банку съешь…

Впрочем, насчет горчицы — это не Катины мысли. Их высказывает (помните?) чеховский помещик Камышев в рассказе «На чужбине»… Странные, право, ассоциации лезут в голову…

Но вернемся к Кате. И переводчиков путных в Англии нет! Катин отец встречается с «белобрысым юношей», который перевел Блока. «Вы перевели «Двенадцать»? — отец настороженно смотрел на переводчика. — Но это же «невероятно трудно!.. Как вы перевели, ну, скажем, такое… — Юноша смущался, что-то бормотал, чего Катюша не могла расслышать».

Ответить, значит, ничего толком не мог — смущался, бормотал… Еще бы! Куда англичанину Блока понять!

«Наш какой-нибудь аристократишка поедет к ним и живо по-ихнему брехать научится, а они… черт их знает!»

Но это опять не Катя. Это слова помещика Грябова из рассказа «Дочь Альбиона». Нет, не случайно вспоминаются чеховские герои! Уже первые Катины восприятия иностранцев, встреченных в зале Копенгагенского аэродрома, что-то смутно напоминали читателю, но он не мог вспомнить — что. Теперь вспомнил… Чужеземцы на аэродроме были все «подтянутые, принаряженные», но манерны. «Малость подыгрывали». «Выпендривались». У наших-то вид не тот. На папе, к примеру, немодные ботинки, но зато «какое у него хорошее лицо — доброе, умное». Пожилой критик «весь какой-то немного помятый. И, видно, побриться утром не успел. Но какой же он славный человек — душевный, компанейский!».

Не это ли самое говорил Камышев? «Согласен, французы все ученые, манерные… это верно… француз никогда не позволит себе невежества: вовремя даме стул подаст, раков не станет есть вилкой, не плюнет на пол, но… нет того духу! Духу того в нем нет!»

Мысль изобразить столкновение юного существа, продукта нашей жизни, с чуждым миром показалась автору интересной, а возможностей написать на эту тему художественное произведение не было. Если Катя об Англии все знала заранее и не смогла ничего интересного для себя узнать о ней, то вряд ли стоило ей туда ездить. Тем более что неприятие капиталистического образа жизни она так легко спутала с неуважением к чужой культуре, обычаям, людям… Автору бы вовремя отказаться от своего намерения, памятуя, что поспешность и легковесность лишь дискредитируют тему, но автор пошел напролом…

Видимо, для придания своему произведению «художественности» автор злоупотребляет такими словами и выражениями, как «милая лукавинка», «раздумчивая грустинка», «прекрасное», которое «омывает» «суетную человеческую душу», «свет бессмертной поэзии», «холодные глаза», которые «чуть потеплели», Катя «выпорхнула из подъезда отеля», и многое другое в этом роде. Но «грустинки» не помогают. Читатель все равно не верит, что перед ним художественное произведение.

И в Катю читатель не верит.

Это, видимо, помещика Грябова загримировали под юную девушку, обрядили в платье-джерси и пустили порхать по Англии. Современная Катя, да еще «стопроцентный продукт нашей жизни», как для отвода читательских глаз рекомендует свою героиню автор, так думать, чувствовать и вести себя вряд ли могла…

1967

К ВОПРОСУ О ТРАДИЦИИ И НОВАТОРСТВЕ В ЖАНРЕ ДАМСКОЙ ПОВЕСТИ

§ 1. ТРАДИЦИИ

Некая Маня, героиня нашумевшего романа дореволюционной писательницы А. Вербицкой «Ключи счастья», восклицает: «О, мое тело прекрасно! Я это знаю… Как часто я изучала его линии перед зеркалом!»

Прошли годы. Но склонность героинь изучать линии своего тела тем же способом уцелела до наших дней. И в современных романах мы читаем:

«Она повернула голову и увидела себя в большом зеркале, вделанном в шкаф. Обнаженные руки прижаты к груди… У нее красивые руки — тонкие у кисти, льющаяся от плеча упругая линия».

Она «мельком взглянула в зеркало и не узнала себя: так блестели светлые глаза на смугловатом лице, так легко лежали задумчивые брови. «Красивая! Как хорошо, что я такая!»

«Варя провела ладонями по бокам, изогнувшись, посмотрела на себя со спины: тоненькая, в черном, рукава на четверть выше запястья, крохотные часики на узкой браслетке».

«В раскрытой внутренней раме окна Елена увидела свое отражение. Она провела руками по волосам, поправила воротничок белой кофточки. Она сегодня была в новом синем костюме, делавшем ее тоненькой, похожей на девушку».

Сходство двух последних цитат говорит, видимо, о стремлении современных авторов создать свои традиции для описания героини перед зеркалом.

Упомянутой Мане (и о Мане) восхищенные окружающие говорят: «Очаровательное дитя!», «Очаровательная маленькая женщина», «Если б я был художником, я бы написал с нее картину, полную движения!»

Эти дореволюционные комплименты мелькают и в современных романах: «Какой у вас прелестный нос! С таким носом я бы завоевала мир!», «Если бы я была художником, я бы написала с вас Ниобею…»

Нездешняя красота героини производит сильное впечатление на окружающих:

«Когда она вошла во Дворец культуры, ей стало неловко: разговоры затихали при ее приближении, и головы поворачивались ей вслед. Она шла, почти испуганная могуществом своей красоты».

«Когда она лежала однажды в больнице… вошла дежурная сестра и, увидев ее руки, вытянутые поверх одеяла, точно обо что-то запнувшись, остановилась. «Что такое? — растерянно спросила себя вслух сестра и торопливо себе ответила: — Да… руки очень красивые».

В этом же романе прохожий, встретив героиню на улице, «проводил долгим, задумчивым взглядом удаляющуюся Елену… о чем-то вздохнул и пошел своей дорогой, буднично размахивая букетом».

Почему же люди запинаются, пугаются, вздыхают? Почему при виде героини все меркнет, кажется будничным и постылым? Объяснение следует искать в романе г-жи Вербицкой. Там произошел аналогичный случай: люди на станции заметили в окне проходящего поезда лицо куда-то мчащейся Мани. И это зрелище надолго выбило их из равновесия. «Они рыдали, быть может, — говорит Мане барон Штейнбах, — грызли подушки. Ваше личико… разбудило их мечты. И жгучая зависть к недоступному и далекому отравила надолго их душу».

Не только внешность, но и взгляды на жизнь объединяют дореволюционную Маню с некоторыми героинями современных романов.

«Я не хочу учиться!» — сорвалось у Мани. «Чего же ты хочешь?» — «Я хочу… жить». «Вы учитесь, ну и учитесь себе на здоровье!.. Я, например, хочу жить вольной птицей, делать, что душа желает!» — срывается у героини современного романа по имени Кена.

«Что может быть лучше свободы?» — восклицает та же Маня.

«Только в молодости и попользоваться свободой!» — вторит Кена.

Героиня, поименованная Кеной, заставляет юношу лезть через забор, хотя калитка открыта. Почему же? Кена отвечает: «Через калитку вы будете с Лизой ходить».

А могла бы ответить словами Мани: «Неужели вы не видите, как я жажду всего… необычайного?»

Интересно также отметить сходные реакции героинь, прежних и теперешних, на закаты.

Маня пишет подруге: «О, как дивен был закат вчера!.. Я была одна наверху… Я точно пьянела… Я широко раскрыла руки… Эта ширь, эта даль, пронизанная огнистым золотом… И я закричала. Что? Не знаю… Это был такой стихийный взрыв радости…»

В современном романе: «Оранжевый закат бушевал в небе, лучи ударяли прямо в окно. Елена подставила лицо жаркому свету и зажмурилась. И вдруг огромная, непонятная радость затопила ее горячей волной… «Как прекрасно! Какое счастье! Какое огромное счастье», — тихо сказала она, протягивая руки к оранжевому куполу неба».

Это бросающееся в глаза сходство говорит, разумеется, не о сознательном подражании г-же Вербицкой. Сходство объясняется проще: мы имеем дело с авторами, работающими в одном жанре.

Определенная манера трактовки семейно-любовной темы сложилась в жанр, названный критиками «жанром дамской повести». Отметив существование жанра, критика не исследовала, однако, всесторонне его литературного генезиса. А напрасно. Жанр заслуживает внимания. Не претендуя на открытия в области литературоведения, мы попытаемся, однако, внести свой скромный вклад в изучение этого наболевшего вопроса.

Говоря об истоках жанра, нельзя не упомянуть князя П. Шаликова, редактора нашумевшего в начале XIX века «Дамского журнала». Имена других зачинателей жанра до нас, увы, не дошли. Сохранились лишь названия произведений. Так, М. Горький в пьесе «На дне» упоминает роман «Роковая любовь», которым зачитывалась девица Настя. В дореволюционных газетах печатались романы с продолжениями: «Мертвец-отмститель», «Три любовницы кассира» и другие.

Но окончательно сформировала жанр славная плеяда дам, деятельность которой падает на годы, предшествовавшие первой мировой войне: г-жи Нагродская, Лаппо-Данилевская, Вербицкая и другие. Мы не ошибемся, если главой этого направления назовем г-жу Вербицкую. Трудно переоценить популярность ее творчества, влияние которого не преодолено и нашими современниками.

Необходимо оговориться: если некоторые из вышецитированных современных авторов трудятся именно и исключительно в рамках данного жанра, то в произведениях других мы встречаемся лишь с элементами жанра, с некоторыми его традиционными мотивами, с его, так сказать, остаточными явлениями.

А теперь, продолжая разговор о традициях, перейдем к портрету героя.

П о р т р е т  г е р о я: «Гордый профиль… тонкое породистое лицо с маленькой русой бородкой, высокий лоб. Он кажется ярко-белым от загара, покрывшего худые щеки…», «Этот простой костюм странно идет к его тонким чертам…», «Лицо ангела с неумолимым взглядом…», «Жесты маленьких породистых рук…», «Изящный рот с твердым рисунком губ…» («Ключи счастья»).

Две из перечисленных примет героя, а именно: сходство с ангелом, породистость лица, рук и других частей тела — стали архаизмами. Остальные же (твердость губ, смуглость щек, тонкость черт, эпитеты «гордый» и «русый») дожили до наших дней. В одном романе мы встречаем у героя «тонкие черты лица», в другом — «в твердой складке губ выражение мужественности», а в третьем — весь набор: «твердый извилистый рот», «русые брови», «щеки смуглые», «Кто этот молодой человек с гордым лицом?»

Характерный эпитет «жестокий» тоже сохранился: «Он смотрит ей прямо в глаза, жестокий и полный желания!» («Ключи счастья»), «То детская растерянность, то это упрямство, жестокость» (современный роман).

Герой грубоват в обращении с дамами. Его объятья пугают героинь.

«Он целует ее молча, жадно, хищно, как дикарь… Она смята этими бурными, грубыми… ласками. Что-то бессильно кричит и протестует в ее душе. Ей кажется… что это даже не любовь, а какая-то слепая ненависть» («Ключи счастья»).

«Она увидела перед собой серое, точно посыпанное пеплом, лицо с крепко закрытыми веками, как у мертвеца. Каждая черта этого лица казалась резкой, безобразной, жестокой. «Это любовь?» «Пустите меня, — с негодованием, отстранив его от себя, сказала Елена» (современный роман).

Он к тому же не знает истинной любви.

«Но знал ли он когда-нибудь, что такое любовь?.. Как дикарь, любил он в ней (в Мане. — Н. И.) свои ласки и желания» («Ключи счастья»).

Он «знал в любви только чередование наслаждений, не оставлявших никакого следа в его душе» (современный роман).

Мало всего этого! Жестокий юноша еще топчет женские души!

«Самым красивым цветком в таинственном саду этой души была любовь. Этот цветок растоптан» («Ключи счастья»).

Традиционный мотив «топтанья цветка» находим и в современном романе: «Решетов грубо захлопнул открывшуюся перед ним дверь во внутренний мир близкого ему человека…» И затем: «…вспоминая, как он затоптал цветок… Решетов испытывал душевную неловкость».

В рассматриваемом жанре есть свои испытанные традиции для обрисовки первой встречи героев, зарождения роковой любви.

«Тщетно силится Нелидов овладеть собой. Как хорошо, что дядюшка встрепенулся наконец и что-то черпает из колодца своих воспоминаний… Теперь можно молчать… Что это случилось сейчас? Отчего так стучит сердце? До боли… Но кто же она? Эта девушка с глазами, как звезды?» («Ключи счастья»).

«Что с тобой?» — спросила Кена себя, как постороннего человека (читаем мы в современном романе). Ей было не по себе и отчего-то хотелось плакать. Но она не опускала головы, смотрела и смотрела на Бориса». А тот, как и Нелидов, не слышит задаваемых вопросов… «Кто ты? Откуда такая?» — спрашивал он взглядом. «Пожалуйста, к столу, просим», — позвала бабушка. И от ее спокойного, обыденного голоса что-то разрушилось, что-то прервалось».

Роль чурбана дядюшки, не понимающего, при каком важном моменте ему довелось присутствовать, в современном романе играет, как видим, бабушка.

Жанр диктует свои традиции для описания душевного состояния героев, которыми овладела роковая любовь.

«Любовь ли это? Наваждение? Не все ли равно?»; «Он никогда не был так безволен, так ничтожен перед своим желанием…»; «страшное безволие…»; «Откуда это наваждение?»; «Темный вихрь взмывает со дна его души» («Ключи счастья»).

«Поднявшееся в ней смятение почти лишило ее сил…»; «У меня нет воли»; «Воля… Да, воля… Никакая воля не способна убить чувство…»; «Одна только мысль снова увидеть смешала все, лишила власти над собой…»; «Боже мой! Наверное, я схожу с ума»; «Елена очнулась… Или она уже сходит с ума?» (современный роман).

Маня у Вербицкой смотрит на вещи так: «Но пусть! Если он даже задушит ее, она не двинет пальцем».

На тех же позициях стоит героиня современного романа: «Ей показалось, что он может ударить ее, но она не пошевелилась!»

Безволие и наваждение имеют свои результаты.

«Она порывисто берет его за плечи. И, закрыв глаза, прижимается лицом к его губам» («Ключи счастья»).

«Теперь уже поздно… Теперь ничего нельзя изменить», — быстро подумала Елена… беря в свои ладони его побледневшее от страсти лицо с закрытыми глазами» (современный роман).

Не вникнув в душу героини, герой, естественно, понять этой души не может. И тогда происходит тяжелое объяснение.

Нелидов говорит Мане: «Я так безумно любил вас… Но вы этого чувства не оценили. Вы кокетка. Это открытие я сделал вчера. Хорошо, что не поздно! Я не хочу быть одураченным».

В современном романе Борис говорит Кене: «Хватит! Если нет веры, как можно уважать человека?.. Нет, дорогая, нет!.. Не хочу, чтобы меня дураком считали».

Нелидов интересуется: отдавалась ли Маня Штейнбаху? «Да — твердо перебивает она. И лицо ее вспыхивает. — …Жалкий человек! Зачем ты меня отталкиваешь?.. Разве я стала другой?.. Неужели я должна была солгать?»

Кена не вспыхивает. Она, напротив, бледнеет. «Да, я целовалась с ним. Ну и что? И с другими целовалась. И буду целоваться, сколько захочу, тебя спрашивать не стану! Тебе-то что, жалко?»

Мысль та же, но в начале века выражались изысканней. Всего изысканней эти традиционные соображения изложены в романе г-жи Лаппо-Данилевской «В тумане жизни» (СПб., 1916). Героиня Ирина, изменив возлюбленному с рядом титулованных лиц, объясняет затем свое поведение так: «Да, Рауль, я не бываю вольна над своим телом, но дух мой силен и смел… Если ты не можешь любить меня такою, как я есть, то… я расправлю крылья и улечу с попутным ветром».

Герои не могут, и героини приводят угрозу в исполнение. Расправив крылья, улетает Ирина. За ней следует Маня. Туда же летит и Кена.

О с о б е н н о с т и  я з ы к а  и  с т и л я. Эти особенности, выработанные еще безымянными авторами «Роковой любви», преломившись в творчестве Вербицкой, дожили до наших дней. Герои, впрочем, уже значительно реже сверкают глазами и трепещут ноздрями, реже пылают их щеки и ложится на последние тень от ресниц. Но все же…

«…сверкнув глазами, воскликнула Елена…», «Ноздри ее тонкого носа трепетали…», «Нежная тень ресниц легла на ее пылающие щеки».

Сравнение страдающей героини с опавшими листьями следует, видимо, считать традиционным для рассматриваемого жанра:

«Душа Мани похожа теперь на эти деревья. Ветки сломаны. Листья опали и умирают на земле» («Ключи счастья»).

«На поворотах, слегка касаясь рукою железных перил, Елена кружила, кружила по ступенькам, точно падающий с дерева лист» (современный роман).

Вот еще примеры:

«Доводы рассудка, осторожность, ревность — все исчезло в вихре, поднявшемся внезапно» («Ключи счастья»).

«Нежность, страх, нетерпение увидеть его — все спуталось в беспорядочном вихре» (современный роман).

«Подходит знакомая цветочница. Штейнбах покупает у нее всю корзину, Маня ликует, хохочет… Это целый дождь цветов» («Ключи счастья»).

«…прямо над головой Елены заколыхался целый лес белых лилий. «О! Смотрите! Цветы! Цветы!» — крикнул чей-то ликующий голос» (современный роман).

С п е ц и ф и к а  ж а н р а. Герои Вербицкой говорят так: «Люблю его душу… Люблю его радость… А он любит только мое тело».

Те же наблюдения высказывают героини современных романов. «Я ему нужна только как женщина… — прошептала Изабелла. — Я так любила свое тело — после этого оно мне стало противно».

Герои Вербицкой говорят и так: «Ренан и Ницше, Наполеон и Тэн, Бодлер и Ламартин…», «Спенсер и Гексли…», «Что же касается Дарвина…», «Ломброзо утверждает…», «Шарко и Крафт-Эбинг…», «Я видела своими глазами мрамор Праксителя» («Ключи счастья»).

Похожее находим и в современном романе: Мах и Фихте, Фейербах и Юм, Беркли и Ланжевен, Лафарг и Гераклит Ефесский, «любопытна статья де Бройля…», «Почитайте Канта…», «Как утверждает Вижье…», «Карнап, Дьюи», «Вы путаете Фидия с Праксителем…»

Эта причудливая смесь, придающая жанру свой особый аромат, не случайна. Она призвана убедить читателя, что герои интересуются не исключительно телом, но и идеями своего времени. Таким образом, имена Ренана, Канта и Праксителя, разбросанные среди наваждений и бездн, следует считать специфическим признаком жанра.

§ 2. НОВАТОРСТВО

Но было бы неправильно полагать, что современные авторы, возрождающие жанр, лишь повторяют г-жу Вербицкую. Это не так! На примере одного современного романа мы покажем, как много нового внесено в жанр.

Э в о л ю ц и я  п о р т р е т а  г е р о я. Жестокий молодой человек с русой бородкой, гордым профилем, твердым рисунком рта и загорелыми щеками назван в романе Вербицкой Николаем Нелидовым. Жестокий молодой человек с русыми бровями, гордым лицом, твердым извилистым ртом и смуглыми щеками назван в современном романе Артемием Решетовым. Но разница не только в этом! Нелидов нигде не работает, эксплуатирует крестьян и любит прихвастнуть тем, что он рюрикович, внук князя Галицкого. Решетов же работает в институте, занимается химией и хвастается совсем другим: «Я у этого Ионы в подпасках был. Батрачонок… Житьишко».

Соблазнив женщину, Нелидов ее же в этом обвиняет: «Если бы вчера Маня не обняла его шею руками и не ответила на его ищущий поцелуй… разве он мог бы потерять самообладание? Да, да! Она одна во всем виновата!»

Соблазнив женщину, Решетов тоже ее в этом обвиняет, но взгляните, как построено обвинение! Решетов умеет и обобщать и опираться на авторитеты: «Запомните, Елена Владимировна: всегда виновата женщина. Такова народная мудрость. Здесь ваша вина».

И если Нелидов недалеко ушел от Раулей — Гастонов, то современный герой заметно эволюционировал.

Э в о л ю ц и я  я з ы к а  и  с т и л я. Модные в начале века «лица обрамленные» и «лица окаймленные» часто встречались, разумеется, у г-жи Вербицкой: «Иссиня-черные волосы… окаймляют строгий овал матово-белых щек».

Сегодня лиц уже не обрамляют. С лицами поступают иначе: «У нее было узкое и печальное лицо, втиснутое в рамку густых кудрей, похожих на черные гроздья винограда».

Г-жа Вербицкая любила писать так: «Как Неизбежному, взглянула она в его остановившиеся зрачки…», «Завтра поезд пойдет рано. Понесет ее к Неведомому…», «В душе у обоих тихонько плачет тоска о Невозможном…»

Современный автор начисто отверг эту мистику. Борясь за приближение языка к сегодняшнему дню, он пишет так: «Решетов вполне отдал себе отчет, на каком низком уровне построена его жизнь с женой…», «Последние, как он считал, месяцы жизни с Клавдией Решетов отдал на самотек…», «Я сейчас оглашу стихи…», «В нем всегда жила паническая боязнь услышать низкую оценку себя».

Эти выражения, почерпнутые из гущи жизни (милицейские протоколы, бухгалтерские отчеты), сочетаемые с «рамками кудрей» и «вихрями волнений», чрезвычайно оживляют современную «дамскую повесть».

У г л у б л е н и е  с п е ц и ф и к и  ж а н р а. В романе «Ключи счастья» Маня восклицает: «О, Марк… Говори мне о Египте, о халдеях, о Востоке… Давайте читать каждый вечер!» И герои на девятнадцати страницах беседуют об искусстве.

Этот прием жанра сильно развит в современном романе. Тут дано сто двенадцать страниц философской дискуссии. Этого г-жа Вербицкая не могла. Девятнадцать страниц был ее потолок. На двадцатой читаем: «Каждый день они в музее, а вечерами читают «Историю искусств»… Маня безумно увлечена». Заметна авторская скороговорка. Видно нетерпение автора скорее вернуть героев к их основным занятиям. И действительно, уже через две страницы: «Я крадусь к нему каждую ночь…» А современный автор стойко выдерживает свои сто двенадцать страниц. И еще десять не дает возлюбленным свидеться.

В романе «Ключи счастья» лекцию об искусстве читает некий Марк, он же барон Штейнбах. Место действия — палаццо барона с фресками и мозаикой. Слушатели — Маня и друг дома фрау Кеслер.

В современном романе лекцию на философские темы читает некий Николай Максимович, он же профессор Прокофьев. Место действия — кабинет профессора с ватиканскими креслами и тяжелыми портьерами. Слушатели — Елена и друг дома Фоменко.

Ситуации схожи. И в обоих случаях соблюдено требование жанра: лекции имеют к сюжету самое отдаленное отношение. Но взгляните, какая разница в авторском мастерстве! Вербицкая впихивает все сведения, преподносимые читателю, в уста одного персонажа, который и несет всю нагрузку по цитированию. Цитаты кое-как утеплены репликами слушателей: «Ах, Марк! Говори скорей, как интересно!»; «Боже мой!» — срывается у Мани…»; «Савонарола?» — вскрикивает Маня…»; «Рим!» — мечтательно шепчет Маня»; «Как страшно! — говорит фрау Кеслер, бросая вязанье».

Форма «вопрос — ответ» применена всего раз, и как беспомощно! «Кто водит Данта в подземном мире?» — «Вергилий», — шепчет Маня». А в современном романе все разыграно как по нотам. «Открытием квантовой теории Планк сбил замок со многих тайн мироздания», — произносит профессор, и тут же вступает Фоменко: «Планк это открыл. Припоминаю… Есть об этом в «Материализме и эмпириокритицизме».

Или: «А ты вычитай-ка, вычитай. Я позабыл, как там эта «принципиальная координация» растолкована», — требовательно сказал Фоменко». Профессор тут же «вычитывает».

Умело разработана форма «вопрос — ответ». Бойко вычитывающий профессор вдруг перебивает себя, обращаясь к Елене: «Помните? Это в статье «К вопросу о диалектике». — «Помню, конечно», — окутанная грустью от громадности этих мыслей, ответила Елена».

Окутать грустью Маню Вербицкая и не догадалась! Топорная работа, где «бросать вязанье» — это предел авторской выдумки!

О т н о с и т е л ь н о  и д е и. Скромным авторам «Трех любовниц кассира» не приходило в голову, что в произведении непременно нужна идея. Г-же Вербицкой это в голову пришло. Одного из Маниных возлюбленных она назвала «революционером», другого — «социал-демократом» и еще ввела в роман «рабочего». Маня обнимается с «революционером», падает в бездну с «социал-демократом» и туда же пытается увлечь «рабочего», приговаривая: «Бедный рабочий! Может быть, в жизни его нет красок и солнца? И он теперь будет мечтать обо мне».

Оказывается, деятельность Мани глубоко идейна. Это просто ее способ бороться за раскрепощение женщины, как время от времени разъясняют читателю упомянутые персонажи. Но беспомощность автора бросается в глаза: «Социал-демократом» поименован барон Штейнбах с его палаццо и миллионами, а так называемые «революционер» и «рабочий» изъясняются слогом Раулей и Гастонов: «Когда эта девушка рядом со мною, вся моя душа вибрирует…»: «У меня брызнули слезы. Кровь загорелась… Из груди рвались крики».

В наше время работают гораздо тщательней. Резонерами в современных произведениях разбираемого жанра выступают чаще всего пожилые, много повидавшие на своем веку женщины. Говорят они тем былинно-распевным — «ой ты, гой еси» — слогом, которым в произведениях этого жанра и должны они говорить. Например: «Такую женщину, душевную, умницу-разумницу, душеньку нашу, загубил!» Или (в другом романе): Видишь, я не могу… без этих вот бабонек-подружек».

В одном современном романе мы легко обнаружили традиционную идею жанра — раскрепощение женщины. Идея дана несколько в лоб. Работница обмоточного цеха Марья Петровна, которую окружающие любовно кличут «Марпет», так прямо и заявляет: «Нет, бабоньки, в наше время стыдно в рабыни записываться».

В другом романе мы не сразу обнаружили идею. Пришлось привлечь добавочные материалы в виде аннотации к данному произведению. Прочитав там, что интересующий нас роман «ставит острые вопросы советской морали и раскрывает духовный мир наших современников», мы вновь перелистали произведение. И нашли наконец место, где автор борется за мораль. Этим местом следует, видимо, считать беседу персонажа, названного «уборщицей Феней», с персонажем, поименованным «профессором Прокофьевым».

Нам сразу не бросилось в глаза, что именно Феня является носителем идеи, ибо образ Фени куда сложнее образа бесхитростной Марпет с ее бабоньками-подружками. Вот как раскрывается Феня поначалу: «Так просто спрашиваю, из интересу, — я сызмальства интересная, до всего охота дознаться…» Фене необходимо знать: а что поделывают по ночам в лаборатории герои романа? «Заявляюсь один раз с видом уборки. Ничего, работают сурьезно… Мне даже стало вроде некрасиво за ними наблюдение вести».

Эта глубокая заинтересованность в поведении окружающих дает свои плоды: «Жена… и в уме не держит за ним послеживать… А за таким надо!»; «Я все вызнала!.. Такой кобель!.. Одна тоже у него была, из административного персонала… После студенточку одну взялся заарканивать».

Симпатии Феня не внушает. Ее чрезмерная осведомленность как-то не радует. Но вот замечаем, что Феня все чаще сбивается на местоимение «мы»: «Вы ее не виноватьте, мы вам не дадим»; «Хотя и провинилась она, мы прощаем», — и Феня истово перекрестилась».

И когда «суровая набожность» на лице крестящейся Фени напоминает «профессору» «темные от времени иконы», читатель вздрагивает, улавливая мысль автора.

«Возьмите хоть меня, хоть Глебыча-гардеробщика или наших дворников… народ, словом, простой народ, все до точки знаем: как кто живет… семья там, вообще по домашности… Находим нужным знать!»; «За семейную жизнь русский народ горой, ставлю вас в известность».

Деятельность Фени, оказывается, весьма серьезна. Не вульгарное любопытство толкает ее «заявляться с видом уборки», нарушая tête à tête героев. Нет! Этим способом Феня борется за моральную чистоту, за устои, за очаги. И требования Фени, подкрепленные вовремя внесенными автором иконами, приобретают характер императивности: за мужьями следить, изменивших судить, за всеми остальными вести наблюдение на случай, если кто живет не с тем, с кем положено.

«А вы — это голос народа, Феня, — объявляет персонаж, поименованный «профессором». — Вы, Феня, выступили здесь, у меня в кабинете, от лица самых широких слоев советского народа. Не так ли?» — «Во всяком случае, от всех баб и в защиту женщин», — сурово отвечает Феня.

Этот прием следует отнести к новаторским чертам разбираемого жанра. Жанр эволюционирует. Куда он пойдет дальше, пока неизвестно.

* * *

Как цитаты из романа А. Вербицкой, так и цитаты, почерпнутые из современных романов, разумеется, подлинные. Мы не называем имен авторов, так как нас интересовали не столько отдельные лица, возделывающие ниву «дамской повести», сколько закономерности этого неумирающего жанра. От упоминания имен авторов нас удержало еще и опасение обидеть неназванных. Ведь полностью охватить тему нам не удалось. Часть авторов, работающих в рамках жанра (и среди них немало мужчин!), а также авторы, в произведениях которых встречаются остаточные явления жанра, не упомянуты в этой статье. К чему же, называя одних, обходить молчанием других? Это было бы несправедливо.

1963

ЗА ЧТО ВИНИТЬ ДРАМАТУРГА?

Один известный драматург написал две комедии. Одна называется «Инкогнито» и была опубликована на страницах журнала. Другая называется «За что избили корреспондента?» и была поставлена на сцене столичного театра. Действие первой комедии происходит в средней полосе России. Действие второй — в Грузии. «Грузинская народная комедия» — такой подзаголовок дал автор ко второй пьесе. А к первой — просто: «народная комедия».

Пьеса шла, актеры играли, зритель смотрел, но внезапно вмешалась печать. Автор появившейся в газете статьи утверждал, что двух комедий не существует, ибо особой разницы между этими двумя произведениями нет. Сюжет второй комедии в точности повторяет сюжет первой. Работа драматурга выразилась лишь в том, что он изменил русские имена на грузинские, старуху Евдокию из первой комедии превратил в юную Пепелу второй комедии, ввел туда же трех новых персонажей в лице стариков-долгожителей, а также внес коррективы в «кулер локаль». В «народной комедии» дано понять, что колхозники трудятся на полях, а в «грузинской народной комедии» — на виноградниках. В первой комедии пьют водку и коньяк, во второй — вино и чачу.

Драматурга, значит, обвинили в том, что он одну и ту же комедию выдал за два самостоятельных произведения. На этом обвинения не кончились. Драматург в предисловии к своим комедиям утверждает, что речь в них идет о «хороших людях современной деревни». А по мнению автора газетной статьи, хороших людей в этих произведениях нет!

Кому же верить: драматургу или автору статьи?

Попробуем разобраться.

Итак, драматург, изменив русские имена на грузинские и внеся ряд несложных корректив, уверен, что у него получились два самостоятельных произведения. А быть может, так оно и есть? Быть может, таких перемен вполне достаточно? Это зависит от того, какого рода произведение представил драматург на суд читателя и зрителя. Вполне возможно, что автор газетной статьи подходит с иными мерками, предъявляет не те требования? Все ведь зависит от точки зрения!

Далее. Драматургу кажется, что он изобразил хороших людей. А автору упомянутой статьи эти же самые люди кажутся плохими! В чем же дело? А дело, думается, опять-таки в том, что с какой точки зрения взглянуть на этих людей!

Поглядим же на них, сохраняя полное беспристрастие.

И в том, и в другом произведении представителей современной деревни всего, собственно, трое. Это председатель колхоза Георгий Абесадзе (Гаврила Конюхов русского варианта), председатель сельсовета Грамитон Годабрелидзе (Тимофей Курочкин) и счетовод Чурадзе (Чуркин). Верующую пожилую колхозницу Мариам — Прасковью, не говоря об исчезнувшей в грузинском варианте старухе Евдокии — к хорошим людям современной деревни мы, очевидно, причислять не будем. Заменившая Евдокию Пепела уличена в том, что бывает в церкви, а о священнике и лице, названном «дьяк», и вообще толковать нечего. Герой «комедии» — корреспондент столичной газеты — не представитель деревни. Итак: трое.

Жена председателя сельсовета Тамара-Анастасия решила окрестить сына Гиго-Юрочку, и пригласила домой священника и «дьяка». Зная своего мужа, она беспокоится: «Узнает Грамитон… убьет!» (Русский вариант: «Узнает Тимофей… убьет!») Опасения женщины не беспочвенны: Грамитон-Тимофей неожиданно вернулся и, застав у себя служителей церкви, стреляет из охотничьей двустволки. Священнику и «дьяку» удается бежать. Но стоило Грамитону-Тимофею вновь куда-то уехать, как жена его принимается за старое: делается вторая попытка окрестить Гиго-Юрочку. Опять неожиданно вернувшийся Грамитон-Тимофей сразу кидается к ружью. Его пытаются удержать, но произвести два выстрела ему все же удается. К счастью, никто не убит.

А вот председатель колхоза Георгий Абесадзе (Гаврила Конюхов). Как раз по поводу жалобы на него и прибыл в село корреспондент. Жалобщик пишет, что председатель незаконно прирезал себе три приусадебных участка, заставляет колхозников обрабатывать эту землю «без зачета им трудодней», сорвал и разорвал стенгазету и вообще ведет себя как «удельный князь». Абесадзе-Конюхов объясняет это так: «Да, прирезал, и целых полдесятины земли. Но не для себя! Я агроном-виноградарь, готовлюсь защитить диссертацию на степень кандидата наук… на участке ведутся испытания для колхоза и для моей диссертации. Да, там работают молодые колхозники без трудодней. Энтузиасты, так сказать, а урожай идет в доход колхоза». (В русском варианте то же самое, но без упоминания винограда.) Что касается стенгазеты, то председатель всю ее не рвал. Вырвал лишь одно стихотворение, сочтя его непригодным для печати. Вот и все.

Третий представитель деревни — счетовод Чуладзе-Чуркин. Он и есть анонимный жалобщик, причем начинающий — почерк свой изменить не догадался. Стоило председателю колхоза увидеть письмо, как счетовод разоблачен.

Простые колхозники в действии не участвуют: им некогда, «…нашему колхознику, — говорит Абесадзе в грузинском варианте, — приходится работать с самого рассвета до полной темноты. Без передышки! Без часа отдыха! Под палящим солнцем! И так все десять месяцев в году. И все для того, чтобы урожай был такой, как сегодня… И пусть хозяева этого урожая живут на полную катушку! Весело и богато!»

В грузинском варианте колхозники мелькают по сцене с корзинами винограда (демонстрируя урожай) и поют за кулисами песни, видно предвкушая те два месяца в году, когда им удастся пожить на полную катушку.

Таким образом, говоря о «хороших людях современной деревни», драматург мог иметь в виду только двух председателей: они-то и есть хорошие люди, с точки зрения драматурга. На автора анонимных доносов тоже могут быть разные точки зрения, но раз Чуркина-Чурадзе в финале произведения называют «кляузником» и гонят с работы — причислить его к хорошим людям драматург, конечно, не хотел. Остаются два председателя.

Одним может казаться, что хорошие люди не должны держать в доме заряженных ружей и палить из них в неприятных посетителей. А можно взглянуть иначе. Ведь и хорошие люди иной раз теряют голову в припадке гнева. И главное: что двигало Грамитоном-Тимофеем? Ненависть к религиозному культу и его служителям. Тут Грамитон-Тимофей не знает компромиссов! Он лучше сядет в тюрьму за убийство, чем увидит Гиго-Юрочку крещеным! И вот что важно: другой хороший представитель современной деревни Абесадзе-Конюхов душой на стороне Грамитона-Тимофея! Председатель колхоза отдает себе отчет в том, что стрельба по людям карается законом, и при свидетелях оправдывать Грамитона-Тимофея не станет. Но, удалив из помещения Чурадзе-Чуркина и оставшись наедине с человеком, которого председатель принял за священника, пытавшегося окрестить Гиго-Юрочку, председатель колхоза душу открывает: «Никто сейчас нас не видит и не слышит… Двери заперты… Жаль, что он промахнулся. Я с радостью за Грамитона в тюрьме отсидел бы… лишь бы таких паразитов, как ты, в Грузии на одного меньше стало!» (В русском варианте то же, но вместо Грамитона — Тимофей, а вместо Грузии — земля.) Итак, Грамитона-Тимофея можно понять! Ну — горяч, ну — стреляет, но ведь довели человека! Лучшие люди современной деревни считают, что ненависть к религиозному культу оправдывает открытие огня по священнослужителям.

Что касается Георгия Абесадзе грузинского варианта — то он тоже, по-своему, хороший человек. Кому-то может не нравиться, что люди у него работают без передышки десять месяцев, но это ведь для пользы дела — какой урожай! И тем, кто после этих трудов останется жив, уготована веселая жизнь на полную катушку. Пусть погуляют, они это заслужили. Конюхов русского варианта про десять месяцев в году ничего не говорит, но в остальном он копия Абесадзе. И кандидатская диссертация у него движется трудами энтузиастов, и идеологическая работа на высоте: председатель и в стенгазету лично вникает… Абесадзе-Конюхов истинный хозяин в своем колхозе. Кому-то это нравится, кому-то — нет.

