Наоми Хирахара

Кларк и Дивижн

© Naomi Hirahara, 2021

© Э. Меленевская, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

⁂

Посвящается

Хизер Джейн

и Сью Кинитоми Эмбри

(1923–2006)

Глава 1

Роза всегда была рядом, даже в самый миг моего рождения. Плод лежал неправильно, ножками; акушерка, вся в поту, своем и моей матери, билась уже часы, и не до того ей было, что моя трехлетняя сестренка подкралась к истерзанной кровати. По словам акушерки, мама выкрикивала что-то непотребное по-японски, когда Роза, первой углядев выскользнувшую частичку меня, схватилась за липкую ступню и что было сил потянула.

– Ито-сан! – прорвался вопль акушерки сквозь хаос, и мой отец вошел, чтобы вывести Розу из комнаты.

Она вырвалась и убежала; папа не смог сразу ее поймать, а когда поймал, не смог удержать. Несколько минут, и Роза, нимало не испугавшись вертлявого окровавленного тельца, вернулась, чтобы принять меня в свои объятья и в свой фан-клуб. До конца ее дней и даже после она всегда была со мной.

Наша первая встреча стала преданием семейства Ито о том, как я появилась на свет в городке Тропико, название которого сегодня вряд ли кто в Лос-Анджелесе вспомнит.

Было время, когда я не представляла себя отдельно от Розы. Мы спали вместе, свернувшись мокрицами, на тонком матрасике пачанко, плоском, как блин, но нам все было нипочем. Позвоночники тогда были гибче. С нас бы сталось и на земле спать на одном только одеяле, да мы и спали порой, в жару южнокалифорнийского позднего лета, с золотистым щеночком Расти в босых ногах.

Тропико был местом, куда мой отец и другие японцы приехали возделывать плодородную аллювиальную почву, выращивать на ней клубнику. Они были “иссеи”, первое поколение японских иммигрантов, пионеры, которые породили второе поколение – нас, “нисеев”. Папа справлялся успешно, пока не началось наступление жилых кварталов. Другие фермеры-иссеи уехали на юг, в Гардену, или на север, в долину Сан-Фернандо, но папа остался и подрядился работать на одном из продуктовых рынков в центре Лос-Анджелеса, всего в нескольких милях от дома. На рынке “Тонаи” продавались все мыслимые овощи и фрукты: сельдерей “Паскаль” из Венеции, салат “айсберг” из Санта-Марии и Гваделупы, клубника “Ларсон” из Гардены и “лучшие дыни Хейла” из Империал-вэлли.

Моей матери не было еще двадцати, когда она в 1919 году приехала из Кагосимы, чтобы выйти замуж за моего отца. Две семьи были издавна знакомы, но хотя впрямую моя мать “невестой по фотографии” не считалась, по сути, примерно так. Моему отцу, который получил мамино фото от своей собственной матери, приглянулось ее лицо – сильная и широкая челюсть подсказывала, что ее обладательнице по силам выжить на передовых краях Калифорнии. Эта подсказка подтвердила себя: мать во многих отношениях оказалась покрепче даже отца.

Когда мне исполнилось пять, папу повысили до управляющего, и мы переехали в дом побольше, но по-прежнему в Тропико. Неподалеку от дома располагалась остановка электрического “красного” трамвая, так что до работы папа мог бы добираться на нем, но обычно он все равно ездил на своем “форде” модели А, потому что был не из тех, кто станет дожидаться трамвая. Мы с Розой, как и раньше, жили в одной комнате, но теперь у каждой имелась своя кровать, хотя в определенные ночи, когда ветра со стороны Санта-Аны задували в щелястые оконные рамы, я в конце концов переползала в кровать к сестре. “Аки!” – взвизгивала она от того, что я задевала ее икры своими ледяными ногами. Но отворачивалась и засыпала, а я продолжала дрожать и в ее постели, пугаясь теней платанов, трепещущих на ветру, безумных ведьм в лунном свете.

Может, из-за того, что моя жизнь началась с ее хватки, мне, чтобы чувствовать себя живой, требовалось быть с ней рядом. Я всегда училась у нее и ей подражала, хотя никогда не смогла бы стать такой, как она. Лицо у меня часто краснело и опухало, так как я мучилась от сенной лихорадки, вызванной амброзией, высокие стебли которой проросли в каждой трещине бетонного дна реки Лос-Анджелес. У Розы цвет лица, напротив, был безупречный, лишь одна родинка сидела на верхней точке правой скулы. Всякий раз, оказавшись достаточно близко, чтобы посмотреть ей в лицо, я чувствовала себя приземленной, отцентрованной и затверделой, и казалось, что этого никаким сдвигом в наших обстоятельствах не поменять.

Окруженная почитателями, Роза держала их ровно на таком расстоянии, чтобы выглядеть загадочной и желанной. Этому умению учили нас наши родители. Хотя с другими американцами японского происхождения отношения у нас были хорошие, мы с разбором подходили к знакомствам – по крайней мере, так было до войны. Наши соученики по школе, в основном белые из верхушки среднего класса, бывали на мероприятиях вроде балов и собраний “Дочерей американской революции”, куда таким, как мы, доступа не было. Имелось среди соучеников и с дюжину нисеев, отпрысков владельцев цветочных магазинов и садовых питомников – умных, послушных мальчиков и безукоризненно одетых девочек, но те, как отмечала Роза, “уж слишком старались”. Сама Роза в этом смысле никаких особых усилий не прикладывала, и я, когда ее дома не было, снимала свое клетчатое платье и тайком примеряла фирменный Розин наряд: белую блузку, длинную трикотажную юбку цвета хаки и тонкий лимонно-желтый свитер того оттенка, какой обычная девушка-нисейка ни за что себе не позволит. В полный рост я рассматривала себя в зеркале, вделанном в дверцу гардероба, хмурясь на то, как выпячивается под юбкой живот; к тому ж юбка была мне длинновата, доходила до щиколоток, но зато прикрывала толстые икры. А лимонный тон желтого придавал коже землистый и болезненный вид, еще раз подтверждая, что одежки Розы не про мою честь.

Во внешкольное время мы с Расти подолгу гуляли по Тропико. В те давние годы можно было бродить меж зарослей оленьей травы, кусты которой походили на простертых ничком женщин, под ивами, где на изящных лапках недвижно стояли в воде ослепительно белые цапли, и слушать песни западных жаб, пронзительные, как гуд электрических проводов под напряжением. Это было до того, как река Лос-Анджелес разлилась, в результате чего город залил ее русло бетоном. Потом жабы были еще слышны, но пели потише.

Мне бы и хотелось, чтобы мои подростковые годы прошли на свежем воздухе, наедине с собакой, но нет, взрослея, я должна была взаимодействовать с другими людьми, ровесниками. Поскольку вне школы представлялось не так много случаев пообщаться с белыми девочками (белых в нашей среде звали “хакудзин”), когда меня пригласили однажды, это стало событием.

Как-то в восьмом классе Виви Пеллетье, которая сидела рядом со мной, вручила мне приглашение на вечеринку у бассейна. Оно было написано от руки на белой бумаге с зубчатым краем. Ходили слухи, что Пеллетье, переехавшие в Лос-Анджелес из Европы, как-то связаны с кинобизнесом. Поселились они на Лос-Фелиз-Хиллс и одни из первых в этом районе обзавелись собственным бассейном.

Я так крепко вцепилась в это приглашение, что, когда я показала его маме, оно было влажным, а та призадумалась, стоит ли мне идти. Предстоял прием высокого хакудзинского тона, и кто его знает, вдруг я все-таки опозорю семью. За мной уже числились промашки вроде той, когда во время ундокая, спортивных соревнований, которые проводила в Елисейском парке наша японская школа, я носилась туда-сюда с красным пятном на шортах из-за того, что у меня сбилась прокладка.

И еще встал вопрос с купальником. У меня был старый, из ситца в полоску, бесформенный и обвисший на ошири, то есть заднице, так, будто поддет подгузник. Этот купальник вполне сходил для японских пикников в Уайт-Пойнте, неподалеку от рыбоконсервных заводов на Терминал-айленд, где проживало около двух тысяч иссеев с нисеями. Однако для приема у бассейна Виви Пеллетье он не годился.

– Разреши, и все, – сказала Роза матери. – А мы с ней сходим и купим новый костюм.

Мы отправились в галантерею на Первой улице в Маленьком Токио. Выбор был так себе, но я все-таки подыскала цельный темно-синий купальник, в который поместились мои пышные ягодицы.

Костюм я принесла в сумке вместе с моим подарком, набором пуховок для тела, который, как мне показалось, подходил девушке родом из Франции. Раньше на таких сборищах мне бывать не случалось, и теперь я внимательно присматривалась к гостям, чтобы не допустить серьезной промашки. С некоторыми девочками пришли их мамы, но я была рада, что явилась одна. Моей маме, как единственной там японке, было бы страшно не по себе, а Роза точно спятила бы от скуки.

Мы как раз доели сэндвичи, яичный салат между ломтиками хлеба со срезанной коркой, когда мать Виви потянула меня в комнату, которую назвала салоном. Я испугалась, что снова сделала что-то не так.

– Мне очень жаль, но не могла бы ты в другой день прийти поплавать с Виви?