Корреспонденту столичной газеты — Датико грузинского варианта, Вася Утюгин русского — оба председателя (и стреляющий и стенгазету срывающий) милы чрезвычайно. В обоих вариантах есть даже авторская ремарка: «Датико (видно, что ему очень нравится Георгий)». «Утюгин (видно, что ему очень нравится Конюхов)».

На поведение самого Датико-Васи тоже можно взглянуть с двух сторон. Приехав в колхоз, он решает своего корреспондентского звания не открывать и проверить жалобу на председателя, выдав себя за кого-нибудь другого… Случай приходит на помощь. Датико-Вася бородат, его принимают за священника. Услыхав, что жена председателя сельсовета хочет крестить сына, Датико-Вася решает убедиться в этом лично. Притворившись священником, он идет в дом председателя вместе с «дьяком», вооружившись, однако, фотоаппаратом и блокнотом. Корреспондента увлекла побочная задача: выяснить, кто в селе в бога верует… Очень суетится этот мнимый священник, допрашивая присутствующих, записывая ответы в блокнот и щелкая фотоаппаратом. «Не надо!» — просят корреспондента. «Мне надо!» — непреклонно отвечает Датико-Вася. На настойчивые вопросы Датико-Васи — «сколько вам лет?», «образование?»… «неужели вы верите в бога?» — Тамара-Анастасия отвечает уклончиво. В годах-то она созналась, а насчет веры в бога — нет. Священник ей, видно, все же подозрителен. Тут возвращается Грамитон-Тимофей, открывает огонь, и молодой журналист, чудом спасшийся, решает от роли священника отказаться. Не проще ли будет побеседовать с Абесадзе-Конюховым и у него самого выяснить, правильно ли на него жалуются в анонимном письме? Абесадзе-Конюхов поначалу принял журналиста за священника. Он хватает его за ворот, хватает за бороду («какого черта ты эту растительность отпустил?»), называет «сукиным сыном», «паразитом», «уродом» и разными другими словами. (Одинаково в обоих вариантах.) По счастью, председатель колхоза не стреляет, и Датико-Васе удается с помощью своего удостоверения доказать, что он не служитель церкви. Затем он отдает анонимное письмо в руки председателя, тот объясняет, что все делалось для пользы дела, и корреспондент полностью удовлетворен. Он вообще доверчив как дитя. Он только к верующим относится подозрительно, считая их всех «пройдохами». Однако, когда верующая Мариам-Прасковья сообщила корреспонденту, что ее зять украл «полторы тонны кукурузы» (в русском варианте «полторы тонны пшеницы»), Датико-Вася верит сразу и рвется бежать в милицию. Хвалит он старуху так: «Хорошо, что вы, как сознательная гражданка, Мариам Нинидзе (Прасковья Кузьминишна), об этом так самокритично сообщаете, невзирая на лица». Странным языком изъясняется столичный журналист. Интересно, как он пишет?

Стоило ли с опасностью для жизни притворяться священником, если Датико-Вася, ровно ничего не проверив, отдает письмо жалобщика в руки того, на кого жалуются? Так ли должен поступать журналист? Абесадзе-Конюхов считает, что именно так. «Ей-богу, молодец, товарищ корреспондент!» Когда настоящий священник написал на корреспондента жалобу в его газету и редактор телеграммой отзывает Датико-Васю, то Абесадзе говорит: «Я с тобой, Датико, в Тбилиси поеду. И не в редакцию, а прямо в ЦК». В русском варианте еще сильнее: «Я с тобой, Вася, сам в Москву поеду. И не к твоему редактору, а прямо в ЦК! Если бы тебе было хоть тридцать лет, тебя обязательно нужно было бы назначить главным. А двадцать четыре для главного маловато!»

Итак, хороший представитель современной деревни полагает, что журналист прекрасно работает и достоин даже поста главного редактора.

Вот мы и выяснили, что на людей можно смотреть по-разному. Один и тот же человек кому-то кажется хорошим, а кому-то — плохим. По мнению драматурга, в его комедиях действуют хорошие люди, а автор газетной статьи утверждает, что это не так. Разные точки зрения, в этом все и дело!

Однако автор статьи утверждает еще и то, что в обеих комедиях нет ничего похожего на реальную жизнь села и никого похожего на живых героев сельской действительности.

Вообще-то верно: ничего похожего и никого похожего. Но тут возникает вопрос: а стремился ли драматург к тому, чтобы в своих произведениях отразить реальную действительность? Мне кажется, что у драматурга были иные цели и к отражению реальности он вовсе не стремился. Ну разве, например, это случайно, что один из персонажей загадочно назван «дьяком»? Драматургу, конечно, известно, что «дьяками» в XVI и XVII веках называли государственных чиновников, а в церкви никаких «дьяков» нет. Кто же «дьяк» из «народных комедий»? Отец-дьякон? Дьячок-псаломщик? А — неважно! Важно, что он в прошлом уголовник, а в настоящем жулик. Именно таким хотел изобразить драматург служителя церкви, а как его назвать, не все ли равно? «Дьяк» звучит кратко и энергично. И пусть, совершая обряд крещения, реальный священник не поет «Исайя ликуе» и «родишь сына Иммануило», и не поет вообще, а просто читает над младенцем молитву, и помощи дьячка не требуется. Неважно. Пускай на сцене служители церкви поют что попало и бормочут что придется… Не давать же трибуны ихним реальным песнопениям и высказываниям!

Конечно, драматург и не собирается изображать ничего похожего на реальную жизнь! Вот, к примеру, история с таинственной суммой в 436 рублей… Эти деньги старуха Мариам-Прасковья передает Датико-Васе, приняв его за священника: «Мало за два года собрали. Верующих совсем не стало. Людей на аркане в церковь не затащишь». Откуда же эти деньги? Священника два года не было, церковь бездействовала, ибо загадочный «дьяк», будь он даже отцом-дьяконом, никаких треб самостоятельно совершать не имеет права. Под каким предлогом собрано 436 рублей, а главное: с кого? В финальной сцене председатель колхоза заявляет, что верующих в селе всего двое: старуха Мариам да «дьяк». В русском варианте трое, старухи Прасковья с Евдокией и тот же «дьяк». В обоих вариантах к верующим приплюсовывался покойный старик Нестор-Калиныч. Следовало бы упомянуть Тамару-Анастасию; ведь женщина дважды шла под выстрелы ради того, чтоб окрестить сына, — это же мученичество за веру! Но председатель колхоза о ней молчит, не из дружеских ли чувств к председателю сельсовета? Как ни крути, получается, что 436 рублей собрали между собой две старухи плюс покойный Калиныч в русском варианте, а в грузинском — покойный Нестор и вовсе одна старуха! И, кстати, стоило ли ради одной-двух старух приезжать в село священнику?

Но драматург не гнался за реализмом. Он, думаю, ставил перед собою иные задачи. Во-первых, хотел показать растущее благосостояние населения: два-три пенсионера в силах собрать немалую сумму. Во-вторых, показать бесстыдство церковных служителей: им бы лишь людей обобрать! В-третьих, заявил, что число верующих в сельской местности неуклонно падает, и дело дошло до одной старухи! Две ноты — сатирическая и оптимистическая — должны были тут прозвучать, вот к чему стремился драматург, а совсем не к отражению жизни…

Это, конечно, странно, что в «комедиях» одни колхозники работают за трудодни, а другие так и вообще из чистого энтузиазма. Известно, что в реальных колхозах повсеместно введена денежная оплата, а трудодень свое отслужил и не упоминается даже в Уставе. Но не можем же мы заподозрить писателя, пишущего «народные комедии» из жизни современной деревни, что он об отмене оплаты по трудодням не знал, Устава не читал и понятия не имеет о том, что труд от рассвета до темноты без передышки в современной деревне не практикуется. Обо всем этом он, конечно, понятие имел, но реализм его не интересует. Его другое интересовало: набросать портрет сильной личности — председателя колхоза. У этого не ропщут! У этого люди не разгибают спин десять месяцев в году, лишь смутно мечтая о веселой жизни на полную катушку, которая брезжит где-то вдали… А вдруг кое-кто из зрителей заразится подобным же энтузиазмом? Ради этого воспитательного момента, может, и стоило пожертвовать реализмом?

Вспомним, что автор газетной статьи обвиняет драматурга в том, что он путем замены имен (русских на грузинские) и с помощью других чисто механических мероприятий выдал одну и ту же комедию за две. Это обвинение было бы справедливо, если бы речь шла о произведении, которое можно рассматривать как пьесу: к пьесе и в самом деле механические мероприятия неприменимы. Но кто сказал, что драматург написал пьесу и именно пьесу хотел написать? Видимо, не случайно он пренебрег не только реализмом, но и многим другим: ни развития характеров нет в «комедиях», ни сюжета, ни конфликта; связи персонажей между собой случайны и для сюжета необязательны, приезд «корреспондента» ничего не меняет, зачем он приезжал — не ясно. Значит, драматург написал не пьесу, а нечто иное, не подчиняющееся обычным требованиям, предъявляемым к художественным произведениям драматического жанра. Я, однако, считаю: каждый пишет как умеет и что может. Это, кажется, Пушкин сказал, что судить автора следует по законам, им поставленным. Этих законов и не разглядели те, кто упрекает автора в механическом переносе действия из русской деревни в деревню грузинскую. Ведь с тем особенным, по своим законам построенным произведением, которое написал наш драматург, только так и следовало поступить, все переносить механически, — Юрочку назвать Гигой, Гаврилу — Георгием, а пшеницу — виноградом.

Но некоторыми требованиями классической драматургии автор все же решил не пренебрегать… Так, выполнен завет Чехова: висящее на сцене ружье должно когда-то выстрелить. Автор «народных комедий» пошел дальше Чехова: его ружье стреляет беспрестанно. Раз пять палит по священнослужителям Грамитон-Тимофей, а однажды ружье само выстреливает от неумелого с ним обращения старухи Мариам-Прасковьи… Это очень смешно, как старуха едва сама себя не убила!

Воспитывая зрителя на примере двух председателей, трудящихся без передышки колхозников, а также бойкого корреспондента, выявляющего в колхозе верующих, драматург хотел заодно зрителя и посмешить. В русском же варианте, кроме стрельбы и драк, ничего особо веселого не происходит. Грузинский вариант создан, конечно, для повышения процента смеха. Сюда введены три старика-долгожителя. Они с сюжетом никак не связаны, можно без них, но лучше с ними. С ними-то куда смешнее: они всегда пьяные. Правильно было также переоборудовать старуху Евдокию, на сюжет не влияющую, на юную Пепелу, тоже ни на что не влияющую… Правда, Пепела влюбляется в Датико, но его эта любовь не трогает, Пепелу не меняет, но тут ведь все строится по своим законам, и согласитесь, что на юную девушку, к тому же влюбленную, смотреть будет куда интереснее, чем на старуху, к тому же верующую.

Драматический театр, поставивший на сцене грузинский вариант, не приставал, я уверена, к автору со скучными вопросами, вроде: о каких «трудоднях» речь? «что такое «дьяк»? «зачем явился в село священник, если там нет верующих?» и т. п. Нет, театр сразу догадался, что к реальной жизни «комедия» отношения не имеет, к драматургии — тоже, и стал работать над моментами воспитательно-развлекательными, чего, конечно, и хотел автор «народной комедии». Правда, воспитательные моменты приходилось иной раз приносить в жертву развлекательным… Так, председатель Абесадзе, эта сильная личность, склонен к самодурству… Издеваясь над священником (а это был не священник, а Датико!), председатель заставляет его молиться о превращении града в дождь. Ну, поскольку в Датико уже стреляли, он понимает, что со здешним начальством шутки плохи, и подчиняется. Встал на колени и запел «Исайя ликуе». Не за эту ли безропотность председатель колхоза готов назначить журналиста главным редактором столичной газеты? Все это, конечно, несколько снижает образы председателя и корреспондента, но театру не до образов. Ведь главное — смешно: стоит, дурачок, на коленях и голосит что-то псевдоцерковное… Впервые Датико появляется на сцене не из-за кулис, а из-под самых колосников: качается на веревочной лестнице. И смешно, и национальный колорит дан: в горную деревню людей доставляют на вертолетах! А старуха Мариам беседует с корреспондентом, стоя на кровле церкви. Зачем? А чтоб смешнее! Когда же Мариам отказывается сообщить фамилию проворовавшегося зятя, то Датико вымогает ответ таким образом: убирает лестницу. Не скажешь — не слезешь! Старуха мечется по крыше, а слезть не может. Обхохочешься! Из трех пьяных стариков-долгожителей театр извлекает все возможное… Они и пляшут, и поют, и шатаются, поддерживая друг друга… Пьяные, согласитесь, это всегда смешно, а тут они к тому же еще столетние! Я просто удивляюсь, почему персонажи не кидаются сливочными тортами (это так смешно, когда крем течет по лицу!) и почему никто из актеров не догадался надеть на голову кастрюлю вместо шляпы? Успех этих трюков проверен еще в начале века. Но зато театр не забыл ввести иные развлекательные моменты. Танцуют юноши с голыми животами, танцуют девушки, из-за кулис часто доносится хоровое пение. Этим способом изображается труд колхозников-энтузиастов. И правильно: как еще его изображать в данном спектакле?

Всем понятно, что драматург был прав, превратив просто «народную комедию» в «грузинскую народную комедию». И на месте драматурга я бы на этом не остановилась. Почему не создать еще несколько комедий? Армянскую, например. Там вместо Абесадзе действует Абесян, и колхозники борются за урожай помидоров. Узбекскую… там борются за хлопок. Правда, верующие узбеки магометане, как быть с церковными служителями? А, неважно! Вот тут-то и годится абстрактный «дьяк», его куда угодно можно сунуть — хоть к православным, хоть к магометанам. А священника можно, если угодно, назвать «муллой». А поет он пусть все то же «Исайя ликуе» и насчет «сына Иммануила». Кому интересно, что они там на самом деле поют?

Нет, нет! Каждый имеет право писать, как он умеет, а затем выдавать написанное за художественное произведение. Это уж дело других — соглашаться с данной точкой зрения или не соглашаться. И если журнал охотно печатает на своих страницах русский вариант «комедии», а театр ставит на сцене грузинский вариант, то при чем же здесь автор? Его за что винить?

1973

ЛИТЕРАТУРА И МАССОВЫЙ ТИРАЖ

О некоторых выпусках «Роман-газеты»

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Эта статья была написана двадцать лет тому назад. Всеми забыты романы, о которых здесь речь. Нет в живых их авторов. Сменился редсовет «Роман-газеты». Так стоит ли поминать былое?

Но вот что мы читаем в «Литературной газете» от 19/XI 1986 г.: «Сколько сетований, что нужную книгу купить нельзя, а ненужная продается в нагрузку, что киоски «Союзпечати» завалены «Роман-газетой». Причем стоит появиться в этом издании повестям Белова, Распутина, Быкова или Астафьева, тираж расходится в несколько дней. Но сколько книг стоят месяцами, стояли бы и годами, если бы не потребность киоскеров в свободном месте.

А вот из статей, появившихся в той же «Литгазете» 2/IV того же года: «Выпускать плохие книги должно стать не только стыдно, но и невыгодно». «В самом деле, — сказано в Политическом докладе ЦК XXVII съезду КПСС, — почему мы должны оплачивать труд, производящий продукцию, которую никто не берет?»

Итак, хотя прошло двадцать лет, но книги, читателю не нужные, спросом не пользующиеся, продолжают издаваться миллионными тиражами. Многое изменилось, но проблема осталась и своей актуальности не потеряла.

А значит — стоит поминать былое!

Представим себя пассажиром скорого поезда Москва — Ташкент.

«Поехали!» — произнес бодрый голос, и в соседнем купе раздался звон стаканов. Поезд тронулся. Оглядевшись, вы начали устраиваться, раскладывать вещи и вдруг обнаружили, что книги, которую вы рассчитывали читать в дороге, в чемодане нет. Книга забыта дома.

На первой же большой станции вы кидаетесь к киоску «Союзпечати». Нет, не газеты. Нет, не тонкие журналы — ехать-то долго. И не толстые. Там непременно продолжение чего-нибудь. Роман бы купить с началом и концом. Но киоски не торгуют романами. Да нет, вот же «Роман-газета»! На радостях вы покупаете сразу два романа и мчитесь обратно в вагон.

Там тепло, за окном — бескрайние просторы, и вам уютно, вам есть что читать! Начнем хотя бы с этого романа. Называется он так: «Солноворот». Имя автора — Аркадий Филев — ничего вам не говорит. Видимо, появился новый писатель.

ФИЛЕВСКАЯ ПРОЗА

Однако из предисловия, напечатанного на обороте обложки, вы узнаете, что А. Филев не новичок. Настолько не новичок, что о произведениях его как о чем-то само собой разумеющемся сказано: «филевские романы» («…особое достоинство филевского романа…», «масштаб… филевских романов…»). Это звучит совершенно так же, как «чеховские рассказы», «бунинская проза», и свидетельствует о том, что А. Филев — писатель сложившийся, со своей яркой индивидуальностью… Вы сами, значит, виноваты в том, что до сих пор этот писатель был вам неизвестен.

Какая удача, что филевская проза попала наконец вам в руки и вы сможете заполнить досадный пробел в своем читательском образовании.

Вы узнаете также из предисловия, что автор принадлежит к той писательской плеяде, которая продолжает «напряженный… поиск нового в судьбах советского села»… Действие романа развертывается на «скудных от природы полях Вятчины, Вологодчины… Нет плохой земли — есть плохие земледельцы. В этом накал борьбы… Жернового, секретаря Краснолудского обкома, и Сергея Дружинина — секретаря одного из райкомов области». А еще в предисловии вот что сказано: «Сергей Дружинин, профессор, Штин, Вера Селезнева, второй секретарь обкома Федор Янтарев, Валя Щелканова, Степан Волнухин, Игорь Порошин, Николай Кремнев — в этих людях олицетворено будущее».

Из этого списка людей будущего с двоими вы знакомитесь на первых же страницах, а третий там же упоминается. Председатель колхоза Вера Селезнева любит секретаря райкома Сергея Дружинина, но его также любит инженер Валя Щелканова, которая пока еще не появилась. На первой же странице выясняется, что Селезнева опубликовала статью, в которой ратует за клевера, и вряд ли этой статьей будет доволен секретарь обкома Жерновой… Ясно, что Жерновой против клеверов. Не за кукурузу ли он?

Намечается и еще одна любовная линия… Тракторист Игорь Порошин обучает своему делу юную Марину Кремневу, которая проходит практику в мастерской МТС. Поначалу появление хорошо одетой девушки вызвало у трактористов «иронические улыбки». «Но когда узнали, что это дочь председателя райисполкома, любители пошутить сразу притихли». Сама же Марина очень демократична. Пожилой Волнухин сунулся было величать ее по имени-отчеству, а она попросила называть ее Маринкой. Ее огорчает сервилизм переставших смеяться трактористов. Она уже думает, что лучше было бы проходить практику в другом районе, «где не знают отца» и где, следовательно, ей удалось бы сохранить инкогнито…

Но вас, читателя, беспокоят сейчас не взаимоотношения дочери предрайисполкома с коллективом, а иной вопрос… Кто такой Волнухин? — вот о чем вы задумались. Знакомая фамилия. На всякий случай вы заглядываете на предыдущие страницы и убеждаетесь, что там как раз шла речь о Волнухине. Проклятая забывчивость! Директор МТС — вот он кто, Волнухин! Страдая флюсом, обвязавшись жениным платком, шагал Волнухин, видимо, к врачу и, встретив некоего Сыромятина, остановился, чтобы высказать ему ряд мыслей о будущем колхозов…

Как же так? Только что был Волнухин, а вы о нем забыли! Нехорошо, читатель!

Дружинин собрал заседание членов райкома, чтобы решить, кого послать на курсы, где обучают будущих председателей колхозов. Дружинин предлагает послать Глушкова. Тучный прокурор возражает. Откуда взялся прокурор? Или опять вы что-то пропустили? Ладно, читаем дальше. Кремнев кандидатуру Глушкова поддерживает. Кремнев. Кремнев. Кремнев?! А, да он же отец Марины, значит, председатель райисполкома. Новое лицо: Юрий Койков, второй секретарь райкома. Дружинин предлагает ему ехать на курсы, а Койков отказывается. Кремнев его стыдит. Больше того: позорит! А Койков ни слова в ответ, только краснеет. Это неспроста, конечно. Причины отказа Койкова и той покорности, с которой он выносил нападки Кремнева, несомненно, выяснятся позже. На курсы вызывается ехать сам Кремнев. Его жена в ужасе. Кремнев немолод, нездоров («О контузии уже и не вспоминаешь? У председателя колхоза должно быть железное здоровье… к пяти на ногах будь…»).

Но Кремнев не сдается и едет в Краснолудск на курсы. Там с ним учится и бойкий интеллигент Платон Забазных: образование филологическое, в агрономии не смыслит ничего, цитирует то Гёте, то Архилоха; и ясно, что он развалит хозяйство первого же колхоза, куда его назначат… На лекцию профессора Штина является сам Жерновой.

Профессор хотя и дрогнул, завидев начальство, хотя и объявил торжественно: «…к нам прибыл Леонтий Демьянович», — а все-таки профессор душою тверд. Клевера отстаивает. Дескать, с клеверами умру. «И пусть мои ученики сплетут мне из них венок». Жерновой в ответ шутит: «…но разрешите вплести в него початок кукурузы». Ну, конечно, он за кукурузу. Так вы и знали. Что-то будет дальше?

Начало лета, в разгаре «праздник песни». Дружинин вызывает ревность Вали тем, что торчит около Селезневой. Валя давно уже ревнует его к Селезневой, из-за этого и ссора. Но вскоре примирение состоялось. Кусты сирени дышат «густым пьянящим запахом». Валя, сорвав «духмяную ветку», легонько ударяет ею по лицу Дружинина, и ясно, что свадьба не за горами.

Внимание! Появляется новый персонаж. Это Одинцов — начальник стройки. На стройку уходят колхозные кадры, и в том числе два плотника из колхоза Селезневой. Та явилась к Одинцову и требует, чтобы он плотников вернул. Одинцов не соглашается. Селезнева настаивает.

Как, право, странно! Ведь действие происходит не во времена Чичикова и Собакевича, когда обменивались плотниками и дарили друг другу кучеров. В наши дни плотники сами вольны выбирать, где им работать. Тем не менее Селезнева очень горячится, требуя обратно свои кадры. Одинцов в конце концов уступает. Интересно: как взглянут на это плотники?

Покончив с плотниками, Селезнева и Одинцов беседуют о сирени. Он эти цветы не любит, с ними связаны тяжкие воспоминания. Этим воспоминаниям Одинцов предается после отъезда Селезневой. Его, оказывается, покинула жена. Ах, недаром он вспомнил о жене! Не затронула ли пылкая Селезнева его сердце? Не заменит ли Одинцов ей Дружинина, который вот-вот женится на Вале?

А Дружинин и в самом деле женится! К воротам щелкановского дома подкатили две «Победы». В машинах — жених, а также Ромжин и Кремнев с женами. «По старинному обычаю Дружинин шутливо называл одного тысяцким, а другого — дружкой». По тому же обычаю родственники и гости Щелкановых заперли ворота и приезжих не пускают. Тут жена тысяцкого, знакомая с обычаями, звонко запела: «Ехали мы полями, зелеными лугами, по сухим вереям. Доехали до двора, как до терема. У этого двора дверь стеклянная была, заскочила туда куна…»

«Не дадим ловить нашу куничку, не дадим!» — орут в ответ щелкановские родственники и гости и допрашивают приезжих: кто, мол, такие? «Мы люди добрые — райкомовцы да райисполкомовцы!» — отвечают по-старинному приезжие. Невесту называют уже не «куничкой», а «лебедушкой» — видимо, по-старинному можно было и так и эдак. Вот она и сама выплыла на крыльцо — «настоящая лебедушка». За ней шествуют ее родители с хлебом-солью. Секретарь райкома Дружинин, которого теперь уже запросто кличут «лебедем», отведал хлеба-соли, попотчевал невесту, и вот двор опустел, зато из дома несутся крики «горько!».

Очень живо описана эта свадьба. Вы зачитались, не слышите постукивания вагонных колес, не слышите разговоров соседей, но что-то тревожит вас, что-то сосет…

Откуда взялся тысяцкий по фамилии Ромжин со звонкоголосой женой? Был он раньше в романе или его не было в романе? Листаем назад. Ну-ка, а кто присутствовал на заседании бюро райкома? Прокурор там был, бесследно исчезнувший. Красневший Койков. И Кремнев, который уехал на курсы и вот уже вернулся. А Ромжина не было. Э, да вот он! «Дружинин открыл праздник песни и предоставил первое слово председателю райисполкома Ромжину». А на другой странице митинг открыл Ромжин, предоставив первое слово Дружинину. Ромжин, значит, после отъезда Кремнева стал предрайисполкома.

Едва вы прояснили вопрос с Ромжиным, как на страницах романа возникает «начальник сельхозуправления Пекуровский, недавно рекомендованный на эту должность Трухиным». Боже, а кто такой Трухин? Упоминался ли он раньше? Опять вернемся назад. Спокойно, спокойно, времени много, ехать еще долго… Трухин, Трухин… Нашли. Вот эта страница: «Начальник сельхозуправления Трухин…»

Раньше, значит, он возглавлял сельхозуправление, а теперь — Пекуровский. Сосредоточимся: на одной странице два совещания — межобластное и пленум обкома. Непременно замелькают новые фамилии. Вот пожалуйста. Янтарев. Второй секретарь обкома. Пекуровский во всем поддакивает Жерновому, который против клеверов и за кукурузу. А Янтарев мужественно противостоит Жерновому и поддерживает председателей колхозов. Те-то понимают, что надо сеять клевера.

Внимание! Новое лицо. Секретарь обкома, ведающий сельским хозяйством, Бруснецов. Запомним. Диалог Жернового и во всем поддакивающего Пекуровского. Упоминается Трухин, который стал секретарем райкома в Фатенках. «А раньше-то был начальником сельхозуправления!» — бормочете вы, гордясь тем, что освоились в районной номенклатуре…

Выясняется: у Жернового есть жена по имени Юля. Она находится в Ялте. Когда-то Жерновой встретил свою будущую жену в кинотеатре «Метрополь», случайно сидели рядом, вышли вместе, и этот культпоход окончился свадьбой. Едва вы успели переварить данные сведения, как — бац! — телеграмма: Юля скончалась. Жерновой восклицает: «Юленька!» — и на этом история семейной жизни Жернового кончается. Тем временем мелькает новое имя — Ирина. Поначалу вы отнеслись к этому спокойно: стенографистка, лицо эпизодическое, подиктуют ей, и она уйдет. Но нет, не так все просто. Жерновой любуется ее «хрупкими, почти девичьими плечами», и ему становится «все ближе эта женщина»… Но где, на какой странице впервые возникла эта женщина? Вы не помните.

В вас ли дело, или это особенности «филевской прозы»? Происходит что-то странное: одни действующие лица незаметно возникают на страницах романа, не привлекая к себе внимания, и тут же исчезают из вашей памяти… О других даны какие-то сведения, вы их запомнили, но вскоре оказывается, что сведения эти лишние, ибо ни на что потом не «работают». Вы, к примеру, помните, что жена Кремнева не хотела, чтобы ее муж руководил колхозом: возраст, последствия контузии, слабое здоровье… Но Кремнева бросают в самый отстающий колхоз. Мало того. Три колхоза сливают в один совхоз, всем этим руководит Кремнев, и — ничего. И ни звука больше о его слабом здоровье и последствиях контузии… Или вот Юрий Койков, второй секретарь райкома. На курсы ехать отказался, его стыдили, позорили, он отмалчивался, только краснел. Во что же это вылилось? А вылилось это в то, что Койков распоряжается судьбами тех, кто вернулся с курсов. «А мы все подработали, — говорит он Платону Забазных, — думаем вас рекомендовать в «Восход»… Самый слабый у нас «Земледелец». Туда посылаем товарища Кремнева…» Подумать только: краснел, увиливал, уклонялся от трудностей, а теперь рекомендует, посылает, распоряжается… Но изумляет это только вас, читателя. В романе же о поведении Койкова сказано как о чем-то само собой разумеющемся, будто это норма, что тот, кто похуже, распоряжается тем, кто получше… Позже мелькает, правда, сообщение, что Койков работает бригадиром в колхозе Кремнева, но загадок койковского поведения этот факт тоже не объясняет…

Вы запомнили, что начальник стройки Одинцов не любит сирени, а любит лиственницы, ибо под лиственницей «были прочитаны с Еленкой первые книги» и лиственница «была свидетельницей и первых их поцелуев». На что «работают» первые поцелуи Одинцова, с чего он вспомнил о них? Добро бы он еще в Селезневу влюбился (вот и нахлынули воспоминания!). Но он не влюбился. Селезнева приехала, поговорила о плотниках и уехала.

Селезнева идет вверх по служебной лестнице, и вот она уже председатель облисполкома, и внезапно вы узнаете, что Валя Щелканова своим счастьем обязана Селезневой. Эти сведения вы почерпнули из краткой беседы Дружинина и Селезневой. «Но ведь ты сама, Вера, так решила», — будто оправдываясь, сказал он. «Знаю, дорогой… Я хочу, чтобы вы были счастливы». Итак, Дружинин женился на Вале, ибо так решила Селезнева. Реши она иначе — он бы не женился. Уж не говоря о том, что Дружинин предстает тут в странном свете, интересно бы еще и выяснить: где говорилось раньше об этом решении Селезневой?

Но вы уже не в силах рыскать по страницам. Вы читаете дальше — и будь что будет… Пусть звонит Жерновому какой-то Лазуренко, пусть возникает на страницах «уполномоченный по заготовкам Ховшанов… любитель горячих речей на трибуне…». Пусть. Вы заранее убеждены, что ни с Лазуренко, ни с Ховшановым больше не встретитесь, речей их не услышите, и не желаете тратить сил на запоминание их имен… На эти детали вы махнули рукой. Основное зато вам ясно: волюнтаризм Жернового приведет к кошмарным последствиям. Так и случается. Невзирая на протесты Янтарева, Дружинина, Селезневой, профессора Штина, на предупреждения простых колхозников в лице старика Сократыча, Жерновой гнет свое. И вот уже молодняк в погоне за процентом зачисляется в сверхплановую поставку, и режут маточное поголовье… Селезнева лично посетила рынок, убедилась, что колхозники распродают мясо и вообще происходит что-то ужасное… Жерновой же ничего не желает слушать. Говорят ему ученые — он ноль внимания. Ему сотрудники — он плюет. Хоть кол ему на голове теши! Он одно знает: гонится за процентом. Слово «показуха» мужественно бросила ему в лицо Селезнева, но и это на него не подействовало. Трудно сказать, к чему бы все это привело, если б не статья в центральной печати. Там и о том, как Жерновой разделался с клеверами, как оставил колхозы без семян, как обрезали усадьбы, прекратили выдачу кормов на трудодень, взвинтили цену на скот… Очень, в общем, правильная статья, и подписана она Дружининым. Затем на место Жернового садится Янтарев, и солнце будто только и ждало этого, чтобы повернуть к весне. «Миновал солноворот… сразу словно стало больше света и больше тепла… Дрогнули на ветвях почки».

Читать вам больше не хочется. Вам разобраться в «филевской прозе» хочется. И, глядя в окно, вы погрузились в размышления.

Больше всего вас беспокоят личные и бытовые дела персонажей: слабое здоровье Кремнева, способность Янтарева «тонко чувствовать лирические строки», воспоминания Одинцова о первых поцелуях с впоследствии изменившей ему женой и воспоминания Жернового о встрече в кинотеатре с впоследствии скончавшейся женой… Странное ощущение не покидает нас: а ведь можно и наоборот! Жерновому могла бы изменить жена, а у Одинцова — умереть. Янтарев мог бы мучиться от последствий контузии, а Кремнев — тонко чувствовать лирические строки. Дружинин мог быть счастлив с Валей и с Селезневой мог быть счастлив. А подвернись ему Маринка — и с ней был бы счастлив. А почему бы нет? Они все одинаково хороши. Селезнева «по-девичьи стройна», у Вали «тонкая и ладная девичья фигура», она «стройна и легка»… Марина просто «тоненькая», и глаза у нее карие. У Вали же «серые с грустинкой». Валя — прекрасная мать и хозяйка. И Марина будет не хуже. В цвете глаз вся и разница. У Ирины «хрупкие, почти девичьи плечи», но Ирина-то уже замужем. На нее можно только заглядываться. Заглядывается Жерновой. А мог бы Одинцов. И Янтарев мог бы. Ну да, он персонаж положительный, но будто положительные не заглядываются!

Можно так, а можно и эдак: странная легкость, от которой становится как-то не по себе… Зато разные соображения, там и сям разбросанные по страницам романа, не вызывают у вас никаких протестов… Очень все правильно.

Разве не прав Дружинин, что от людей «зависит и судьба урожая, и надои молока, и вообще все наши успехи»? Прав, конечно. Прав и Кремнев, утверждающий, что о человеке надо заботиться: «Позаботишься о человеке — человек-то добрее становится. Он силу в себе почувствует, станет себя больше уважать».

Ровно ничего нельзя возразить и против того, что руководителям следует советоваться с нижестоящими… Эта мысль вложена в уста безымянного старика, олицетворяющего, несомненно, глас народа: «Мужик-то побольше иного прочего знает. Только не путай его. А ведь, бывало, наедут из района, им только бы отчитаться поскорей».

Руководя и планируя, следует учитывать специфику местных условий — это ли не правильно?! «Леса, кустарники, речушки мелкие… Овец надо разводить, коров. Специализацию вводить. А нам свиней рекомендуют, кур. Нельзя так планировать, товарищи!» — говорит Кремнев.

Упомянуто в романе и о том, что сперва следует думать о базисе, а затем уж о надстройке… Бойкий Платон Забазных, став председателем колхоза, устлал свой кабинет коврами, понастроил мостики с перильцами, футбольное поле обнес железной оградой… А колхозные домишки покосились, а босые бабы на себе хворост тащат, лошадей нет… И покинув кабинет председателя, старик Сократыч размышляет так:

«Культура, ведь она что? Она, братец ты мой, должна идти в ногу со всем хозяйством. На пустом месте, как вот здесь, ее не воздвигнешь. Надо вначале базу укрепить, а потом уж кошельком трясти».

Не забыто в романе и известное изречение: не хлебом единым жив человек. Выражено оно так: «Человек любит не только хлеб, но и розы. Хлеб для желудка, розы — для души». Слова эти вложены в уста случайного попутчика Жернового, некоего подполковника. Подполковник возник исключительно затем, чтобы бросить эту мысль, и, бросив, исчезает бесследно.

Какая, право, ненужная расточительность! Вполне можно было обойтись без подполковника. Насчет хлеба и роз мог сказать бы Кремнев, Валя Щелканова. И тот же Янтарев. Он, кстати, тоже очень правильные слова произносит: «…дополнительными заданиями мы… подрываем веру у колхозников в справедливость оплаты труда… лишаем их материальной заинтересованности». Но это мог бы и Дружинин сказать. Или Кремнев. А насчет хлеба и роз пусть бы Янтарев сказал, зачем тут еще подполковник? Важно держаться принципа: правильные слова вкладывать в уста положительным персонажам, а неправильные — отрицательным.

Этого принципа автор как раз строго придерживается…

А ведь вот в чем секрет «филевской прозы»! Движимый благородным желанием довести до широких масс ряд пусть общеизвестных, но всегда нужных истин, автор облек их в форму беллетристическую. У беллетристики же свои требования: необходимы действующие лица. Часть этих лиц высказывает правильные соображения, часть — неправильные. Но нельзя же им все высказываться да высказываться — не заседание это, не совещание в конце концов! Надо время от времени освежать внимание читателя личной жизнью персонажей. В настоящей литературе ситуации возникают из характеров действующих лиц и сюжетной логики. В произведениях же подобного рода характеров нет, сюжетной логики тоже, а ситуации возникают лишь для того, чтобы иллюстрировать определенное положение…

Теперь понятно, зачем понадобилась встреча Селезневой и Одинцова. Не ради Селезневой. Не ради Одинцова. И не ради плотников. А только ради того, чтобы напомнить вот какую истину: если колхозные кадры материально не заинтересовать, то эти кадры в поисках твердой зарплаты будут уходить на стройки… Понятно и то, зачем вспоминает Одинцов о сирени, лиственнице и первых поцелуях. Это для освежения читательского внимания, а также для утепления персонажа.

Янтарев утеплен стихами. Дружинин — семейной жизнью. Селезнева — любовью к Дружинину. Жерновой — интересом к хрупким плечам своей стенографистки… И так далее.

Высказывания персонажей — это как бы хлеб, а их личная жизнь — как бы розы.

Секрет филевской прозы разгадан. Неразгаданным осталось лишь предисловие.

Непонятно, почему общеизвестные истины, высказанные на страницах произведения, названы в предисловии напряженным поиском нового в судьбах советского села. Непонятно и то, почему к лику тех, кто олицетворяет будущее, причислена Валя Щелканова, а Марина Кремнева не причислена. Профессор Штин причислен, а старик Сократыч — нет. Но старик Сократыч, право, высказывается не хуже всех других!

И совсем уже невозможно понять, почему автор предисловия сделал прилагательное из имени автора романа: «филевский… филевские…» А. Филев не является первооткрывателем рецепта, пользуясь которым можно превратить газетную статью в беллетристическое произведение. Рецепт давно известен, рецептом широко пользуются. Но, однако, не каждому автору, работающему в этом русле, удается дойти со своим произведением до читателя. А. Филев оказался счастливым. И прежние свои произведения он доводил до читателя. А данный роман довел до самых широких читательских масс, ибо тираж…

Вы заглядываете на самую последнюю страницу и видите цифру тиража: два миллиона сто тысяч экземпляров.

В глазах у вас темнеет. Это, наверное, потому, что день кончился, за вагонным окном — вечер.

БЕСТСЕЛЛЕРЫ НАШИХ ДНЕЙ

Пусть пассажир тоскливо глядит в темное вагонное окно, забудем о нем пока. Поразмыслим над цифрой: два миллиона сто тысяч экземпляров.

И это не предел. «Роман-газета» выпускает книги тиражом и в три миллиона. Обычный тираж издательства «Советский писатель» — тридцать тысяч. Массовый тираж — семьдесят пять тысяч, ну сто тысяч. А тут не тридцать тысяч книжек, не сто и даже не двести и не триста, а три тысячи тысяч! И каждая стоит пустяк, всего двадцать — тридцать копеек. Читать у нас любят, беллетристика расхватывается мгновенно, и все же некоторые задумаются, прежде чем истратить на книгу рубль. Расставанье же с двугривенным ни у кого колебаний не вызовет.

Нет, значит, лучшей возможности дойти до читателя со своим заветным словом, как через посредство «Роман-газеты». Заветное слово услышат три миллиона человек, купивших книжку, а также их родственники, друзья и знакомые. С произведением автора «Роман-газеты» ознакомится, следовательно, вся страна. Вот она, истинная массовость!

Это еще не все. Книжки «Роман-газеты» распространяются «сейчас в 83 странах мира. И везде, куда приходит журнал художественных новинок, его встречают как полпреда литературы социалистического реализма», — пишет М. Черкасова в статье «Трибуна современного романа», посвященной сорокалетию «Роман-газеты».

В статье заведующего редакцией «Роман-газеты» В. Ильенкова, посвященной тому же событию, говорится о том, что мысль о необходимости создавать романы для народа в виде пролетарской газеты невысокой стоимости принадлежала В. И. Ленину. «По инициативе А. М. Горького в июле 1927 года ленинская идея была претворена в жизнь — вышел первый номер «Роман-газеты» тиражом в 50 тысяч экземпляров».

Ныне этот тираж дошел до трех миллионов.

Ни дореволюционные писатели, ни классики советской литературы ни о чем подобном мечтать не могли. «Разгром» Фадеева, «Чапаев» Фурманова, «Педагогическая поэма» Макаренко этими тиражами не издавались. Да и выходил ли «Тихий Дон» в таком количестве экземпляров?

Тонны бумаги, на которой можно было бы выпустить шестьдесят романов шестидесяти разных авторов, дав каждому приличный тираж в пятьдесят тысяч, тратятся на один роман. Можно смело предположить, что издательство «Художественная литература» с болью расстается с этими тоннами, уходящими из его запасов. Бумага на счету, бумаги не хватает, не покрыты потребности в издании русской классики, ждут своей очереди Пушкин, Лермонтов, Гоголь… Но издательство, несомненно, утешается тем, что лучшие современные произведения нашей литературы становятся общедоступными, входят в каждый дом.

Редакционный совет «Роман-газеты» понимает всю меру своей ответственности перед читателем — нельзя же в самом деле наводнять книжный рынок произведениями не только серыми и слабыми, но даже посредственными. Это явствует из статьи В. Ильенкова, заметившего, что «достоянием широких народных масс» должны становиться «наиболее значительные произведения советских и передовых зарубежных художников слова». «Роман-газета» много ждет от своих авторов. «Народность и партийность, актуальность и высокий художественный уровень — вот те требования, которые по традиции предъявляет «Роман-газета» ко всем писателям» (В. Ильенков).

Тем удивительнее появление романа «Солноворот» А. Филева. Почему же к этому автору не было предъявлено тех требований, какие по традиции предъявляются ко всем писателям?

Зато, видимо, остальные романы, вышедшие в 1968 году — «Берегите солнце» А. Андреева, «Угол падения» В. Кочетова, «Разорванный круг» В. Попова, «В вечном долгу» И. Акулова и другие, — и в самом деле являются лучшими произведениями нашей литературы последних лет. Ну, а с романом Филева произошла ошибка. Автору удалось каким-то образом обмануть бдительность членов редсовета, стоящего на страже интересов массового читателя. Бывает и такое.

Будем надеяться, впрочем, что случай с романом Филева — исключение и что во всех других случаях редсовет предъявляет к писателям именно те требования, которые перечислены в юбилейных статьях.

В редакцию пришло письмо от читателя А. И. Формакова из Риги: «Мне очень нравятся писатели Сибири… я обеими руками ухватился за роман Черкасова «Хмель»… Сразу скажу: этот роман не только обманул мои ожидания, но и глубоко меня возмутил».

Автор письма утверждает, что А. Черкасов плохо знает ту обстановку, в которой действуют его персонажи, в романе присутствуют искажения истории и всякого рода неточности… Много упреков по адресу А. Черкасова содержится в письме, и в заключение его автор удивляется, почему этот роман, создающий в читательских умах превратные представления о событиях, которые автор взялся описывать, издан в количестве трех миллионов экземпляров.

«Хмель» и в самом деле вышел тиражом в 2 976 000, заняв три выпуска «Роман-газеты». Тут наш читатель прав. Прав ли он в остальном?

СОЦИАЛЬНАЯ ЭПОПЕЯ

В предисловии к роману сказано: «Хмель» — социальная эпопея, охватывающая около ста лет — от восстания декабристов до Великой Октябрьской социалистической революции и состоящая из ярких драматических и трагических картин и сцен русской народной жизни…» «Удивительно сочно и последовательно выписаны разнообразные характеры действующих лиц — будто мы видим этих людей наяву, слышим их голоса, проникаем в их мысли и чувства, наблюдаем их поведение в жизни».

Характеры — это важно. Это, быть может, самое важное в художественной литературе. Еще Горький сказал, что уметь писать — это значит уметь рисовать людей словами. Разумеется, автор обязан знать обстановку, которую взялся описывать, однако многое простится А. Черкасову, если он сумел заставить читателя видеть своих героев, слышать их голоса, проникать в их мысли и чувства…

Пойдем же, читатель, поглядим на этих людей, послушаем их голоса, понаблюдаем их поведение…

По безводной степи бредет закованный в кандалы, изнемогающий от жары и жажды бывший мичман Лопарев, декабрист, бежавший с этапа. «В ночь на шестые сутки Лопарева одолевали видения…» В частности, ему мерещилась одна прекрасная полячка… «О, Ядвига, Ядвига!.. Лопарев повстречался с пани Менцовской на водах».

Знакомство произошло при обстоятельствах печальных: пани вывихнула ногу на горной тропинке и звала на помощь… И вот Лопарев вспоминает, как он бежал, а добежав, «с ужасом глядел… на ее маленькую ножку». Осмотрев маленькую ножку, он сообщил, что перелома нет, только вывих. Вывих — это больно. Понятно, что Ядвига смотрит на Лопарева, «смигивая слезы». Непонятно другое: почему она вдруг стала рассказывать о своем отце, которого погубила Россия: отец «бежал во Францию и умер там в изгнании»… Вместо того чтобы немедленно нести пострадавшую к врачу, Лопарев объясняет ей, что Россия не виновата в несчастьях ее отца. Это цари виноваты. Но настанет день — «и презренных правителей уничтожат». После чего Лопарев поведал распростертой на земле Ядвиге, что он сам и его друзья сложа руки не сидят, а намерены «уничтожить деспотию, только бы представился случай». Тут снова разговорилась Ядвига. Она перешла на ты («ты мой друг!»), попросила Лопарева назвать себя и в свою очередь сделала ряд признаний… И она не сидит сложа руки. И она состоит в тайном обществе «Братство польских патриотов», и там же состоят ее друзья, которых зовут так-то и так-то… Ядвига, однако, попросила Лопарева, чтобы все сказанное осталось строго между ними: «На огне сгори — но имена твоих братьев и сестер забудь!..» Ну а нога-то ее как, нога? Оживленно беседующие молодые люди (она, видимо, все лежит, а он, видимо, перед ней стоит) о ноге не вспоминают, пока наконец Лопарев не спохватывается, что пора бы уже доставить разговорившуюся полячку к врачу…

Все это Лопарев и «восстанавливает в памяти», бредя в кандалах по степи. Он бормочет: «Ты слышишь, Ядвига? Я не предал вас. Ни тебя, ни Юлиана, ни Мстислава, ни Станислава». Это прекрасно, что он не предал. Очень возможно, что и она не предала, но с ней мы больше не встретимся. Лопарев же погибает к концу первой книги трилогии, что не удивительно. Дело в том, что он попал к раскольникам, в общину старца Филарета, а нравы там строгие: все время кого-то сжигают, распинают на кресте, пытают каленым железом и бьют смертным боем. Лопарева, в частности, бьют смертным боем, а затем закалывают ножом.

И вот он погиб, а странности его поведения так и остаются неразгаданными. Мы сомневаемся и в том: действительно ли был декабристом этот разговорчивый молодой человек? Он-то утверждает, что был. Он рассказывает раскольникам, «как вступил в тайное общество Союза благоденствия, а потом в Северное, как собирались на тайные сходки, обсуждали конституцию для народа, какую хотели объявить, если бы восстание удалось, и что по той конституции крестьяне освобождались от помещичьей крепости, престол упразднялся и что установили бы парламент с народными министрами».

Раскольники слушают с детским простодушием: люди они темные, что им о декабристах ни скажи — всему поверят. Откуда им знать, что конституция Северного общества, разработанная Никитой Муравьевым, упразднение престола целью не ставила. Южное общество собиралось упразднять престол, что было записано в пестелевской «Русской правде»… «Парламентом» высший орган государственной власти ни Муравьев, ни Пестель не называли и в своих документах термина «народные министры» не употребляли. Что-то, значит, совсем не то сообщает доверчивым слушателям бывший мичман Лопарев… Декабрист ли он на самом-то деле? Но Лопарева закалывают, и вопрос остается открытым.

Главного героя второй и третьей книг эпопеи зовут Тимофей Боровиков. Этот потомок старца Филарета родился в 1895 году в темной крестьянской семье, одурманенной религиозными предрассудками. В возрасте десяти лет Тимофей срубил вершину тополя — акт бунтарский, если принять во внимание, что Боровиковы и ряд их односельчан считали этот тополь священным деревом. «Мало того, в мелкие щепы искромсал икону Благовещенья и опаскудил моленную горницу, где свершались службы тополевцев… А ведь какой рос смышленый парнишка! На девятом году читал Писание».

В восемь лет, значит, читал «Писание», а в десять сжег все, чему поклонялся. Как же совершился этот перелом в душе ребенка? Но процесс превращения тихого отрока в бунтаря, бросившего вызов семье и обществу, остался за кулисами повествования. Взбунтовавшийся исчезает со страниц эпопеи и появляется вновь уже в образе девятнадцатилетнего юноши, высланного под родительский надзор. Урядник сообщает: «Прибыл по этапу на отбытие ссылки как политический преступник. Был арестован в декабре минувшего года за участие в стачке мастеровых депо, а также за хранение подрывной литературы. Состоит в подпольной партии сицилистов… В политику ударился ваш сын. Работал в депо кузнецом…»

Уже и стачки за плечами этого юноши, и тюрьма, и ссылка. И кузнецом он работал. Стихийно взбунтовавшийся подросток превратился в сознательного революционера. Как именно произошло это превращение, что передумал, что перечувствовал юноша — осталось за кулисами.

Началась война. В селе общая растерянность. Не растерян лишь Тимофей, ибо он-то твердо знает, что надлежит об этой войне думать: «За кого воевать? За такую каторгу? За царя-батюшку? За обжорливых жандармов и чиновников?»

Но вот Тимофея насильно увозят в дисциплинарный батальон, и наш герой опять исчезает со страниц повествования. Вновь он появляется в образе высокого представительного офицера… У него «четыре креста на груди, один из них золотой, и три медали»… По селу пополз слух, «что на побывку приехал Тимоха-«сицилист»… «весь в «Георгиях» и «в офицерских погонах».

Почему же так старался на неправедной войне молодой Боровиков? Об этом важном этапе его жизни читатель узнает на этот раз из уст не урядника, а полковника, некоего князя Толстова, который так представляет Тимофея гостям, собравшимся у богатого купца: «…полный георгиевский кавалер, прапорщик Боровиков… Когда наша дивизия оказалась у немцев в котле, рядовой Боровиков нашел в себе силу и мужество, находчивость и смелость, чтобы обезвредить предателя, принял на себя командование батальоном и тем спас штаб дивизии во главе с покойным ныне генералом…»

Чудеса храбрости, чудеса бдительности проявил герой, а читатель снова при этом не присутствует! А ведь так хочется знать: что там делалось, в этом котле? Как случилось, что никто не угадал в командире предателя и не дал себя провести лишь рядовой Боровиков? Почему все остальные проявили, сидя в котле, непонятную беспечность? На каком предательском акте был застигнут командир? Как именно удалось Боровикову предателя обезвредить и как уничтожить?

И еще любопытно бы выяснить: за какие доблести наш герой получил остальных «Георгиев», если считать, что за расправу с командиром был награжден одним крестом? Ведь несмотря на все легкомыслие, проявленное штабом попавшей в котел дивизии, представить отличившегося сразу к четырем «Георгиям» эти штабные вряд ли могли… А впрочем, кто знает? С нашим героем все время происходят чудеса. Несколько позже тот же полковник Толстов говорит ему: «Я настоял о присвоении вам воинского звания штабс-капитана»… Это подумать только: из прапорщика сразу в штабс-капитаны, минуя подпоручика и поручика!.. Окружающие не удивлены нисколько. Присутствующие дамы восклицают: «Браво, браво капитану!» Но дамы, как известно, не мастерицы чины-то разбирать… А вот как удалось полковнику Толстову «настоять» на этом неслыханном повышении?

Чудеса здесь не кончаются… Мало того, что Боровиков — доблестнейший воин. Он, оказывается, еще и оратор, выступающий на митингах. Некий генерал в марте 1917 года сообщает вот что:

«Прапор Боровиков призывает солдат верить только социал-демократам фракции большевиков. Да-с! А все существующие партии, по его утверждению, не что иное, как обманщики народа, жрущие буржуйские пироги. И что в России, мол, царил бесшабашный произвол, кровавая тризна царских сатрапов только потому, что у власти стояли жандармы и буржуазия. Надо покончить с буржуазией и с ее партиями. Да-с! Так-то, господа! Мало того, прапор призывает к прекращению войны, к миру с вероломной Германией!»

Вот какие убеждения сложились у нашего героя, и складывались эти убеждения опять где-то за кулисами. Нет, это поразительно, что о самых важных этапах духовного роста молодого Боровикова мы вынуждены узнавать то от урядника, то от полковника, то от генерала… Как пришел герой к своим мыслям, что передумал и перечувствовал — узнать нам не удалось.

Быть может, удастся увидеть Дарьюшку, героиню второй и третьей книг романа, понять, что она за человек?

Дарьюшка — дочь богатого купца, окончила гимназию, что не прошло для Дарьюшки бесследно. Окружающие только и слышат от нее:

«Плавт сказал: человек человеку — волк. Как страшно… Апре ну ле делюж…»

«Либертэ, эгалитэ, фратернитэ…»

«Помните, у Данте в «Божественной комедии» на вратах ада написано: «Оставьте надежду, входящие сюда». Это же страшно, страшно, капитан!»

«Помнишь, у Блока: «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, с раскосыми и жадными очами!..»

Это, конечно, странно, что Дарьюшке в марте 1917 года известны строки из «Скифов» Блока, в то время еще не написанных… Но таких странностей в эпопее много. Тимофей Боровиков в том же марте 1917 года собирается «взять винтовку, записаться в Красную гвардию совдеповцев и рушить вековую тьму, созданную не без религии». И вековая тьма была, и религия была, но вот Красной гвардии в то время еще не было… В 1830 году в разгроме старообрядческой общины принимает участие становой пристав, хотя этой должности в те годы не существовало. Прекрасная Ядвига сообщает Лопареву о «Братстве польских патриотов», хотя действовавшая тогда в Польше подпольная организация называлась «Патриотическое общество»… Старообрядка Ефимия утверждает, что ее мать велела ей беречь иконку: «В ней все мое достояние. Писал ее иконописец Рублев…» Но в начале минувшего века о ценности икон, написанных Рублевым, еще никто не подозревал, и откуда это было известно маме — непонятно… Та же Дарьюшка рассказывает, что была в гостях у архиерея в «чистый четверг» и «мы сидели в креслах — колени в колени», хотя можно поручиться, что в этот день страстной недели архиереи с девушками не сидели, а находились в церкви — такова была архиереева работа… Да всех странностей не перечислишь! Видимо, они и вынудили автора письма в редакцию А. И. Формакова задать вопрос: «Что делали люди, редактировавшие «Хмель»?»

Но мы не дадим этим странным неточностям, как бы часто они ни встречались, отвлечь себя от главного. Нас интересуют характеры, это в конце-то концов основное!

Лопарева понять не удалось. Боровикова тоже. Быть может, с Дарьюшкой мы будем счастливее?

Итак, она образованна: цитирует и цитирует… Кроме того, нежна и чувствительна. Говорит: «Никогда не помирюсь с жестокостью». Озабочена несправедливостью окружающего ее общества: «Один — всегда в роскоши, кушает на серебряных блюдах… а другой, как мастеровые люди, всегда в мазуте, грязи, нищете…»

Перед нами как будто светлый образ. Но та же Дарьюшка «хохотала до слез», читая не ей адресованное письмо, в котором написано вот что: «И меня лупили нещадно… Били, били до полного бесчувствия. Вся спина моя волдырем покрылась».

Очень также беспокоит монолог Дарьюшки, обращенный к служанке: «У тебя шеи совсем нет… И сама ты ужасно толстая. Ан гро, анфан тэррибль, — дополнила Дарьюшка по-французски, что означало: «В общем, ужасный ребенок»… — Ты почему такая толстая?»

Служанка растерянно оправдывается тем, что сестра ее еще толще: «В эту дверь не влезет». Это сообщение рассмешило Дарьюшку необыкновенно: «Не влезет? Ха-ха-ха! Как же она, ха-ха-ха, на свете живет?» «На раскатистый смех Дарьюшки примчалась встревоженная хозяйка…»

Тут, конечно, есть все основания для тревоги… Но, быть может, объяснение странных Дарьюшкиных поступков следует искать в ее безумии? Жестокий отец запретил ей видеться с любимым, затем пришло извещение о его гибели, и Дарьюшка лишилась разума. Правда, над письмом человека, которого били, она хохотала до того, как впасть в безумие. Но к служанке-то с вопросами насчет шеи приставала именно в этом состоянии…

Началось так: «Прислушиваясь к бормотанью Дарьюшки, к ее внезапному хохоту… и как она, не обращая внимания на присутствующих, задирая подол батистового платья, в которое ее вырядили утром, разглядывала свои ноги, сосредоточенно ощупывая их пальцами, Елизар Елизарович наконец-то уяснил: не в уме».

Она перестает узнавать близких. Ее сознание то проясняется, то заволакивается туманом. Но эти перепады длятся недолго, и вот уже Дарьюшка всех узнает, и окружающие говорят о ней: «Никакая она не «психическая»… Рассуждает нормально».

Не верит в безумие Дарьюшки и капитан парохода «Россия», услышав от нее вот какие слова:

«И все время думаю: к у д а  и д е т  Р о с с и я? К у д а? Где наша счастливая пристань? Или для России нет счастливой пристани? От жестокости — к новой жестокости, да? За что?»

Мы уже говорили, что Дарьюшка цитирует то Плавта, то Лермонтова, то Данте… Капитан тоже не ударяет лицом в грязь и цитирует Шекспира: «Россия дошла до такой черты, как Гамлет Шекспира, когда задал себе знаменитый вопрос: «быть или не быть?»…» Затем этот знаток Шекспира посвящает Дарьюшке несколько строк своего дневника: «Я прячу свои мысли, она их держит на ладони. Она  о б н а ж е н н а я… Может быть, она из будущего?»

А когда Дарьюшка заявила отцу, что «…чиновники, губернаторы, фабриканты, купцы и все насильники… грабят честных людей», то и родной отец был поражен здравостью этого рассуждения. «Эге-ге! — призадумался папаша, как бы со стороны приглядываясь к дочери». Он, однако, поместил ее в сумасшедший дом. Дарьюшка проводит там некоторое время, затем за ней приезжает подруга и говорит: «У тебя все прошло».

Какой же все-таки душевной болезнью страдала Дарьюшка? Как ее лечили? Чем вылечили?

Но внезапно выясняется, что Дарьюшка сходить с ума и не думала, «…в этом ее отчуждении повинны были люди, когда ее, доверчивую, необычную в своей откровенности, сочли сумасшедшей, не догадываясь, что она просто была в состоянии крайнего накала всех душевных сил. Она искала участия, ответа на свои вопросы, а нашла убийственный приговор: сумасшедшая».

Прав был капитан, читавший Шекспира! Не было никакого безумия. Просто в тяжелый момент своей жизни, решив, что терять ей все равно нечего, Дарьюшка стала высказывать вслух свои сокровенные мысли. В жестоком же обществе, к которому она принадлежала, откровенности приняты не были. Это — удел будущего, вот почему, видимо, капитан и записал: «Может быть, она из будущего?»

Но чем же тогда объяснить издевательства над беззащитной служанкой? И почему искавшая участия Дарьюшка бормотала, хохотала и ощупывала свои ноги?

Вот так и остается неизвестным, была ли героиня безумна или не была. В этих условиях проникнуть в ее мысли и чувства, объяснить ее поведение совершенно невозможно.

Быть может, хоть кого-нибудь из второстепенных персонажей, хотя бы даже эпизодических, нам удастся понять?

Проследуем, читатель, в пещеру, где в начале минувшего века засел старец Амвросий Лексинский. Он не воюет, на митингах не выступает, через чины не прыгает, в сумасшедший дом не попадает… Он сидит в своем укромном уголке и изучает Библию, «…за долгие годы в пещере он перечитал много библий на разных языках, каким был обучен в молодости». О старце рассказывает Лопареву старообрядка Ефимия: она познакомилась с пещерником в дни юности, и он способствовал ее духовному росту. «Амвросий открыл мне, что Библия писалась по сказаниям разных народов: египетских и вавилонских». Еще мы узнаем, что старец «познал… еврейский и греческий языки, чтоб читать Библию в первозданности». Изучив первоисточник, старец пришел к выводу: «…разночтений множество, прелюбодеяния и скверны — как в миру навоза».

Неясно, какого рода «прелюбодеяния» обнаружил в Библии пытливый старец, но эта любознательность не довела его до добра: «…его схватили… жестоко пытали в подвалах… предавали анафеме…»

О злоключениях старца Ефимия повествует в 1830 году, когда ее сыну пошел шестой год. С отцом ребенка Ефимия познакомилась уже после катастрофы с пещерником. Путем нехитрых вычислений можно установить, что Амвросий погиб никак не позже 1824 года.

К этому времени он многое успел: ознакомился с библиями, установил, что писались они по египетским и вавилонским сказаниям, нашел разночтения, возмутился и погиб в подвалах. Если вспомнить, что первая попытка прочесть египетское иероглифическое письмо была сделана Ф. Шамполионом лишь в 1822 году, расшифровано же это письмо было и того позже, а вавилонскую клинопись удалось прочитать лишь в пятидесятых годах минувшего столетия, то успехи старца становятся совершенно необъяснимыми.

Будем, следовательно, считать, что наше знакомство с пещерником не состоялось…

Сделаем еще одну попытку проникнуть в мысли и чувства персонажей… Вот Арсентий Грива. Этот человек с пестрой биографией возникает в третьей книге эпопеи. После революции 1905 года Гриве необходимо было скрыться, и друзья достали ему «паспорт для поездки в Мексику на имя болгарина Арзура Палло». Не будем отвлекаться, перебирая в памяти болгарские имена и удивляясь необычности данного имени и данной фамилии… Нас Грива интересует. Пусть он будет Арзуром Палло, в имени ли дело? Перед тем как скрыться в Мексику, молодому человеку удалось окончить «физико-математический факультет» и стать «талантливым математиком». В те годы Грива «мечтал о расщеплении атомного ядра и в то же время не порывал связи с партией «Народная воля», чтобы потом не стыдиться отца-народовольца».

Это странно. Дело в том, что Гриве в 1917 году было тридцать семь лет, и родиться, значит, он должен был в 1880-м. Организация же «Народная воля» в восьмидесятые годы свое существование прекратила, и, следовательно, поддерживать с ней связь Грива должен был, находясь в младенческом возрасте. Когда этот ребенок-подпольщик подрос, то стал мечтать о расщеплении атомного ядра, что тоже странно. Лишь в 1911 году Э. Резерфорд впервые сказал о том, что атомное ядро в природе имеется. А вот Гриве еще до 1905 года удалось каким-то образом об этом пронюхать. Грива знал: ядро есть. Мало того. Уже задумывался: а не пора ли его расщепить?

Загадочные персонажи в этой эпопее! Поздравим автора предисловия с тем, что ему каким-то образом посчастливилось проникнуть в мысли и чувства действующих лиц, услышать их голоса и понять их поведение. Нам это не удалось.

Автор предисловия отметил, что в данной эпопее имеются сцены и картины. Они и в самом деле имеются.

Например, такая. Дело происходит в Монако. В это гиблое местечко во время войны 1914 года явился Арзур Палло, чтобы купить оружие для мексиканских повстанцев, и единственно из любопытства забрел в игорный дом, где стал свидетелем жуткой сцены. «Да, это было нечто ужасное! Арзуру никогда не забыть ту ночь. Такое даже в игорном доме бывает не каждый год. Ну, стрелялись, тут же у стола кидались на крупера (?) с ножом — всякое бывало. Но такого!..»

А было вот что. Подполковник Юсков, помощник военного атташе в Англии и он же дипкурьер, «проиграл мундир русского офицера, проиграл дипломатический паспорт, сапоги и даже крест на золотой цепочке». В самом деле кошмар. Так и видишь, как полковник бросает сапоги на зеленый стол казино… Мало того. Разувшись, полковник пытался поставить на карту «секретнейший пакет от самого царя-батюшки на имя Пуанкаре». Ну, естественно, «крупер» и окружающие иностранцы оживились: всякому бы хотелось сунуть нос в секретный пакетец! Но вмешался Палло. Он, «будучи революционером Мексики, в душе оставался русским» и «бесчестья России» допустить не мог. И «как всегда в подобных обстоятельствах, действовал единым ударом: «Портфель и пакет мои, и я буду играть вместо русского, — сказал он круперу по-итальянски». Общее волнение. Палло ставит на красное, затем на «церо»… Колесо крутится. «Церо выходило крайне редко»… но наконец «церо вышло». Честь России спасена. Мундир, сапоги и паспорт отыграны. Подполковник, естественно, благодарит, плачет, в ногах валяется… А Арзур Палло ему по-русски: «Но речь шла о чести России, сэр, и вы это помните! Оставьте самобичевание, не люблю!»

Вот как решительно, смело и гордо действовал мексиканец с русской душой среди круперов и церо растленного Монако. Очень живая, красочная сцена.

Не менее красочна сцена в доме архиерея Никона… Развратная жена купца-миллионщика «…сняла сверкающую диадему… сняла с белой лебяжьей шеи жемчужное ожерелье и, как бы завершая священный обряд египетской жрицы, встряхнула головой, распуская копну волос по спине и полным плечам. Сам «жрец» босиком, в лохматом французском халате на голом теле, перетянутом по чреслам, изрядно надушив цыганскую бороду… вступил в кабинет и остановился в двух шагах от жрицы». Затем они обнимаются.

«О господи, Евгения! Жрица, ниспосланная мне языческими богами Олимпа! — едва продыхнул жрец Никон, отрываясь от пухлых и сладостно-пьянящих губ искусительницы… — Трепетно тело твое, нисполненное византийскими ваятелями, Евгения!»

Поговорив таким образом, сладострастный архиерей рвет роскошное платье купчихи. В эти минуты… «Никона не укротит даже Ниагарский водопад холодной воды. Он будет рвать, рвать с треском, кидать лоскутья в разные стороны, топтать их босыми ногами, беспрестанно повторяя четыре зловещих слова: «Возолкал (?!), отче; исцели, сыне!»

Причудливая смесь из языческих богов Олимпа, посылающих египетских жриц, диадемы, трепетного тела, Ниагарского водопада, византийских ваятелей, французского халата, фальшивых церковнославянизмов и босого архиерея производит сильное впечатление. Этой сцене могли бы позавидовать те дореволюционные авторы, популярная продукция которых отличалась яркими заголовками такого примерно рода: «С брачной постели на эшафот»… «Три любовницы кассира, или Невинная девушка в цепях насилия»… «Полны руки роз, золота и крови».

А Арзур Палло, несомненно, превосходит смелостью, гордостью, решительностью и общим великолепием Раулей и Гастонов из романа «Роковая любовь», которым зачитывалась горьковская Настя…

О языке эпопеи автор предисловия пишет вот что: «Самобытен язык романа. Соцветье слов — как безбрежные луга и нивы после дождя под солнцем. И художник властно распоряжается этой стихией. Живая речь персонажей всегда точно соответствует характерам».

Ну что ж, пройдемся напоследок по этим лугам и нивам.

Подзаголовок произведения гласит: «Сказания о людях тайги», а главы именуются «завязями». Пристрастие к древнерусским словам оправдано, быть может, тем, что в «сказаниях» повествуется о старообрядцах. В речи тех, кто жил более ста лет назад, должны встречаться славянизмы… Так оно и есть. «Эко! Человече бог послал!», «Откель те ведомо… что зришь человече, а не сатано в рубище кандальника?»

Уж кто-кто, а раскольники, читавшие церковнославянские книги или их чтение слушавшие, должны бы знать, что «человече» и «сатано» — формы звательные (такие же, как «боже») и возможны, следовательно, только в обращении. Быть может, одни раскольники лучше знакомы с церковнославянской речью, а другие хуже? Но нет. Вот, к примеру, некий Мокей то так говорит, то эдак: «Ведаю теперь хитрость сатано…», «Хто… сполнял волю сатаны?»

Все раскольники прибыли в Сибирь из одного места, живут общиной, но говорят по-разному… Ефимия говорит «цепи», а ее дядя Третьяк — «чепи», старец Филарет говорит «чепи», а его верижники — «цепи», некто Микула говорит «цепи», а некто Ксенофонт — «чепи».

Впрочем, дядя Ефимии Третьяк не настаивает на том, чтобы непременно говорить «чепи». Иногда Третьяк произносит это слово правильно. К примеру, на одной странице Третьяк говорит так: «…Мокея в чепи заковали». А на другой странице говорит эдак: «На барина понадейся — на веревке будешь или цепями забрякаешь…»

Не отстает от Третьяка и старец Филарет: «…хочешь почтен быти — почитай другова. Алчущего накорми, жаждущего напои, нагого — одень». Казалось бы, если «другова», то почему же не «нагова»? А уж если «нагого», то надо бы и «другого»! Хотелось бы для удобства читателей, чтобы действующие лица эпопеи были более последовательны в своих речениях. Но персонажи за последовательностью не гонятся… Вот, скажем, персонаж, поименованный американским капиталистом, никак не может решить, с акцентом или без акцента он произносит слово «очень»… На одной и той же странице этот капиталист произносит «очень» тремя разными способами: «очень», «ошень», «ошинь»…

Полковник Толстов, принадлежащий к обедневшему княжескому роду, подозревает, что его дочь неспроста вышла замуж за таможенного чиновника… Дочери хочется иметь возможность глядеть на дам, «возвращающихся из заморских променажей»…

Вдова Бальзаминова у Островского советовала своему сыну говорить «проминаж». Ей казалось, что это, с одной стороны, звучит по-иностранному красиво, а с другой стороны, близко к русскому глаголу «проминаться». Но князь-то — не замоскворецкая вдова. Князя-то, несмотря на бедность, чему-то, надо полагать, все-таки учили!

А еще князь размышляет так: «Надо сесть и подумать. Подбить итоги жития».

Откуда бы князю, жившему в начале века, могло быть известно бухгалтерское выражение наших дней? Но князь не одинок. И другие персонажи эпопеи знакомы с современными жаргонизмами. Они кратко именуют психиатрические лечебницы «психичками», а безумную Дарьюшку называют «психическая»… В одном из авторских описаний встречается слово «цитрусовые», явно почерпнутое из товарных накладных наших дней. «Цитрусовые» рядом с «завязью» выглядят так же неожиданно, как «подбить итоги» рядом с «житием». Смелое сочетание славянизмов с современными жаргонными словами и выражениями дает своеобразную окраску языку сказаний. Это ли имел в виду автор предисловия, говоря о «соцветии слов»?

«Художник властно распоряжается этой стихией», — пишет также автор предисловия, имея в виду стихию языковую… Властность действительно налицо. Рядовые писатели в своей работе опираются на объективную языковую реальность, что, несомненно, и ограничивает и сковывает… Автора же сказаний не сковывает ничто. Он властно вводит в текст слова, до сих пор в русском языке не бытовавшие, такие, как «городчанка», «сырица», «рабица», «поселюга», «сгил»… Личное изобретение адмирала Шишкова слово «мокроступы» обычно употреблялось только в шутку, а в языке сказаний оно употребляется совершенно серьезно. Понравилось автору это слово, вот он его и ввел. Глагол «глаголати» испокон веков спрягался по первому спряжению («глаголешь, глаголет»)… А наш автор властно спрягает его иначе («глаголешь, глаголит»…). Обычно пишут «надулась» (в смысле «обиделась»), а автор сказаний пишет «вздулась». Вместо обычного «возвеличивать» — «навеличивать», вместо «зеро» — «церо», вместо «исполненное» — «нисполненное» — да всего не перечислишь. Автор пишет «нечистивка», а тут же рядом «нечестивец», хотя корень у этих слов тот же самый — «честь». Но корни и вся эта грамматика автора удержать не могут. Он властно обращается с языком. И если бы мы наткнулись на написание «ничистивка» — мы бы тоже не удивились. Удивляться давно уже нечему.

Читатель А. И. Формаков горько недоумевал: почему «Хмель» вышел трехмиллионным тиражом? У нас теперь есть все основания разделить это недоумение…

Но, как говорил Гоголь: «Зачем же изображать бедность да бедность…» Рассмотрим еще какое-нибудь издание «Роман-газеты», не полагаясь, однако, на случайности. Будем действовать наверняка. Вот, помнится, критика очень тепло встретила повесть, появившуюся в журнале, а затем в 1966 году изданную «Роман-газетой» тиражом в 2 182 400 экземпляров.

ЗАМЫСЕЛ И ВОПЛОЩЕНИЕ

Любе Егоровой, героине повести В. Матушкина «Любаша», к началу войны исполнилось четырнадцать лет. А мать умерла. А отец ушел на фронт.

«Пришлось тогда Любаше и за отца и за мать хозяйничать. А годков-то было маловато, и росточком не могла она похвалиться. И все остальные егорята — лесенкой к земле. Алеша почти вровень, Варя — тростинка худенькая, чуть повыше плеча. Марийка в первый класс пошла. А болезненный, синеватый Володя и большеголовый Васятка, крепыш и задира, — эти еще в рот глядели, еще присмотра требовали».

Повесть начинается вот с чего. Любаша так и эдак повязывает старый материнский платок. Ей надо казаться взрослее, она пойдет сейчас просить работы у председателя колхоза Флегана Акимовича.

«Их, ртов-то, как на ферме!.. Сама шеста… Большой перетерпит, а малый, как встал, так и вопит и теребит: кусок ему подавай!»

У старика Флегана Акимовича першит в горле: жалко Любашу. И нам с вами, читатель, жалко эту девочку, в четырнадцать лет ставшую главой семьи. Нам уже понятно и симпатично намерение автора, который хочет рассказать о том, как семья, состоявшая из одних детей, несла тяжесть тыловой деревенской жизни.

Любаша будет работать почтальоном. Это известие очень обрадовало егорят, как ласково называет автор членов семьи. «Шумно стало. Счастье-то какое подвалило сестре! Даже Варя… плясать готова. А малые совсем от радости куролесить начали: кувыркаться, кричать, руками размахивать». Варе лет десять, а Марийке, Володе и Васятке — восемь, шесть и пять, по-видимому. Они не могут, конечно, представить себе тяжести труда, выпавшего на долю старшей сестры. Ей за день придется обегать четыре деревни, а с теплой одеждой неблагополучно, с обувью тоже. Но егорята в восторге. Особенно почему-то прельстило их, что Любаша кроме писем будет разносить и денежные переводы. Хором кричат: «И переводы денежные?!» Платить Любаше будут мало: «Елшанка и Озерное… просом и рожью. А Немишкино и Корнеево — трудодни начислять». «Но малышей это не озадачило. Ведь главное — это бегать по деревням да разносить денежные переводы». Малы еще, глупы. Что с них взять?