Что, мать Виви думает, что я пришла неподготовленной?

– Мой купальник у меня в сумке.

– Нет, нет, дорогая. Проблема не в этом.

У миссис Пеллетье были широко расставленные глаза и высокий лоб, что делало ее похожей на какого-то лесного зверька из диснеевской “Белоснежки”.

И тут до меня дошло. Это было как в Бруксайд-парке в Пасадене: матери не хотели, чтобы я находилась в одном бассейне с их дочерьми.

Я выбежала в парадную дверь, не попрощавшись с Виви. Путь был под гору, но долгий, и у меня все тряслось, пока я топала по асфальту.

Когда я вошла в нашу заднюю дверь, Роза оторвалась от выкройки платья, которую они с мамой за кухонным столом вырезали.

– Почему ты дома так рано?

Не сумев удержаться от слез, я рассказала, что произошло.

– Говорила же тебе не ходить, – пробормотала мама по-японски.

С ней так и бывало: если пренебрежение к ней выказывали соотечественники-иссеи, обида ее проявлялась жаркой вспышкой гнева, но когда дело касалось хакудзинов, как мужчин, так и женщин, мать сдувалась, наполовину веря в правоту того, что они о нас думали.

Роза терпеть такое не собиралась.

– Зря я, что ли, потратила день на покупки, – пробормотала она и потребовала, чтобы я пошла с ней разбираться с миссис Пеллетье.

Я пыталась сопротивляться, но сестра, как обычно, одолела меня и потащила к машине. Когда она на чем-то настаивала, вся наша семья в конце концов ей поддавалась.

На пороге Пеллетье Роза несколько раз подряд придавила дверной звонок. Выглядела она потрясающе: платье в рюмочку обхватывало тонкую талию, а кожа почти светилась. Миссис Пеллетье она не дала даже возможности поздороваться.

– Вы пригласили мою сестру на прием у бассейна, а потом не разрешили ей искупаться?

Миссис Пеллетье побагровела, как свекла, и попыталась оправдаться, сказав, что она-то всецело за, но ее гостям было неудобно.

– Аки может прийти и поплавать в любое другое время, – сказала она.

Но Роза, как обычно, не отступилась.

– Это неприемлемо. Вы должны извиниться перед моей сестрой.

– Ох, дорогая, мне так жаль. Правда, жаль. Я недавно в Америке.

“Но мы-то – нет”, – подумала я.

Роза не стала произносить речей о расовом равенстве и о чем-то подобном. Всю дорогу домой мы молчали. Вечером я рано улеглась спать, а Роза, когда стемнело, забралась ко мне в постель и обняла меня. Дыхание у нее после ужина кисло отдавало такуаном, любимой маминой закуской из маринованного дайкона.

– Никогда не позволяй им думать, что они лучше тебя, – прошептала она мне в ухо.

В понедельник Виви со смущенным видом вернула мне мою сумку с купальником и запиской на все той же белой бумаге, вероятно, благодарностью за подарок, который я принесла ей на день рождения. Я едва на нее глянула, а сумку, не прочитав записку, выбросила в мусорное ведро в коридоре.

В школе мне удалось завести пару подружек, но то были девочки, которые выглядели такими же отщепенками, как и я. Если нас что-то объединяло, так это страх остаться одной за обедом и на переменках.

Я дождаться не могла, когда перейду в старшие классы и попаду в один школьный двор с Розой. Здание старшей школы построили за пять лет до того – псевдоготическое сооружение, наводившее на мысль о “Грозовом перевале”, если не считать, что стояло оно не на туманной пустоши, а на залитом солнцем холме.

Когда я наконец поступила в десятый класс, я повсюду таскалась за Розой и ее поклонницами – точно так же, как дома у нас таскался за мной из комнаты в комнату Расти. На людях она едва обращала на меня внимание, лишь иногда роняла, закатывая глаза: “Куда ж деваться, она моя младшая сестра”.

Роза оказалась единственной нисейкой в школьном драмкружке. Однажды вечером она вошла в нашу спальню с переплетенным сценарием в руках. Щеки ее пылали.

– Представляешь, Аки, мне дали главную роль!

Я ждала, что она объявит об этом за ужином, но она ничего такого не сделала, а быстрее обычного проглотила свою порцию маминого оказу, жаркого из свинины и тофу.

– Почему ты ничего не сказала маме и папе? – спросила я, когда мы обе были в постели.

– Боюсь сглазить. Или переволновать маму.

Это и вправду стоило учесть, поскольку с мамы бы сталось, болтая по телефону либо “случайно”, столкнувшись в Маленьком Токио или на рынке с тем или этим, растрезвонить о наших последних успехах – верней говоря, о достижениях Розы. Я не обижалась, что не являюсь предметом маминого хвастовства. Оставаясь вне поля видимости, ты вправе быть заурядной.

Мы с Розой каждый вечер репетировали. “Одно яйцо” Бабетт Хьюз – это одноактная комедия, что меня удивляло, потому что сестра моя была не из шутниц. В пьесе занято три актера, а действие происходит в кафе – посетитель, посетительница по имени Мэри и еще официантка.

По мере того как я зачитывала реплики то за мужчину, то за официантку, мне делалось все ясней, что посетители вздорят из-за чего-то большего, чем просто яйцо на завтрак. Во всем этом ощущался некий любовный накал, меня настораживающий.

– Ты думаешь, это нормально, что тебе дали играть Мэри? – спросила я наконец.

– А почему нет?

– Не знаю.

Выразить свои опасения словами я не могла. Мы все привыкли к неписаным правилам и табу. Мы ими дышали. Они витали в воздухе наших домов, школ и церквей. В Калифорнии японцы не имели права жениться на белых, и я чувствовала, что выбор Розы на роль Мэри являет собой подрывной акт со стороны руководителя драмкружка. Я и радовалась, и боялась за Розу; настойчиво требуя, чтобы с ней обращались так же, как и с любым другим, она могла навлечь на себя неприятности.

Примерно за неделю до спектакля Роза вошла в нашу комнату с глазами не яркими, как обычно, а красными и опухшими.

– Что не так? – спросила я, и желудок скрутило в предчувствии неприятностей.

– Все так. Кто сказал, что что-то не так? – огрызнулась она.

Она больше не просила меня порепетировать, а сценарий исчез из нашей комнаты.

В вечер спектакля Роза сказала, что ей нужно к Дорис Мотосима, распланировать сбор средств для школьного клуба по интересам.

Я не могла усидеть на месте и повела Расти прогуляться до самой школы. Наш актовый зал был без окон, поэтому я прокралась в вестибюль, но одна из билетерш, старшеклассница, вроде Розы, остановила меня и сказала, что с собаками нельзя. Я все-таки схватила программку и, выйдя на улицу, прочла, что Мэри играет Салли Фэйрклот, а Роза – официантку. Привязав Расти к дереву рядом с актовым залом, я вернулась в вестибюль.

– По-моему, здесь ошибка, – сказала я билетеру, который, как мне помнилось, пел в школьном хоре. – Моя сестра играет Мэри, а не официантку.

Парень только плечами пожал. Для него это был пустяк, не стоило разговору. Убедившись, что толку от него нет, я заняла место в заднем ряду. Зал был заполнен наполовину, в основном родителями среднего возраста. Сначала шла еще одна одноактная пьеса; актеры играли истово и слащаво.

А затем началось “Одно яйцо”. Роза вышла на сцену официанткой в простом бледно-голубом платье, какое увидишь на работнице любой забегаловки. Но в облике Розиной героини это была единственная деталь, указывающая, что перед вами обслуга. На ней были блестящие черные лодочки – собственно, ее лучшие туфли, – а волосы старательно завиты и схвачены на макушке большим ярко-синим бантом. Губы она подмазала яркой помадой любимого своего оттенка “царственный красный”. Нарепетировавшись с Розой, я знала: официантка относится к тем работникам сферы обслуживания, что способны разъярить человека и довести его до безумия. Однако в сценической версии Розы она представала сиреной, которая дразнила, заманивала и увлекала посетителя-мужчину: “нет, сэр, да, сэр,” – и затмевала собой Мэри в исполнении Салли Фэйрклот.

Той ночью, когда Роза забралась под одеяло, на губах ее еще оставалась помада.

– Как все прошло? – спросила я, не подняв головы с подушки, но глядя на нее настороженно и пытливо.

– Я видела тебя там сзади, – сказала она. – Не следовало тебе приходить.

– Ну, в любом случае, у официантки роль интересней, – сказала я, и саму себя почти убедив в этом.

Розе не было нужды тратить слова и рассказывать, что роль у нее отняли из-за того, что кто-то пожаловался. К этому времени мы уже знали, какое место отведено нам в этом мире. Мы знали, что, если обсуждать отношение к нам, это придаст ему силы и действенности. Нет, мы предпочитали молча отпускать боль, позволяя ей воспарять незримым воздушным шаром, незримым, но чувствительно бьющим по лбам и плечам, когда мы выходили за границы предписанного.

Окончив среднюю школу, Роза устроилась на тот же плодоовощной рынок, которым управлял папа, печатала на машинке заказы продуктовых магазинов. Папа уезжал на рассвете, чтобы принять ящики с овощами, которые доставляли пикапы, фургоны и длиннющие грузовики. Роза отбывала на работу “красным трамваем” попозже, в более приемлемое время, около восьми.