Начинаются страдные Любашины дни. Она вскакивала до свету. Потом будила остальных. «Что полегче — малышам, потяжелее — на свои плечи». Старшие идут в школу, Володя с Васяткой остаются дома, а Любаша — на почту. Сначала легко бегалось по лесным и полевым дорогам. Хуже стало осенью. И совсем уж скверно зимой. Бывало, что Любаша «упадет в снег и ревмя ревет. Вроде чуть полегчает, и снова бежит, как все равно дом свой увидела в пламени, спасти малышей рвется». Обедать она прибегала домой.

Но что это был за обед! Жидкий суп, лишь для видимости заправленный каплей подсолнечного масла, да блины из тертой картошки. Отец ушел на фронт, не успев поставить новую избу. В старом покосившемся домике переносили холода егорята, и пока Флеган Акимович не подбросил топлива, совсем скверно приходилось. «Замахрились белым инеем углы в избе… Утром встанут малыши, остроплечие, тонконогие, и дрожат как стебельки на ветру». Согрет этот бедный дом лишь любовью братьев и сестер друг к другу, их заботой друг о друге… Все они по мере сил трудятся. Старшие в школу ходят, уроки делают, маленькие к обеду картошку чистят. А когда ребятишки получили сколько-то килограммов ржи и проса, то на мельницу не отдали: нечем за помол платить. «И теперь егорята брали у бабки Матрены тяжелую дубовую ступу. На целый вечер занятие: один устанет толочь, другой подхватывает, до поту старается».

Мужественные дети. А всех мужественнее Любаша. «Никто еще не видел даже крохотной слезинки на ее обветренных, опаленных морозом щеках. И в глазах одна синяя затаенная суровость». По виду она «тише и слабее цветка полевого синеглазого». А внутри — кремень. «То ли от родителей передалось, то ли учителя и книги прочитанные взрастили в Любаше гордость крепкую, чисто вот камень-гранит». Она всегда находила в себе силу улыбнуться тому, кому приносила письма. И «от приглашений к столу всегда отказывалась, дескать, не попрошайка». Один лишь раз изменила своему гордому правилу. Добрая женщина по фамилии Числова угостила юную почтальоншу горячим компотом и пышкой. «Раза два откусила (Любаша. — Н. И.) от пышки и незаметно ее в карман. А компот отхлебывала и вроде бы с пышкой его. Жует, жует… И очень радостно было ей от той задумки, ради которой пышку припрятала». Пышка, конечно, будет по-братски разделена между егорятами. Не умеет думать о себе эта девочка, все ее мысли о братьях и сестрах. Вот она идет, утопая в сугробах, резиновые сапоги (других нет!) не греют ног, руки одеревенели, сумка оттягивает плечо, а Любаша находит в себе силы хворост по дороге собирать, хворост домой тащить… И несомненно: все это правда. Были, несомненно, в военные годы такие вот дети…

Но что это? Мы с вами, читатель, как будто уговариваем себя любить юную героиню повести. Будто в нашем к ней отношении нет теплоты и непосредственности, а есть какая-то умозрительность. Что ж нам мешает? Ведь Любаша мало того что вынослива, горда, мужественна, добра. Она и собой прекрасна. Волнистая, «просяного отблеска» челка. Синие глаза, которые автор называет то «синие радости», то «синие просторы». А бывает в Любашиных глазах предрассветная синь, «что может и грозой обернуться, и знойно-радостным блеском урожайного лета».

Не эти ли «предрассветные сини» мешают нам с вами, читатель, попросту полюбить эту девочку, не синие ли просторы стоят между ней и нами? Попроще, попроще говорил бы автор о Любаше, это было бы лучше для нее и для нас! Но автор почему-то не говорит просто. Вот как он описывает такое будничное занятие, как топка печи:

«Запылал в печи хворост… И сразу — праздник, будто набежали в избу нарядные подружки: одни белее облака, другие в золотом да в луговом цветастом. Захороводили! И у каждой заветная тайна в лучисто-пугливых глазах».

Очень хочется пойти навстречу автору, который предлагает нам увидеть пылающий в печи хворост в образе каких-то подружек, из которых одни одеты в белое, другие в золотое, третьи в цветастое, причем в глазах у всех — заветная тайна… Но почему глаза? Откуда глаза? Это не говоря уже о тайне…

Но допустим, мы через это перешагнем. Не будем особенно вдумываться в пышные метафоры… Притерпимся к слогу автора, называющего письмо «огнисто-радостной весточкой», а намерение спрятать пышку для братьев и сестер — «задумкой». Спокойно отнесемся и к «синим просторам», и к «цветку синеглазому», и к тому, что глаза Володи и Васятки похожи на «ягоды сизые, дождем омытые, солнцем насквозь пронизанные». Эти красивости критик объясняет «лирико-романтическим ключом», добавляя, что образ Любаши «овеян поэтичностью». Хорошо. Допустим.

Хуже другое. Нашему искреннему желанию отнестись к Любаше и другим егорятам с любовью и сочувствием мешает нечто куда более серьезное…

Любаша добра, ясна, ровна, шутлива. Послушны, терпеливы, склонны к шутке и другие егорята. Несмотря на свой нежный возраст ни Володя, ни Васятка никогда не вопили, не теребили и куска не требовали. Раздача еды в семье Егоровых неизменно проходит в обстановке высокой сознательности и дисциплины. Как бы ни приходилось этим детям голодно, как бы ни было им холодно, ничто не может исторгнуть жалоб из их уст и слез из их глаз. Зарыдали егорята лишь однажды все разом, и то по недоразумению.

Автор сообщает, что характеры у детей разные: хилый Володя любит рисовать, Васятка — задира, Варя несколько пессимистична, Алеша увлекается техникой. Про Марийку не сказано ничего, но, надо полагать, что и у нее есть свои склонности и свой нрав. Однако ни разница темпераментов, ни разница возрастов на поведении детей совсем не отражается. Утром все как один вскакивают по первому зову старшей сестры. Радуются все разом. Плачут тоже все разом. Васятка разве что поболтливее других. И массу знает всяких слов. Вспомним, как он радовался на первых страницах повести, услыхав, что Любаша будет разносить денежные переводы. Ну откуда, казалось бы, этому малышу знать такие слова? А он их знает. И не только их. Находясь в пяти-шестилетнем возрасте, Васятка вскричал: «Пускай погибну! Кто Гитлера взорвет, тому и погибнуть не страшно».

Очень интересен разговор доброй бабки Матрены, любившей егорят, как родных внуков, с маленьким Васяткой. «Живые тут?» — окликнула. «А ты, баба Матрена, тоже живая?» — спросил с печи Васятка. «А рази не видишь?» — усмехнулась старая. «А чего же ты нас поперед себя в гроб-то суешь? Мы еще малые, нам еще пожить надо, — рассудил Васятка. — Эдак безобидно». Далее бабка Матрена сообщает, что связала варежки: «Будешь в них летом на печи спать!» — «Где же еще спать? Диванов мягких у нас нет…» — находчиво парирует мальчик.

Диалог любопытен тем, что без авторских добавлений («спросил Васятка», «усмехнулась старая») нельзя было бы понять, какая реплика принадлежит семидесятилетней, а какая семилетнему. А уж в репликах егорят нет никакой возможности разобраться. Подросший Алеша получил работу пастуха. В егоровской избе — радость, все шутят: «Алеша… Командиром молочного отряда будешь!»; «Алеша, тебя офицером назначили. Вот здорово!»; «Алеша, а я у тебя сержантом буду!»; «А я тогда санитаркой буду!»; «А я разведчиком буду! Разведую, где трава высокая, туда и коровы в атаку пойдут». Про санитарку явно сказала какая-то из девочек: или Варя-пессимистка, или не имеющая особых примет Марийка. Кому принадлежат остальные реплики, мы бы ни за что не догадались, если б не заботливость автора. Насчет «командира молочного отряда», оказывается, шутит Любаша, которой уже лет семнадцать — восемнадцать, ибо дело идет к концу повести. Насчет офицера шутит Васятка, насчет сержанта — Володя.

Мало того что эти дети не отличаются друг от друга, они еще и совсем не растут. Прошло пять лет. Вернулся с фронта отец, и егорята хвастаются ему старшей сестрой:

«— Она и в Елшанку носит письма, и в Озерное, и в Корнеево!

— И денежные переводы!»

Кому принадлежит первая реплика — остается неизвестным. Автор же второй реплики указан: это Васятка. Шестилетним он радовался по поводу денежных переводов и продолжает ликовать по тому же поводу, став одиннадцатилетним. Впрочем, автор по инерции все называет Васятку «малышок».

Прекрасное было у автора намерение — рассказать о детях, оставшихся в тяжелые годы без взрослых. И автор конечно же хорошо знаком с обстановкой, какая сложилась в деревне тех лет. Вот он добросовестно сообщает читателю, что дети ели, что носили. И какие заботы были у председателя колхоза. Все знает автор. А вот показать своих героев живыми не сумел. Вместо крестьянских детей вышли из-под его пера юные поселяне без возраста, без характеров. «Внутренняя сущность дела», что, по словам Л. Н. Толстого, самое главное в литературном произведении, в повести отсутствует.

А что же критика? А критика, в лице на этот раз Н. Изюмовой, вот что говорит по поводу невнимания автора к внутренней жизни персонажей: «В повести Василия Матушкина нет «сложности» психологических ассоциаций, «раскованности» мыслей и чувств — этих модных атрибутов «современного произведения». Но зато есть гражданственность, человечность, ясность повествования. А это ли не настоящие признаки современной повести?!»

Но гражданственность сама по себе как будто не существует. Носителем этого прекрасного качества является человек. Каким же образом автору, не сумевшему показать людей, удалось «зато» показать гражданственность?

А намерения-то у автора были самые светлые… Но не всегда добрые намерения приводят к добрым результатам. И это особенно ярко сказалось вот в какой истории, происшедшей в деревне Корнеево.

Любаша, щадя полюбившуюся ей добрую женщину Числову и ее славного сына Николку, решила скрыть от них похоронную: пусть подольше не узнают о гибели отца и мужа. Но умолчание обернулось страшным злом для семьи фронтовика. По селу пополз зловещий слух: Числов в плену, Числов — изменник, Числов воюет на стороне Гитлера. И вот уже вдова и сын Числова преданы остракизму: «А изба их словно вражеским духом опозорена, и сами они чисто вот заразные стали. Вроде и близко к ним подходить нельзя». А вскоре Николка говорит Любаше: «Вся деревня выселить нас сговаривается…» И добавляет: «Если в плену, тогда я сам в лагерь пойду! Не жизнь… если все указывать начнут, что выродок изменника, врага народа!»

К счастью, похоронная сохранилась, Любаша передает ее Николке, и Числовы спасены. Их оставляют жить в родной избе.

Что же хотел сказать всем этим автор? А то, несомненно, хотел он сказать, что в страшной войне, какую пережила наша отчизна, не было пощады изменникам, И юноше сыну, как бы горячо ни любил он отца, было легче примириться с мыслью о его смерти, чем с его изменой. Прекрасная мысль, но выразить ее автору не удалось. «Сказалось» у него совсем другое.

Изумляет прежде всего вот что: почему в родной деревне, где хорошо знали Числова, так легко поверили в его измену? Нет никаких доказательств ни тому, что Числов в плену, ни тому, что он изменил отечеству. Какой-то мерзавец пустил слух, а односельчане немедленно верят. И действовать готовы. Вот-вот выбросят на улицу ни в чем не повинных вдову Числова и его сына. Хороши односельчане! Не ожидая доказательств, на основании слуха, смутного подозрения они готовы тут же расправиться с подозреваемым! А так как подозреваемого под рукой нет, то наказаны будут его родственники.

Изумляет и поведение юных героев повести. Николка — лицо не эпизодическое, это будущий жених Любаши. И он уже готов верить, что отец в плену. Мало того. Что отец враг народа! И, не зная за собой никакой вины, уже в лагерь стремится. И попытки не делает бороться за доброе имя отца, дознаться, откуда пошла сплетня. И о судьбе матери не задумывается. Странное равнодушие к родителям, необъяснимая пассивность, удивительное непротивление злу!

А что же гордая Любаша, что синеглазый цветок? Уж она-то, наверное, возмущена, что добрую женщину и славного Николку хотят крова лишить? Но нет. Ничего противоестественного не видит Любаша в поведении жителей деревни Корнеево. Себя только и винит. Ах, отдай она вовремя бумажку, ничего бы и не было!

Автор хотел сказать одно, а получилось у него совсем другое. Однако критика в лице Д. Дычко пишет: «Эта линия в повести… не главная. Но она свидетельствует, что… художественное отражение жизни в наши дни невозможно без заострения читательского внимания на проблемах морально-этических…»

Странная тут получилась мораль, странная этика! Но критик не говорит о том, что у автора получилось. Критик догадался о добрых намерениях автора, за них и хвалит. Стоит ли это делать?

Намерения автора повести «Любаша» настолько в самом деле симпатичны, что, быть может, за них и стоило хвалить и надо было их поддерживать? Книги невыдающихся достоинств, книги скромного значения и притязаний всегда существовали и, видимо, будут существовать в литературе. И мы с вами, читатель, — не правда ли? — не поставим эту повесть в один ряд с «Солноворотом» и тем паче с «Хмелем»… Однако редакция «Роман-газеты» оказала, пожалуй, автору дурную услугу. Повесть, столь высоко вознесенная, вышедшая двухмиллионным тиражом, попавшая в свет рампы, претендует уже на роль эталона, а потому заслуживает придирчивого и строгого суда. Этого суда повесть не получила. Ее расхвалили за тему, за намерение. Ее расхвалили и за язык!

Вот, скажем, что пишет та же Н. Изюмова: «Скорее всего именно в результате вдумчивых поисков, а не в озарении родилась и сама стилевая манера повести. В ней как бы слиты воедино красота народной речи и поэзия деревенской жизни. И сплав получился прочный и органичный».

Это о каком же «сплаве» речь?

Характерные для былинно-сказовой манеры автора выражения вроде «вражины крылатые», фольклорное «по-над лесом», инверсии вроде «ягоды сизые» и «цветок синеглазый» перемежаются в авторской речи словами и выражениями иного рода: «И глядит с улыбкой: довольна ли адресатка обслуживанием?»; «Слово за слово, и пошел Сашка раскручивать свой репертуар»; «А теперь вот еще рейсик»; «активничать» и т. п.

Слияние воедино «ягод сизых» с «обслуживанием», а «вражин крылатых» с «адресатками» вряд ли можно назвать органичным сплавом.

Огромный тираж и критические восторги придают заурядной книге значение, ею не заслуженное. Самому писателю безотчетные похвалы, наверное, приятнее, чем трезвое суждение о достоинствах и недостатках его труда, но они, похвалы, ставят писателя в особенно беззащитное положение, когда речь идет о действительно высоких критериях большой художественной литературы.

ПО ДРУГОМУ СЧЕТУ

Итак, мы познакомились с тремя произведениями, изданными в пяти выпусках. Эти книги из лучших, наиболее значительных произведений последних лет, ибо других «Роман-газета», как не раз объявлялось, не выпускает.

И внезапно нас с вами, читатель, охватывает горькое ощущение бедности, сиротства, какой-то даже бесприютности… Будто нет у нас богатства, каким мы привыкли гордиться, — русской литературы. Будто нет традиций. Потому что если богатство есть, и традиции существуют, и были написаны великие исторические романы, и хорошие исторические романы, то не мог быть издан трехмиллионным тиражом и причислен к историческим романам «Хмель»… И не могли быть изданы двухмиллионным тиражом и тем самым причислены к произведениям выдающимся «Солноворот» и «Любаша»…

Как это объяснить, как понять?

В критической заметке, принадлежащей перу И. Баукова (газета «Сельская жизнь»), читаем:

«О повести «Любаша» писателя Василия Семеновича Матушкина я узнал не от литераторов… «Интересно, есть ли сегодня в газете продолжение «Любаши»?» — говорили между собой пассажиры. Я невольно обратил на них внимание. Нет, это были не литераторы».

Автор другой заметки, опубликованной в «Неделе», А. Асаркин, узнал о романе «Хмель» тоже не от литераторов. «…790 страниц чтения, рекомендованного строителями и шоферами с Арадана. Кто хоть раз побывал в Сибири, никогда не отмахнется от такой рекомендации».

Критик не отмахнулся, прочитал «Хмель» и написал о нем так:

«Лихой литературовед или непреклонный учитель словесности могут разделаться с «Хмелем» просто и безапелляционно. Похвалить его так коротко не удастся… В короткой заметке можно только поддержать рекомендацию парней с Арадана, у которых нет такого образования, чтобы проанализировать эту книгу, и нет такого опыта, чтобы разобраться в своем восприятии, но зато есть такая душевная чистота, чтобы полюбить ее, ни о чем не спрашивая».

Очень странно, что критик противопоставляет образование душевной чистоте, давая понять, что одно исключает другое… Суть, однако, не в этом. И. Бауков бросил намек, А. Асаркан высказался прямее, но мысль обеих заметок та же самая: и «Любаша» и «Хмель» вряд ли будут иметь успех среди учителей, литераторов и литературоведов. Зато оба произведения понравятся тем, кто не умеет анализировать прочитанное. Не поздоровится от эдаких похвал!

И зачем понадобилось критикам противопоставлять «парней с Арадана» учителям словесности, а пассажиров электрички (колхозников?) литераторам? Дескать, мнение одних ценно, а мнение других неважно. Но, полагаю, что сами же парни с Арадана с этим не согласятся. Им, парням с Арадана, как раз может быть интересно знать мнение о той или другой книге учителей словесности и литераторов!

А кроме того, не обязательно надо уметь анализировать книгу, чтобы понять, хороша она или дурна. Достаточно иметь эстетическое чутье. Чутье же это не является непременной принадлежностью образования, оно встречается и у людей без высшего образования. На этом основании можно утверждать, что «Хмель» покорил не всех парней с Арадана.

Если бы оба критика сказали попросту, без противопоставлений и иных затей, что такое произведение, как «Хмель», своего читателя найдет, то на это возразить было бы нечего. И в самом деле — найдет.

Пятьдесят пореволюционных лет подняли культурный уровень масс и дали писателю аудиторию, о которой прежде нельзя было мечтать. В большинстве своем читатели несут сегодня домой «Белинского и Гоголя», а не «Милорда глупого»… Однако читатель невзыскательный, простодушный, не умеющий еще отличить литературу от подделки под нее, имеется.

Разумеется, есть спрос на такие произведения, как «Хмель»! Там много волнующего. Старообрядцы, которые поминутно пытают и убивают друг друга, — надо же! Подполковник, проигрывающий сапоги в Монте-Карло, — это подумать! Развратная жена купца-миллионщика с диадемами и жемчугами. Сказочный храбрец, он же революционер, борец за народное счастье, крестьянский сын Тимофей Боровиков…

А с «Любашей» дело иного рода. Эта повесть нашла читателя, который воспринимает ее как бы через призму собственных горьких воспоминаний о войне. Вон ведь и малым детям что вынести пришлось! И не замечает читатель, что нет в произведении ни детей, ни стариков, а есть условные фигуры. Одна фигура поименована Васяткой, другая — бабкой Матреной…

Каждому нормальному человеку свойственна любовь к своему отечеству, к его традициям, нравам, обычаям. И найдется, конечно, читатель, которому придется по душе подсюсюкиванье былинно-сказовым слогом, фольклорные слова, славянизмы и все эти «тысяцкие», «кунички» и «лебедушки». Псевдолубок выдается за «народность», поскольку смысл данного термина известен не всем читателям.

Речь пока шла о читателе невзыскательном, простодушном. А что же критика?

«Любашу» Матушкина в печати хвалили. Хвалили и «Хмель». Мне, правда, не случилось прочесть ни одной статьи, в которой содержался бы добросовестный анализ этих произведений и где свои выводы автор статьи доказал бы и подтвердил цитатами из текста. Посудите сами. Один критик пишет, что язык романа «Хмель» «нетороплив и плавен, словно сама природа тайги породила этот ритм». Другой критик утверждает, что слог повести «Любаша» «родился на немишкинских лугах и нивах». Доказать бы эти красивые высказывания цитатами! Но цитат нет. Подобный метод вряд ли можно назвать критическим. Это скорее метод рекламный.

Всем известны слова Ленина: «Не опускаться до неразвитого читателя, а неуклонно — с очень осторожной постепенностью — поднимать его развитие».

Но есть критики, которые невольно, а иные, быть может, и вольно (ложно понятый демократизм?) к неразвитым вкусам подлаживаются, им потакают.

И вот «Хмель» назван «социальной эпопеей», а «Солноворот» — романом. Но названия эти даны по другому счету, по другой как бы валюте. Есть в нашей литературе истинные социальные эпопеи, есть истинные романы. А есть и эрзацы социальных эпопей и романов. Там — для всех. А тут для тех, кто еще не умеет отличить настоящую литературу от подделки под нее. Для читателя невзыскательного сгодятся эпопеи удешевленного типа и уцененные романы…

Но еще И. Д. Сытин, действовавший в начале века, утверждал, что никакой «отдельной литературы» пониженного сорта для тех, у кого неразвит вкус, не нужно. Прекрасное, настоящее доступно всем, «…пока Пушкин продавался по 5 рублей за полное собрание сочинений, он был недоступен. Но когда я стал продавать всего Пушкина по 80 копеек, а Гоголя — по 50 копеек, то спрос на книги этих писателей превысил самые смелые мои ожидания».

Если это было справедливо для населения царской России, то разве мыслимо в наше время издавать миллионными тиражами литературу заведомо сниженного качества?

Революционность — это борьба за культуру для всех. Именно в этом идея горьковской «Всемирной литературы».

«Солноворот», «Хмель» и «Любаша», изданные в нескольких миллионах экземпляров, — это очень и очень много. Но, возможно, этого все-таки мало, чтобы судить о деятельности редакции «Роман-газеты».

Давать этой редакции какие бы то ни было рекомендации мы, конечно, не осмелимся. Но выразить вслух свое удивление — право каждого. И вот, пользуясь этим правом, удивимся, что нет в выпусках «Роман-газеты» романа Абрамова «Две зимы и три лета», ни второй книги «Полесской хроники» Мележа, ни «Привычного дела» Белова, ни «Кражи» Астафьева, ни «Созвездия Козлотура» Искандера. Несомненно, и в этих произведениях есть недостатки, но никто, надо думать, не сомневается в том, что это истинная литература, литература для всех.

Будем, однако, надеяться, что редакция все же стремится публиковать на страницах «Роман-газеты» лучшие литературные произведения современности, делая прекрасное доступным всем. И предъявляет к авторам высокие требования, без всяких скидок и уценок.

А что там делает давно забытый нами пассажир скорого поезда Москва — Ташкент?

О пассажире осталось сказать немного. В последний день своего пребывания в пути он решился открыть второй роман, купленный в киоске «Союзпечати»… Но не успел. Лежавшую на столике книгу распахнул ветер, ворвавшийся в неплотно затворенное окно.

Взгляд нашего пассажира упал на строки: «Напрасно пыталась Елена гальванизировать его стремление стать дирижером, говорила о его исключительном слухе, о способности расчленять оркестр на отдельные составляющие, рисовала картины заманчивого будущего».

Еще несколько страниц перелистал ветер: «Когда тебе выворачивают мозги и одновременно кладут на лопатки…»

Пассажир задвинул оконное стекло и забросил роман в сетку. Кем он был, наш пассажир, — учителем ли словесности, шофером, строителем или колхозником, — неизвестно. Известно одно: он любил родной язык. И хотя прекрасно понимал, что нельзя же судить о романе по одной, двум и даже пяти фразам, но читать ему все-таки расхотелось.

Он просто сидел у окна, курил, вздыхал, думал. И вот поезд замедлил ход, замелькали станционные строения, и чей-то бодрый голос произнес в соседнем купе: «Приехали!»

1969

СКАЗКИ БРЯНСКОГО ЛЕСА

«Повесть о моих друзьях-непоседах» — называется новое произведение Михаила Алексеева. Автор и друзья его объединены общей профессией и общей страстью к ужению рыбы. Эта страсть и желание спастись от городской суеты делают друзей непоседами. «Наш брат писатель принужден часто оставлять уютное житье в московской квартире и менять его на беспризорное мытарство где-нибудь в Брянских лесах, в том же Усухе, о котором поэт Сергей Васильевич Смирнов сказал как-то: «Усух есть советская власть минус электрификация». И верно, цивилизация обошла это и богом забытое место стороной».

Кто ж такие друзья-непоседы? Это известные литераторы. Автор решил рассказать читателю о том, как люди, имена которых он привык видеть в печати, ведут неприхотливую жизнь в крестьянских избах, трудятся над стихами и романами, удят рыбу, беседуют с населением… Не так-то просто жить в глухих местах после ставшего привычным городского комфорта! «…На подобный подвиг способен лишь литератор, подверженный рыбачьей или охотничьей страсти. Иначе бегство будет, но только уж в обратную сторону — из Усуха, скажем, в Москву».

Сейчас мы узнаем, как живут в нелегких условиях оторванности от цивилизации Н. Грибачев, поэт С. Смирнов, брянский поэт Илья Швец и сам автор М. Алексеев.

«Надо знать Грибачева: если вы уж избрали его в свои предводители… то будьте уверены — он сделает из вас рабов, он заставит вас вспомнить, что на свете существует такая, в общем-то неприятная, но необходимейшая вещь, каковую зовут дисциплиной».

«Раб» — это, конечно, преувеличение. Автор шутит. Прозвища, которыми он награждает Грибачева, тоже, видимо, шуточные: «командир», «командор», «наш учитель», «старший товарищ», «мастер»… Но дисциплина была заведена нешуточная, и это автор убедительно доказывает.

Друзья-непоседы обязаны подчиняться строгому распорядку дня. «Не было в этом распорядке дня только утренней и вечерней поверки, в остальном же режим был почти казарменный». «По графику этому первую половину дня мы должны проводить за рукописями, и только уж потом, отчитавшись перед командором, могли отправляться на реку или там на озеро».

Хотя перед командором не мальчики, а мужи, вполне зрелые литераторы, их заставляют вот даже в творчестве отчитываться. Как именно — автор не уточняет. Непременно ли надо читать вслух написанное? Или дозволялось просто сообщить: написал, дескать, сегодня столько-то? Но командор не верит на слово. Когда один из друзей, сбежав раньше времени на реку, оправдывался тем, что не нашел подходящей рифмы, командор устраивал ему «изощренную попытку — требовал сейчас же прочесть это незаконченное стихотворение. Тот читал, а наш учитель не оставлял от сочинения ни одного живого места».

«Пытка» — это, конечно, шутливое преувеличение. Однако стоит вообразить, как взрослый мужчина мнется и краснеет под неумолимым взглядом «холодноватых глаз мастера», как, запинаясь, читает свои неудавшиеся стихи, — становится ясно: не такое уж это преувеличение. Строг командор! И следит он не только за успеваемостью, но и за поведением друзей-непосед.

«Выпили по одной. Илья Швец вознамерился было налить по второй, но Николай Матвеевич демонстративно опрокинул вверх дном свою рюмку. Илья конфузливо убрал руку с бутылочного горла, вздохнул и первым вышел из-за стола».

Читатель догадывается, что и остальные непоседы последовали примеру Швеца: выпить по второй под взглядом командора не решился никто. Попытка выпить по второй была, однако, сделана позже, «в затишке», под укрытием ракитового куста, когда взор начальника был прикован к поплавку. Стоило, значит, на минуту выпустить этих шалунов из-под присмотра…

А сейчас мы увидим, что получилось, когда друзья-непоседы были однажды предоставлены самим себе.

«Было воскресенье. Хоть в графике нашем и не значилось выходных, мы все-таки один выходной устроили. Мы — это Сергей Смирнов, я и Швец, но только не Грибачев. Видя, что ему не справиться с коллективной самоволкой, он сразу же после завтрака удалился в свою избу и с подчеркнутой яростью затарахтел на машинке».

А вырвавшиеся на волю друзья убежали к речке, наловили рыбы и устроили пир. «…Мы провожали в себя одну рюмку за другой и очень быстро поняли, что ограничиться одной кастрюлей ухи и двумя поллитрами никак не сможем». Послали за подкреплением. «Тут уже веселье стало совсем бурным. Сначала пели разные песни, а потом пустились в пляс на своем лужке-бережке. Мы резвились и не знали, что командор наш сидит с удочками напротив, по ту сторону Сева, и сердито наблюдает за нашими милыми шалостями. Он будто заранее знал, чем они кончатся…» И действительно, шалости кончились плохо. «Кувыркаясь на поляне, мы с Ильей не видели, как ушел куда-то Сергей Смирнов. Затем мне показалось, что кто-то бултыхнулся в воду…»

Автору не показалось. В самом деле — бултыхнулся и сломал ногу о поваленное дерево…

Живо описана эта дружеская попойка на лужке-бережке, не правда ли? Так понятны, так человечны слабости друзей-непосед: выпили, показалось мало, еще выпили, пели, плясали, кувыркались, один из друзей, будучи нетрезвым, ногу сломал — разве не с каждым из нас подобное случается? Эта авторская интонация как бы звучит в подтексте, успокаивая внезапно задумавшегося читателя…

А читатель задумался вот над чем… С какой все-таки целью решился автор изобразить себя самого и друзей своих, людей небезызвестных, эдакими резвыми шалунами?

Вот как рисует автор брянского поэта И. Швеца: «После первого завтрака надо было бы усесться за письменный стол, а он два часа тайно просидел с удочкой на берегу Сева… Будучи уличенным… он долго отпирался, лгал самым отчаянным образом…» «Илья не приучил себя подолгу корпеть над строкою, копаться в груде словесной руды «единого слова ради». Какое подвернулось, он тому и рад». К тому же он способен тайно таскать из «общего ведерка лучших червей, выращенных хозяйкой специально к нашему приезду…». Автор сообщает еще и вот что: «…По правде сказать, я был также недоволен Ильей: забрав весь мой пескариный улов, он мог бы оказаться не такой свиньей, а покликал бы и нас к своему удачливому месту». Но зато Илья Швец добродушен. Починил кое-что в хозяйстве двух сестер, местных жительниц, в избе которых остановился. И интонация автора шутлива: ты, дескать, братец, хоть и свинья, но все же симпатичная…

Однако к чему же все-таки наш автор выносит на страницы печати эти интимные клички, эти дружеские попреки? Почему он решил показать друзей своих, фигурально выражаясь, без галстуков?

Автор сознается, что, приезжая в село с рюкзаком и удочкой, он поначалу испытывает «мучительную неловкость». «…Как ты докажешь людям, которые от зари до зари заняты совершенно определенным и всем понятным и всеми видимым делом, что ты тоже не бездельник, что твое занятие так же нужно, так же необходимо?.. Сельский житель любит книжки, но он несокрушимо убежден, что пишутся книжки в городе, а в деревне должно пахать землю, сеять хлеб, доить корову и рубить дрова. Требовалось какое-то время, чтобы растаял ледок этой подозрительно-удивленной настороженности со стороны крестьян, чтобы они поняли наконец, что книжки пишут обыкновенные люди, а не апостолы Павлы и Савлы».

Итак, значит, сельский житель как-то не улавливает связи между книжками, выставленными в витрине книжного магазина, и «явившимися в село бог весть откуда» лицами, которые ходят мимо окон с удочками и выпивают на лужке-бережке. Автор же хочет, чтобы сельский житель эту связь уловил. Мы, мы пишем книжки, которые вы уважаете, как бы говорит автор, — мы, я и друзья мои, хоть и живем тут запросто среди вас. По-видимому, новая повесть М. Алексеева — это нечто вроде моста, переброшенного от книжного магазина к лужку-бережку. Решив доказать, что писатели, право, не так уж отличаются от прочих смертных, М. Алексеев изображает ужение рыбы, прогулки и развлечения группы литераторов. Не апостолы мы, а люди! И выпить любим, и пошалить, и дисциплину блюдем, и отчетом начальству обязаны, ну совсем как вы, совсем как вы!

И, верный этой задаче, наш автор спешит «утеплить» образ командора. Этот человек со светлыми холодными глазами, «привыкший больше советовать, чем советоваться», заставляющий ходить по струнке немолодых литераторов, даже он, даже он, оказывается, не какой-нибудь небожитель, архангел с карающим мечом, а обыкновенный смертный.

«…Очень многие люди… внешнюю его колючесть и суровость принимают за чистую монету — за признаки его якобы несокрушимо-железного характера». Это не так, оказывается! «В иные минуты Грибачев бывает трогательно-беззащитен и нежен».

Доброе, ласковое сердце бьется под этой суровой внешностью! Из литературы известно, что такие люди очень застенчивы, скупы в проявлениях нежности. Днем командор строг, неприступен, неумолим, устраивает головомойки, наказывает, а вот ночью… «ночью два раза подымался и поправлял на моих ногах сползающее одеяло».

Маленькие слабости, встречающиеся у больших людей, не унижают, как известно, этих людей, а, напротив, делают их милее, привлекательнее, доступнее, ибо приближают к обыкновенным смертным. Есть такие слабости и у командора. Он, вообразите, немного завистлив! «Илья в первые же десять минут подцепил такого голавля, что мы все ахнули. Почти все. Грибачев не ахнул, а насупился».

А как он кричал на драматурга Козина, когда тот выловил огромную щуку! Из одной только зависти кричал! «…Раздалась такая ругань, что мы даже испугались». И ругаться, вот видите, умеет не хуже других!

Не один только трепет, но и теплое сыновнее чувство должен внушить командор читателю! Но автор наш — человек увлекающийся. У него прорывается вдруг, что в спорах командор «напирает больше на теоретические выкладки, которые не всякий раз вяжутся с тем, что видится нам и невооруженным глазом».

Как отнесутся друзья-непоседы и их командор к тому, что автор решил перечислить в печати все их маленькие слабости? Но утешить и примирить с повестью их может вот что: автор и себя не щадит. Он сознается, например, в том, что некоторые болезни, и в частности радикулит, воспаление нервных отростков, причиняющие мучительную боль, вызывают у него, у автора, смех…

«И когда бедный Илья взывал о помощи, я самым нахальным образом ухмылялся…» «Илья от времени до времени глубоко постанывал, поскуливал, а меня распирал смех».

Смешливость эта при виде страданий ближнего и изумляет и огорчает читателя. Но он не успевает над этим задуматься. Дальше автор предстает в свете уж совершенно неожиданном:

«Прелесть Десны начинается с ее имени. Какой изначальный смысл заключало это слово, теперь уж знают немногие, как немногие знают, почему Волга — Волга, Днепр — Днепр, ракита — ракита, а тополь — тополь. Не знаем мы всего этого, но при всем том отлично чувствуем пленительную красоту таких названий».

Но почему же, почему не знаем? Очень многие знают, что славянское слово «десна» означает «правая» (вспомним «десницу» и «одесную»). При наличии дома словарей нетрудно узнать и многое другое, в частности происхождение слова «тополь». У М. Алексеева, литератора, автора повестей, словари дома, конечно, имеются. Отчего же не узнал он происхождение интересующих его слов?

«Даже города с окончанием на «тополь» хранят для нашего уха, а еще больше для души неизъяснимое очарование. Пускай ты не родился в Мелитополе и в Севастополе, не освобождал этих городов, но при одном их имени на душу твою непременно прольется некий светлый и теплый ручеек. И все это колдовство — в слове «тополь», только в нем, уверяю вас».

Нет, куда клонит автор? Он неспроста, конечно, притворяется, будто не знает, что слово «тополь» никакого отношения к названиям городов не имеет. Каждый помнит со школьной скамьи (и автор в том числе, разумеется!), что есть окончание «поль» от греческого «полис» (город, государство). Отсюда и Константинополь, и Адрианополь, и наши Симферополь, Ставрополь, те же Севастополь с Мелитополем…

Зачем же автор прикидывается невеждой? В чем дело? А быть может, это поэтическая вольность? Истина, дескать, меня не интересует, к чему это чужое слово «поль»? Хочу думать, что названия родных городов оканчиваются на родное слово «тополь»! Мне так больше нравится, и все тут. Но в этом случае делают хотя бы сноску от редакции: автор, мол, все знает, но желает думать так, а не иначе. Сноска отсутствует. Вольные упражнения автора с окончаниями подаются без всяких оговорок. Но ведь читатели будут возражать: при обязательном среднем образовании мало найдется читателей, не знающих слова «десна» и окончания «поль». И, кто знает, могут найтись среди читателей и такие, кто усомнится в познаниях автора, заподозрит его в невежестве. Смелые авторские игры со словами вполне могут навести на это подозрение.

А автор себя не щадит. Он еще и вот что пишет: «Он, конечно, чуто́к поделится своим богатством (речь идет о командоре, обладающем заграничными удочками и поплавками. — Н. И.), но не прежде того, как ты выслушаешь в свой адрес бездну всяческих упреков… Ты поймешь наконец… что тебя надобно еще долго и тщательно чистить от разных сучков и задорин, но и твое счастье, что ты попал в руки такого опытного и неутомимого фрезеровщика, он сделает из тебя полезную для общества вещь. Взглянув раз и два в холодноватые глаза мастера, ты вдруг и сам отчетливо почувствуешь: а что, этот сделает».

Читатель растерян… Пусть самокритика, пусть недовольство собой, пусть автор просит учителя, чтобы тот сделал из него человека, — это еще можно понять. Но вещь? Но уподобление себя неодушевленной детали, которую надо обтачивать на станке? Автор шутит, разумеется. Раньше он шутил со словом «раб». Теперь шутит со словом «вещь»! Какая, однако, странная склонность к самоуничижительной иронии…

Они не только удят и пируют, наши друзья-непоседы, они обязаны еще и трудиться. Дело в том, что они «отпущены из своих московских служебных кабинетов не для праздных путешествий. И командировка наша называется не просто командировкой, а с обязательным добавлением «творческая».

Усух же — место для творчества подходящее… «Двадцать пять дворов — и ни тебе приличной дороги до райцентра, ни тебе телефона, ни тебе радио, ни тебе электричества. Увози сюда твое вдохновение, и никто уж не спугнет его…» А кроме того: «…в деревне только еще и можно встретить подлинно народные характеры, подлинные типы, а как же ему, литератору, без этих самых характеров, без этих самых типов!»

Но автор признается вот в чем: «В селе, где ты родился, где, стало быть, знают тебя с малых лет, относительно тебя не существует табели о рангах. Какой бы ты высокий пост ни занимал в городе, для односельчан ты остаешься Петькой, Мишкой либо Алешкой, и перед этим самым Петькой они не станут разыгрывать комедию, не укроют ни своих радостей, ни своих печалей. А что еще литератору нужно?»

Что же, значит, не с односельчанами, а с другими сельскими тружениками общение затруднено: чины и ранги воздвигают непреодолимые барьеры? Что ж, значит, крестьяне ведут себя уклончиво, комедию разыгрывают и откровенны лишь с теми, кого звали Петьками?

Опять задумался читатель… У друзей-непосед были предшественники: писатели-охотники, писатели-рыболовы. Л. Толстой, например, И. Тургенев, С. Аксаков… Этим как-то удавалось общаться с крестьянами, проникать в их радости и печали, хотя никого из них, помнится, уменьшительными именами эти крестьяне не называли. В чем дело? Утратил, что ли, современный литератор это свойство?..

Нет, автор скромничает, разумеется. Он преодолеет барьеры и поведает нам о радостях и печалях населения того глухого местечка, куда автора забросила страсть к ужению рыбы. Он не рядовой рыболов. Он — писатель.

Пустеет Усух. Все больше там брошенных домов. В одной из опустевших изб наш автор устроил свой рабочий кабинет. «Отдыхая, я рассматривал семейные фотографии, почему-то оставленные хозяевами, портреты кинозвезд и разные картинки из иллюстрированных журналов…» «…В хижину мою стал часто наведываться Сергей Смирнов». Эта хижина вдохновила поэта на такие строки:

…Как сюда попали кинозвезды?

Ведь вокруг столетний Брянский лес?

Вероятно, родниковый воздух

Пробуждает к звездам интерес.

«Прочтя, — пишет наш автор, — я грустно улыбнулся. Увлекшись эффектным образом, поэт, верно, запамятовал, что «родниковый воздух», пробудивший интерес к звездам, почему-то не задержал хозяев избы в Усухе, что, забыв о всех благостях сельской жизни, они… подались в город».

Дальше мы читаем: «Между тем Усух жил своей обычной жизнью. Мужики — их было не больше десятка — пахали, сеяли, собирали смолу, по воскресным дням ставили жерлицы, ловили щук, пили водку, пели свои вечные песни. Женщины доили коров, топили печи, пекли хлебы, водили квасок, вскапывали огород, сажали картошку, лук, огурцы».

Вот оно! Сейчас автор расскажет нам, читателям, о жизни этого глухого местечка, где мало мужчин, где… Но автор, поставив точку после слова «огурцы», говорит дальше вот что: «Нашествие городских здоровенных верзил положило некую печать на поведение женщин… Когда же мы шагали по улице со своими удочками, женщины хихикали, выкрикивали двусмысленности, явно поощряли нас к активным действиям. Не знали бабоньки, что у нас был график, что в графике том не отводилось и минуты на дела амурные».

Напрасны были наши ожидания. Автор не захотел размышлять о судьбе пустующей деревни, где мужиков не больше десятка. Автор делает это предметом шутки. И тревожно становится на душе у читателя…

В мае 1960 года наш автор и С. Смирнов, собиравшиеся в Усух, получили оттуда открытку, подписанную И. Стаднюком: тот просил привезти как можно больше соли для вяления и копчения рыбы, поскольку «в местной кооперации не осталось ни солинки». «Я, разумеется, тотчас же поверил: ведь речь шла об Усухе». Нагруженные тяжелыми пакетами, М. Алексеев и С. Смирнов являются в Усух, друзья их встречают. «Под предлогом того, что надобно купить водки и угостить нас при встрече, поехали сначала не на квартиру, а к лавке. Она разместилась в стареньком амбаре, который каким-то образом умудрился сохранить при двадцатиградусном тепле снаружи январскую стужу внутри». Закутавшаяся в шубу продавщица встретила друзей-непосед удивленным вопросом: «Вы зачем?» «Вопрос был резонным. За прилавком не было решительно ничего, была водка, но и та почему-то пряталась под прилавком. Зато посреди магазина, от пола до потолка, высился террикон соли, завезенный сюда, по-видимому, сразу на всю семилетку. Хотелось сейчас же обрушиться на Стаднюка с бранью, но розыгрыш был столь остроумным, что мы — я и Сергей — расхохотались вместе со всеми».

Не будем оспаривать утверждения автора, что розыгрыш был остроумен. Вкусы бывают разными. Одним кажется очень остроумным вызывать по телефону пожарных, те приезжают, а пожара-то и нет. Другим эти шутки остроумными не кажутся. Но не о разнице вкусов задумался сейчас читатель, а совсем о другом…

Автор наш упустил из виду, что место-то, место, где предается веселью группа литераторов, для веселья плохо оборудовано. Сельский магазин, разместившийся в холодном амбаре. Пусты прилавки, товаров нет. Настолько ничего нет и давно нет, что продавщица изумлена при виде покупателей. На полу — огромное количество соли. Чьи-то бесхозяйственность и головотяпство за этим, чье-то равнодушие, граничащее с издевательством.

А литераторы наши дружно смеются, и от этого громового хохота около пустых прилавков еще тревожнее становится на душе у читателя…

Когда Сергей Смирнов ногу сломал, то ввиду того, что «в Усухе никогда не было и сейчас нет врача», к поэту пригласили колдунью-шепотунью. По этому поводу больной написал шуточные стихи:

Не смотрел, как надо было, в оба,

И меня ужалила змея.

Сразу жар — и приступы озноба,

Сразу — пот по телу в три ручья.

…Мне смешно подобное леченье,

Но лишь только мысленно ворча,

Я лечусь в порядке развлеченья

И ввиду отсутствия врача.

…Я вздыхал, распластанный верзила,

Я кивал с покорностью немой.

А она мне пальцем погрозила

И ушла, красивая, домой.

И автор, улыбаясь, грозит пальцем своему распластанному другу: полно, какая там змея? «Если уж кого и следовало бы винить, то скорее змия, о котором говорят с непременным прибавлением эпитета «зеленый».

Шутит автор: поэт-то по вполне определенной причине ногу сломал, а делает вид, будто его змея ужалила! Шутит и поэт: смешно интеллигентному человеку лечиться у колдуньи. А колдунья-то молодая и красивая! Неожиданное развлечение! Смеху-то, смеху сколько!

А попутно выяснилось, что в Усухе нет не только приличной дороги до райцентра и электричества, но и врача нет. Для развлечения и вдохновения это хорошо, а вот как для населения? И помогают ли шепоты колдуньи заболевшим местным жителям?

Но после всех этих шуток и смеха читатель уже не ждет ответа на свои вопросы, не ждет, что автор будет печалиться печалями местного населения. О своей «мучительной неловкости» и «грустной улыбке» автор только мимоходом упомянул… А тема у автора совсем другая: не о жизни населения глухих мест эта повесть, а о том, как весело в этих местах проводит время группа литераторов. Что ж. Примем эту тему — каждый волен писать, о чем хочет… Но в таком случае не нужно было водить читателя по опустевшим избам. Не надо было таскать его за собою в сельский магазин. И с колдуньей знакомить не следовало. Не работают эти экскурсии на тему, а напротив — уводят читательские мысли в другую сторону…

Итак, наш автор решил доказать нам, что литераторы умеют шутить и развлекаться и ничем, в сущности, от простых смертных не отличаются. Но тут же спешит добавить: а все же отличаются! Другие бы просто веселились, а писатели еще и пишут. И едут в глухие места не только затем, чтобы рыбу ловить, но и общаться с «подлинно народными характерами».

На деревенском празднике автор услышал «щемяще-пронзительно-горькую песню», тут же ее записал, и «теперь она полностью воспроизведена в последней моей повести». Евфросинья Дорофеевна, умная, старая женщина, много на своем веку повидавшая, рассказывает автору о своей молодости. «Короткую ее исповедь я впоследствии слово в слово перенес в повесть «Хлеб — имя существительное». Та же Дорофеевна подсказала автору концовку для главы, долго ему не дававшейся: «Была Вишенка, да птица склевала». Встретился наш автор с лесничихой — и ее рассказ вставил в данную повесть.

На литературном вечере в Суземке, где выступали друзья-непоседы… Кстати! Сергей Смирнов выступал вскоре после злополучного падения в реку. «То, что он вышел на сцену с костылями, прибавило к личному его, всегда неотразимому обаянию еще нечто героическое». Героическое? Ах, опять что-то не то говорит наш увлекающийся автор! Но вернемся к вечеру в Суземке. Среди публики был старик, который дал литераторам мудрый совет: «О чем не подумал — про то не расскажешь; о чем не поплакал — про то не споешь». Автор вздрогнул от этих слов: так точны, сильны и глубоки они были. «Отыскался наконец эпиграф к «Вишневому омуту»!»

И действительно, очень мудр совет неизвестного старика — ах, если бы все писатели этому совету следовали! И правильно делает автор, что вставляет народные умные речения в свои повести. И песни записывает.

Но тревога, которая давно росла в душе читателя, внезапно выливается в такой вопрос: а что, если жители глухих мест интересуют нашего автора лишь как поставщики эпиграфов, концовок, песен? Увы. Текст «Повести о моих друзьях-непоседах» сам наводит на горькое это подозрение…

Автор перечисляет все деревни и села, где писался им «Вишневый омут»… Автор скрупулезно сообщает, какие эпизоды и на что именно вдохновили его самого и остальных друзей-непосед. Автор встретился со стадом кабанов, рассказал об этом Грибачеву и Смирнову, и у тех родились стихи… Стихи эти (и многие другие) цитируются… Автор считает так: о писателе, любимом народом, все важно, все нужно. Совершенно верно. Но автор нетерпелив. Он не хочет ждать, пока время решит, кто именно был любим народом и чьи записные книжки следует публиковать, а чьи не следует. Он ждать не хочет. Он недавно опубликовал «Биографию моего блокнота». И эту вот повесть опубликовал.

Были в нашей литературе «Записки об ужении рыбы» Аксакова, были «Записки охотника» Тургенева. В данной повести тоже говорится о том, как люди, живя на природе, рыбу ловят. Но других точек соприкосновения с классическими «записками» повесть не имеет. От нее — хотел этого автор или нет — так и веет самодовольством. И получилось вот что: частная жизнь знаменитых людей. Это жанр рекламный, у нас в России непопулярный, нераспространенный…

Дорожка почти непроторенная, отсюда ошибки, срывы, увлеченья. Отсюда и то, что образы героев не удались: ведь невозможно поверить, что известные литераторы, о которых идет речь в повести, таковы, какими изображает их автор…

Он назвал первую часть повести так: «Сказки Брянского леса». Он сообщает, что всех своих друзей в сказках охватить ему не удалось. О частной жизни других знакомых литераторов (С. Шуртаков, А. Калинин, Л. Гайдай, С. Воронин, М. Годенко, В. Закруткин) автор собирается поведать во второй части.

Вряд ли друзья «охваченные» испытывают к автору чувство благодарности. И можно предположить, что «неохваченные» с большой тревогой ждут продолжения сказок.

Ну а читатель закрывает эту повесть с чувством неловкости и за автора, и за героев его, и за редколлегию журнала со знаменательным названием: «Молодая гвардия».

1966

ЧТО ТАКОЕ ДЕТЕКТИВ?

И г р а. Детективный роман (или новелла) это, с одной стороны, игра, а с другой — литература. Попробую это пояснить на примере зарубежного (в основном английского и американского) детектива.

Итак — игра. Но речь идет не о пустой забаве, не о бездумной игре, лишь бы время убить, а об игре полезной, развивающей наблюдательность, сообразительность, воспитывающей в участнике игры умение аналитически мыслить и разбираться в стратегии. Теория игр опирается на теорию вероятности и давно уже превратилась в самостоятельную отрасль математики, ей посвящено немало работ серьезных ученых как за рубежом, так и у нас в стране.

Теория игр различает антагонистические, динамические, кооперативные игры. В числе необходимых параметров игры учитывается «инвентарь» игры и его иерархия: в шахматах — фигуры и пешки, в шашках — простые и дамки. Способы функционирования этих единиц: различные ходы, взятия и взятки, превращение (пешки — в фигуру, простой — в дамку); ситуации и позиции в различных стадиях игры и соответственно конечный результат — цель.

Некоторые ситуации игр прямо соотносятся с детективными положениями: ложные следы, ловушки, иерархия единиц, поступки персонажей — своего рода «ходы». В детективном романе преступление дано как загадка, перед читателем поставлены три вопроса: кто убил? почему? как ему это удалось? Отвечает на эти вопросы, разгадывая тайну, сыщик. Это — основная фигура нападения. Такого рода игра напоминает разновидность антагонистической игры, которая может быть и парной, и кооперативной.

Если сыщик основная фигура нападения, то преступник главная фигура защиты, ведь в детективной игре действие идет в обратном порядке. Противник сыщика должен быть хитер, увертлив, изобретателен, иначе игра лишится остроты. Свое черное дело преступнику надлежит сделать так, чтобы оставить следы ложные, не туда ведущие. А главное: обеспечить себе алиби. Поначалу в это фальшивое алиби все верят, и оно сразу запутывает дело. Сообразительный преступник устраивает все таким образом, чтобы время смерти жертвы было определено неправильно. На этом-то ошибочном определении времени смерти часто строится защита.

Остальные персонажи романа (за исключением тех немногих, кто помогает сыщику) ставятся автором в такое положение, что заподозрить в убийстве можно каждого. Таким образом, большинство второстепенных фигур детективной игры являются фигурами защиты, уводящими нападение по ложным следам. Убил один, другие невиновны, но, между прочим, чуть не у каждого из этих других есть какая-то тайна, тщательно охраняемая. «Этот что-то скрывает, этот чего-то боится, не он ли убил?» — думает то об одном, то о другом персонаже читатель, который участвует в игре на стороне нападения. Кстати, популярный автор американских детективов Эллери Куин, стремясь сделать участие читателя еще более активным, перед последней главой дает перечень всех наблюдений сыщика, всех улик. Читателя, следовательно, приглашают попытаться самому сделать выводы и самому решить задачу.

Последняя глава детективного романа почти всегда посвящена монологу сыщика, его слушатели — остальные персонажи. Ниточка за ниточкой распутывает сыщик узел, и вот все встало на место, преступник обнаружен, он перед вами, вяжите его! Читатель едва успел опомниться, как вдруг неожиданный поворот в рассказе сыщика — и этот, которого чуть не связали, полностью обелен, а убийцей-то, убийцей оказалась старушка, которая весь роман только тем и занималась, что вышивала гладью и писала письма друзьям. Подобные сюрпризы уже в предпоследнем абзаце любит и умеет преподносить читателю Агата Кристи.

С ы щ и к. Игра без правил невозможна, и фигура сыщика лепится автором с учетом правил детективной игры.

Во многих зарубежных детективах действует частный сыщик, чудак и холостяк. Дюпэн у Эдгара По человек со странностями. Чудаковат и одинок Шерлок Холмс. Это правило, введенное в игру классиками жанра, соблюдается некоторыми авторами и по сей день.

Между прочим, интересно отметить, что авторами популярных английских детективов (и нередко лучших!) являются женщины: Агата Кристи, Дороти Сейерс, Найо Марш, Джозефин Тэй, Патриция Уэнтуорс…

В многочисленных романах Агаты Кристи сменяют друг друга бельгиец Пуаро и англичанка мисс Марпл. Мисс Марпл на первый взгляд ничем не отличается от английских старых дев, жительниц маленьких городов «зеленой Англии». Но это лишь на первый взгляд. В ходе действия выясняется удивительный здравый смысл и нечеловеческая наблюдательность старой девы. Этими же качествами отличается в романах Патриции Уэнтуорс мисс Силвер, бывшая учительница. Выйдя на пенсию, мисс Силвер мирно вяжет свитера и шапки своим многочисленным родственникам, но именно к ней в минуту отчаянья прибегает полиция… Пуаро у Агаты Кристи, разумеется, холостяк, и роль доктора Ватсона играет при нем добрый и туповатый капитан Хастингс. Тупость Хастингса необходима: его задача тормозить действие, толкая читателя на ложные следы. Сыщик писательницы Дороти Сейерс — аристократ лорд Питер Уимси, ремеслом сыщика занимается, видимо, в поисках сильных ощущений. Но вот Найо Марш и Джозефин Тэй героями своих произведений сделали не любителей, а профессионалов, работников Скотланд-Ярда, что объединяет их с сименоновским Мегрэ.

О том, как важна в романе удачно выбранная фигура сыщика, говорит биография одного из популярнейших авторов американского детектива Рекса Стаута. Писать он начал в 1912 году, но слава пришла к нему лишь в 1934-м, после того как на страницах его романов появился сыщик Ниро Вульф.

Он, пожалуй, ближе стоит к своим английским собратьям, чем кто-либо из американских сыщиков. Вульф чудак и холостяк. В его нью-йоркском доме кроме хозяина живут верный помощник Вульфа Арчи Гудвин и повар Фриц. Двигаться Вульф не любит, его с кресла и домкратом не поднимешь. А кресла ему делают по специальному заказу: не в каждое поместится этот «расплывшийся гений». Вульф гурман и страстный любитель орхидей: в теплице на крыше его дома этих экзотических растений имеется больше тысячи. Повествование ведется устами Арчи Гудвина. Он, конечно, сродни и доктору Ватсону и капитану Хастингсу, однако ни Холмс, ни Пуаро не доверили бы своим преданным, но туповатым друзьям вместо себя осматривать место преступления, подбирая с полу разные там интересные ниточки и волоски. Гудвину такое доверить можно, он ремесло сыщика знает до тонкости. Он глаза, уши и ноги Вульфа. И секретарь: стенографирует, на машинке печатает. И телохранитель: кого надо с лестницы сбросит, кому надо — в зубы даст. О Ниро Вульфе Гудвин повествует тоном снисходительно-ироническим, но это любя. Гудвину и в голову не придет попрекнуть шефа даже мысленно: дескать, я бегаю, а он дома торчит, жиреет, однако слава ему, деньги ему. Нет, Гудвин как бы говорит читателю — вы не смотрите, что шеф все дома сидит и только шевелит губами. Его работа и есть самая трудная: это работа мысли.

Героя романов другого популярного автора американских детективов Росс Макдональда зовут Лу Арчер. Он, как и Ниро Вульф, имеет разрешение на частную практику, но помощников не имеет. Таким образом, он делает двойную работу: и думает сам, и бегает сам. Как и Гудвин, Лу Арчер силен и ловок: может выбить револьвер из руки противника, и ударить, и руки скрутить. Нельзя себе вообразить Дюпена или Шерлока Холмса или того же Пуаро (не говоря о Ниро Вульфе) ухаживающими за дамами. Лу Арчер на это способен.

Перед нами сыщик уже иного американского плана. Таков же герой Эрла Стенли Гарднера — Перри Мэйсон и Чандлера — Филип Марлоу. И дерутся, и машиной управляют, и к женским чарам чувствительны. Но к тому же способны к аналитическому мышлению: загадки разгадывают самостоятельно.

В романах Рекса Стаута фигура сыщика как бы расколота на двое: Ниро Вульф, чудак и мыслитель, верен классической традиции жанра, а Арчи Гудвин тяготеет к более современным сыщикам — подвижным, ловким, мужественным. Мужественные сыщики все, однако, холостяки. Любовных связей не чураются, но жениться — нет, не женятся. Женат лишь сименоновский Мегрэ, но заметьте — бездетен. Это, конечно, потому, что в условном мире детективного романа сыщик должен стоять вне быта.

Лу Арчер был женат когда-то, видимо, до своего появления на страницах романов Росса Макдональда. Жена Арчера покинула мужа, не выдержав его постоянных отлучек. В самом деле: это какой-то странствующий рыцарь, которому коня заменил автомобиль.

А вот Родерик Аллейн из романов Найо Марш — женат. Женится на глазах у читателя: в ранних романах этой писательницы он холост, а в более поздних — соединяет свою судьбу с художницей Агатой Трой. Это мало что изменило в жизни Аллейна, он занимается своим делом — расследует преступления, она — своим: пишет картины. Супругам нередко приходится разлучаться. Но автор включает жену Аллейна в детективную игру — это, между прочим, проделывает иногда и Сименон с женой Мегрэ, заставляя ее быть невольной свидетельницей чего-то такого, что может пролить свет на дальнейшее. Что касается Агаты Трой, то едет ли она на речном пароходе, в порядке отдыха, приезжает ли в замок старого лорда, писать его портрет, — и в том, и в другом месте начинает происходить что-то неладное, тревожно сгущается атмосфера, пахнет уголовщиной, и вот совершено преступление, необходимо присутствие Аллейна… У Аллейна и его жены рождается сын Рики, и стоило этому мальчику подрасти и поехать куда-то отдыхать без родителей, как около него тоже возникает ситуация, требующая срочного вмешательства полиции…

Думается, что невзрачная наружность некоторых знаменитых сыщиков (костлявость Холмса, яйцевидная голова Пуаро, толщина Ниро Вульфа), а также их чудачества объясняются стремлением авторов несколько приземлить образ сыщика. В самом деле: и умен, и наблюдателен, и все-то знает, и во всем-то прав, да если плюс и собой хорош — тут уж нечто чрезмерно возвышающее героя над грешными людьми. Мегрэ, между прочим, тоже не красавец! Чудачествами и не очень приглядной внешностью образ приближается к рядовому человеку, как бы утепляется.

Но не все авторы следуют этой традиции. Лу Арчер и Филип Марлоу у Росса Макдональда и Чандлера, если судить по реакции дам, на их пути встречающихся, собой недурны. Однако любят выпить. И Мегрэ, как известно, то тут, то там хватает стаканчик. А вот Аллейн у Найо Марш очень красив и даже, кажется, не пьет…

Но — стареет! Если в первых романах этого автора Аллейн появляется молодым человеком, то в последних ему уже за сорок, и что же дальше?

Эта проблема (возраст сыщика) во весь рост встала однажды перед Агатой Кристи, о чем она говорит в своей книге «Автобиография». Первый роман этой всемирно известной писательницы «Таинственная история в Стайлсе» был опубликован в 1920 году. Агате Кристи, не в пример Рексу Стауту, сразу же удалось создать интересную фигуру сыщика в лице бельгийца Геркюля Пуаро. Но вот беда: Пуаро впервые появляется перед читателем уже немолодым, уже лысым и уже человеком, создавшим себе репутацию: его туповатый приятель Хастингс всем хвастается, что Пуаро был звездой бельгийской полиции. Писательница поступила необдуманно, но не могла она предвидеть, что за ее первым романом последует множество других, что умение строить детектив — это и есть ее призвание и что этим она будет заниматься еще в течение более пятидесяти лет! Заменять Пуаро время от времени мисс Марпл (тоже старушка!) — это можно, но совсем убирать Пуаро нельзя: он полюбился читателю. Однако если Пуаро в 1920 году было уже за сорок, то подумайте, каков же должен быть его возраст в 1970-м?

Л и т е р а т у р а. Но если детективный роман — игра, если мир, в котором действуют его персонажи, условен, то почему же Агату Кристи вдруг взволновал возраст ее любимого сыщика? Пусть бы этот неумирающий Пуаро так бы навсегда и остался сорокалетним! И, однако, это невозможно, ибо детективный роман не только игра, а еще и литература.

Это означает, что происходящее на страницах романа должно убеждать читателя, вызывать его доверие. Читатель должен поверить, что некая старушка, которая вышивала гладью и писала письма друзьям, могла кого-то убить, имела для этого веские причины, а главное, была способна провести операцию так ловко, что даже знаменитый сыщик со всей его проницательностью пребывал в заблуждении чуть не до самых последних страниц романа. Хитроумная злодейка, маскировавшаяся под безобидную старушку, должна быть обрисована автором с психологической убедительностью. Убедительны должны быть и остальные персонажи с их внешностью, манерой говорить. И обстановку, в которой происходит действие, надо уметь описать, и рассказать о том, какая тогда была погода. Все это — требования литературы.

Доминирующее начало сюжета — основной признак детективной литературы. Занимательный сюжет встречается, конечно, и в других литературных жанрах, но бывает и так, что автор отказывается от сюжетной занимательности. В рассказах Л. Толстого «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Хаджи Мурат» нам с первых строк известно, что Иван Ильич умер, что Позднышев убил жену, что Хаджи Мурат погиб. Художнику нужно было, чтобы читатель по-новому осмыслил, иначе увидел какие-то вещи, изменив привычные о них представления. Ожидание законченности, развязки, характерное для сюжетной конструкции, заставляющее читателя лихорадочно переворачивать страницы, видимо, мешало бы задаче, поставленной писателем. И вот сюжету отведена служебная роль, интерес к этой стороне произведения снят. А детективные произведения отказаться от доминирующей роли сюжета не могут.

Слепое следование за фабулой сюжета не делает, сюжет надо построить. Одни авторы детективных произведений делают упор на психологию действующих лиц (к ним, видимо, можно отнести Сименона), другие — на безупречное логическое построение и соответственно четкое решение задачи, к ним я бы отнесла классиков жанра, таких, как Эдгар По и Конан Дойл, а из более поздних американских авторов Эллери Куина и в некоторых романах — Рекса Стаута. Третьи подчиняют все моменту игры, стремлению любой ценой запутать читателя, принося иной раз в жертву и логику, и психологическую убедительность.

Этим нередко грешила и Агата Кристи, один из лучших авторов детективного жанра нашего века. Увлекшись игровым моментом, автор позволяет своему преступнику уж слишком разнуздаться. Четверо действующих лиц убиты, пятый ранен (или полузадушен), и лишь на этом полузадушенном удается Пуаро (или мисс Марпл) схватить преступника за руку. С каждым убийством число подозреваемых растет — то один, то другой персонаж романа выбывает; растет и читательское напряжение, ради чего, собственно, в условном мире детектива и допущено столько убийств. Однако некоторые романы Кристи вызывают у читателя разочарование. В самом деле: следил, напрягался, соображал, а оказался убийцей кто-то уж совершенно невозможный и к тому же — сумасшедший. Прибегать к безумию преступника — прием, прямо скажем, небогатый! В своем широко известном романе «Смерть на Ниле» Кристи, подчиняя все моменту игры, стремлению любой ценой запутать, обмануть читателя, чрезвычайно облегчает задачу преступника: тому удается сбегать, убить кого следует, вернуться, прострелить собственное колено (чтобы отвести от себя подозрение!), и все это остается совершенно незамеченным для окружающих!

Однако рекорд неубедительности, отхода от литературы ради игры поставил, мне кажется, автор французских детективов Жапризо в романе «Золушка».

Юная Доминик бедна, а юная Мишель богата. Да еще ждет наследства от своей крестной матери, миллионерши. Доминик, живущей в качестве компаньонки на роскошной вилле Мишель, приходит в голову адский план. С помощью взрыва газа она устраивает на вилле пожар, Мишель сгорает так, что труп ее опознать невозможно, а Доминик горит частично: до неузнаваемости обезображено лицо и обуглены руки. Доминик делают пластическую операцию, ее новое лицо вполне приглядно, но непохоже на прежнее. Отныне она может выдавать себя за пострадавшую в пожаре Мишель, пользоваться ее богатством и ожидать наследства от крестной. Опознать Доминик по отпечаткам пальцев невозможно, отпечатки на обугленных руках исчезли — все предусмотрела молодая преступница! Кроме одного: в результате шока она потеряла память, и уже сама не знает, кто она: Доминик или Мишель! Не знает этого и читатель, для чего и была предпринята вся эта адская махинация с пожаром.

Но можно ли вообразить нормального человека, согласившегося погрузить свое лицо в огонь, какие бы миллионы ему за это ни обещали? Ведь какой риск, ведь тут и глаза в опасности: их никакими операциями не восстановишь! Игра игрой, а удерживаться в рамках правдоподобия автор обязан! Детективный роман это ведь еще и литература, а литература всегда так или иначе отражает действительность.

Интересно, между прочим, отметить вот какую деталь… В английских романах о деньгах говорится невнятно. Создается впечатление, что лорд Питер Уимси, Пуаро, мисс Марпл, мисс Силвер и другие с клиентов денег не берут, а трудятся из одного только человеколюбия. Пуаро в поисках преступника ездит по стране, останавливается за свой счет в гостиницах и вообще живет широко, держит лакея… Подразумевается, что ему, в конце концов, заплатят, но вот сколько именно — неясно, да и об авансе ничего не сказано.

Не то в американских романах. Здесь клиент попроще начинает свою беседу с сыщиком с того, что кладет на стол увесистый бумажник (дескать, есть чем платить!), а клиент поинтеллигентнее вынимает чековую книжку. Героев романов Рекса Стаута, Чандлера, Росса Макдональда такое поведение клиента не удивляет ничуть. Эти сыщики в денежных вопросах дурака валять не любят и не скрывают, что работают для денег.

В американском детективе сюжет более динамичен, чем в английском. Встреча с клиентом, краткий разговор о гонораре, и вот уже сыщик куда-то мчится, с первых шагов натыкается на гангстеров, и начинаются погоня, выстрелы, опасности… Вскоре обнаруживается, что это гангстеры «боковые», к главному делу имеющие лишь косвенное отношение, и сыщик мчится дальше, продолжая поиски главных, но и «боковых» из вида не упускает… Если Рекс Стаут со своим не любящим двигаться аналитиком Ниро Вульфом и быстроногим Арчи Гудвином занимает как бы промежуточное положение между детективом английским и американским, то Макдональд вместе с Чандлером и Эрл Стенли Гарднером являются яркими представителями именно американского детектива XX века. Обилие огнестрельного оружия на страницах романов этих авторов не может не поражать. Впечатление такое, что револьвером вооружен каждый персонаж романа, включая сюда и дам. Дама, выхватывающая пистолет из кармана домашнего халатика и готовая тут же стрелять в посетителя, явление, видимо, не такое уж редкое… Войдя в невинно выглядящий загородный домик и сразу наткнувшись там на труп, сыщик не удивляется нисколько…

Итак, литература в детективном романе — это умение строить сюжет, не жертвуя ради игры убедительностью, выпукло очерченные характеры, живые диалоги и, разумеется, отражение жизни.

«Вечер с детективом — это прекрасно, — говорила Анна Андреевна Ахматова. — Тут и быт, тут и светская жизнь…»

«Светской жизни», к примеру, сколько угодно на страницах романа «Плэй бой» французского автора Борниша. Читатель, никогда не живший в роскошных отелях Лазурного берега, может почерпнуть из этого романа сведения о том, как проводят время, изнывая от скуки, жены и вдовы миллионеров и какими скверными махинациями занимались и занимаются их мужья. Преступление лежит в основе чуть не каждого (если не каждого!) крупного состояния, и авторам хороших детективных романов эту истину удается доказывать…

Обыкновенные французы — врачи, журналисты, страховые агенты, продавщицы, портнихи разгуливают по романам Сименона во главе с немногословным, не выпускающим изо рта трубки Мегрэ… Маленькие английские города с их пережившими века церквами, уютными коттеджами, где в палисадниках буйно цветут рододендроны, с колокольчиками, привязанными к дверям антикварных магазинов, лавок и кафе, с атмосферой добропорядочной скуки и сплетен, правдиво описаны и Агатой Кристи, и Дороти Сейерс, и Джозефин Тэй. В этих «райских уголках» за стенами идиллических коттеджей бурлят страсти, и вот уже какого-то пожилого джентльмена (или старую даму) находят мертвым и вскрытие обнаруживает наличие стрихнина. Замечу в скобках: английские писательницы предпочитают, чтобы их убийцы действовали ядом, а не выстрелами… Чаще всего мотивом преступления является борьба за наследство. Тот, кого убили, собирался изменить свое завещание, но сделать этого не успел…

Детективный роман, как и всякий другой литературный жанр, вскрывает реальную общественную структуру, в которой живут герои, покоится на сугубо реальном общественном каркасе.

Н р а в с т в е н н а я  п о з и ц и я. Задача автора хорошего детектива — пробудить в читателе не одно только голое любопытство, ожидание развязки, но и чувство более высокое, а именно беспокойство, как бы не пострадали невиновные, как бы преступник не ушел от наказания.

Мастеров жанра, таких как Конан Дойл, Эдгар По, Агата Кристи, Сименон, Рекс Стаут, Росс Макдональд и других, объединяет ненависть к преступлению и к лицу, преступление совершившему. Ни Шерлок Холмс, ни Дюпен, ни Пуаро, ни Мегрэ совести своей не продают, на компромиссы с виновными не пойдут, защищать готовы лишь правое дело. Таков же и Ниро Вульф, и Лу Арчер, этот странствующий рыцарь. Его симпатии на стороне тех, кто слаб и угнетен. Он, хоть и существует на заработок частного сыщика, бедным готов помочь бесплатно.

Профессия сыщика, как и профессия врача, несовместима с цинизмом и равнодушием к человеческой судьбе. Сыщику должна быть свойственна внутренняя невозможность примириться со злом, оставить его безнаказанным.

Нравственная позиция автора хорошего детективного романа выражается в том, что жажда справедливости, живущая в каждом из нас, непременно бывает удовлетворена. Ход детективного романа (или новеллы) — кратчайшее расстояние между двумя точками: преступлением и наказанием. В произведениях этого жанра преступление всегда раскрывается, виновные несут наказание, а невиновные если страдают, то недолго и за свои страдания вознаграждаются. И все это происходит на глазах у читателя. Между прочим: фигуры, по ходу игры исчезающие с поля, иначе говоря, персонажи убиваемые — это, как правило, те лица, которые не вызывают читательской симпатии. Это или лицо, едва успевшее появиться на страницах романа, или лицо, чем-то неприятное. Исключения бывают, но они лишь подтверждают правило.

Итак: литература и игра. Литература явно человечного свойства, и игра, требующая внимания, развивающая сообразительность и склонность к анализу, но, как всякая игра, дающая мозгу нужное ему переключение и отдых.

Не потому ли детективный жанр столь популярен?

1973—1983

ЗДРАВСТВУЙ, ПЛЕМЯ МЛАДОЕ, НЕЗНАКОМОЕ…

«Дорогие друзья! Вот стоит самовар. Я пригласил вас на чашку чая для беседы о нашей молодой литературе», — сказал первый секретарь правления Союза писателей СССР В. В. Карпов.

Беседа за чашкой чая демонстрировалась по телевидению весной минувшего года. А осенью журнал «Молодая гвардия» (№ 9) опубликовал отчет еще об одной встрече, где речь шла о том же: о «молодой литературе». Назывался отчет так: «Дискуссионная трибуна».

«Проблема молодых начинается с отношения к нам…» — было сказано на трибуне.

Какова же эта проблема? И что такое «молодая литература»? Прежде такой категории, мне кажется, не существовало. Чем вызвано стремление отделить творения молодых от творений немолодых? И какова паспортная грань, отделяющая одних от других?

Один из выступавших у самовара сказал: «Вы посмотрите, кто здесь сидит, разве это молодые?.. Я насчитал трех человек в возрасте до 30 лет. И наверняка много народу за сорок…»

На что В. Карпов ответил, что к самовару приглашены те, «кто уже завтра мог бы встать с нами рядом». Добавил, что перемены, происходящие в стране, требуют усилий во всех сферах, в том числе и в литературе. «И нужны немалые силы… Они у нас есть, эти немалые силы…»

И в самом деле! Нынче «писателями» официально поименованы более 10 000 человек. Но, увы! Средний возраст этих тысяч — около 60 лет.

Как же должны отразиться в литературе перестройка и ускорение? «Не в том, конечно, — сказал В. Карпов, — что писатели будут ручкой водить быстрее или бегать вокруг стола бегом».

Шутка. Попытка хозяина развеселить гостей, сидевших у самовара с лицами скорее мрачными. Улыбок не последовало. Тогда руководитель СП СССР продолжил свою мысль, сказав, что «перестройку и ускорение» он видит «в подключении вас. Не тогда, когда мы уйдем, а сейчас вы должны встать с нами рядом… и делать то большое дело, которое от нас ждут и народ, и партия, и история…».