И я, выпустившись из школы и приступив к занятиям в городском колледже Лос-Анджелеса, иногда ездила в центр вместе с Розой. Радовалась тому, что сижу рядом, и старалась держать ноги скрещенными в лодыжках под стать ей. Однако, когда мы подъезжали к остановке метро на Хилл-стрит, замечала, что колени мои разъехались в стороны, а юбка распластана почти что на все сиденье.

Сын босса, Рой Тонаи, официально числился владельцем овощного рынка, потому что родился в Америке. Поговаривали, что он по уши влюблен в Розу и что они, скорее всего, поженятся, – большей частью на том основании, что Рою стукнуло уже двадцать четыре и пора ему было остепениться.

– Я слышала, в эти выходные в Ниши будут танцы, – как-то после ужина возвестила мама. – Мать Роя говорит, он поедет на новой машине. Он хочет захватить и тебя.

– Меня тошнит от этих разговоров про нас с Роем. – Роза бросила салфетку на стол. – Нет, мам, я не пойду за него замуж. Пусть это и разрушит твои планы верховодить всеми на рынке.

Такой ее ответ матери поначалу меня удивил, поскольку я видела, что другие девушки-нисейки были бы в восторге оказаться на месте Розы. Рой был симпатяга с квадратной челюстью и густой гривой волос, которую зачесывал назад и смазывал маслом. Несмотря на то что он был сыном босса, он таскал ящики с овощами точно так же, как всякий другой работник.

Но Роза, та пошла нравом в отца: ей не нравилось, когда ее загоняют в угол. Всякий раз, когда ее припирали к стенке, она вырывалась. Я и сейчас частенько об этом думаю. Как она, должно быть, боролась в тот день в Чикаго. Сколько уж лет прошло, а я все зажмуриваю покрепче глаза и пытаюсь перенестись назад, притвориться, что если мысленно велеть себе там оказаться, ей, кто знает, может, удалось бы не чувствовать себя такой совсем одинокой.

Глава 2

Воскресенье 7 декабря 1941 года выдалось необычным для нас, представителей семьи Ито, и началось оно на рассвете, задолго до того, как мы узнали, что же случилось.

Я плохо себя чувствовала, и Расти тоже. Ему было двенадцать, многовато для золотистого ретривера. Он почти оглох, задняя лапа вышла из строя; переступая, он дергался, как машина со спущенной шиной. И все же держался молодцом, его большая пасть была открыта в улыбке, а влажный розовый язык вываливался всякий раз, как я снимала его поводок с гвоздя, вбитого в стену.

Мама, папа и Роза в пять утра вышли из дома, чтобы помочь в подготовке к свадебной церемонии в местном буддийском храме. Невеста была дальней родственницей по маминой линии; большинство маминых родственников жили в Спокане, за тысячу миль от нас, так что даже троюродный брат, если он обитал в Лос-Анджелесе, считался родней близкой и кровной.

Из-за высокой температуры я пойти не смогла, поэтому мама перед уходом сварила мне рисовую кашу, окаю. Я как раз и ела ее – красная маринованная слива плавала по глянцевитой белой поверхности, – когда кто-то постучал в нашу дверь. Я проигнорировала это, как и Расти, который просто ничего не услышал.

Стук стал настойчивей. Раздосадованная, я отложила палочки для еды и затянула пояс на халате. Папа просверлил глазок примерно на три дюйма ниже заводского, чтобы он соответствовал нашему росту, и я приникла к нему. Растрепанные черные волосы и темные брови. Рой Тонаи.

Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь, тем более мужчина, увидел меня в поношенном халате, но Рой был практически член семьи. Я высморкалась в носовой платок, сунула его в карман и отворила дверь.

– Ради бога, Рой, что такое?

Голова так болела, что я не сразу разобрала слова, слетевшие с губ Роя. Япония разбомбила Перл-Харбор на Гавайях. Погибли американские военнослужащие. Это безусловно означало войну.

Мы были знакомы со многими овощеводами, приехавшими с Гавайев, темнокожими с мелодичной речью, которые раньше работали там на сахарных плантациях. Гавайи представлялись мне раем: кокосовые пальмы, пляжи с белым песком. В голове не укладывалось, что Японии вздумалось разбомбить такое красивое место.

Не прошло и часа, как вернулись мои родители с Розой. Свадьбу отменили из-за “инцидента”. Мне стало совсем плохо. Мама потрогала мне лоб и велела немедля пойти лечь. Я бы и рада была, но какой там покой! То и дело в дом являлись папины подчиненные, высказать свою тревогу и посетовать, что ж теперь будет.

Днем позже президент Франклин Д. Рузвельт официально объявил, что США в состоянии войны с Японией. Наш мир содрогнулся, и друзья наши начали исчезать. Отца Роя схватили и поместили в тюрьму в каньоне Туна заодно с другими иссеями, буддийскими священниками, учителями японского языка и преподавателями дзюдо. Несколько дней спустя правительство вывезло их всех на поезде неизвестно куда. Поскольку папа не входил ни в советы языковых школ, ни в другие японские сообщества, его не арестовали, что впоследствии он воспринял как оскорбление, ведь его сочли недостаточно значимым, слишком мелким, чтобы усмотреть в нем угрозу национальной безопасности, как усматривали ее в других.

И прежде, выпив слишком много сакэ, отец разражался язвительными речами по поводу того, как мир притесняет нас, японцев. Иссеям было запрещено приобретать землю в Калифорнии, а с 1920 года штат препятствовал им даже в аренде. Теперь, с началом войны, ввели комендантский час, который ограничивал передвижение всех американцев японского происхождения. Разве справедливо, что он не может выйти из дома раньше шести утра; все его коллеги-хакудзины, даже те, кто из Германии и Италии, могли свободно разъезжать где угодно в любое время. Он же, прибыв на работу после шести, упускал множество заказов со Среднего Запада и с Восточного побережья.

Роза меж тем возмущалась необходимостью каждый вечер быть дома к восьми. “Они даже отменили собрания на цветочном рынке”, – жаловалась она. Собрания нисеев в мрачном здании на Уолл-стрит, в нескольких кварталах от овощного рынка в центре Лос-Анджелеса, на мой взгляд, вряд ли представляли собой какую-либо угрозу правительству.

Розины связи с нисейскими группами помогли нам сориентироваться, как идти в ногу со всеми в Тропико в начале Второй мировой войны. Ричард Токашики, чей отец владел цветочным магазином на Лос-Фелиз, подсказал ей, куда следует сдать наши радиоприемники и охотничье ружье отца, которым он отпугивал кроликов. Также Ричард подтолкнул Розу к тому, чтобы примкнуть к патриотическому движению “Японо-американская гражданская лига”. На всяких дневных мероприятиях они ставили столики и пытались привлечь новых членов. Роза все пыталась подбить и меня на это, но я не могла отойти от Расти, который совсем слег и перестал есть. Казалось, он знал, что с нами произойдет, а может, вбирал в себя невысказанное напряжение, царившее в доме.

Как-то раз я сдалась и после выступления лидера Лиги из Юты вместе с Розой села за стол, регистрировать новых участников. Я чувствовала себя настоящей мошенницей, потому что сама-то членом Лиги не была. Нужно было подписать что-то вроде клятвы верности, приложить черно-белую фотографию, как на документ, и оставить отпечаток указательного пальца правой руки. В заявлении говорилось, что мы поддерживаем и защищаем Конституцию, “и да поможет мне Бог”. Подпись каждого заверял публичный нотариус, и членам Лиги рекомендовалось носить эту бумажку в кармане или же кошельке как доказательство того, что предъявитель ее – настоящий американец.

Это дело пришлось мне не по душе. Присоединиться к Лиге могли только те, кто родился в Америке. Но как насчет наших родителей? Ведь именно им пришлось приложить столько стараний, чтобы наладить свою жизнь в Америке. Они сами выбрали это, стремились к этому. Тогда как мы с Розой чудесным образом оказались здесь, в чудесной Америке, даже не совершив путешествия через Тихий океан.

Я была одной из двухсот нисеев, учившихся в городском колледже Лос-Анджелеса. Остальные студенты были из японских общин с северной и южной окраин, с Бойл-Хайтс и из Маленького Токио и часто кучковались по территориальному признаку. Я не принимала учебу так уж всерьез, и зиму 1942 года провела, как и Роза, большей частью работая на овощном рынке. Он изменился, как будто сильное землетрясение разрушило его фундамент. Работники стали грубей и нетерпеливей. Некоторые клиенты отказались делать у нас заказы, никак этого не объяснив. Но в одном случае диспетчер сети продуктовых магазинов прямо заявил, что это из-за того, что мы япошки.

Папу это, похоже, не слишком обеспокоило. “Еда нужна всем. Все хотят есть. И все знают, что наши овощи – лучшие”, – сказал он Рою и всем остальным. Но улыбка исчезла с его лица, как только люди вышли из кабинета.

Я боялась заговаривать о том, что Расти стал совсем плох, потому что все в семье были поглощены военными переменами. Однажды пятничным днем на заднем дворе, глядя на то, как тяжко пес дышит, я не смогла этого вынести. Потребовалось три неуклюжие и мучительные попытки, чтобы поднять и уложить Расти в тачку, которую я выкатилаа из сарая. По колдобинам бульвара Глендейл, мимо железнодорожного депо, я доставила его к магазину, где принимал и зоотехник, который вообще-то лечил лошадей.

Ветеринар подтвердил то, чего я опасалась. У моей собаки отказывало сердце. Расти посмотрел на меня понимающе. Он был готов уйти.

К тому времени, как мы вернулись домой, похолодало. Расти лежал под кедром и дышал еще тяжелей, чем раньше.

– Расти, ржавенький, я тебя люблю. Я люблю тебя, – повторяя это, я застегнула свое теплое пальто и улеглась с ним рядом. Смрад его дыхания и запах земли – эта смесь преследует меня до сих пор.

В окна были видны силуэты родителей и Розы, они собирались ужинать, ведь уже стемнело. Разобрать мамин отрывистый японский говор я не могла, но имя свое выделила. Я знала, что должна встать и сказать им, где я, но не хотелось оставлять Расти. И до того я устала, что провалилась в сон.

А когда проснулась, тело Расти было задубелым и ледяным, и я поняла, что его больше нет. Мысль о том, что его плоть расцарапают и порвут еноты или койоты, показалась мне невыносимой. Я сходила в сарай, взяла старую лопату и отыскала грядку, где мама по весне сажала свою мяту, шисо. Земля там была порыхлей. Я принялась копать и на полпути уткнулась в твердый грунт, который пришлось взламывать острием лопаты. Было совсем темно, когда я похоронила его.

В дом я вошла грязная с головы до ног.

– Что случилось? – спросила Роза, чуть не выронив тарелку, которую вытирала.

– Расти умер.

Ни слова никто не сказал, даже не отругали за то, что меня не было дома после комендантского часа.

Приказ о выдворении я впервые увидела в марте. Он был прибит к столбику с уличным телефоном возле популярного, в шотландском духе, ресторана на бульваре Лос-Фелиз. Кричащий черный шрифт “предписаний для всех лиц японского происхождения” вогнал меня в ужас. Говорилось там, что в начале мая мы, “иностранцы и граждане”, должны явиться в Пункт гражданского контроля по такому-то адресу в Пасадене. Приказано взять с собой постельное белье, туалетные принадлежности и одежду, но только в таком количестве, которое мы в силах донести сами. Куда же отправят нас власти?

Поскольку многих мужчин из верхушки иссеев уже забрали, их жены приходили к нам домой, растерянные и перепуганные. Мама старалась гасить каждую вспышку паники. Не время переживать, говорила она, не до переживаний. Нам предстоит пересечь неведомый водоем на шаткой весельной лодке. Если мы остановимся, чтобы поплакать или повопрошать, то точно пойдем ко дну.

Мы упаковали наши пожитки в картонные коробки, в соломенные сундуки, которые привезли наши родители, когда впервые приехали в Америку, и, конечно, в деревянные ящики для продуктов. Один немецкий фермер разрешил нам использовать свой сарай в Сан-Фернандо, и бо́льшую часть ящиков мы сложили туда. Мексиканец-овощевод взял на хранение наше столовое серебро и папины инструменты. Церковь в Глендейле согласилась сберечь наши фотоальбомы. По мере того как от меня отрезали части тела, раскладывая их по разным местам, я быстро училась ни к чему не относиться слишком сентиментально.

Рой, будучи владельцем овощного рынка, имел доступ к секретным сведениям от местных политиков и деловых людей. Однажды он зашел к нам сказать, что он, его мать и сестра собираются пораньше явиться в сборный центр в долине реки Оуэнс в надежде, что нас оставят там, а не переместят бог знает куда в другой штат. То место, куда нам лучше попасть, называлось Манзанар, это примерно четыре часа езды в сторону Долины Смерти, у подножия горного хребта Сьерра-Невада.

– По крайней мере, так мы останемся в Калифорнии, – сказал он.

Мы с родителями стояли в нашей разоренной гостиной, и Роза, которая обычно от Роя отмахивалась, теперь слушала его и кивала.

– Да, лучше бы знать, где мы окажемся, – согласилась она.

Папа написал карандашом список, где какие наши вещи хранятся, и засунул листок за ленту своей фетровой шляпы.

– Не успеете оглянуться, как мы вернемся, – сказал он.

Вообще папины эмоции менялись в зависимости от того, сколько он выпил, но, когда дело касалось семьи и бизнеса, его оптимизм пока что оказывался ключом к успеху.

Я таких надежд не питала. Прогулялась по бетонному берегу реки в поисках последней песни западных жаб. Положила полевые цветы на могилку Расти в том месте, где когда-то мама сажала мяту-шисо. Как и мама, я склонялась к тому, что мы вряд ли вернемся, и если даже вернемся, то прежними нам уже не бывать.

Когда в конце марта 1942 года мы прибыли в Манзанар, там уже стояли каркасы бараков, которых было более пятисот. Мы ехали караваном в сопровождении военной полиции. Я выбралась из папиной “модели А”, и у меня сжалось сердце. Ветер выл, трепал волосы, полоскал юбку, втягивая ее между ног. Военная полиция немедля конфисковала нашу “модель А”, и у папы вытянулось лицо, как будто он наконец понял, чего мы лишились.

Лагерь, разделенный на тридцать шесть жилых блоков, состоял из четырнадцати строений, каждое размером сто футов на двадцать, в два ряда по семь бараков. В каждом бараке было четыре комнаты. Мы жили в комнате с матерью Роя, его овдовевшей тетей и старшей сестрой, тогда как Роя определили в холостяцкий барак, тоже в Двадцать девятом блоке.

Из своего окна я могла видеть Детскую деревню, подразделение, в котором разместили сирот из трех довоенных детских домов, в том числе из Шониена, находившегося неподалеку от Тропико. Сироты, возрастом от малышей до почти взрослых, были для нас загадкой, поскольку у них была своя кухня и по большей части они держались особняком. Со временем лесоводы-иссеи разбили сад и посадили вокруг Детской деревни вишневые деревья, как будто растения могли залечить раны, связанные с перемещением.

В каждом блоке имелись уборные общего пользования, отдельно для мужчин и для женщин. Впервые зайдя в нашу, я обалдела: перегородок между толчками не было. Мама и мы с Розой ходили по нужде вместе, чтобы по очереди прикрывать друг друга курткой или полотенцем. Женские месячные, которые, пока мы жили в Тропико, проходили у нас в общем-то регулярно, в лагере полностью прекратились, что свидетельствует о том, какое ужасное напряжение мы испытывали. Вслух мы про это не говорили, не жаловались, но организм знал, что почем.

Поначалу семья держалась вместе, сомкнутым строем выдерживая чуждое окружение. Но прошло несколько недель, и связывающие нас узы ослабли. Холодный магнетизм Розы приманивал к себе представителей обоих полов. Оставалось дождаться, когда группа нисеек “Только мы, девушки”, известная еще как “ТМД”, пригласит Розу влиться в свои ряды. С тех пор она и за обеденным столом с ними сидела, и по вечерам. Мне было так больно от того, что меня не позвали, что я не стала навязываться Розе и ее новым друзьям, а полностью от них отстранилась.

Пребывание в лагере сильно сказалось на моих родителях. Лишившись должности управляющего овощным рынком, папа скис и замкнулся в себе. Решив, что работы по дереву и садоводство, чем заняли себя многие мужчины-иссеи, – занятие бесполезное, он запил сильней прежнего, общаясь с такими же старыми нечестивцами, которые на паях затеяли гнать контрабандный алкоголь из кукурузных початков, да и прочего, что можно было в лагере раздобыть.

Мама, напротив, продолжала держать марку и делать вид, что ничего непоправимого не произошло. По краю волос надо лбом у нее начала пробиваться седина, и большую часть утра она либо сама эти тоненькие волоски выщипывала, либо поручала эту маету мне или Розе. Мама строго следила за тем, чтобы на каждый день у нее был составлен список дел. Выполнив каждое, она галочкой его помечала. Я сама слышала, как она объясняла другим иссейкам, что им тоже нужно так поступать, чтобы сохранить здравый рассудок.

Я устроилась на работу в отдел снабжения, который выдавал куртки и одеяла в прохладную погоду. Там я познакомилась с Хисако Хамамото родом с Терминал-айленда. Хисако была полновата, но ее это не волновало. Она даже посмеивалась над собой, тыкая пальцем в жирок на своей талии после того, как мы перекусим. По утрам мы отправлялись в сад Победы, чтобы помочь Рою и еще нескольким парням из семей цветоводов подготовить почву для посева салата-латука или шпината. Однажды, когда мы возились в земле, Хисако вскрикнула от боли. Виновник? Злой скорпион, которого я каблуком раздавила. Верхняя часть бедра Хисако, куда скорпион впрыснул яд, опухла и покраснела. Я довела ее до ближайшей столовой, промыла ранку и приложила компресс со льдом.

– Никаких признаков жала, так что ничего страшного, – успокоила я Хисако и рассказала, как Расти однажды так же не повезло во время одной из наших прогулок вдоль реки. Папа показал мне, как пинцетом вытащить жало из лапы и как следует обработать рану.

– Из тебя вышла бы хорошая медсестра, – оправляя юбку, похвалила меня Хисако. – Отлично держишься в экстренной ситуации. Я вот теряюсь.