Итак, если средний возраст одних 60 лет, а других — 40, то эти другие и считаются молодыми. «Условно молодые», — назвала их одна из участниц дискуссионной трибуны.

Познакомившись с выступлениями тех, кто говорил у самовара, и тех, кто говорил на трибуне, я нашла у них много общего. Вот, например, полемические приемы, какими они пользуются.

У самовара было сказано так:

«…если судить Евтушенко, Вознесенского и Рождественского по тому, что они на протяжении этих лет делали со словом, то это процессы, родственные строительству Калининского проспекта или созданию проекта поворота рек».

Проследим за полетом этой мысли. «Делали со словом» следует понимать так: «издевались над словом». Над каким? Над русским. Лица, не уважающие русское слово, способны надругаться и над русской стариной, и над русской природой. Этими логическими построениями оратор вышел к волнующей всех проблеме поворота рек. И намекнул: если сегодня три упомянутых поэта к этому повороту пока отношения не имели, то завтра вполне могут повернуть что-нибудь другое.

А вот как ораторы на трибуне возражали критикам, усомнившимся в художественной ценности романа В. Белова «Все впереди»:

«Дело — в проявлении четкой авторской воли и последовательной гражданской и патриотической позиции… которая, видимо, не всем по нутру».

«Не случайно в боли за свой народ… у нас многие готовы усмотреть нечто крамольное».

«Можно по-разному оценивать этот роман с точки зрения художественности, но в нем Белов хотел, говоря словами Достоевского, «вполне высказаться», сказать правду, пусть горькую, о нашем времени».

Критики, значит, обвиняются в том, что патриотизм им «не по нутру», боли за свой народ они не испытывают, и все это «не случайно»!

Однако именно Достоевский утверждает: как бы ни были превосходны побуждения автора, но если ему не удалось их выразить художественно, то произведение его цели не достигнет. Речь шла о «народных рассказах» писательницы Марко Вовчок, вполне четко, но малохудожественно выразившей боль за народ, томившийся в крепостной зависимости. Не заподозрить ли Достоевского в равнодушии к народной боли и симпатии к крепостному праву?

Фильм «Легко ли быть молодым?» шел в свое время в Малом зале кинотеатра «Россия», а в Большом зале показывали фильм «Борис Годунов». Стоило автору одной статьи заметить, что в Малый зал стояла очередь, а в Большой зал зритель особенно не стремился, как на этого автора обрушиваются с трибуны такими словами:

«Легко ли быть молодым?» противопоставляют фильму «Борис Годунов», на который якобы не идут зрители. На кого же в поход зовут усталую и разуверившуюся в мнимых ценностях сегодняшнего дня молодежь? На отечественную историю? На ее уроки, обнаженные в трагедии Пушкина?»

С помощью словечка «якобы» ставится под сомнение тот факт, что Большой зал переполнен не был. Автор же статьи, об этом упомянувший, обвинен в том, что зовет молодежь «в поход» на отечественную историю…

Но если этим молодым златоустам кажется, что они сами изобрели эти полемические приемы, то я их разуверю. Это все уже было! И прозаики, и поэты, и критики уже обвинялись и устно, и письменно в ненависти к своему народу и его истории. И словечко «якобы» в этих обвинениях мелькало. И зловещие намеки, начинавшиеся словами «не случайно…», имели место. Некогда популярные слова «вредитель» и «враг народа» из сегодняшнего лексикона выпали, они лишь подразумеваются. Подобный ораторский прием словари толкуют как подлаживание под вкусы малосознательной части масс для достижения своих целей. Прием этот стар как мир! Если им пользовались для нападения на лиц, занимающихся литературным трудом, то цель обычно была такова: согнать этих лиц со страниц печати. И ведь были у нас периоды, когда цель достигалась! Обвиненные авторы со страниц печати исчезали. И еще, слава богу, если только со страниц печати…

И те, кто выступал у самовара, и те, кто ораторствовал на трибуне, неодобрительно относятся к той оттепели, которая наступила после XX и XXII съездов партии.

У самовара:

«…пережили в истории советской два трудных периода. Это когда издавали пустые книги славословия… и с другой стороны, когда мы в 60-е годы пустили вот эту ползучую гидру фрондерства на литературный фронт…»

На трибуне:

«…в период всеобщего попустительства был нанесен серьезный урон основополагающим нравственным ценностям советского народа».

Знакомые слова! Что они напоминают? А вот что:

«…планомерно и целеустремленно культивируется тенденция скептического отношения к социально-моральным ценностям советского общества…»

Это из письма, подписанного одиннадцатью членами Союза писателей[10], опубликованного журналом «Огонек» (№ 30, 1969 г.) и озаглавленного так: «Против чего выступает «Новый мир»?» Есть и еще совпадения. В письме сказано: «размывание идеологических рубежей», а с трибуны говорят о подмывании национальных корней…

Быть может, современные златоусты по молодости лет и невинности не знают, что их обвинения чуть не слово в слово перекликаются с обвинениями, брошенными «Новому миру» Твардовского? Дослушаем, однако, того, кто говорил о «попустительстве». Он выражает опасение, как бы наша сегодняшняя гласность «не превратилась в попустительство гласности: так вновь преуспеют те потакальщики, которые и господствовали в период попустительства».

Авторы письма в «Огонек» этих опасений не выражали. Весной 1969 года Твардовскому не дали опубликовать поэму «По праву памяти», и к июлю, — когда появилось письмо, — борьба против демократизации была уже успешно завершена. Почти. Не сдавался лишь «Новый мир», продолжая развивать идеи XX съезда, говоря правду о наших бедах. И в знаменитом письме журнал обвиняют в «кощунственном» отношении к прошлому, в «глумлении» над настоящим, в «очернительстве» и «космополитизме». К февралю 1970 года цель была достигнута: журнал был вырван из рук Твардовского и, не защищенный его именем, его авторитетом, поставлен на колени…

Чуть не двадцать лет прошло, и появляются эти, «из другого поколения», а глядите, как они похожи на тех, кто беззаветно сражался против демократизации и гласности! Можно ли в это поверить? Можно! Вот как они относятся к сегодняшнему возрождению гласности.

У самовара:

«А я считаю, что нужно не критиковать, а утверждать, утверждать то, что уже есть».

«Я против критиканства, категорически против, против показания этих самых только негативных явлений».

(«Показание явлений»… Но из уст этих молодых мастеров пера мы еще услышим такие словосочетания, как «негативные пороки», и такие выражения, как «его привели в качестве критерия качества», и многое другое…)

На трибуне:

«Слово должно и способно стать единящей силой перестройки. Но что для этого нужно? Разжигать ажиотаж новыми «открытиями» давно известных и отнюдь не «забытых» истин? «Смелыми» публикациями «гонимых» прежде авторов или (?) их произведений?»

Зачем столько кавычек? А затем, чтобы сказать: открытий нет, смелости тоже нет, а гонимых авторов и вообще не было… «Может быть, и впрямь плохи наши дела, если от писателя требуют гласности? От русской литературы  т р е б у ю т, для которой и в прошлом не было ничего важнее  п р а в д ы…»

Золотые слова! Сколько в них любви к родной литературе! И ведь так и есть: стремился русский писатель писать правду. Он-то стремился, но… Стихи «На смерть поэта» Лермонтова ходили в списках, впервые опубликованы за границей. «Демон» — тоже. С романом «Воскресение» у Толстого были большие неприятности; что же касается XX века, то у Платонова, писавшего правду, у Булгакова, писавшего правду… Надо ли продолжать?

«…некоторые редакторы, пользуясь гласностью, начали усиленно гоняться за сенсациями. Время идти вперед, вскрывать новые проблемы…»

«Скажем, разоблачение лысенковщины нужно, но национальной культуры этим не обогатишь…»

Значит, оратор, спасибо ему, не против разоблачения лысенковщины, но умеренного. Не романы же об этом писать!

С трибуны раздавались голоса, возражавшие против предстоящей публикации романа «Доктор Живаго». Один — на том основании, что роман этот «весьма слабый», а другой — потому что роман «уже пережеван на Западе». Не по душе некоторым и публикация прозы Набокова. По словам одного оратора, Набоков был «наиболее чтимый на Западе из писавших на русском языке». Этим знатокам Запада неведомо, что  т а м  обратили внимание на Набокова именно и только тогда, когда он  п е р е с т а л  писать на русском языке.

«…нынешняя переоценка ценностей подлинных ценностей все же не касается… Пока я не слышал, чтобы кто-то восторгался новыми духовными открытиями, и сам я таких открытий не вижу… Есть ли у нас такие писатели, которые шли впереди перестройки, которые своей деятельностью подготовили ее? Есть. Виктор Астафьев, Василий Белов, Валентин Распутин, Сергей Воронин, Юрий Бондарев, Петр Проскурин, Михаил Алексеев, Иван Тарба…» и другие.

Как интересно! Трое из здесь названных были среди тех, кто написал письмо, обвинявшее «Новый мир» Твардовского, среди прочего, еще и в издевательстве «надо всем, что связано с любовью к отчим местам, к родной земле, к деревне и почему-то особенно к русской старине». И вот через двадцать лет мы узнаем, что авторы этого письма готовили перестройку! Если то, к чему их деятельность привела, называть «перестройкой», становится понятно, почему для этого оратора ни поэма Твардовского, ни «Реквием» Ахматовой подлинными ценностями не являются.

В том, что звучало с трибуны и говорилось у самовара, обнаруживается немало общего. Перед нами представители одной группы?

Ни в коем случае! Когда один из гостей высказал за чайным столом такое предположение, то остальные гости на него очень рассердились.

С трибуны разъяснили, что группировок среди представителей «молодой литературы» и вообще нету. Другое есть: «противоборство двух подходов к литературе, культуре, истории, наконец, жизни, один из которых стремится привить безразличие к коренным вопросам бытия, а другой, сколько хватает сил, утверждает народные и единственно плодотворные устои».

Итак, большинство выступавших у самовара и на трибуне — это представители «подхода, утверждающего народные устои». И те, и другие просили старших, облеченных властью товарищей помогать им, молодым, эти устои защищать.

На трибуне:

Молодым литераторам «надо помогать. Как? Прежде всего предоставляя возможности больше и быстрее печататься. Творческому становлению молодых помогло бы и издание литературного еженедельника».

У самовара:

«Та ситуация, которая сложилась сейчас в литературе с молодыми, она совершенно ненормальная… Я дожил уже до брюшка и до лысины… Но вот 25 лет пребываю вроде как в молодых писателях… но для меня как для писателя ни Союз писателей, ни ЦК ВЛКСМ ровным счетом ничего не сделали».

На трибуне:

«Плохо, когда молодые литераторы встречаются с равнодушием, не получают должной поддержки… дележ отпущенного «листажа» делают зачастую люди, которые видят в молодом писателе не товарища, не коллегу, а конкурента».

У самовара:

«…стоит издателям поменьше бояться, тем более мы ведь никакой аморальности не несем, никакой антисоветчины не несем. Ведь мы несем что? Новые взгляды на то, как сделать нашу страну лучше».

Просьбы молодых были услышаны:

«Теперь насчет административных форм помощи. План издательства «Советский писатель» утверждается на секретариате… Мы сказали издательству: половину почти рукописей писателей уже именитых, печатающихся, из плана изымите. И поставьте молодых. Если б вы знали, сколько мы нажили себе врагов!» В. Карпов добавил, что редсовет издательства состоит из «очень именитых писателей, переживающих за судьбы литературы, и за вас в том числе».

Итак, «дележ листажа» состоялся, именитых убрали, «молодых» включили. О каких «именитых» речь? Словарь Ушакова утверждает, что прилагательное «именитый», ныне устарелое, означало важное, значительное лицо и чаще всего применялось к купцам: «именитое купечество». Но слово к нам возвратилось в двух значениях: в первом случае «именитый» было попросту произведено от существительного «имя», а во втором — в точном соответствии со значением, указанным в словаре: лицо важное, значительное. Слово, еще в 30-е годы названное Ушаковым «устарелым» (видимо, из-за исчезновения купечества), вновь вернулось к жизни. Ибо из кого состоит редсовет издательства? Из лиц важных, значительных. Вот им ничего не стоило выкинуть из плана почти половину рукописей, возможно, договорных. А сделано это по распоряжению еще более «именитых» — членов секретариата Союза писателей. «Листаж» поделили в пользу «молодых», называя это «омолаживанием литературы» и весомым вкладом в дело перестройки…

В. В. Карпов сказал, что на чаепитие приглашены те, на кого можно положиться, кто уже «встал на крыло», уже выпустил одну-две книжки. Тех, на чьи плечи, как выразился один из приглашенных, завтра ляжет то, чем занимается нынешняя администрация Союза писателей. Это значит, что они вот-вот могут стать «очень именитыми» и начнут сами производить «дележ листажа».

Надо все-таки познакомиться хоть с какими-то произведениями представителей «молодой литературы». Что, интересно, пишет тот, кто жаловался у самовара, что для него как для писателя за 25 лет никто ничего не сделал? Узнаю, что он выпустил сборник рассказов и критических статей тиражом в 50 тыс. экз. и книжку в «Библиотеке «Огонек» тиражом в 80 тыс. экз. Надо прочитать. Заодно познакомиться с кем-нибудь из поэтов. Тут мой выбор был случаен. Увидела в магазине тоненький стихотворный сборник с портретом автора. Знакомое лицо! Где я его видела? Ах, вон где: тоже сидел у самовара.

Начнем с прозаика. Сергей Лыкошин. «За белой стеной» («Современник», 1984, тираж 50 тыс. экз.). В первом рассказе, мы знакомимся с дипломатом по имени Олег. Он работает за рубежом и с тоской по родине борется вот каким рассуждением: «Я профессиональный дипломат. Я должен понимать, что мое дело — отстаивать интересы Отечества в пределах чуждых — такое же необходимое, как и дело врача, военного, учителя».

В город приезжают на гастроли наши артисты, и среди них — Стас, друг юности Олега. Олег мечтал в беседах с другом «отвести истосковавшуюся по родным местам душу», но, увы, не нравится Олегу поведение Стаса, попавшего за рубеж. «Олег сегодня поймал этот взгляд, пристально рассматривающий какие-то безделушки на полке книжного шкафа. Взгляд недобрый, с оттенком обиды. Бесконечные разговоры о барахле… восхищение мертвыми камнями и витринами…» О каких «мертвых камнях» речь — непонятно. Остальное понятно. Стас: а) завидует убранству квартиры друга; и б) восхищен зарубежным изобилием. Олег-то «знал цену этим лощеным мостовым, забитым товаром магазинам, аккуратным прическам и холодным глазам». А Стас при виде «лощеных мостовых» и всего прочего такой же моральной выдержки не проявляет. Хуже того, «что за уничиженность в этих беседах с приехавшими из западного сектора театральными оболтусами из полупорнографического и никем не посещаемого театра!».

Итак, Стас, очутившись за рубежом, не сумел сохранить присущее нашему человеку достоинство и заискивает перед оболтусами только потому, что они живут на Западе среди изобилия. Но самое неприятное в поведении Стаса — это то, что он за время пребывания на Западе не испытывал тоски по Родине! «Кто-то, кажется, Стефан Цвейг, говорил (вспоминает Олег), что у русского человека ностальгия начинается в тот момент, когда он переезжает границу, покидает Родину… Бред! Как весел, больше того, счастлив до бестактности, до неприличия был все эти дни Стас».

Не прав Стефан Цвейг! Вот Стас. Если он иной раз и падал духом, то только от зависти, а так все время веселился. На вокзале в день отъезда: «Дурачился… рассказывал глупейшие анекдоты и ничем не выразил ни малейшего сожаления в связи с предстоящей разлукой. Олег-то знает эти минуты, как не терпится сесть в вагон поезда и не спится ночью до самого приезда в Брест… Нет, молодой парень из их труппы, кажется, Виктор, вел себя куда достойнее. У него хоть какая-то грусть все время в глазах была».

Итак, Олегу хочется, чтобы его старый друг все дни пребывания в городе ходил «хоть с какой-то грустью в глазах»? Но если сам Олег утешает себя тем, что отстаивает интересы «Отечества в пределах чуждых», то и Стас мог утешаться этим же. Он явился в эти «пределы» работать! «Грусти в глазах» уже в крайнем случае можно требовать от туристов — эти-то на Западе ничего не отстаивают, а едут исключительно развлекаться.

Ну а почему же Олега раздражает веселье Стаса на вокзале? В этот радостный день, когда такие, как Олег, от счастливого предвкушения встречи с родными местами не могут заснуть до самого Бреста, в этот-то светлый день почему не повеселиться? Олег обижен, что старый друг «не выразил ни малейшего сожаления в связи с предстоящей разлукой». Но, может быть, Стаса так радовала предстоящая встреча с Родиной, что он и с другом расставался без сожаления? Уж это-то Олег мог понять и простить? Но нет! Он не прощает Стасу ни веселья во время пребывания на Западе, ни веселья в день расставания с Западом. Чем это объяснить?

Но был ли Олег? И Стас был ли? Не вызывают доверия эти персонажи! Произведение, здесь цитированное, явно не имеет отношения к художественной прозе. Оно скорее напоминает инструкцию, адресованную бюрократом гражданам, выезжающим за границу. Им предписывается: ходить с грустью в глазах, на витрины не пялиться, на шею чужеземцам не кидаться. А вот как вести себя на вокзале в день отъезда на Родину — четких указаний нет.

Прочитаем еще рассказ… Некий Мещеряков решил остаться холостяком. Почему же он избегает брака? Автор объясняет это тем, что Мещеряков не хотел иметь детей. Сам он вырос без отца, очень страдал и завидовал сверстникам, у которых отцы были. «Именно поэтому, от жестокой сердечной тоски, пережитой в детстве, решил он исключить из числа возможных вариант с мукой его ребенка».

После варианта с мукой ребенка у меня исчезло желание продолжать знакомство с произведениями прозаика. Перейду к поэту. Борис Маслов. «Письменный подоконник». («Молодая гвардия», 1986, тираж 6 тыс. экз.):

Взгляд ветерана строг и светел.

Он на войне героем был,

Но нам сказал, что не заметил,

Как немца первого убил.

…Служил Гаврила хлебопеком,

Гаврила булку выпекал…

Прошу прощения, Гаврила тут ни при чем. Почему-то вдруг вспомнился. Продолжим стихи:

…от страха. И потом сурово

глядел на наш притихший класс.

И рассказал нам про второго

все, как запомнил. Без прикрас…

Гаврила ждал в засаде зайца,

Гаврила зайца подстрелил…

Опять Гаврила! Почему стихи молодого поэта упорно вызывают к жизни Гаврилу? Нет. Опасаясь его нового появления, я не буду цитировать последнюю строфу. Речь идет о том, что ветеран рассказывал школьникам жестокую правду о войне, не щадя их нежных детских душ. «Но о войне и надо так!» — восклицает автор.

А вот о ветеране «надо ли так»? Плясовая интонация, уместная для рассказа о похождениях Гаврилы, совершенно не пригодна для той задачи, какую пытался поставить перед собой поэт. Поэт ли?

Вот еще стихи:

Написал он о многом

За месяц в больнице.

А оставил: «…у окон

Побиралися птицы…»

Он замучил соседей своих сквозняком,

От окна оттолкнул одного старика,

И почти что подрался с другим стариком,

Замахнулся… но руку сдержала строка.

Написал он о многом

За месяц в больнице.

«Трам-па-пам-па… у окон

Побиралися птицы».

Но если из всего им написанного он всего и оставил: «трам-па-пам-па… у окон побиралися птицы», а остальное самокритично отбросил, то каково же было это остальное? И интересно, между прочим, какая именно строчка удержала руку лирического героя, замахнувшегося на старика? А впрочем, неважно! Какая бы она ни была — благодаря ей старика не побили, и то слава богу!

Допустим, что две мною прочитанные книжки нетипичны. Такие попались, не повезло. Тем более что последнее время в журналах стали появляться новые имена, сразу обратившие на себя читательское внимание. Каков возраст этих одаренных авторов? Не знаю. И читателю до этого дела нет. Ибо не было в России такой категории — «молодая литература». Другое было: либо человек имеет право называться «писателем», либо не имеет. Это право заслуживалось только одним: достоинством произведения. Талантом. «Таланту ничего не нужно!» — говорил Твардовский. Это значит: талант повышенного внимания к себе не требует, рукописи свои не «пробивает», путь к читателю ищет  с а м. А ведь многие из тех, кто выступал у самовара и на трибуне, только тем и занимались, что требовали, обвиняли, жаловались, да еще объявили о существовании «проблемы молодых», решение которой зависит от отношения к  н и м!

Так смею ли я, ознакомившись всего с двумя книжками, делать какие-то выводы? Смею. И вот почему. Скажите откровенно: можно ли, имея за душой такие тексты, — выше цитированные, — чего-то требовать? А требуют! И требования удовлетворяются. Издают эти тексты, не жалея на них «листажа» и заодно не жалея читателя. И кто мне поручится, что среди произведений других выступавших мы не найдем ничего похожего? Ведь, судя по языку, каким некоторые из них выражали свои мысли, такое подозрение не беспочвенно… Между прочим, один из выступавших у самовара сообщил, что, готовясь к чаепитию, он просмотрел 167 книг молодых поэтов, и все они являются «совершенно одинаковыми». В этом он винит издателей, которые «не дают молодым открывать и открываться». Но меня в этом сообщении поразило другое: цифра. Подумать только! Членов Союза писателей свыше десятка тысяч, а недавно возникших и уже издающих свои книги поэтов — чуть не две сотни!

Как это объяснить? Быть может, литературный дар сегодня уже не является непременным условием для того, чтобы числиться в писателях? К образованию, видимо, тоже особых требований уже не предъявляют?

Попробуем разобраться.

Представителей «молодой литературы» просили помогать воспитывать подрастающее поколение. А вот как их самих воспитывали? Каковы были литературные нравы в годы молодости тех, кому сейчас под сорок, и в годы ранней юности тех, кому сейчас под тридцать? Что говорилось вокруг них? Что они слышали?

А слышали они о том, как богато живут писатели. Не все, конечно, а те, кто занимает ответственные посты: члены секретариата СП, директора издательств, главные редакторы журналов. «Писатель без власти — никто!» Эти слова я услыхала из уст жены одного из секретарей СП, а заодно и главного редактора толстого журнала. В те годы — более двадцати лет назад — эти слова меня рассмешили. Скоро я поняла: смеяться было рано.

Этот главный редактор в подведомственном ему журнале печатал свой многостраничный роман — вторая половина 60-х годов. Однажды, зайдя в редакцию этого журнала, я услыхала рыдания. Раньше мне не приходилось слышать, чтобы в рабочее время, на рабочем месте так отчаянно рыдали, а главное, все вокруг спокойны, на помощь никто не кидается, смех, разговоры, машинки стучат. Спрашиваю: что это?

— А-а, — отвечают, — это наша сотрудница. Рукопись Главного читает и правит. Работа тяжелая, требует уединения, ей и выделили уголок под лестницей.

— Но почему?

— А у нас редакторша первоклассная, Главный ее ценит, боится, как бы в другой журнал не переманили, вот и избавил ее от предварительной работы. Эту бедняжку засадили вычитывать и ошибки исправлять. Целые абзацы приходится переписывать! Еще хорошо, если поймешь, что автор сказать хотел, а бывает, и понять-то невозможно! Видно, опять на такой абзац наткнулась, нервы и не выдержали. Вторую неделю под лестницей сидит.

Рыдания смолкли. Значит, страдалица какой-то выход нашла и успокоилась. Я представила себе маленький стол, втиснутый в уединенный уголок под лестницей, и эту мученицу, склонившуюся над рукописью, над исчерканной, над залитой слезами рукописью…

Начало восьмидесятых. Сидя в поликлинике (очередь к врачу), я услыхала, как одна писательская жена хвастается другой писательской жене:

— Мой-то! Четырехтомник себе в Гослите выбил!

А другая фальшивым голосом сказала, что очень рада и поздравляет. И я подумала, что худо придется сегодня мужу этой другой. Много чего он услышит, вроде: «Сидишь как пень! Под лежачий камень… Некоторые вот умеют… А чем он лучше тебя? Да позвони ты такому-то, он же тебе обещал!»

Кое-что, значит, я слышала своими ушами. И все же с трудом верила слухам, ходившим о тех, кто занимает посты, — о «наиболее именитых» и «очень именитых».

Говорили… Что один из них, например, свои многотомные романы печатает: а) в толстых журналах, б) отдельными изданиями, в) в «Роман-газете», г) в томах «Избранного» и д) в собраниях сочинений. Все это переиздается в национальных республиках на двух языках: на родном и на русском. Тиражи — многомиллионные. Издается трехтомник «Избранного» и жены именитого миллионщика. Включились и дочки. Старшая переводит с языков народов СССР (толстые журналы, отдельные издания, «Роман-газета»), младшая… Младшая, кажется, тоже что-то пишет…

А вот что говорили еще об одном… Пока он не стал «очень именитым», держал себя скромно, писал иногда в газеты статейки… Но вот он занял пост директора издательства и сразу ринулся в художественную литературу. Роман написал. Повести. Рассказы. Все это объединил в один сборник. Сборник будто бы несколько раз выпустили все существующие в Москве издательства, а вскоре включились и издательства периферийные. И будто только в одной Москве тираж сборника превышает миллион экземпляров! Я отказывалась этому верить. Быть не может! Да каким же образом?

Мне отвечали:

— Очень простым. Например: в одном московском издательстве работает его сноха или невестка, черт, я вечно в этом путаюсь. Короче: жена сына. Значит, наш директор издает у себя книги начальника этой снохи, а начальник пробивает у себя произведения директора…

— А сноха-то при чем?

— Через нее связь установили. Тем временем деверь сына директора…

— У мужчин, кажется, не девери, а шурины. Впрочем, я сама в этом нетверда…

— Неважно! Какой-то, в общем, родственник, так вот он… А что касается периферии, то наш издает ихних директоров, а они — нашего… Теперь, значит, свояченица редактора толстого журнала…

Голова шла кругом от этого хоровода родственников и свойственников. Я долго не верила. Но наша печать постепенно приучала меня верить в эту поразительную пробивную силу «очень именитых». Я имею в виду статьи, посвященные их творчеству.

Вот, например, едва успела выйти книга одного из них, как толстый журнал посвятил отклику на это произведение 14 страниц: две колонки, шрифт мелкий. Много интересного узнаем мы об этом писателе…

Его «основная характеристическая черта» — «нераздельность художника и мыслителя…» В его произведениях «поэзия чудным образом произрастает из самой жизни, наполняясь глубоким философско-психологическим содержанием, трепетным человеческим чувством и беспокойно ищущей мыслью».

В статье помянут Флобер, советовавший пристальнее вглядываться в его произведения. Нам же советуют столь же пристально вглядеться в творчество рецензируемого писателя. «Однако недостаточно лишь пристально вглядеться, надобно, по словам великого Гоголя, много «глубины душевной, дабы озарить картину», взятую из жизни, и «возвести ее в перл создания».

От кого же, боже мой, требуется душевная глубина? Не от нас же, читателей! Ведь мы ничего не озаряем и в перл создания не возводим. Нам бы только суметь пристально вглядеться, а возводить в перл — дело не наше. Автор статьи неясно выразил тут свою мысль. Но сам-то он вгляделся и взволнован: «Уже с первых строк покоряет, властно захватывает… пиршество красок и звуков, блистание природы, ликование жизни»… «Искусство высокого класса…»

Внезапно на сцене появляется древнегреческая трагедия. «Она… и сегодня потрясает нас… Проходит время, является новый художник и творит иную трагическую ситуацию».

Следует обширная цитата из рецензируемой книги. Но внезапно автор статьи прерывает себя. «Опускаю два абзаца — не могу, сердце болит… Продолжаю следующий…»

Боль, пронзившая сердце критика, говорит о том, что наш современный писатель не хуже древних греков умеет ранить души трагедией.

Еще обширная цитата: приводится описание печального события — похорон. «Согласитесь, — с дружеской доверительностью обращается к читателю автор статьи, — во всем этом есть нечто от «Реквиема» Моцарта, с его мужественной скорбью…»

Прямое отношение к нашему писателю имеет и Шиллер, сказавший, что «истинное искусство только то, которое доставляет высшее наслаждение». А также Гораций: этот советовал примешивать «к своей мудрости немного безумия».

Легко догадаться, что писатель, о ком идет речь, и высшее наслаждение умеет читателю доставить, и, чтобы не слишком утомлять его своей мудростью, умеет вовремя примешать к ней немного безумия: «…сверкает… ослепительной искрой, разряжая напряженную обстановку», — как сказано в рецензии. К тому же наш писатель «улыбчив», не чужд юмора. В его юморе «слышится только ему присущая смысловая интонация, мягкая, душевная, прозрачная и ободряющая». Тут на сцену выводят Лескова, Сервантеса и Достоевского. Ибо в юморе писателя «есть нечто от смеха Лескова — доброго, искреннего, с искоркой лукавства и затаенной грусти, много думающего человека». А Сервантес с Достоевским в своем творчестве «отразили две стороны бытия — комическую и печальную». Это же отражает и наш писатель.

Да и жанр, в котором он недавно стал работать, — жанр особый. Ну, «любитель аналогий… может отыскать… и нечто из «Диалогов» итальянца Джакомо Леопарди, из произведений француза Бертрана, даже из древнейших памятников арабской художественной культуры и так называемых стихов Библии…» Ко всему этому добавляют, что и наш родной И. С. Тургенев в этом же похожем жанре что-то там писал, однако так, да не так! Ведь это писатели разных эпох! А значит, о жанре современного писателя «можно говорить… как об оригинальном жанре, не имеющем аналогов в русской литературе».

А что это значит — быть оригинальным? Разъясняют: «Например, с точки зрения Канта, оригинальность должна быть первым свойством гениальности…» Следом упомянуты Гёте и Л. Н. Толстой — им тоже удавалось быть оригинальными.

Вот на этом, думается, автору статьи следовало бы остановиться: дальше идти уже некуда! Но, оказывается, есть куда! Оказывается, наш писатель еще и умеет «опережать общественное сознание…». «Это свойство великих мастеров. В равной мере оно характеризует и комедии Аристофана, и «Аппассионату» Бетховена, «Войну и мир» Толстого и «Тихий Дон» Шолохова…

Эти выразительные цитаты, доказывающие нам, что рецензируемый автор — «великий мастер», а короче говоря — гений, я почерпнула из статьи «Необычная книга, или Рождение нового жанра», посвященной творчеству Ю. Бондарева. Автор статьи: Н. Федь. «Наш современник», № 5, 1987 год.

Но ведь вопрос о том, кто гений, а кто не гений, решает время. Так было принято и у нас в России, и в других странах мира. Кому из философов, писателей, композиторов, столь расточительно тут упоминаемых, доводилось при жизни читать о себе что-либо подобное? Кому? Данте? Горацию? Флоберу? Канту? Моцарту? Гоголю? Сервантесу? Достоевскому? Кому, я спрашиваю, кому?

А впрочем… Если заглянуть в глубь веков, то нечто подобное — в смысле безудержных похвал, расточаемых в лицо живому автору, — отыскать можно. Император Нерон, как известно, играл на лютне и исполнял песенки собственного сочинения. Этим искусством громко восхищались придворные и прочие приближенные лица. И тоже никакой меры в своих восхвалениях не знали…

Однако вернемся от Нерона к нашим дням. Прочитала я как-то в газете статейку о том, что в одном селе открылся «первый в области литературный музей». Он находится «в доме, бережно подновленном руками мастеров-реставраторов. Войдем в него».

Войдем.

Музей литературный, и там «на широком деревянном столе» хранятся книги писателя с его бесценными автографами. Сохранена обстановка, «старенькая деревянная кровать» отца писателя, и еще разные предметы домашнего обихода. Ну что-то вроде дома в Ясной Поляне. С той разницей, что там и дом побольше, и мебель побогаче. Там жила семья помещиков, а тут — семья «потомственных охотников». Поэтому стены скромного домика увешаны старинными ружьями, а на столе «стоит небольшая скульптура… вырезанная из кедра» и изображающая отца писателя, который в одиночку ходил на медведя. «Скульптору удалось передать характер самобытный, суровый и одновременно добрый, рассказать о человеке-испытателе, исследователе, землепроходце…»

Кто же этот мастер пера, на открытие музея которого «прибыла автобусная экскурсия школьников… пришли сельчане», приехали гости из города? Кто заслужил такую любовь земляков, что дом, где он родился и вырос, бережно реставрирован опытными умельцами? А соседствующей с музеем библиотеке преподнес свою картину — «Подпасок» один художник из тех краев. «Она — о детстве и отрочестве писателя. О том времени, когда в 1924 году юный селькор… опубликовал свою первую заметку».

Каким образом удалось художнику в одной картине охватить детство и отрочество писателя в бытность его «подпаском» и одновременно юность в бытность его «селькором»? Впрочем, и скульптору «в небольшой скульптуре, вырезанной из кедра», тоже удалось многое поведать об отце писателя. И не в этом суть! Суть в том, что писатель, чей отчий дом стал музеем, жив по сей день. Это Г. Марков. А живое описание музея принадлежит перу Т. Каленовой из Томской области («Правда», 19 апреля 1986 г.).

Не знаю, как там у них на Западе, но у нас в России от Хемницера и Державина до наших дней еще не было музеев, посвященных здравствующим работникам пера! Созданием музеев занимались обычно позже. Значит, вышеописанный музей — это эксперимент, доселе неслыханный. Не начнут ли возникать его филиалы? Все может быть!

И это в то время, когда в Шахматове нет… Когда в Переделкине нет… Когда в Захарове нет… Впрочем, если я начну перечислять, чего у нас нет, далеко заведет. Я ведь о том, как живут и прославляются «очень именитые».

Долгие годы многое в их деятельности было покрыто завесой тайны. Теперь, когда наступило время гласности, эта завеса то там, то сям приподнимается…

Из статьи «Авторы и тиражи» («Известия», июль, 1987 г.) мы познакомились с цифрами тиражей некоторых авторов. А еще в статье сказано, что «прижизненные тома сочинений и тома «Избранного» превратились в настоящий бич издательств. Например, в XII пятилетке этой чести предполагается удостоить 820 литераторов! Более восьмисот живых классиков!» Автор статьи считает, что издательскому делу необходима гласность. Только она поможет устранить «перекосы» в этом деле и «бесконтрольное тиражирование уважаемых авторов».

По поводу «бесконтрольного тиражирования» пишет читатель из г. Пермь («Огонек», № 36, 1987):

«Так и встали перед глазами завалы «Роман-газеты» в книжных магазинах и киосках «Союзпечати»… миллионы экземпляров. И мелькают одни и те же имена, есть среди них и свои чемпионы. А. Чаковский, например, был здесь издан 21 раз, О. Гончар — 15, В. Кожевников — 16, П. Проскурин — 12, И. Шамякин и С. Бабаевский — по 14 раз…»

А денег-то, а денег сколько ухлопано на эти «завалы»! Редакторы, корректоры, типография, авторские тысячные гонорары и бумага, дефицитная бумага, которой не хватает на классиков!

В интервью, данном журналу «Огонек» (№ 34, 1987), Габриэль Гарсиа Маркес заявил: «Мне рассказали, что мои книги исчезают, не доходя до посетителей книжных магазинов, и возникают на черном рынке… Честно говоря, я не понимаю, как все это происходит…»

Откуда же ему понять? У них на Западе делается так. Заключив договор с автором, издатель платит ему аванс, а затем 10 процентов с каждой проданной книги. Если книга разошлась — печатают новый тираж. А если нет? Плохо издателю: он теряет деньги. Не сладко и автору: на один аванс далеко не уедешь. Таковы жестокие нравы мира чистогана.

Наши издательства и лица, их возглавляющие, а также авторы свободны от таких ударов судьбы. Наш свободный издатель может назначить любой тираж, хоть миллион. А если «Роман-газета» — то и три миллиона. И пусть все это пылится на полках — с издателя как с гуся вода: убытки ему возместит государство. Оно у нас велико и обильно, и не то ему приходится выдюживать. И с автора как с гуся вода: свои полистажные и потиражные он получит. Плохо только читателю.

Обездоленный читатель ищет выходы. Много рассказов мне довелось слышать на эту тему. Вот один из них.

«Электричка с такого-то вокзала. Езды 25 минут до станции такой-то. Выходите. Повернете налево и увидите цепочку людей. Молча идете за ними. Упретесь в лесок небольшой, но густой. Тропинка. Выведет на лужайку. Народу там бывает порядочно, но очень тихо. Одни на траве сидят — это продающие. Другие неспешно прогуливаются — это покупающие. Да! Не забудьте заранее написать на картонке, крупными буквами, лучше всего тушью, какую книгу вы желаете купить. Держите картонку в опущенной руке, но так, чтобы текст был виден сидящим. И гуляйте спокойно. Пока вас не остановит легкое посвистывание…» — «Милиция?» — «Нет, что вы! На это дежурные выделены, в лесу разбросаны. Как завидят милицейскую форму, предупреждают. Тоже, говорят, свистят, но громко, и на какой-то мотив. Мне этого слышать не пришлось, везло! А легкий посвист означает: есть ваша книга, есть! Шепотом называют цену. Торговаться не рекомендуется».

Тут обычно рассказчик воодушевляется и сообщает вам, какие прекрасные книги удавалось ему этим способом приобретать. И не какие-нибудь эдакие, в смысле не наши, а наши, наши, родными издательствами изданные, но тиражами, спрос не удовлетворившими. Бойко идет подпольная торговля. Есть, говорят, варианты зимние. Есть на случай ненастной погоды… А если вдруг милиция? Летом понятно. Можно прикрыть книги рюкзаками, сесть на них и хором затянуть что-нибудь классическое, вроде: «Выхожу один я на дорогу…» Собрались, мол, песни петь. А зимой как?

Там вот и торгуют книгами Габриэля Гарсиа Маркеса. О чем он слышал, не веря своим ушам. А минувшим летом, быть может, на лужайках хорошо расходилась подписка на сочинения Бунина. Не всех членов Союза писателей их родная Лавка смогла этой подпиской обеспечить, что обычно и бывает с книгами, пользующимися спросом. Очереди. Волнения. Мольбы. Проклятия. Лишь пройдя через это, да и то не всегда… А как быть тем, у кого этой Лавки нет? А тем, кто живет на периферии?

Но все же: куда деваются штабеля некупленных книг? Габриэлю Гарсиа Маркесу ни за что бы не догадаться! А я знаю. Вернее, подозреваю. В макулатуру они уходят! Подъезжает к магазину с черного хода грузовик, затем, нагруженный книгами, едет… Куда именно — не знаю. И где, в каких подвалах, какие люди вынуждены заниматься этим производительным трудом — уничтожать ненужные книги, превращая их в нужную макулатуру?

А ведь подтвердились слухи о директоре издательства! Ему «за проявление нескромности, нарушение этических и нравственных норм, выразившееся в многочисленных изданиях и переизданиях своих книг…» секретариат правления Союза писателей объявил выговор («Литературная газета», 26.VIII.1987).

…Недавно по телевизору нам показали борьбу милиции с «несунами». Волнующие сценки! Камера следит за человеком, укравшим на фабрике коробку конфет. Человек стоит на улице, стремясь продать конфеты кому-нибудь из прохожих. Вот один остановился…

— Неужели купит? — слышен голос журналиста, участника этой милицейской затеи. В голосе — волнение. Боже мой, неужели этот прохожий, такой приличный на вид, явно отец семейства, — неужели же он купит ворованное, из-под полы продаваемое, нарушая этим наши этические и наши нравственные нормы? Неужели? Купил! Ату его! Свет юпитеров на него или на нее, купивших краденое! К позорному столбу их! Допрашивайте их прямо на улице! А что касается несуна…

Да вот, кстати! Их-то, несунов, мелких воришек, их как наказывают? Тоже выговором? Или более чувствительно? Как? Хотелось бы знать!

А я вот думаю, почему бы милиции вместе с телевидением не направить свой светлый луч в то темное царство, где идет уничтожение миллионов нераскупленных книг? Это было бы волнующее, а главное, новое зрелище! Ведь несунами и милиция, и печать уже давно занимаются. А вот деятельность «очень именитых» лишь сейчас понемногу становится достоянием гласности.

Пусть понемногу. И на том спасибо.

В «Литературной газете» (1.VII.1987) опубликовано «Письмо в редакцию» за двумя подписями. Там сказано, что в минувшем году одиннадцатым изданием вышел в свет роман одного из «уважаемых авторов». Этим нас не удивишь. Мы уже знаем, какой урожай умеют собирать «очень именитые» с одной-единственной книги. Но интересная подробность! Роман исторический, действующие в нем лица не придуманы. Авторы письма не берутся судить, «почему критика в течение многих лет обходила эту книгу, но незнание автором исторической ситуации бросается в глаза буквально в каждой прочитанной главе».

Почему молчала критика? Но это же элементарно! Произведения не исторические восхвалять легко — как мы убедились! — дескать, я так вижу, мое прочтение! Но если автор берется за историю и на каждом шагу врет, тут сложнее. Хвалить опасно: надо ли привлекать внимание к этому сомнительному произведению? Но и ругать «очень именитых», уличая их в невежестве, еще опаснее! Лучше промолчать. Что критики и делали. Лишь недавно, узнаем мы из письма, в период гласности, когда мы все так расхрабрились, «Военно-исторический журнал» отважился сообщить «о многих ошибках и неточностях» романа. Вот одна из «неточностей»…

Два персонажа романа, люди, реально существовавшие, были когда-то неправедно осуждены, но давно реабилитированы. «Роман же, автор которого до сих пор ничего не сделал для восстановления истины, по-прежнему бросает тень на этих людей».

Итак, в первых изданиях романа два исторических лица ходили с клеймом «враг народа». Официальное признание в том, что никаких преступлений они не совершали, не помогло. Клеймо осталось во всех изданиях романа, включая одиннадцатое, прошлогоднее.

Автор счел нужным дать объяснения («Литературная газета», 30.IX.1987)… Дело в том, что над своим романом «Грозный год — 1919-й» он начал трудиться еще в конце сороковых годов. Ну а в те времена искажал историю не он один. Кого-то из действующих лиц не разрешалось упоминать вообще, другие же числились во «врагах народа». Доступ в архивы закрыт, и вообще писатель был связан по рукам и ногам. Значит, не виновен?

Но простите. Речь-то идет о последних переизданиях, а самое из них последнее: 1986 год. Почему же автор не задумался над изменениями, происшедшими в репутации его героев за сорок, боже мой, лет? Почему?

А я думаю вот почему. Недосуг ему было свое произведение перечитывать, а тем более исправлять. Надо было засадить за чтение и исправление какую-нибудь из сотрудниц возглавляемого им журнала. Вот пусть бы она, бедняжка, сидела бы, проверяла бы, плакала, снова проверяла… Но не догадался. А у самого времени в обрез. Одни хлопоты о переизданиях сколько сил отнимают!

Тебя переиздают, а ты в своем журнале печатаешь либо произведение самого директора издательства, либо жены его, либо сына, либо дочери. Где тут найти время для перечитываний и исправлений?..

Да. Я забыла назвать автора романа «Грозный год — 1919-й». Это Г. К. Холопов.

А теперь скажите, чего можно ждать от молодых, пусть и сорокалетних, живших в обстановке подобных литературных нравов? Безвременье, вызванное многолетним застоем во всех областях, набравшая силу и уверенная в безнаказанности бюрократически-коррупционная система — это воспринято некоторыми молодыми как норма. А слова «писатель без власти — никто» — как аксиома.

Летом 1970 года я услыхала из уст Твардовского врезавшиеся мне в память слова: «Они писать не умеют, но им это и не нужно». Это было сказано о нескольких членах Союза писателей, занимавших «посты».

Лето семидесятого года. «Нового мира» Твардовского больше нет.

На страницах этого журнала впервые появились произведения тех авторов, имена которых ныне известны всем. Правда «очернительской» быть не может, «одна неправда нам в убыток» — таков был принцип журнала, любимейшего журнала всех мыслящих людей страны. В своем отделе критики журнал бескомпромиссно выступал против всяких подделок под литературу, невзирая на посты сочинителей…

Вот одна из причин, почему так страстно сражались против «Нового мира» тогдашние силы торможения, расчищая себе дорогу. И одержали победу. «Новый мир» свое существование прекратил. Спокойно стало. Тихо. Никого не опасаясь, ни на кого в испуге не косясь, стало возможно публиковать какие угодно сочинения. Литературный уровень снижался на глазах. Образовалась целая каста «неприкасаемых» авторов. Мнимая литература, серая литература заявляла о себе все громче и росла, поглощая тонны бумаги. В издательствах целые семейные кланы возникали. Да что тут говорить…

И глядите! У тех, кому оттепель, наступившая после XX и XXII съездов, не по нраву была, не по силам, не по способностям, появились наследники. То время — с чужих, видимо, слов — они называют «попустительством» и проявлением «ползучей фронды». Не нравится им — а это уже на собственном опыте — и то, что делается в стране сегодня. Они это называют «погоней за сенсациями». И вообще — им этого не нужно.

А ведь казалось бы… Кончился период немоты и лжи. Можно вслух говорить о том, что было, и о том, что есть. Какой простор для литераторов! Сколько всего они могут сказать того, о чем нам говорить было заказано. Однако их больше устраивает положение дел, сложившееся в последнее десятилетие. Оно проще. Тут главное не пером владеть, а уметь «пробивать» свои писания. Тут не по достоинству будут оценивать твои сочинения, а по тому, к т о  за ними стоит. Не писать тут надо уметь, а стараться овладеть одним-единственным оружием, но оружием бесценным — властью.

По-видимому, слова «Проблема молодых начинается с отношения к нам!» означают: подвиньтесь-ка вы, старшие! Поделитесь с нами властью. Пора: ведь вы ею уже попользовались, дайте и нам. Да и время: вам уж немного осталось!

Итак, выступления большинства представителей «молодой литературы» у самовара и на трибуне надо понимать, я думаю, вот как: в борьбу за право писать плохо включились свежие силы.

1988

ОДНАЖДЫ ОСЕНЬЮ

— Я прочитала вашу рукопись…

За окном был ясный осенний день, золотели деревья, но в помещении — сумрачно, уличное сиянье сюда не проникало…

— Да. Прочитала…

Пауза. Я улыбнулась, мысленно приглашая мою собеседницу продолжать, она, видимо, не может найти слов для выражения своих чувств, рукопись ей конечно же понравилась, это сборник моих лучших фельетонов, они всем нравились…

— Впечатление чрезвычайно неутешительное!

Грянул гром. Нет, это внутри меня что-то грянуло. Но я все еще улыбалась. И спросила светски-игривым тоном, смутно надеясь, что со мной шутят:

— Даже «чрезвычайно»?

— Поразительное однообразие тем! И на эти темы уже столько всего написано. Непонятно, к чему все это?

«Какие хорошие пьесы есть. Зачем вам тревожиться сочинять?» Нет, это произнесла не моя собеседница. Это мне вспомнилась тетушка Настасья Ивановна из «Театрального романа». Я перестала улыбаться. Я сказала:

— Но в свое время…

Ошибка, ошибка! Нельзя было давать это оружие в руки собеседницы! Она оживилась. Помолодела на глазах. Это была пожилая дама, один из редакторов издательства. Пожилая. Однако, кажется, моложе меня…

— Вот именно. Для своего времени — куда ни шло! Но сегодня…

Вокруг бурлила жизнь. Стучала пишущая машинка. Из открытой в соседнюю комнату дверь слышался мужской голос. Он давно уже слышался, но сейчас повысился: «Мнения рецензентов совпадают! Они оба… Я вас прошу не перебивать! Петр Иваныч! Если вы будете продолжать в этом тоне — я положу трубку!»

— Я проделала над вашей рукописью огромную работу. Вкратце изложила содержание каждого фельетона. А у вас — вон их сколько!

— Но зачем? Разве только в содержании дело? Ведь…

Я осеклась. Мне хотелось сказать, что суть в художественных достоинствах произведения, суть в том, выдержало ли оно проверку временем, а мои лучшие — выдержали, мне, во всяком случае, казалось, что выдержали, но неловко, но нескромно говорить это вслух, и я замолчала.

— А в чем же? — парировала моя собеседница, — Глядите, сколько в вашем сборнике произведений элементарно аналогичных, ведущих к сугубо однослойной морали! Вот для примера…

«И говорит — как пишет», — тоскливо думала я.

— …для примера: «Нечто о некондиции», «А вода все течет»… Сейчас я вам зачитаю их содержание!

— Не нужно. Я помню.

Жизнь вокруг бурлила. «Петр Иваныч, повторяю: в этом тоне… Да, обе отрицательные! Мнение единодушное! Нет уж, позвольте мне!.. Что, что? Такие слова! Это некорректно. Вы не на улице! Вы говорите с работником издательства!»

«Этот автор защищается как лев!» — думала я. «Интересно, однако, знать: ЧТО он защищает?»

— Элементарно-аналогичные! — продолжала моя собеседница. — О чем там речь? О дефиците! Не хватает гибких душевых шлангов, плохо с разнообразными запчастями, очереди за холодильниками… Вы же ломитесь в открытую дверь! И без вас все это известно!

«Зачем было тревожиться сочинять?» — вновь промелькнуло у меня в голове.

— Мораль, повторяю, однослойно утилитарна: промышленности следует ликвидировать дефицит. Стоило ли ради этого…

— Не стоило! — охотно согласилась я.

— И к тому же устарело! Позавчера не хватало холодильников, вчера еще чего-то, а сегодня всего этого навалом! Зато сегодня (или уже вчера?) стало плохо с ситцем. Вот об этом еще можно было написать. В газету. Для издательского сборника и это успеет устареть. Ситца будет навалом. Зато могут исчезнуть…

«Петр Иваныч! Я заканчиваю беседу! Что, что? Я вас уже просил! Нет, эдак невозможно! Кладу трубку!»

Он меня немного ободрил, этот бурно защищающийся неизвестный автор. Я сказала:

— Вот-вот! Вы сами сейчас признали, что завтра могут исчезнуть… Я не о запчастях! Не о дефиците! О причинах, порождающих дефицит. Я пыталась именно об этом!

— А зачем? — встревожилась моя собеседница. — Это дело экономистов! Теперь о недостатках в сфере обслуживания… Я вам сейчас насчитаю пять или шесть фельетонов на эту тему. «Белогорская крепость», «Последний рейс», автомобильные истории. Ни остроты ситуации, ни пафоса обобщения, все одно и то же! Недостатки в этой сфере всем известны, они изживаются, опять вы ломитесь в открытую дверь!

«Господи, — думала я холодея, — ведь до сих пор я гордилась этими фельетонами! Они публиковались в «Крокодиле», в «Литературной газете», в «Новом мире», в «Молодой гвардии», в «Юности», в «Вопросах литературы»… Лучшие из них я включила в сборник «Светящиеся табло», вышедший десять лет тому назад. Ну а сюда, в «Пестрые страницы», вошло и то, что я написала после 1974 года… Новым сборником мне хотелось как бы подвести итоги моей тридцатилетней работы на страницах советской печати в жанре сатиры и юмора… Но… Мало ли чего мне хотелось!»

Голос, кричащий в телефон, смолк. Стало относительно тихо, лишь стрекотала пишущая машинка.

— И кому сегодня нужны фельетоны, публиковавшиеся в пятидесятые, шестидесятые и в начале семидесятых годов?

Она, конечно, вот что имеет в виду: поломились в открытую дверь — и хватит. До каких пор туда ломиться? Я сказала, внезапно осмелев:

— А некоторых фельетонистов, писавших в двадцатые и тридцатые годы, переиздают до сих пор! Ну, например…

О, какая язвительная усмешка тронула уста моей собеседницы! Усмешка говорила: «Сравнили!»

— А в сборник Тэффи, — не сдавалась я, — выпущенный издательством «Художественная литература», вошли даже ее дореволюционные…

— Так то — Тэффи!

Тут возразить было нечего. В самом деле: Тэффи — одно, я — другое, кто-то еще — третье. Очень справедливо.

— Или возьмем ваши фельетоны относительно графоманов или относительно… (Она заглянула в свои листки, кратко излагавшие содержание). Ага, вот! «Демоническая сила». Ну о чем это? Некоторые читатели пишут в редакции глупые письма…

— Если б только глупые! Агрессивные! — быстро вставила я неизвестно зачем, молчать надо было, давно следовало молчать, уже с того момента, когда стало ясно: друг до друга нам не докричаться!

— Ну пишут. Ну и оставьте их. Вам-то что? Мне в этом фельетоне понравилась только цитата из Маркса: «Невежество — это демоническая сила…»

— Неужели? Я счастлива, что хоть это вам понравилось!

Попытка иронии. Которая не дошла. Быть может, эту реплику восприняли как очередное проявление моей скверной привычки без конца ломиться в открытые двери. Не знаю. Знаю лишь, что то был мой последний всплеск. Наступила апатия.

— Что же касается ваших произведений уже последнего времени, начала восьмидесятых годов… Например, «В кругу чтения». О какой-то Эрике Джонг. У нас ее переводили? Нет? Видите, значит, наш читатель ее не знает. Ему неинтересно! (Подозрительно.) Вы на каком языке ее читали? На французском?

— На английском. Она американка.

— Вы и английский знаете! Эрудицию свою, значит, хотели показать?

Машинка смолкла. Вокруг ходили. Где-то хлопнула дверь. Слышались голоса: «Пошли обедать!» Мою собеседницу окликнули, но она ответила дисциплинированно и твердо:

— Не могу. Мы еще не закончили с автором!

— Мы закончили, — сказала я.

Сиянье и золото осеннего дня. Я шла, помахивая авоськой, где была папка с рукописью. Спокойно, спокойно. А вдруг все это ко благу? В самом деле! Пишешь, пишешь, звонят знакомые — хвалят, иногда незнакомые хвалят, идут годы, и начинает казаться… Один молодой сатирик… Когда это было? Да уж лет шесть тому назад! Я горячо одобрила какое-то его произведение, а он мне: «На ваших фельетонах воспитывался!» Боже, как я возгордилась! Хвасталась друзьям. Говорила: «Вам не кажется, что я становлюсь бабушкой советского фельетона?» Бес тщеславия… Но вот в июне 1979 года, попав в городскую больницу, я с большой пользой для себя выяснила: имя мое никому не известно! Я и мои «соартритницы», разнообразно хромая, гуляли в больничном саду, беседовали, и никто из них не воскликнул: «Так вы та самая!», никто не спросил: «А не вы ли написали?..» Подействовало очень отрезвляюще. Ну, правда, я пыталась утешиться тем, что, дескать, это люди от литературы далекие, круг не тот… Однако, придя в издательство, я попала как будто бы в тот самый круг! Предупреждающие крики друзей: «Что? В незнакомое издательство? Прямо с улицы? С ума сошла! Необходимо, чтобы кто-нибудь сначала позвонил!» Я — гордо: «Не надо мне никакого «кто-нибудь»! Я сама!» Вот тебе и сама! Судя по свежести восприятий, по живости реакции, эта немолодая дама, к тому же литературный работник, впервые ознакомилась с тем, что я писала годы, годы, годы… А ведь это прекрасно! Да, прекрасно. Укрепляет дух. Дает прилив сил для борьбы против беса тщеславия, этой изнуряющей борьбы, которую почти каждый из нас ведет всю свою жизнь. Поможет беса одолеть… ну, не ручаюсь, что окончательно, но хоть на время! А значит — ко благу.

Погода стояла дивная. Шагалось легко.

1984

ОТВЕТЫ НА АНКЕТУ ЖУРНАЛА «ВОПРОСЫ ЛИТЕРАТУРЫ»

Были ли случаи, когда мне хотелось написать пародию? Были, были. И началось это давно. Так, лет эдак двадцать назад я прочитала две или три повести о шпионах, принадлежавших перу разных авторов, и обнаружила странное сходство как в построении сюжета, так и в обрисовке действующих лиц. Удивилась. Прочитала еще штук пятнадцать повестей. Удивилась еще больше и написала пародию. Начиналась она так: «Агент ноль-ноль икс игрек, вам ясно задание? — спросил хищного вида старик, обнажая в недоброй улыбке сплошные платиновые зубы. — Ясно, господин Голл! — отозвался молодой мужчина с опустошенными глазами, не дрогнув ни одним лицевым мускулом. Долгое пребывание в шпионской школе научило Григория Окаяннова владеть всеми частями тела»…

Предложила пародию одной газете. Одобрили, набрали, даже сверстали. Вдруг узнаю: не пойдет. Разговаривают со мной сухо, намекают, что смеюсь не над тем, над чем надо. Отдаю пародию в журнал. Одобрили, набрали, сверстали, затем — сняли. Но тут уж не намекали. Прямо заявили: негоже дискредитировать важную тему. Я оправдывалась. Дескать, не я дискредитирую тему, а те авторы, которые дурно пишут на эту тему! Цитировала себе в поддержку Достоевского и еще кого-то из классиков. Классики не помогли… Ну, позже эту пародию все-таки напечатал журнал «Молодая гвардия», а еще позже пародия вошла в мой первый сборник «Библиотеки Крокодила». Таким образом, материально я не пострадала, и адский труд, затраченный мною на чтение огромного количества приключенческой литературы, был вознагражден. Но морально было очень тяжело. Долго не покидало горькое ощущение, что меня заподозрили чуть ли не в сочувствии шпионам, и все хотелось перед кем-то оправдываться…

Вскоре, однако, мне вновь захотелось написать пародию. На этот раз я осмелилась пародировать стиль трех известных прозаиков. Я, кстати, убеждена в том, что писать пародии можно лишь на тех прозаиков и поэтов, у которых есть собственный стиль, своя индивидуальность. Ничего этого я не нашла у ряда авторов «приключенческих повестей», а потому пародировала их скопом, обращая внимание читателя на удивительное однообразие в разработке шпионской темы… Ю. Тынянов где-то сказал, что пародия это комплимент, а не оплеуха. Вот я и решила сделать комплимент трем прозаикам, положив в основу пародии сказку о Красной Шапочке. Поскольку у каждого из них свой стиль, то каждый изложил бы эту сказку по-своему.

Пародия была написана и опубликована в журнале «Крокодил».

Затем начались неприятности. Устно упрекали знакомые. Письменно — незнакомые. Упреки были такие: «Зачем вам вздумалось трогать Энэна? Это ж прекрасный человек. Стольким молодым авторам помог!» Или: «Вокруг полно плохих писателей, а вы кидаетесь на хороших! Странно!» Иные говорили запальчиво: «Икс игрек — мой любимый прозаик. Я никогда вам не прощу, что вы…» И в том же духе. Я оправдывалась. Ссылалась на Измайлова. Ведь тот пародировал и Чехова, и Льва Толстого, и прозу Пушкина, наконец! Отвечали загадочно: «Так когда это было!» Или: «Так то Измайлов!»

Теперь я готова ответить на второй вопрос: «Как вы относитесь к попыткам превратить пародию в панегирик?»

Отвечаю: очень, очень одобрительно! И вот почему. Пародия требует немалого труда и приносит своему автору неприятности. На панегирик тратится куда меньше времени и сил, и появление его в печати сулит автору одни лишь приятности. Доходней, значит, оно и прелестней.

Вообразите: в журнале опубликован дружеский шарж на известного писателя, а под ним якобы эпиграмма такого содержания:

Мы влюблены в его любую строчку,

Он выпускает три романа в год,

И пусть он никогда не ставит точку!

Читатель ждет, читатель ждет, читатель ждет!

Мило, не правда ли? Это и спеть можно. Исполнить хором во время юбилейного торжества, причем строку «читатель ждет» поют одни басы… А изложи этот куплет прозой, никто его не напечатает, не говоря уж о том, чтобы спеть. Ужас, однако, в том, что я начисто лишена способности рифмовать, иначе, клянусь, я бы всю жизнь писала только мадригалы! Но не умею стихами, что поделаешь, природный недостаток! И эти-то четыре строчки одна бы не одолела, пришлось прибегнуть к помощи старинной своей приятельницы Л. Н. Давидович… Кстати! Давно когда-то я писала «руководство для начинающих баснописцев», надо было туда вставить пародии на басни, их сочинила Л. Давидович. Боже, сколько у нас было неприятностей потом с этим фельетоном! Страшно вспомнить…

Давно я не писала пародий. А хочется… Особенно когда смотришь в домах отдыха или дома по телевизору приключенческо-шпионские фильмы. Впрочем, и не приключенческие тоже. Но, вспоминая пережитое, удерживаюсь, пародий не пишу. Нет, нет, я за мадригалы и панегирики.

1977

В КРУГУ ЧТЕНИЯ

«Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу тебе — кто ты!» Есть и такой вариант: «Скажи мне, что ты перечитываешь…»

Это, однако, лишь в том случае, если человек сам выбрал, ч т о  ему читать и  ч т о  перечитывать. Если не сам — то неподсуден. Заранее отвергаю суд над собой на основании книг, скопившихся на моей больничной тумбочке. Два романа Диккенса. Все три романа Гончарова и четыре — Тургенева. Современный американский бестселлер «Страх полета» Эрики Джонг. Мемуары Франсуа Мориака…

Нести ответственность готова лишь за Диккенса. Остального не выбирала.

В больничной библиотеке не было ни одного собрания сочинений классиков, лишь разрозненные школьные издания Тургенева и Гончарова. Их перечитывать я не хотела, хотела другое; другого не было; взяла, что было, взяла из жадности: вечный страх очутиться без книг! Не предвидела, что не пройдет и нескольких дней, как я стану хвататься то за Тургенева, то за Гончарова в поисках поддержки, утешения, приюта…

Это к вопросу о перечитывании. Что же касается чтения, то американский роман Э. Джонг принесли друзья. Я поначалу оживилась, думала, детектив, оказалось, не детектив, и я, не в силах скрыть разочарования, поблагодарила друзей не слишком горячо… Тогда, чтобы меня ободрить, указали на цифры переизданий книги. Роман, вышедший в 1974 году, был дважды переиздан в 1975-м, дважды в 1976-м, четырежды в 1977-м и трижды в 1978-м. Ну разве не любопытно знать, почему такой бурный успех у американского читателя? «Это смотря у какого, — не дрогнула я. — Мало ли что имеет бурный успех. Уровень вкусов, знаете ли…» — «А печать? — ответили мне. — Американская пресса от романа в восторге. Взгляните: на обложке цитаты из хвалебных статей!»

К мемуарам Мориака (опять-таки принесли друзья) я тоже отнеслась без энтузиазма. Виду не показала, поблагодарила, про себя же подумала: «Да не буду я этого читать, и зачем притащили?» Ибо беглого перелистывания было достаточно, чтобы увидеть: забвения и развлечения (а их и ищешь в больнице!) я тут не найду, книга требует размышлений, а значит, напряжения. Тут мемуары особого рода: не рассказ о своей жизни (этим бы еще можно развлечься), а мысли по поводу прочитанных книг, рассуждения о романе психологическом, о так называемом «новом романе», и остальное в этом роде… Я не отказываюсь, когда-нибудь соберусь с силами и одолею, но здесь-то, в больнице-то, к чему напрягаться!

Опять ошиблась! Не предвидела, что читать буду именно теперь, именно здесь, к этой книге прибегну скоро, снова в тех же поисках поддержки и утешения. И в поисках ответа.

Перечитывая «Оливера Твиста», радуясь тому, что я так хорошо, так плотно этот роман забыла (только и помнила, как бедный приютский мальчик попросил добавить ему супа, после чего такое поднялось!), испытывая приятное волнение за его судьбу (приятное, ибо все кончится хорошо, отлично, на Диккенса можно положиться, Диккенс не подведет!), я, однако, все косилась на ярко-желтую лакированную обложку романа Э. Джонг, желтую с черным и красным. Черные буквы — название романа. Красные — имя автора. И тоже красные (мелкие) — цитаты из хвалебных статей: «Самый раскованный, восхитительный эротический роман, когда-либо написанный женщиной!» На обложке сзади портрет автора. Молодая блондинка с распущенными волосами радостно смеется. Все причины радоваться: бешеный читательский успех, восторги прессы. Что ж, попробуем читать. Надо же быть в курсе.

Расстанемся пока с Оливером Твистом, с ним сейчас все благополучно — его кормят бульоном в доме добрейшего старого джентльмена. Смутно, впрочем, припоминается, что злоключения ребенка еще не кончились, его, кажется, выкрадут из дома доброго джентльмена, впереди приятные волнения, но это потом, а сейчас будем знакомиться с романом Э. Джонг.

«Сто семнадцать психиатров летело в Вену, я лечилась по крайней мере у шести из них. А за седьмым была замужем». Так начинается роман. Рассказ ведется от первого лица. Героиню зовут Изадора Уинг. Она журналистка и поэтесса.

В 1938 году Фрейд был вынужден бежать из Вены, своего родного города. Его имя было под запретом, его ученики либо изгнаны, либо погибли в газовых камерах. Теперь, по прошествии многих лет, Вена собирается открыть музей Фрейда. Предстоит прием у мэра города и конгресс. Вот по какому случаю психиатры, некоторые с женами, летят в Вену. Среди них Изадора, жена врача Беннета Уинга.

«Поскольку мой первый муж был психопатом, для меня было естественно во второй раз выйти замуж за психиатра. Найти, как говорится, противоядие. Я не хотела вторично испытывать того, что было со мной. На этот раз я была намерена найти кого-то, кто обладает ключом к бессознательному».

Ну а у самой-то Изадоры все ли благополучно? Ведь ей еще и тридцати лет нет, а она уже лечилась у шести психиатров! Но, оказывается, еженедельные визиты к врачам этого профиля не свидетельствуют о психической неполноценности пациента. Это так сегодня принято в Америке. Муж посещает одного врача (психиатра-аналитика), жена — другого. Беннет, между прочим, хотя и обладает ключом к бессознательному, тоже ходит к аналитику. Визиты к психиатру, видимо, следует рассматривать как баню, эдакую очистительную процедуру. Человеку иной раз такое в голову лезет, что он сам удивляется, и признаться в этом некому — стыдно! А психиатр-аналитик на то и поставлен, чтобы все спокойно выслушивать и подвергать анализу, а именно: находить источники зарождения всяких диких фантазий. Ну, например: была у пациента в раннем детстве какая-то неприятность, давно, казалось, забытая, а с помощью наводящих вопросов психиатра она всплывает наружу, и выясняется, что здесь-то и был источник…

По-видимому, после бесед с психиатром пациент начинает лучше к себе относиться, ибо выяснил, что ничего особо постыдного в его фантазиях нет, не он один такой, всем черт-те что в голову лезет, так уж человек устроен.

Изадора Уинг делится с психиатром, а заодно и с читателем, своей мечтой: иметь быстрый однодневный роман… «Роман», впрочем, не то слово. Познакомиться с мужчиной… Опять не то. Никакого знакомства как раз и не надо. Стоит Изадоре близко познакомиться с мужчиной, узнать его жизнь, вникнуть в его дела, как она готова с ним подружиться, даже, быть может, его полюбить, но «проснуться среди ночи, дрожа от страсти», она не сможет. Страсть способен пробудить лишь незнакомец, случайно встреченный. Итак, Изадора мечтает… Выразимся так: о быстрой результативной встрече. О встрече краткой и анонимной — вспышка страсти, ее удовлетворение и расставание.

В промежутке между первым и вторым мужем у Изадоры были любовники. Среди них — дирижер, не любивший мыться: руки грязные, волосы сальные… Добавляется еще ряд подробностей, говорящих о нечистоплотности дирижера, но привести их я не рискну. Затем — уроженец Флоренции (бабник, менял женщин как перчатки), затем — доктор философии Калифорнийского университета и еще разные люди. За пять лет супружеской жизни с Беннетом Уингом Изадора ему не изменяла, однако мысленно изменяла постоянно: все мечтала о своей быстрой результативной встрече. Ехала ли она в поезде, в автобусе или ином общественном транспорте, ходила ли в гости, в театр, на приемы, увиденных там мужчин она рассматривала исключительно с одной точки зрения: кто из них годится на роль героя эдакого быстренького романа. А однажды, когда поезд, в котором ехала Изадора, время от времени нырял в туннель, она чрезвычайно живо вообразила, как все это происходит между двумя незнакомыми людьми, случайно очутившимися рядом в вагоне… Живо вообразила (прилив страсти, незамедлительное ее удовлетворение) и — живо описала.

…Мне внезапно захотелось укрыться в доме старого джентльмена, чудака, холостяка (никогда не женился, всю жизнь оставался верен своей первой любви), в доме, где добрая экономка ухаживает за больным Оливером и где бедный заброшенный мальчик впервые ощутил… Я тут же поборола это трусливое желание. В руках у меня бестселлер, отражающий современную жизнь, надо быть в курсе, а не прятаться в старомодные произведения минувшего века. И между прочим, Диккенса уже никто не читает, отжил, его сентиментальность смешна, его многословие противоречит нашим сегодняшним темпам. Только отдельные личности моего, уже весьма немолодого возраста хватаются время от времени за Диккенса, что говорит об их отсталости, о неспособности шагать в ногу со временем.

Нет. Надо набраться сил и продолжить знакомство с романом Э. Джонг, не ханжа ведь я в самом-то деле, и потом это теперь такая мода говорить читателю все, все, все. Регулярные посещения психиатров-аналитиков, несомненно, наложили свой отпечаток на литературу. Авторы, привыкнув морально обнажаться перед врачом, стали заодно обнажаться перед читателем. Так теперь принято. Не одна же Э. Джонг раздевается. Другие тоже. Но, видимо, она всех затмила, ибо в одной из хвалебных статей (цитаты — на обложке) сказано: «…превзошла таких-то и таких-то в своей озорной, остроумной, раскованной сексуальной откровенности». Ну а кроме того, откровенничающие писатели — это в основном мужчины. Про себя они многое поведали на страницах своих произведений, пытались также, напрягши воображение, рассказать и о сексуальной жизни женщины, однако такое лучше знать из первоисточника. Вот этим-то и взяла Э. Джонг, которая, по утверждению печати, пишет «в духе и стиле современной раскрепощенной женщины». Вот, значит, в чем новаторство романа: женщина без утайки о себе. За это и благодарит ее пресса, выражая свои чувства в том же современном непринужденном духе и стиле: «Уэм! Бэнг! Спасибо, Эрика!»

…Психиатры прибыли в Вену, автобус развозит их по отелям. Изадора смотрит на город из окна автобуса и размышляет. Она не любит немцев. Немцы ее раздражают. Есть мнение, что немцы чистоплотны, но Изадора с этим не согласна. Отсюда мысли героини легко переключаются на немецкие уборные, и дается сравнительная характеристика ряда наций с точки зрения уборных: общая чистота помещения, унитазы, наличие туалетной бумаги и т. п. С такого рода наблюдениями мне пришлось впервые столкнуться на страницах этого романа, и их скорее всего тоже следует расценить как новаторство автора.

Изадора и Беннет прибыли в отель. Очень устали. Легли отдохнуть, а проснувшись, упали в объятия друг друга. Описание того, как супруги любили друг друга перед тем как отправиться в Венский университет, не показалось мне обязательным. Их личное дело. Их законное право. Не ясно, почему и при этом должен присутствовать читатель.

В университете идет регистрация лиц, прибывших на конгресс. Журналистов (а Изадора — журналистка) не пускают. Изадора ссорится с регистраторшей, и тут на выручку приходит англичанин, врач-психиатр. Его зовут Адриан Гудлав. На нем открытая летняя рубашка, на груди курчавятся рыжие волосы. Он заговорил с Изадорой и «улыбнулся той улыбкой, какой мужчина улыбается в постели после…». В общем: после. Изадора ощущает страстное влечение о незнакомцу: ах, не он ли осуществит ее давнюю мечту о быстрой результативной встрече? Влечение взаимно. Вспыхнувшую страсть оба жаждут удовлетворить как можно скорее, однако обстановка не та: университет, очередь в регистратуру, муж где-то неподалеку топчется. Для первой встречи англичанину пришлось довольствоваться малым: он ущипнул Изадору пониже спины и сообщил, что эта часть тела у нее прекрасна. И никакие комплименты, слышанные Изадорой за всю ее жизнь, никакие похвалы ее интеллекту, ее поэтическому дару и еще разные похвалы — ничто, ничто не доставило ей столько радости, сколько эта высокая оценка ее… Скажем так: фигуры. И чем больше Изадора смотрит на Адриана, тем больше убеждается: вот он, тот незнакомец, о котором она мечтала в автобусах, театрах и поездах.

Дальнейшие страницы романа (не считая отступлений, посвященных семье Изадоры, ее детству, ее сексуальной жизни до замужества с Беннетом) повествуют о том, как Адриан и Изадора ищут уединения, что очень непросто: конгресс, толпы, муж постоянно возникает то здесь, то там…

Прием для участников конгресса. Ужин. Танцы. «Хотите танцевать?» — спрашивает Адриан. «О да! И не только танцевать!» — отвечает глазами Изадора. Танцуют. Адриан вновь щиплет ее пониже спины, отмечая, что никогда не встречал… фигуры подобной этой.

…Нет, я не отказываюсь, я непременно дочитаю, надо быть в курсе современной литературы, надо шагать в ногу, но имею я право на отдых? Могу я хоть ненадолго переключиться, прийти в себя, сил набраться для выслушивания дальнейших откровенностей Изадоры?

Оливера похитили из дома старого джентльмена, сколько еще мук предстоит бедному мальчику! А виновен в этих злоключениях некий Монкс, который оказался — как приятно, что я это совсем забыла! — сводным братом Оливера. Монкс — старший законный сын Оливерова отца. А Оливер — дитя любви. Его мать, будучи прелестной юной девушкой, влюбилась в женатого человека, а он в нее. Почтенная семья девушки опозорена этой незаконной страстью. Глава семьи покидает свое постоянное место жительства, увозит дочерей куда-то в глушь, где никто ничего о них не знает, но ужас в том, что молодой женщине предстоит родить! Чтобы не усугублять позора близких, она уходит в ночь, из последних сил добредает до жалкого работного дома и там, родив Оливера, умирает — лучший выход для несчастной! С Оливером после разных приключений все кончается прекрасно, но вот его родная тетя, очаровательная юная Роз, вынуждена отказать молодому и ею нежно любимому Гарри, ибо понимает: и ее имя запятнано позором старшей сестры, а это испортит карьеру Гарри. Любящий Гарри находит выход. Отказывается от светской карьеры, уходит от мирской суеты, становится скромным деревенским священником, ему теперь не грозит презрение света, и Роз может безбоязненно стать его женой. В домике, увитом плющом… О викторианская Англия! О милый Диккенс, которого уже никто не читает! Знала, что, пообщавшись с ним, таким надежным, я наберусь сил!