По правде говоря, я была плаксой, но, когда надвигалась прямая опасность, похоже, получала доступ к какому-то дополнительному участку мозга и решала задачки, которых, как мне казалось, иначе в жизни бы не решила. Замечание Хисако застряло у меня в памяти, и, услышав о программе подготовки медсестер при больнице Манзанара, я туда записалась.

С Розой мы теперь виделись редко, она допоздна засиживалась, делая бумажные цветы для особых мероприятий, которые в столовой проводились по вечерам: свадеб или проводов нисеев-солдат в армию США.

Кое-кто из новых друзей-собутыльников моего отца ругмя ругал лидеров “Японо-американской гражданской лиги” за то, что они первыми подталкивали наших парней пойти по призыву в армию. С какой стати нам проливать кровь в бою, доказывая, что мы лояльные американцы? Выпустите нас сначала из клетки, в которую посадили, а уж потом мы, может, подумаем о военной службе.

Я с пониманием относилась к этой точке зрения, но ничего не могла сказать Розе, которая почти все время кучковалась с нисеями, настроенными в лад “Лиге”. До меня даже доходило, что она ину, информатор, который доносит на иссеев или нисеев, получивших образование в Японии, и причастна к тому, что тех отправляли в места заключения, вроде того, в котором находился отец Роя. Обвинение было абсурдным, но население лагеря все сильней разделялось на приспособленцев и несогласных.

К весне 1943 года правительство начало выталкивать “лояльных” нисеев из лагерей в общество свободных американцев при условии, что они будут держаться подальше от западной военной зоны. Нам предписывалось не возвращаться домой, в Калифорнию, а переехать в неведомые поселки на Среднем Западе или Востоке, в любое место, где требовалась дешевая рабочая сила, чтобы заменить там мужчин, отправленных воевать за океан.

По сравнению со всем остальным Чикаго был землей обетованной. Второй по величине город в США, с множеством фабрик и производств, которым нужны были рабочие руки. Нам показали в лагере несколько рекламных черно-белых фильмов под общим названием “Привет, Чикаго!”. Роза распахнула глаза, увидев небоскребы и реку, бегущую через центр города, оживленные улицы, полные хакудзинов и чернокожих женщин в шляпках и на каблуках. А меня это видение напугало, я ведь почти забыла, каково это, находиться среди хакудзинов и на бульварах. Каким-то образом мне запали в душу и обжигающие ветра, гуляющие по долине реки Оуэнс, и вид зазубренных гор, окружающих наши казармы, обиталище десяти тысяч японских американцев.

В июне 1943 года Управление по переселению военнопленных пригласило Розу в числе первых нисеев переехать в Чикаго. Откликнувшись на официальное приглашение, она посетила информационную встречу и вернулась в наш барак с брошюркой о переселении, которую бросила на кровать. Подхватив брошюрку, я изучила все пункты инструкции, касающейся того, как лучше приспособиться к обычной жизни.

“Не собирайтесь в группы численностью более трех человек”, – говорилось там.

А ведь нас, Ито, четверо, подумала я. Уже слишком много? Надо думать, они не хотят, чтобы японцы бросались в глаза.

– Они хотят, чтобы мы сделались невидимками, – сказала Роза и рассмеялась. – Чепуха полная.

Если сделаться невидимками мы никак не могли, значит, должны стать лучшими образцами нисеев, с широкой белозубой улыбкой, в чистеньких костюмах и платьях. Я поняла, куда клонят умники из Агентства по переселенцам. Работай я на правительство, я разослала бы сотни Роз Ито по широким равнинам Среднего Запада и поселениям Новой Англии. Если кто-то и мог убедить недоверчивую публику в том, что мы, японцы, – патриоты Америки, так это моя старшая сестра. По тому, как сияло ее лицо, было видно, что она приняла вызов.

Я снова и снова прокручиваю в голове тот день в сентябре 1943 года, когда она покинула Манзанар, как будто, если хорошенько подумать, смогу вспомнить что-то еще. Я расплакалась, не хотела жить врозь с Розой. Надо мной смеялись: разве можно в двадцать лет быть такой плаксой? Говорлива я не была, но эмоции, случалось, переполняли и вырывались наружу прежде, чем я успевала закрыть перед ними дверь.

– Береги маму и папу, – сказала Роза, берясь за свой бежевый чемодан.

Вокруг нее вихрем клубилась пыль – кто угодно в таких обстоятельствах казался бы грязным и неопрятным, но Роза была как ангел, посыпанный золотым порошком. На ней было ее любимое платье, темно-синее в белый горошек, и шляпка ловко сидела на безупречно уложенных волосах. Я кивнула и поклялась, что, конечно, буду беречь, не осознавая тогда, какой сложной будет задача. Я вручила ей свой прощальный подарок, над которым трудилась с тех пор, как она объявила, что разрешение уехать подтверждено. Это был дневник в обложке из деревянных плашек от ящика, в котором доставили унитазы. Старый столяр-иссей дал мне морилку и кусок наждачной бумаги, и он же просверлил в дощечках по три отверстия, в которые я продела старый шнурок, скрепив между дощечками бумагу для заметок. На обложке я выжгла имя “Роза” и еще сам цветок.

– Ох, Аки, как же красиво, – сказала она. – Хотя не уверена, что я буду там что-то писать, ты ж меня знаешь.

Заметив, что я этим ответом огорчена, она попыталась меня умаслить.

– Но мне очень нравится, очень, это правда. Я положу дневник в сумочку, он будет со мной в поезде всю дорогу.

Роза села в автобус с несколькими нисеями, которые направлялись на ферму, где выращивалась сахарная свекла, в нескольких штатах отсюда. Она рьяно махала нам, но я поначалу боялась поднять на нее глаза и попрощаться по-настоящему. Боялась, что если я это сделаю, то взвою и никогда не остановлюсь. Когда же автобус тронулся, я все-таки глаза подняла, но взгляд Розы был уже сосредоточен на том, что ждет ее впереди.

– Я тоже скоро буду в Чикаго, – на Рождество 1943 года объявил Рой, доставив в наш барак почту.

Его выбрали управляющим нашим блоком, и раздача почты, наверное, была лучшей частью этой работы. Мы никогда не получали особенно много писем, но с тех пор, как Роза уехала, от нее стали приходить открытки. На этой была изображена движущаяся лестница, эскалатор недавно построенного в Чикаго метро. На другой открытке была гостиница, отель “Марк Твен”, расположенный по адресу: улица Западная Дивижн, дом 111 на углу с Кларк-стрит. Отель, надо полагать, находился в нескольких минутах ходьбы от квартиры, которую Роза делила с двумя другими нисейками. Она устроилась работать в известную кондитерскую компанию, которая выпускала “Бэби Рут” – шоколадные батончики, покрытые арахисом и карамелью. Я представляла, как, окутанная сладостью, она заполняет бумаги или что там еще делают конторские служащие. В этой открытке она писала, что ищет жилье для всей нашей семьи, когда мы воссоединимся в Чикаго.

– Ты не вправе читать нашу почту, – в шутку отругала я Роя.

– Так это ж открытка, – сказал он. – Как я мог удержаться и не прочитать?

– А тебе самому Роза пишет?

Рой смешался, и я не сумела расшифровать, из-за того это, что Роза с ним в переписке, или из-за того, что нет.

Он не ответил на мой вопрос.

– Нужно убираться отсюда, – сказал он, поправляя свою сумку с почтой. – Такое тут место, что, чего доброго, помрешь не в свой срок.

Через месяц, в январе 1944 года, он уехал в Чикаго. Стремясь последовать и его примеру, и Розы, я готовила документы о разрешении на отъезд, снова и снова возвращаясь ко вполне бессмысленным вопросам. Например, можем ли мы отказаться от своей преданности японскому императору, – но кто сказал, что мы когда-либо перед ним преклонялись? Однако ж если не отвечать на такие вопросы определенным образом, на вас навешивали ярлык “нелояльный” и снова срывали с места, отправив в другой лагерь, построже, вблизи от границы штата Орегон. Больше чем когда-либо мы мечтали выбраться из Манзанара в свободную зону.

Прежде Роза всегда занималась официальными документами нашей семьи на английском языке. Теперь эта ответственность легла на меня, и задача оказалась не из легких. Продолжала вычеркивать некоторые ответы и самые простые вопросы перечитывала по нескольку раз. Когда я растолковывала родителям, что нужно делать дальше, они смотрели так ошарашенно, будто не узнавали меня.

– И, папа, не засиживайся нигде, вовремя приходи домой, – наставляла я отца. – Мы не можем позволить себе прокол.

За неделю до того, как нам уезжать, я посреди ночи заметила, что отец встал и натягивает свои поношенные ботинки.

– Ты куда? – села я на кровати, но он был таков прежде, чем я успела его остановить.

Я легла, не в силах снова заснуть, прислушиваясь к тому, как дышит во сне мать, резко и коротко, будто в комнате недостает кислорода.

На рассвете наш барак содрогнулся от появления двух мужчин. Пьяный папа вис на нашем лагерном полицейском Хики Хаяси, обнимая его за плечи. Мама тут же вскочила, и вместе они дотащили отца до кровати, на которую он свалился в хмельном беспамятстве.