Теперь я готова ко всему. Ну, что там дальше?

«Обожаю твой толстенький зад! Сколько всего вкусного ты должна была съесть, чтобы приобрести такой зад!» И он впился зубами в мой зад. Каннибал!» Зубами Адриан впивался уже, впрочем, не на людях. Он и Изадора нашли наконец, где им уединиться. Однако и на людях они себе столь много позволяли, что муж, Беннет, давно обо всем догадался, но отнесся к случившемуся со спокойствием психоаналитика.

«Как ты считаешь, что у тебя происходит с Адрианом Гудлавом? Он похож на твоего отца, вылитый твой отец!» — «А может, это твой эдипов комплекс, а не мой? Может, я похожа на твою мать, а Адриан на твоего отца?» — находчиво парирует пообтершаяся среди психиатров Изадора. Беннет советует Изадоре, вернувшись в Нью-Йорк, пойти к психиатру: «Поработаешь над собой, поймешь, почему ты это сделала, и, может быть, мы спасем наш брак». — «Вечно ты посылаешь меня к аналитикам! Каждый раз, когда я начинаю плакать, каждый раз, когда я жду от тебя внимания и близости, ты посылаешь меня к психиатрам!» — отвечает Изадора.

«Читай, читай! — убеждала я себя. — Это ж интересно — знать, какую роль играют психоаналитики в современной жизни. Читай!»

Роман Адриана и Изадоры в разгаре. Но и Беннет не остается в стороне. Изадора попеременно падает в объятия то любовника, то мужа, — даются подробные описания этих падений в духе и стиле раскрепощенной женщины, которая, взявшись за перо, поклялась ничего не утаить от читателя. А однажды Изадора отдавалась Адриану в присутствии Беннета. Наоборот, Беннету в присутствии Адриана… Что-то я уже запуталась. Видимо, нужен отдых. Переключение.

Я схватилась за библиотечный том Тургенева. Собиралась перечитать один роман, перечитала три. Погуляла с героями в старых парках, поприсутствовала при последнем свидании Рудина и Натальи, послушала высказывания Базарова, которые так шокировали пожилых братьев Кирсановых (подумать только, этот целомудреннейший малый, этот начинающий нигилист казался им циником!), и, наконец, посидела на садовой скамье около Лизы и Лаврецкого. Их первый — и последний! — робкий поцелуй. «Федор Иванович… Что это мы с вами делаем?» Освежившись, вернулась к Эрике Джонг. Адриан предлагает Изадоре проехаться с ним в его автомобиле по Европе, насладиться обществом друг друга, а затем расстаться. Она колеблется. Конгресс в Вене продолжается. Что там происходит, неизвестно, мы присутствуем исключительно при свиданиях любовников, а также выслушиваем рассказы Изадоры о себе. О, она смела, она себя не щадит. Она без утайки: все, все, все. Любит, например, разглядывать в зеркало свое обнаженное тело. Это, впрочем, не ново. Уже было. Вот и Маня, героиня «Ключей счастья» Вербицкой, все торчала перед зеркалом… Но позвольте! Изадора-то куда дальше пошла. Она пытается разглядеть в зеркало определенную часть своего тела, а это непросто, и ей приходится… Да. А вот это уже ново. На страницах романов мне, во всяком случае, такого до сих пор еще встречать не доводилось…

Я стала вдруг снова коситься на школьные издания отечественных классиков, но тут же одернула себя. Слабость. Трусость. Отдыха от признаний Изадоры я не заслужила пока. Не так уж долго ее выслушивала.

А еще были у нее в прошлом шашни с мужем сестры. В которых Изадора, впрочем, неповинна: это он приставал. О том, как именно приставал, рассказано чрезвычайно подробно.

Впервые Изадора узнала о… Скажем так: о строении мужского тела в возрасте тринадцати лет. К ней в гости ходил мальчик, которому было четырнадцать лет. Ну, и со всей своей «озорной», а также «очаровательной» откровенностью автор романа повествует о том, чем именно занимались подростки на диване квартиры родителей Изадоры, стараясь, однако, вести себя не шумно, чтобы не отвлекать посторонними звуками Изадориного папу, смотревшего телевизор в соседней комнате…

…Уже который день бабушка Татьяна Марковна Бережнова не ест и не пьет, а бегает по полям и лесам, простоволосая, с безумными глазами, повторяя: «Мой грех! Мой грех!» Я и сама не заметила, как нырнула в «Обрыв» Гончарова, читаю, не могу оторваться; правда, старомодная восторженность и многословие этого бездельника Райского раздражают, и все же — не могу оторваться. Катастрофа свершилась! Нигилист, циник, для которого нет ничего святого, Марк Волохов не пощадил чести Веры! Там, в беседке, на дне рокового обрыва, произошло ее падение, и что поднялось! Бабушка бегает, приводя в отчаянье своих преданных слуг. Они то бегают за барыней, умоляя ее хотя бы покушать, то бьют поклоны в церкви. Преданная Василиса дает обет пойти пешком к киевским чудотворцам, если барыня опомнится, угомонится, домой вернется; преданный Яков тоже дает какой-то обет… Влюбленный в Веру Райский рыдает, лежа на земле в саду. Сама Вера лежит в горячке. Марфиньку, к счастью, успели отправить погостить в семью жениха: хотя бы это прелестное, невинное дитя удалось оградить от той бездны отчаянья, в какую погрузились близкие Веры!

Но самое интересное, что Марк Волохов, этот потрясатель основ, этот циник и нигилист, для которого нет ничего святого, так пронзен случившимся, что готов жениться! В церкви согласен венчаться, вопреки своим убеждениям! Оказывается, кое-что святое у него осталось. Любит Веру и очень уважает бабушку Татьяну Марковну. И вот, опомнившись, поняв, ч т о  он натворил, готов содеянное исправить, прикрыть законным браком.

А ведь если взглянуть с современной точки зрения, что такого особенного приключилось? Зачем одним бегать по полям в состоянии, близком к помешательству, другим рыдать, третьим лежать в горячке? А тургеневская Лиза, ушедшая в монастырь замаливать свой грех, любовь к женатому человеку, включая и тот единственный робкий поцелуй? А диккенсовская Роз, уверившая себя в том, что ее имя запятнано внебрачной связью сестры? И ведь окружающие, включая любящего Гарри, эту уверенность разделяют! Какие же путы налагали на человека моральные устои прошлого, эдак задохнуться можно! Многие и задыхались. Эти путы, слава богу, нынче сброшены, и мы уже не можем принимать близко к сердцу страдания Татьяны Марковны Бережковой, что, разумеется, ничуть не умаляет роман Гончарова, — писатель отразил свое время.

А целомудренные циники, эти Базаровы, эти Волоховы! Нам сегодня смешон их детский нигилизм, их смелые речи и смешно, что кто-то принимал их за потрясателей основ… Позвольте, возразят мне, а ведь были в прежние времена истинные потрясатели, не речи произносили, дело делали — бомбы бросали. Бросали. Но вот Каляев, например, бомбу не бросил, углядев детей в коляске великого князя. На детей рука не поднялась.

А у сегодняшних террористов — поднимается. Дети ли, женщины ли, старики ли со старухами — к этим подробностям нынешние потрясатели основ без внимания. Оставят бомбу замедленного действия, загримированную под невинный чемоданчик, на скамейке вокзала в Болонье и уйдут. А на следующий день, сидя где-нибудь в кафе и что-то прихлебывая, просматривают газеты, разглядывают фотографии: трупы, раненые, машины «скорой помощи», а вот крупным планом — искаженное женское лицо, кричащий рот: среди погибших женщина увидела кого-то близкого… «Порядок, — думает террорист, складывая газеты, — сработала моя бомбочка, не подвела».

Куда это меня, господи, занесло? И при чем тут Эрика Джонг? Разве она взрывает кого-нибудь? Просто пишет романы в своей раскованной манере, сегодня принятой и дружно одобряемой и читателями, и критикой. Дружно, повторяю, одобряемой. А у меня вот почему-то от ее «озорных» признаний душу воротит. Почему же?

Увы. Ответ прост и неутешителен. Мне много лет, я человек отсталый. Не попадаю в ногу с современностью, с ее психоаналитиками, сексами, наркотиками, а также террористами, для которых взорвать сотню-другую ни в чем не повинных людей — раз плюнуть. Но опять-таки: при чем тут Эрика? По-видимому, моя тяга к надежности Диккенса и других классиков — это не что иное, как трусость, поиски устойчивости в отжившей морали прошлого. Сделаю над собой усилие. Дочитаю раскованную Эрику.

Ну-с, с Адрианом она все-таки уехала, по Европе они покатались и все такое прочее, а затем, в Париже, он ее оставил и уехал. Изадора подумывает о возвращении к мужу (погуляла и хватит!) и ночует, на сей раз одна, в парижском отельчике.

Утром обнаруживается, что она нездорова. Ничего страшного: обычное женское недомогание. Другое скверно: Изадора забыла припасти так называемые гигиенические салфетки. А читатель-то при чем, зачем его и в это посвящать? Терпи. Это сегодня модно: женщина без утайки о себе — все, все, все. Терпи. Другие же вот читают — и ничего. Терпи. Изадора остроумно выходит из положения: бегает по уборным отеля, отовсюду набирая туалетную бумагу, она, бумага, временно спасет, дав Изадоре возможность дойти до ближайшей аптеки, но я не хочу ничего больше про это знать, не желаю, и ради чего я это выношу, что пытаюсь себе доказать подобным самоистязанием? Довольно. Расписываюсь в своей отсталости. Пусть Изадора бегает, куда ей нравится, без меня. До чего ж приятно навсегда захлопнуть этот роман!

Он не захлопнулся, однако. Внезапно обнажилась доселе мною не виденная внутренняя сторона задней обложки. Еще один портрет прославленной Эрики: светлые волосы падают на плечи, рука непринужденно закинута за голову, губы чуть приоткрыты в легкой полуулыбке… Вновь цитаты из хвалебных статей, еще один роман, оказывается, Эрика подарила читателям, и он, этот роман, в своей откровенности и раскованности превзошел предыдущий. Что-что? Превзошел? Возможно ль это? Возможно. В новом романе читателя приглашают присутствовать на оргиях лесбиянок. Прекрасно.

Не знаю почему, но мне вдруг захотелось погрузиться, как в ванну, в романы сестер Бронте, либо в «Грозовой перевал» Эмили, либо в «Джен Эйр» Шарлотты, такие мрачные, такие горькие романы и очень разные, но и в том и в другом — Англия начала прошлого века, аскетически суровые пейзажи (вереск, болота, плоские холмы), но тот и другой — о единственной верной любви…

Вот интересно: с чего это меня так и клонит в сторону далекого прошлого? Будто нет в литературе XX века (ну хотя бы в англо-американской, раз о ней речь!) романов, которые я уже перечитывала и готова вновь перечитывать? «По ком звонит колокол» Хемингуэя, «Шум и ярость» Фолкнера, «Вся королевская рать» Роберта Пенна Уоррена, «Суть дела» Грэма Грина и особенно нежно мною любимый роман Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед»? Но ведь, будь я сейчас дома около своих книжных полок, где все это есть, рука моя непременно потянулась бы к одной из сестер Бронте. Так почему же? А, видимо, по контрасту. Когда на глазах твоих так разнуздываются, как это позволяет себе Э. Джонг, возникает желание укрыться в нечто совершенно противоположное, и именно там, среди суровых пейзажей и непреклонных героев, терзающих себя и других своими жесткими моральными требованиями, именно там надеешься отдохнуть и дух перевести…

Но романов сестер Бронте здесь нет у меня! Что ж делать? За Диккенса опять ухватиться? Но я его только что перечитала. Тогда Тургенев? Гончаров?

Я стала перебирать книги, скопившиеся на больничной тумбочке, спокойно, затем с испугом, все нарастающим, — это перечитано, и это, и это, немедленно бежать в библиотеку, но уже поздно, пять часов, библиотека закрыта, испуг переходил в панику, еще так рано, всего пять часов, как я перенесу долгий вечер без книги, как его вынесу без чтения!

А это что? Небольшая, но плотная белая книжка, мемуары Франсуа Мориака, не только не перечитано, но и не читано, я и забыла об этой книге, погружаться в нее не так уж, скажем прямо, хочется, тут дело серьезное, это вам не роман, а размышления, рассуждения, к тому же чужой язык, напрягаться придется…

Неохотно я раскрыла Мориака, и не с первой страницы, а наугад, и сразу наткнулась на имя Эмилии Бронте, о которой только что думала, — вот совпадение!

«Теперь, достигнув последнего поворота своего жизненного пути, я все чаще вспоминаю слова Лакордера: «Рано или поздно мы придем к тому, что нас будут интересовать только человеческие души». Я бы лучше сказал: «живые люди», ибо для меня всего важнее сердце из плоти; персонажи романа Эмилии Бронте донесли до меня биение сердца их творца».

Франсуа Мориак любит перечитывать старые романы (снова совпадение, мне приятное!), а к произведениям литературы современной относится с опаской… Ему говорят: «Непременно прочитайте! Автор явный кандидат на Гонкуровскую премию!» А Мориак, взвешивая на ладони предложенную книгу, со вздохом спрашивает: «А о чем там?» Ах, он совсем не уверен, хочется ли ему  э т о  читать, кто знает, ч т о  ожидает его на этих страницах! Вот старые романы — дело проверенное…

«Не знаю, действительно ли «великие мысли идут от сердца», зато знаю, что именно от сердца идут великие романы: более того, они есть некое туманное отражение этого сердца, позволяющее читателю лучше понять себя, свои тайные помыслы. Ибо всякое чтение есть столкновение, сшибка. И порой то немногое, что мы знаем о себе, нашептано нам героями книги».

Интересно, однако, какая именно «современная литература» вызывает недоверие Мориака? Ведь мемуары его писались в конце 50-х годов (изданы в 1959-м), более двадцати лет с той поры миновало. Оказывается, вот в чем дело: то было время появления «нового романа» во французской литературе, время, когда своими манифестами и художественной прозой Роб-Грийе, Натали Саррот и другие пытались разрушить «отжившие формы» и на этих обломках воздвигнуть «антироман», «антилитературу». Вот что было тогда современно, вот что вызывало отпор Мориака…

«В начале своего очерка Роб-Грийе недрогнувшей рукой поставил эпиграф, заимствованный у Натали Саррот: «Роман, автор которого упрямо цепляется за отжившие технические приемы, по сути дела, произведение второсортное!» Боже милосердный! Да неужели есть на свете болваны, которые могут поверить, будто произведения Сервантеса, Толстого, Достоевского, Диккенса, Бальзака, Пруста — это, мол, нечто второсортное? И вот меня гложет сомнение: а не распространяется ли то пренебрежение, с которым мой молодой собрат относится к отжившим техническим приемам, и на персонажи романов? Неужели есть на свете хоть один романист, который отказал бы в реальности Наташе Ростовой, Люсьену Рюбампре или Дэвиду Копперфилду на том лишь основании, что они рождены мыслью и живым человеческим сердцем и существуют такими, какими их задумал, «вымечтал» их творец, поместив их в ту атмосферу, которую мы называем «состояние души»?»

«…Я не защитник технических приемов. Строго говоря, я враг всякой техники подобного рода. В искусстве не-изобразительном все технические приемы, как только они раскрыты, определены и им начинают подражать сознательно или бессознательно, становятся фальшивкой. В этом-то и тайна техники романа — она должна оставаться секретом того, кто ее изобрел, и больше одного раза ею не воспользуешься. Полагаю, что ни один из крупных писателей прошлого не сознавал того, что он пользуется определенной манерой, прибегает к определенным приемам: те, которыми он пользовался сам и которыми до него пользовались другие, становились его собственными, ибо входили в создаваемый им стиль, и стиль этот с первой минуты своего возникновения становился единственным и незаменимым.

Талант романиста — это, в сущности, некое открытие мира, ключ от которого находится в руках творца, и лишь он один имеет право этим ключом пользоваться. Подражатель, ученик, которому кажется, будто он похитил секреты своего учителя (интересно, есть ли ученики у Роб-Грийе?), может даже понравиться читателю, но недолог срок, когда каждому станет ясным, что это золото — золото фальшивое».

Вечер летел незаметно. Чужой язык не мешал мне, напротив, заставлял глубже вникать в текст, ибо иные фразы и даже абзацы я перечитывала, стремясь лучше понять сказанное… Очень мне нравилось то, что говорил Мориак, я была с ним во всем согласна! Ведь кто же спорит: в XX веке пишут иначе, чем в XIX, но значит ли это, что нужно высасывать из пальца какие-то новые формы? Форма родится сама, если у человека есть  ч т о  сказать и умение сказать это правдиво, то есть дар. Однако дар даром, а все равно умению писать честную прозу учишься всю жизнь… За художественным произведением, добавляет Мориак, всегда «стоит некто, кто рассказывает о себе другому». Значит, думать надо о своем слушателе, а не увлекаться поисками новых форм до такой степени, что читатель остается уж совершенно в стороне, ибо понять не в состоянии, о чем ему говорят!

В свое время я делала попытки вникнуть в произведения и Натали Саррот, и Роб-Грийе. Начала читать роман «Планетарий» и бросила в глубоком унынии, обвиняя себя в недостаточном знании французского языка. Ухватилась за роман «Золотые плоды» (был у нас переведен) и опять бросила в унынии, на этот раз обвиняя себя в консерватизме, в неспособности принять и понять новое. Затем попался мне в руки роман Роб-Грийе «Les gommes» (резинки для стирания). Герой, очутившись в незнакомом городе, все ходит по писчебумажным магазинам в поисках каких-то особых резинок… Походив за героем, я убедилась, что симпатии и сочувствия он не вызывает, его поиски — тоже, однако роман я одолела: там упоминалось об убийстве, и, как путеводная звезда, вела меня надежда, что между резинками и убийством должна обнаружиться связь. Она и обнаружилась: хозяйка одного из магазинов имела какое-то отношение к убитому, но тут же все заволоклось туманом, автор так и не пожелал снизойти до читателя, внятно сказать ему, о чем же все-таки речь в этом романе!

Теперь же, читая Мориака, я стала подозревать: а не о резинках ли именно — и только о них — говорилось в этом произведении! Ибо, по словам Мориака, «заклятый враг психологического романа Роб-Грийе» утверждает, что в будущем романе «предметы станут самоцелью, вещи утратят свое «романтическое нутро», а вселенная свою лжеглубину, и для автора станет важной лишь поверхность, где зримый описательный эпитет заменит все ложные красоты старого стиля».

Теперь ясно, почему Мориак с опаской относился к произведениям современной литературы: он не хотел читать о резинках! Его живые люди интересовали, или, как он выразился, сердце из плоти». Ах, не знал он тогда, что худшее впереди, что на литературу надвигаются Эрики Джонг! Эти не о резинках будут писать, но, честное слово, уж лучше бы о резинках!

Летевший незаметно вечер пролетел. Я не дома, где можно читать до полуночи и позже. Но ничего. Завтра, завтра…

Сер, тосклив, однообразен больничный день. Ранним утром появление медсестры с термометром; затем тишина коридора нарушается железным лязганьем (моют пол, перетаскивают ведро, дужка падает); вторичное появление медсестры (термометр отбирается); вскоре из коридора доносится позвякиванье, дребезжание и звук катящихся колес: развозят завтрак лежачим больным. Ходячие же сзываются пронзительными криками: «Больные! Завтракать!» И шарканье тапочек, и постукивание костылей за дверью… И поднимаешься, и берешь свою личную кружку. Ожидание врачебного обхода, вот сейчас можно почитать, лучше бы в саду, на дворе июнь, молодая листва, солнце, но выходить нельзя, сиди прикованный к своей койке; до чего угнетает это подчинение чужому распорядку, зависимость, несвобода… «В тюрьме, в больнице, в сумасшедшем доме…» У Ахматовой сказано «в могиле», но мне сейчас больше нравится «в больнице», именно так я повторяю эту строчку: «В тюрьме, в больнице…» Явились наконец! Нет, это не врачи, это санитарка: «Больная! Ваша кружка? В столовой забыли!» «Больная». Только так ко мне теперь и обращаются…

Грех, грех, грех роптать! Ведь я ходячая и особых страданий не испытываю. Ну, придут и уйдут врачи, ну, отгремят крики: «Больные! Обедать!» (шарканье тапочек, постукивание костылей), а потом, после «тихого часа», — почти свобода, возможность выйти наружу (в авоське книга, сигареты, очки), найти уголок в больничном саду (это нелегко, везде халаты, тапочки, родственники с узелками на коленях), сесть на что-нибудь, хоть на пень, — и читать. Если спиной к этому безликому зданию (вот именно: «как госпиталь или казарма»!), если перед глазами зеленые кусты и три березки-однолетки на маленьком холме, если интересна книга, то можно и забыть, где находишься… Грех роптать. Вот еще один день почти пережит, а потом, после: «Больные! Ужинать!» — будет длиться, длиться, длиться июньский светлый вечер, но и его не так уж трудно вынести, если интересна книга. А Мориак занимал меня все больше…

«Самое прекрасное в сегодняшней литературе — это правда!» — вычитал я недавно в «Фигаро». Признаться, слово «сегодняшней» меня удивило. Прекрасное всегда было правдиво, являясь в какой-то мере «отблеском истины», и существовало это прекрасное и в далеком, и в близком прошлом, чему есть многочисленные и очевидные свидетельства, а вовсе оно не заслуга «сегодняшней» литературы!

…Даже на театре, в романе, а тем паче в поэзии — какие именно произведения представители этого поколения, полагающие, что они первооткрыватели союза прекрасного с правдой, смогли противопоставить произведениям прошлого, на чем именно основан их комплекс превосходства? Тот факт, что им не терпится разрушать, не свидетельствует ли он о том, что они потерпели неудачу там, где великие писатели восторжествовали?

И тут я задаю вопрос: а что, если произведения искусства подвергнуты разложению по той же в конце концов причине, по которой распадается сам человек? Быть может, отныне невозможна никакая иная литература, кроме упадочных самоанализов?.. Если так, то ничего устойчивого уже не остается, кроме исповедей этого рода… и нам не на что больше надеяться, кроме как на «роб-грийяду»?

По правде говоря, я в это не верю. Человек еще проявит себя в искусстве, вернется к искусству.

«…Ко всем этим признакам «современной антилитературы» не мешало бы добавить еще проявление бессилия или, другими словами, эротизма: это дорога в никуда, дорога мертвецов, самая мертвая из всех дорог, на которой почти все и сходятся».

Тогда сходились, а сегодня уже сошлись. Западный книжный рынок наводнен произведениями, авторы которых состязаются друг с другом в «озорной раскованности». Одна из ветвей, появившаяся двадцать лет назад на древе литературы («новый роман»), довольно быстро стала сохнуть, — не у каждого хватало терпения дочитать про резинки… Зато другая ветвь — эротизм — набирала силу и сейчас расцвела, как никогда, пышно, разубранная своими «цветами зла». Там авторы новыми техническими приемами не озабочены, не брезгуют старыми, об интересах читателя помнят, но лишь о самых низменных интересах, — на них и играют. А реклама внушает массам, что подобное всеобщее бесстыдство очень модно, и Фрейдом клянутся — тоже модно, ну а на удочку моды всего легче улавливаются слабые души. Кроме того, «озорные признания», приправленные для интеллигентности Фрейдом, куда живее воспринимаются массовым читателем, чем, скажем, романы Фолкнера, Ивлина Во или того же Мориака. Там вслушаться надо, о чем говорит автор, вдуматься, иной раз и напрячься, а напрягаться неохота, все так заняты, все так нервны, надо же вечером развлечься и отдохнуть…

«Чем больше я размышляю, — говорит Мориак, — тем больше прихожу к убеждению, что этика неотделима от эстетики. Самообуздывание — это закон, равно обязательный и для художника, и для человека. Ты хозяин своего труда в той же мере, в какой ты хозяин своей жизни».

Спасибо Франсуа Мориаку! Он скрасил мне больничный день и два долгих вечера. И не только скрасил, не только помог время укоротить, но и провести его с пользой.

Обратная сторона приятных умственных занятий не замедлила, однако, сказаться: я не могла заснуть. Мозг, заведенный как часы серьезным чтением, продолжал работать…

Этика неотделима от эстетики — верно, верно, верно! Поиски «зримого описательного эпитета» хороши, даже необходимы, но лишь тогда, когда не являются самоцелью: ведь назначение искусства пробуждать «чувства добрые». Видимо, те, кто писал о резинках, увлекшись поисками эпитетов, нравственные задачи искусства как-то упустили из виду. Ну, а эти теперешние, которые пишут… А впрочем, не в том дело, о чем они пишут. Нет запрещенных тем ни для науки, ни для искусства: и безумия, и пороков, и тайных грешных помыслов — всего касался Достоевский, но как, но ради чего? Задача искусства — бороться с тем темным, что есть в каждом из нас, — к этому стремилось перо Достоевского. Взбалтывать же со дна души всякую муть, чтобы ею любоваться, ею похваляться, ею бравировать, — это значит сознательно ставить перед собою цель безнравственную…

Но это нынче модно! И не только нынче. Была уже такая мода в начале века, не миновавшая и отечественную литературу: «Санин» Арцыбашева, «Леда» Каменского… Подозреваю, впрочем, что читателям нынешних бестселлеров в ярких обложках Арцыбашев и Каменский показались бы робкими вегетарианцами… Была, значит, такая мода. Ушла. Вновь пришла. На этот раз уже не отдельными струйками, а мощным потоком, пытающимся многое затопить… Хорошо сказал один мой друг: мода бывает лишь на то, без чего можно обойтись. А на то, без чего не обойдешься, не бывает моды. На любовь, на сострадание, на детей, на три милых березки в больничном саду нет моды. Это вечно. И великие романы — вечны. Нынешняя же мода на «озорную раскованность», на то, чтобы все публично раздевались, отшумит и уйдет, верю, верю, верю… Эротизм — это бессилие, путь в никуда, дорога мертвецов, самая мертвая из…

А все-таки: ведь миллионы читателей… Вдруг это неприятие моды, это отталкивание от современности — вдруг это признак старости? Пожилые люди консервативны… Двадцать лет назад писал свои мемуары Мориак, находясь на последнем повороте своего жизненного пути. Ну, а я сейчас к этому повороту подошла. Вот меня и тошнит от раскованности Э. Джонг, а миллионам читателей очень нравится, стали б иначе на Западе десятки раз переиздавать этот роман, там свою выгоду помнят. Опять же восторги печати…

Я так расстроилась, что о сне и речи быть не могло… До чего ж мы боимся показаться непрогрессивными, все поспешаем, нервно прислушиваемся, не решаемся верить себе: это сегодня модно, это современно (переполненные кинозалы, книга нарасхват), всем нравится, а мне вот нет, но лучше промолчу, запишут в отсталые да подумают: а чего еще ждать от пожилого человека?

Дорога трупов, дорога в никуда, самая мертвая…

А она, между прочим, на труп нисколечко не похожа. У нее, у этой «озорной» Эрики, поклявшейся ничего не стыдиться, лицо молодое, здоровое, смех веселый, зубы белые, прекрасные блондинистые волосы свободно падают на плечи…

— И блон-ди-ночка?

Я даже села на кровати. Такое впечатление, что слова эти были произнесены где-то рядом противным старческим голосом и именно так, вопросительно и по слогам… Да что со мной происходит? Не успела я задать себе этот вопрос, как вдруг из недр памяти полетели другие слова:

«— Какую?.. Какую Катишь? — плотоядно задрожал голос старца… — Она уж здесь пятый день, и если б вы знали, grand-père, что это за мерзавочка… хорошего дома, воспитания и — монстр, монстр до последней степени!.. — И блон-ди-ночка? — обрывисто в три звука пролепетал grand-père».

Нет, разумеется, в ту бессонную ночь я припомнила все это не так складно, а оттолкнувшись от «блондиночки» — кусочками, обрывками, и решила завтра же, завтра перечитать «Бобок» Достоевского… Утром позвоню, попрошу из дому привезти, в здешней библиотеке нету, конечно… Именно это, именно «Бобок» был мне сейчас необходим!

Ведь там о чем? Человеку нетрезвому, забредшему на кладбище, мерещатся споры, разговоры, переругивания мертвецов. Один спрашивает: «…Каким это образом мы здесь говорим? Ведь мы умерли, а между тем говорим…» Другой объясняет: «Тело здесь еще раз как будто оживает, остатки жизни сосредоточиваются, но только в сознании… жизнь как бы по инерции… продолжается еще месяца два или три… иногда даже полгода… Есть, например, здесь один такой, который почти совсем разложился, но раз недель в шесть он все еще вдруг пробормочет одно словцо… «Бобок, бобок»… Один из покойников, Клиневич, делает вывод: «Главное, два или три месяца жизни и в конце концов — бобок. Я предлагаю всем провести эти два месяца как можно приятнее… Господа! я предлагаю ничего не стыдиться! — Ах, давайте, давайте ничего не стыдиться! — с восторгом воскликнула Авдотья Игнатьевна… — Мы все будем вслух рассказывать наши истории и уж ничего не стыдиться… Проживем эти два месяца в самой бесстыдной правде! Заголимся и обнажимся! — Обнажимся, обнажимся! — закричали во все голоса. — Я ужасно, ужасно хочу обнажиться! — взвизгивала Авдотья Игнатьевна… — Хи-хи-хи! — хихикала Катишь».

Это «Бобок»… И в том же «Дневнике писателя» (за какой год? Завтра, завтра узнаю!) — о «сдирании кож». Строчки, издавна врезавшиеся мне в память: «…Но если б чуть-чуть «доказал» кто-нибудь из людей «компетентных», что содрать иногда с одной спины кожу выйдет даже и для общего дела полезно, и что если оно и отвратительно, то все же «цель оправдывает средства», — если б заговорил кто-нибудь в этом смысле, компетентным слогом и при компетентных обстоятельствах, то, поверьте, тотчас же явились бы исполнители, да еще из самых веселых».

Там же, ниже: «…Явись чуть-чуть лишь новая мода, и тотчас же побежали бы все нагишом, да еще с удовольствием».

Все знал, все предвидел «омский каторжанин» Федор Михайлович Достоевский, включая сюда и «полезное для общего дела» взрывание на воздух сотен неповинных людей, включая и моду на всеобщее раздевание. Если в конце концов кроме «бобка» впереди ничего не предстоит, то заголимся и обнажимся. Мертвецы возликовали и стали состязаться в бесстыдстве: чьи мерзостные признания будут еще померзостнее других? Вот интересно: вспомнил ли о «Бобке» Мориак, когда написал: «Дорога мертвецов…»?

«Блондиночка, — шептала я в ту ночь, косясь на больничную тумбочку, где лежал этот бестселлер с портретом смеющегося автора, — воспитанна, образованна, а ведь монстр, монстр! Да еще из самых веселых! Пускай кож со спин она самолично не сдирает, но, несомненно, к этому готовит, ибо развращает, растлевает незрелые души… Итак, состязаясь с прочими мертвецами, она уже оргии лесбиянок описывает! Ну а дальше куда? А дальше ей только и останется бормотать: «Бобок, бобок, бобок…»

1981

Примечания

1

Стихотворные тексты Л. Давидович.

2

Анкетные данные говорят о том, что В. П. Прахомов учился не в сельской школе, а окончил гимназию в губернском городе.

3

Факт интересный, но проверке не поддающийся.

4

По нашим сведениям, В. П. Прахомов если и бывал в г. Эн, то проездом и тамошней газеты не редактировал.

5

Сомнения составителей сборника легко объяснимы. На фотографии Василий Петрович снят обнаженным и лежащим на подушке: снимок сделан месяца через два после появления писателя на свет. Однако не удалось доподлинно установить личность ребенка. Кто это: В. Прахомов, его сестра или же сам С. Рубанюк, на память которого полностью положиться нельзя? Но если тут и в самом деле Прахомов, то это его первая прижизненная фотография.

6

Что-то спутано, ибо поздней весной 1927 года Маяковского в Москве не было.

7

Поэма «Во весь голос» была написана лишь в 1930 году.

8

Сведений о том, что В. Прахомов написал эти стихи, не имеется. Ни в книгах писателя, ни в его архиве подобных строчек не обнаружено.

9

Протоколы многочисленных заседаний, в которых участвовал В. Прахомов, а также деловая переписка между ним и Г. Н. Дубовцевым, любезно нам предоставленная, даны в конце сборника в качестве приложения.

10

Михаил Алексеев, Сергей Викулов, Сергей Воронин, Виталий Закруткин, Анатолий Иванов, Сергей Малашкин, Александр Прокофьев, Петр Проскурин, Сергей Смирнов, Владимир Чивилихин, Николай Шундик.

Content

Белогорская крепость

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

ТУТ ВСЕ НАПИСАНО…

БЕЛОГОРСКАЯ КРЕПОСТЬ

ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ

БУНТ БАБУШЕК, ИЛИ ПАПА НА КУХНЕ

СВЕТЯЩИЕСЯ ТАБЛО

КТО ЖЕ МЕШАЕТ?

НЕ НАДО ОВАЦИЙ!

«НАДЕНЬ-КА, БРАТ ЕЛДЫРИН, НА МЕНЯ ПАЛЬТО…»

А ВОДА ВСЕ ТЕЧЕТ…

НЕЧТО О НЕКОНДИЦИИ

СТРАШНЕЕ ПИСТОЛЕТА

КЛИМАТ БУХТЫ СИДИМИ

КЛЕТКИ ДЛЯ ГЕРАСИМА Записки молодой учительницы

К ВОПРОСУ О СПРОСЕ

АВТОМОБИЛЬНЫЙ ТРИПТИХ

1. МЫ РЕМОНТИРУЕМ АВТОМОБИЛЬ

2. МЫ ХРАНИМ АВТОМОБИЛЬ Монолог автолюбителя

3. КАК Я ПРОДАВАЛА АВТОМОБИЛЬ

ПОГАШЕНИЕ С НАДРЫВОМ Вокруг и около бензоколонки

РЕШЕНИЕ И ПРЕТВОРЕНИЕ

ПОГОВОРИМ О ЖАНРАХ

МЫ ЛЮБИМ КРИТИКУ

КАНДИДАТ ОТОБРАЗИТЕЛЬНЫХ НАУК

НОВОГОДНЯЯ АНКЕТА В новом году писатели обещают…

РАССТЕГИВАЯ ВАТНИК

ФИФА И АКАДЕМИК

СВОЮ ЛЕПТУ ВНЕСЛИ…

МАСКИ

НАШ МАЛЕНЬКИЙ ФУТБОЛ

ЛЮБОВЬ И КОЛБЫ

ВОЛЬФ ГАЙДХОФЕН Радиопередача из жизни любого великого композитора

СЛЕДЫ НА НАСЫПИ Приключенческая повесть

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

БЕЛАЯ НОЧЬ Для тех, кто любит кино

ЖУРНАЛ ДЛЯ ЖЕНЩИН

МЫ ЕГО ЗНАЛИ Воспоминания современников

ЗАПИСКИ НАЧИНАЮЩЕГО ЭКРАНИЗАТОРА

ЗА ПЯЛЬЦАМИ

НЕСКОЛЬКО МИНУТ ИЗ ЖИЗНИ ЖЕНЩИНЫ Автопародия

СРЕДСТВАМИ КИНО Тетраптих

1. МОРЕ ИСКРИТСЯ, КУКЛЫ ПЛЯШУТ…

2. К МЕТОДОЛОГИИ РЕЦЕПТУРНОГО ЖАНРА

3. ГДЕ ХОДИЛИ МИШКИ…

4. НОВОЕ ДЕЛО

ДЕМОНИЧЕСКАЯ СИЛА

НЕ ПОРИ, КОГДА ШИТЬ НЕ ЗНАЕШЬ

КАТЯ ЗА ГРАНИЦЕЙ

К ВОПРОСУ О ТРАДИЦИИ И НОВАТОРСТВЕ В ЖАНРЕ ДАМСКОЙ ПОВЕСТИ

§ 1. ТРАДИЦИИ

§ 2. НОВАТОРСТВО

ЗА ЧТО ВИНИТЬ ДРАМАТУРГА?

ЛИТЕРАТУРА И МАССОВЫЙ ТИРАЖ О некоторых выпусках «Роман-газеты»

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

ФИЛЕВСКАЯ ПРОЗА

БЕСТСЕЛЛЕРЫ НАШИХ ДНЕЙ

СОЦИАЛЬНАЯ ЭПОПЕЯ

ЗАМЫСЕЛ И ВОПЛОЩЕНИЕ

ПО ДРУГОМУ СЧЕТУ

СКАЗКИ БРЯНСКОГО ЛЕСА

ЧТО ТАКОЕ ДЕТЕКТИВ?

ЗДРАВСТВУЙ, ПЛЕМЯ МЛАДОЕ, НЕЗНАКОМОЕ…

ОДНАЖДЫ ОСЕНЬЮ

ОТВЕТЫ НА АНКЕТУ ЖУРНАЛА «ВОПРОСЫ ЛИТЕРАТУРЫ»

В КРУГУ ЧТЕНИЯ

Примечания