– Вы же знаете, Ито-сан, иметь такое ему не положено.

И Хики показал матери стеклянную бутылку емкостью в пинту, в которой, как я знала, папа держал незаконно произведенное сакэ.

У меня скрутило живот. Неужто конец нашим надеждам на досрочное освобождение? Я уже готова была пасть на колени и молить о пощаде, когда в дело вмешалась мать. Прибегнув к высокопарному японскому, который обычно используют при обращении к царским особам, мама, стоя перед Хики в ночной рубашке, рассыпалась в извинениях. Она достала из-под кровати коробку с новыми отцовскими ботинками, которые мы заказали по каталогу, чтобы отцу было в чем поехать в Чикаго. Эти ботинки должны были заменить его изношенные, в которых он валялся сейчас поверх простыней. Мама предложила их в обмен на молчание лагерного полицейского.

Хики покачал головой.

– Нет, Ито-сан, в этом нет необходимости.

– Это знак нашей признательности. Вы принесли много пользы тем, что служили здесь все эти месяцы.

После трех таких раундов Хики сдался и ушел, унося с собой новые папины ботинки.

Неделю спустя мы были на пути в Чикаго.

Ехали мы поездом. Это было так странно после того, как мы столько времени были заперты в пространстве площадью в квадратную милю посреди долины Оуэнс. После нескольких месяцев в концентрационном лагере мне казалось, что наша жизнь втиснута в стеклянный шарик, в котором, если его встряхнуть, идет снег, а мир, каким мы когда-то его знали, всего лишь плод нашего воображения. Но нет, мы ехали в вагоне, колеса постукивали на стыках, и за окнами проплывали сначала величественные горные хребты Колорадо, а затем равнины Небраски. Когда мы были недалеко от границы с Айовой, мне стало худо. Резкая боль скрутила внутренности, и все силы уходили на то, чтобы делать вид, что я в порядке.

– Аки-тян, я же просила тебя не есть эту сласть, которую принесла нам твоя подружка из столовой, – сказала мама, заметив, что мне не по себе.

Хисако приготовила нам в дорогу коге, жженый рис, присыпанный сахаром, самым ценным из лакомств. Мама сочла, что коге несъедобен, но я была тронута подарком.

Наконец я смогла добраться до туалета. Это было довольно неловко, так как к тому времени со лба у меня стекал пот, а ноги дрожали. В туалете я чуть не потеряла сознание. Примерещился голос сестры, говоривший мне: “Позаботься о маме и папе”, – и прозвучало это не как воспоминание, а как новое указание. Да разве ж я не забочусь, подумала я, злясь на то, что низкое мнение семьи обо мне просачивается в мое подсознание.

Вернувшись на место, я увидела, что большая часть моей косметики осталась на носовом платке, так как я ополоснула лицо холодной водой. Папа уже заснул, надвинув на глаза шляпу. Из-за шляпной ленты торчал край уже пожелтелой бумажки, в которой перечислялось, где хранятся наши пожитки в Лос-Анджелесе.

– Интересно, встретит ли Роза нас на вокзале? – сказала мама.

От Розы не было вестей уже пару недель. Я отправила ей телеграмму с датой нашего прибытия в Чикаго, но ответа не получила. Мы не забеспокоились. Позвонить нам в лагерь она не могла. Мама подозревала, что Роза влюбилась в молодого человека из городских. В поезде мы видели нисейских солдат, симпатяг в отутюженной форме, и я подумала, что вот, наверное, кто-то такой покорил сердце Розы.

Папа, по мере того как мы подъезжали к месту назначения, волновался все сильней, это было заметно. Вагон качало и потряхивало, а он сидел очень прямо и то смотрел в окно, то оглядывался на пассажиров, которые входили в вагон и выходили. Ох, увидеть бы, как вспыхнет улыбка Розы, и больше мне ничего не нужно.

Когда мы прибыли в конце-то концов в Чикаго, папа первым вышел на перрон со своим чемоданом. Вокзал был огромный и величественный, со стенами белого мрамора под стать дворцу. Под часами висел огромный плакат, призывающий покупать облигации военного займа, а с балок свисали флаги союзников – Соединенных Штатов, Великобритании, Франции и Австралии. В центре зала находился стол УСО, добровольной организации в помощь вооруженным силам, у которого солдатам, которые находились в отпуске, подсказывали, как им лучше разместиться и отдохнуть.

Оказавшись внутри всей этой толпы, мы увидели группку японских американцев. Те явно шли к нам. Я узнала одного из бывших руководителей нисейской организации в лагере, Эда Тамуру. Эд слинял из Манзанара сразу, как только смог. Лицо у него было круглое и гладкое: я бы удивилась, скажи кто, что ему приходится бриться каждый день. А потом я заметила Роя, его масляные, зачесанные назад волосы обвисли на майской жаре.

Сначала мне стало неловко из-за того, что столько народу пришло нас встретить. Мы ведь всего лишь семья Ито: бывший управляющий продуктовым рынком в Лос-Анджелесе, его жена и младшая дочь. Я поискала глазами сестру. Но нигде не сияла улыбка на идеально накрашенных губах, которым не повредят ни духота, ни влажность.

– Случилось непредвиденное, – с трудом расслышала я голос мистера Тамуры, такой вокруг стоял шум.

Рой избегал смотреть нам в глаза.

– Прошлой ночью на станции метро произошел несчастный случай, – сказал он.

И прежде, чем он успел объявить: “Она мертва”, я все уже поняла. Я прочувствовала это всем телом, когда мне стало плохо в поезде. Роза покинула этот мир так драматично, как могла это сделать только она.

Глава 3

Вту ночь никто из нас не заснул, хотя мы и без того были измучены долгим путешествием из Манзанара, сначала автобусом, а потом поездом. Мы не стали распаковывать чемоданы, которые мистер Тамура и Рой поставили перед камином в нашей двухкомнатной квартире. Хотя б окна стоило распахнуть, чтобы ночной воздух охладил спальню, но не было сил. Не сняв уличной одежды, мы лежали на кроватях, родители на одной, а я на другой, точно так же, как в лагере. Несмотря на то что кровать была вся моя, я держалась правой стороны, стараясь не вторгнуться на территорию Розы. Неужели она ушла навсегда?

На следующий день я собралась в отдел судебной экспертизы, к коронеру, увидеть тело. Необходимости в этом не было, Рой уже опознал Розу официально. Но я хотела увидеть ее своими собственными глазами. Не затем, чтобы удостовериться в том, что Роза мертва, а затем, что, пока ее тело оставалось непогребенным, я не хотела, чтобы она была там совсем одна. И поскольку я решила пойти, отец счел, что он должен тоже.

Никто не видел, как именно это произошло, известно было только, что на станции метро “Кларк и Дивижн” кто-то упал под поезд. Полиция прибыла на место происшествия через пятнадцать минут после того, как остановили движение. На рельсах нашли сумочку Розы. Все внутри было цело, только колесами поезда оторвало ручку.

Мы с отцом двигались, как сомнамбулы, когда садились в такси. Я не осознавала, что происходит вокруг, пока мы не вошли в морг. Пахло там отвратительно, кислятиной и чем-то химическим. Тело Розы, видимо, голое и переломанное, было накрыто простыней, натянутой до самого подбородка, но верхняя часть плеча оказалась открыта, и было видно, что рука оторвана. Папа тоже увидел, как страшно изувечено тело, и осел на пол. Я не кинулась его поднимать. Мы оба были в шоке.

Показалось, что я сама мертвею, окостеневаю. Разве это лицо моей сестры? Вся ее красота: розовый румянец, пухлые губы, лукавый взгляд – все пропало. Теперь это милое лицо, которое я так хорошо знала, было как человеческий череп, обтянутый чьей-то шкурой. Даже ее черные волосы, всегда любовно уложенные, потускнели, утратили блеск. Только родинка на правой щеке подтверждала, что в этом теле совсем недавно обитала душа Розы Муцуко Ито.

Я не смогла шевельнуться даже когда папа поднялся на ноги и, спотыкаясь, вышел из комнаты.

Не знаю, долго ли я так простояла, но в какой-то момент голос коронера-судмедэксперта прорвался сквозь шум вращающегося вентилятора. Он спросил, может, хватит уже, я кивнула, и он накрыл Розино лицо простыней.

– Могу я поговорить с вами, мисс Ито?

Коронер провел меня в свой кабинет. На полу и на письменном столе посреди комнаты высились стопки папок. Мне указали на деревянный стул на колесиках, который, когда я на него села, скрипнул и откатился. Все в моей жизни было непрочно и неустойчиво, даже пол в этом кабинете.

Коронер взял папку и лизнул указательный палец, намерившись перелистнуть страницу, но не перелистнул, а сразу приступил к делу.

– Ваша сестра сделала аборт. Это было недавно. Возможно, пару недель назад.

Его голубые глаза были цвета мраморных шариков, с которыми играл один наш сосед в Тропико.

– Вы ошибаетесь, – сказала я, удивив этим заявлением даже себя самое. Не в моих это было правилах, сказать хоть кому-то при власти, и особенно мужчине-хакудзину, что он неправ. Но с какой стати он упоминает такое отвратительное, преступное деяние, как аборт, когда моя сестра мертва? – Ее переехал поезд.

– Свидетельства аборта неоспоримы. Я обязан указать это в своем отчете. Но не это стало причиной смерти, которая определенно явилась результатом самоубийства.

То, что ему хватало духу решительно заявить, что Роза покончила с собой, хотя он ни малейшего представления не имел, что она была за человек, не укладывалось у меня в голове. Мне хотелось крикнуть ему в лицо, что моя сестра не стала бы себя убивать. Да к тому же за день до нашего приезда в Чикаго!

Судебный медик молча, в упор на меня посмотрел, и я поняла, что он пытается до меня донести. Она и покончила-то с собой, считал он, из-за нашего приезда – надо думать, со стыда за то положение, в каком оказалась.

– Роза так бы не поступила! – Мысленно я выкрикнула это во всю силу своих легких, но слова, слетевшие с моих губ, были едва слышны.

– Мне жаль, что именно я вынужден вам это сказать, – произнес он.

Я поняла, что переубедить его не удастся.

– Я могу забрать ее вещи?

Не хотелось, чтобы хоть что-то Розино осталось в морге.

– Все, что было в сумочке, сейчас в полиции.

– А ее платье?

– Нам пришлось его срезать. Оно было все в крови.

– Я хочу ее платье.

– Оно тоже в полиции.

Я уставилась на него. Это правда? Я не могла понять.

– Мне нужен адрес полицейского участка.

Участок располагался на Западной Чикаго-авеню, 113 – я попросила его записать адрес мне на бумажке. Сделав это, он встал.

– Что ж, – сказал он, – мы отправим тело в похоронное бюро сразу, как только получим от них запрос.

Папа ждал меня перед зданием, низко надвинув шляпу на заплаканные глаза. Было пронзительно ясно, что наша жизнь изменилась непоправимо.

С Огден-авеню мы вернулись на такси. Мне пришлось отдать водителю бо́льшую часть денег, что были у меня в кошельке. В здании на Ласалль-стрит, где Роза забронировала для нас жилье, располагалось более ста квартир, и единственная свободная оставалась на верхнем этаже. Мистер Тамура снова и снова извинялся за это, когда привез нас сюда накануне. “С жильем очень сложно, так как многие освободились из лагерей”. Но зато там было две комнаты: спальня и столовая – сущая роскошь, когда массе народу приходилось ютиться в студиях, порой даже по шести человек в комнате.

Мне пришлось пошерудить ключом в скважине, чтобы открыть дверь. В квартире было жарко и душно. Наши с папой чемоданы так и стояли перед камином. Рой, обещавший вчера зайти к нам после работы, один сидел за столом, деревянным, наверное, из ореха. Тут из всей мебели только и было, что этот стол, наши кровати да пара стульев. На столе стояли две банки пива, лежала развернутая газета, и еще валялись три продовольственные книжки и несколько брошюр, оставленных нам мистером Тамурой. Полноценной кухни в квартире не было, только уголок с раковиной, плитой и холодильником, в который еще нужно было загрузить кусок льда. Скудновато, но все же больше, чем имелось у нас в лагере.

Я не стала здороваться с Роем. Какой смысл?

– Где мама?

– Спит. Доктор дал ей снотворное.

Хотелось бы мне, чтобы тут в Чикаго можно было обратиться к кому-то из наших калифорнийских врачей-иссеев. Но большинство их было еще в заключении. Свыше ста тысяч американцев японского происхождения находились в десяти концентрационных лагерях, разбросанных по стране, им тоже требовалась медицинская помощь.

– Я принес сэндвичи, – сказал Рой.

– Папочка, еда, – позвала я отца, который еще стоял у двери, будто вошел в чужой дом. – Рой принес сэндвичи. Тебе нужно поесть.

Папа медленно прошел на середину столовой и склонился в поклоне так низко, что макушкой почти задел край стола. Он сказал по-японски:

– Спасибо вам за все, что вы для нас сделали.

– Ну что вы, оджисан, дядюшка. Я так вам сочувствую. – Мне показалось, что голос у Роя дрогнул.

Я пошла к кухонному столу за упаковкой с сэндвичами. Когда я обернулась, папы уже не было, как и одной банки пива. Поморщившись, я собралась пойти в спальню и отругать отца за то, что пьет натощак, но Рой меня придержал.

– Оставь его, Аки. Ему нужно побыть одному. – Он допил остатки своего пива. – Это было ужасно, да? Увидеть ее такой.

Во мне вспыхнуло странное желание защитить мертвую Розу. С чего это Рою вздумалось обсуждать, как она выглядит?

– Что вообще случилось? Ты был с ней?

Рой покачал головой.

– Полицейские пришли к ней домой, и одна из ее соседок позвонила мне на работу. Они сказали, что это, вероятно, самоубийство.

– Ты же знаешь, что Роза ни за что бы себя не убила.

– Ну, тогда, значит, несчастный случай.

Я не осмелилась заговорить об аборте, когда родители рядом, в соседней комнате.

– У Розы был парень?

Рой нахмурился.

– Насколько я знаю, нет. Или она что-нибудь тебе говорила? – Мы услышали, как скрипнула дверь спальни, а затем шаги отца по выложенной плиткой ванной. – Что ж, я, пожалуй, пойду.

– Мне нужно кое-что с тобой обсудить, срочно, – сказала я, приглушив голос.

Рой понял, что я хочу, чтобы разговор был не при родителях.

– Ну, может, как-нибудь выпьем.

– Я не пойду с тобой в бар, Рой.

В лагере поговаривали, что Рой позволяет себе лишнее, например, прижимается к девушкам на танцах.

– Завтра у меня смена на кондитерской фабрике. Там есть закусочная неподалеку. Годится?

Я записала название и адрес закусочной в блокнот, который был у меня в сумочке. Мы договорились встретиться на следующий день.

Поставив пустую банку на стол, он кивнул на газету.

– Там заметка о Розе. Может, ты не захочешь, чтобы твои родители ее прочитали, – сказал он и вышел за дверь.

Заметка в “Чикаго дейли трибьюн” была совсем коротенькая, размером со спичечный коробок: женщина попала под колеса поезда на станции метро “Кларк и Дивижн”. Ни имени, ни описания внешности. Полиция расследует происшествие, которое произошло в шесть часов вечера два дня назад.

Ради своей семьи я надеялась, что больше никаких заметок не напечатают. Но, с другой стороны, я не могла допустить, чтобы Роза исчезла в спичечном коробке.

Хотелось упасть в забытье, но я знала, что не сомкну глаз в постели рядом с родителями. И в лагере было не сахар, но теперь, когда у нас такое горе, я просто дышать не смогу. Нужно чем-то себя занять, что-то сделать.

Было всего семь вечера, и на улице еще не стемнело. Я достала из сумочки ручку и, оторвав край газеты, написала:

Вышла пройтись. Скоро вернусь. Аки.

Сложив в несколько раз газетную страницу с заметкой про Розу, я спрятала ее в сумочку. Затем достала последнюю полученную от сестры открытку, ту, что с картинкой отеля “Марк Твен”, в которой был указан адрес ее квартиры на Кларк-стрит. Перелистав брошюрки “Добро пожаловать в Чикаго”, которые выдавались переселенцам, отыскала в одной из них сложенную втрое карту центральных районов города.

Выйдя, я подергала дверь, убедиться в том, что она заперта.

Глава 4

Язнала, что у Розы было несколько соседок по комнате: Луиза из Пасадены, из лагеря на реке Гила, и еще одна девушка, из Сан-Франциско, чье имя я не смогла вспомнить. Раз уж от Роя мне толку добиться не удалось, пойду к женщинам, которые с ней жили.

Поскольку эта часть Чикаго распланирована в виде сетки, я легко могла определиться по карте, куда мне нужно идти. Наш многоквартирный дом стоял на улице Ласалля, которая шла с севера на юг. Параллельно ей следовала Кларк-стрит, а за ней – Дирборн. Дивижн-стрит пересекала их все с востока на запад. Привыкнув в одиночку бродить по Лос-Анджелесу и Манзанару, я легкомысленно решила, что добраться до перекрестка Кларк и Дивижн будет проще простого.

Однако стоило мне выйти на Ласалль-стрит, как меня обдало вонью автомобильных выхлопов, а глаза запорошило поднятой транспортом пылью. Я пыталась сморгнуть грязь, безуспешно: пылинки прилипли прочно, из-за чего глаза слезились все больше. Я смешалась и потеряла всякое чувство направления.

Два квартала я прошла не в ту сторону. Ничего похожего на величественный Чикаго из рекламных роликов, которые нам показывали в лагере, не наблюдалось. Здесь сумеркам не хватало того уютного свечения, которое на закате окутывало Тропико и окраинные сизые холмы. Пыльный бульвар выглядел неприветливо, а люди, которые торопливо шли по нему, казались худыми и изможденными.

Я даже подумала, не вернуться ли мне назад, в квартиру, но затем обнаружила, что стою на пересечении улиц Кларк и Дивижн, напротив внушительного, на вид нового здания, того самого отеля “Марк Твен”, что был на открытке Розы. То, что я оказалась рядом с домом, имевшим значение для моей сестры, ориентиром, с которым она отождествляла себя настолько, что отправила его изображение нам по почте, укрепило мой дух.

Кларк-стрит, расположенная по другую сторону отеля, выглядела пооживленней – нигиякана, как сказала бы мама. Сплошняком шли различные заведения – рестораны, бары, парикмахерские и очень много пансионов с меблированными комнатами. В центре квартала, зажатое между химчисткой и баром, находилось трехэтажное здание, в котором жила сестра. У входной лестницы стояла группка парней-нисеев в костюмах стиля “зут”: свободных брюках на узкой манжете и длинных, просторных пиджаках с подложенными плечами, широкими лацканами и с цепочками, свисавшими с поясов. Мне встречались такие еще в Лос-Анджелесе, в центре или в Бойл-Хайтс, где американцы японского происхождения жили бок о бок с мексиканцами, русскими и евреями. А в лагере поговаривали, что парни воруют цепочки, которыми крепятся пробки для раковин в туалетах, и ими украшают одежду.

Я прижала сумочку к груди и на секунду пожалела, что отправилась в этот поход одна.

– Привет тебе, девушка из Манзанара. Двадцать девятый, – окликнул меня один из парней, вогнав в ступор, пока я не сообразила, что он имеет в виду номер нашего блока.

Кто этот парень, я понятия не имела, и общаться с ним настроения не было. В лагере водились такие, от которых, ты это знал, стоило держаться подальше. Но там-то за всем присматривали старейшины, иссеи, и существовали границы, которых молодые переступать не могли. Здесь, в Чикаго, все было по-другому. Крепло ощущение, что тут рулит молодежь. Я опустила голову и, не ответив ему, пошла себе вверх по лестнице. Но с тем, чтобы открыть застекленную дверь, справиться не сумела, и тогда тот же парень поднялся ко мне и отодвинул задвижку. От него так терпко пахло одеколоном, что я чуть не чихнула. “Вот как это делается”, – сказал он. Отвернувшись от него, я толкнула дверь левым плечом.

Лестницей, крытой ковром, поднялась на второй этаж. Мимо пробежал таракан, и вспомнилось, как Роза писала, что город кишит клопами. Я подавила желание почесать лодыжку. Насекомые беспокоили меня меньше всего.

Квартира номер четыре, в которой жила сестра, располагалась слева от лестницы. Чуть было не разревевшись, я сделала два глубоких вдоха и пробормотала себе: очицуканай, успокойся. Нужно держать себя в руках. Ради Розы.

Два сильных удара костяшками пальцев. Лязгнул замок, и дверь открылась, явив мне худенькую нисейку с каштановыми волосами, собранными в низкий пучок. В коридоре свет не был зажжен, но из комнаты растекалось мягкое электрическое сияние. На женщине, которая выглядела совсем немногим старше меня, было бежевое платье в обтяжку и малиновая помада. Похоже, она знала толк в том, что выглядит привлекательно на ее тощей фигурке.

– Я сестра Розы, – сказала я.

У женщины вытянулось лицо. Глаза и яркие губы как бы опали, на мгновенье она замерла.

– Соболезную, – выговорила наконец. – Ну, входите, входите.

В комнате стояли три узкие кровати, две одна напротив другой, а третья почти перегородила собой дверь. На вбитых в стену гвоздях висели платья на вешалках. Обои над одной из кроватей отслоились, открыв длинную трещину в бурых пятнах, надо думать, следах протечки воды. В углу имелись маленький холодильник и плита, но раковина отсутствовала.

– Аки, верно? Я видела вашу фотографию. Роза все время говорила о вас. Меня зовут Луиза.

Дверь снова открылась, и вошла еще одна женщина, с полотенцем на шее. У нее были большие глаза и густые брови, которые казались нарисованными, но, скорей всего, были свои. Походила она на тех крепких деревенских девок, которых в работе обойдет не всякий мужчина.

– Привет, – жизнерадостно сказала она, увидев меня.

– Это сестра Розы, – вполголоса произнесла Луиза. – Ее зовут Аки.

– Ох! А я Чио.

Она протянула руку, которая производила впечатление мягкой, как подушка, пока не сжала мою. Я сосредоточилась, вспоминая. Не похоже, чтобы Чио была из Сан-Франциско, и ее имя мне не показалось знакомым.

– Сдается мне, у нее была другая соседка.

– А, вы, должно быть, говорите о Томи, – сказала Луиза. – Она переехала несколько месяцев назад. Сейчас работает горничной в Эванстоне. Не смогла приноровиться к жизни в большом городе.

– Я тут как раз вместо Томи. Раньше спала в прихожей, так что здесь, конечно, в тысячу раз лучше. – Сложив полотенце вдвое, Чио перекинула его через перекладину вешалки, а ту повесила на один из гвоздей в стене. Когда она снова повернулась ко мне, щеки у нее слегка раскраснелись. – Я не так уж и долго знала вашу сестру. Мы мало общались. Но я, конечно же, сожалею, очень.

Неужели с этих пор так и пойдет? Люди будут смотреть на меня и на родителей с жалостью? Я опустила голову в ответ на сочувствие.

Луиза достала откуда-то бежевый чемодан Розы.

– Она держала все свои вещи здесь.

– Ее зубная щетка и стаканчик все еще в ванной, – добавила Чио. – Я сейчас за ними схожу.

У меня голова шла кругом, и Луиза, должно быть, заметила, что мне плохо.

– Вот, садись.

Она указала на кровать, которая нескладно стояла посреди комнаты, и я опустилась на матрас. Пружины скрипнули под моим весом. Это здесь спала моя сестра?

Пытаясь отдышаться, я чувствовала на себе взгляд Луизы. Ее внимание ко мне скорее нервировало, чем вызывало признательность.

Чио вернулась с красной зубной щеткой и баночкой вроде тех, в каких продают клубничный джем. Я не знала, зачем они мне нужны, но сказала спасибо.

– Какая ужасная случайность, – сказала Луиза.

– Что, так все и говорят?

Луиза и Чио обменялись взглядами.

– Ну, конечно, а что же еще?

– Коронер считает, что Роза совершила самоубийство.

– Что?! – Луиза, казалось, искренне удивилась.

Но Чио, с другой стороны, удивления не выказывала.

– Роза бы так не поступила. – Нет, она бы меня не бросила. – Не могли бы вы рассказать мне, какой она была в тот день?

– В последнее время она неважно себя чувствовала, – сказала Чио.

– Да, норовила все полежать, – добавила Луиза. – Я думала, она подхватила грипп.

Это моя-то сестра, которая была сильной, как лошадь. Даже не заболела в лагере от прививок, из-за которых другие то и дело бегали в туалет.

– Она была у врача?

– Нет, не захотела. – В голосе Луизы слышалось сожаление, как будто ей следовало на посещении врача настоять. – В некоторых больницах нас, японцев, не принимают.

– Но достаточно и таких, где нас лечат, – сказала Чио.

Мне нужно было понять, что происходило с Розой.

– Не могли бы вы сказать мне, с кем она проводила время?

– Ну конечно же, с Роем. Вот почему я позвонила ему, когда приехала полиция, – объяснила Луиза.

– А с кем еще? Она еще с кем-то встречалась?

– Насколько я знаю, нет, – сказала Луиза. – На самом деле больше никого не было. Я имею в виду, мы все ходили на танцы и все такое, компанией. И вы же знаете Розу, вокруг нее всегда были парни.

Чио не подтвердила это наблюдение Луизы.

– А я вот на танцы не так уж и часто хожу.

– Они с Томи проводили много времени вместе, пока Томи не переехала в Эванстон.

– Вы дадите мне номер телефона Томи?

– Конечно. Однако должна предупредить, что леди, у которой она служит, не любит, когда ей часто звонят.

– В таком случае, ее адрес?

Луиза надула щеки, как будто я ей, вообще говоря, докучаю, но потом все-таки опустилась на колени у кровати, на которой я сидела, и вытащила из-под нее коробку. Полистала зеленую записную книжку, продиктовала адрес, который я записала на той сложенной газетной странице, что дома сунула в сумочку. Когда она поставила коробку на место под кроватью, я увидела стопку книг и ахнула.

– Это старые книжки Томи. Мы всё просим и просим ее их забрать, – сказала Луиза.

Но я узнала корешок дневника, который я на прощание подарила Розе.

– Это же дневник Розы!

Луиза посмотрела на меня с недоверием, когда я выдернула дневник из середины стопки, отчего верхние книжки свалились на деревянный пол.

– Я сама это для нее сделала. – Я погладила шершавую обложку дневника и буквы “Роза”, которые выжгла вместо заглавия.

– Как чудесно, что ты его углядела, – сказала Чио, когда я открыла чемодан Розы и положила дневник поверх ее вещей.

Я достала шарфик, который сестра заказала по каталогу, потому что зимы в Оуэнс-вэлли были очень холодные, и завернула в него баночку из-под джема. Вместе с зубной щеткой она отправилась в чемодан Розы.

– Да мы и знать не знали, что у нее был дневник. – Луиза встала и отряхнула пыль с пальцев и платья. – Никогда не видела, чтобы Роза что-то писала, кроме открыток.

Я закрывала чемодан, когда раздался тихий стук в дверь.

– Надо же, еще один гость, окьяку-сан! – Чио, похоже, обрадовалась. У них, должно быть, бывало не так много гостей.

Это оказалась еще одна женщина примерно нашего возраста с голубым чемоданом в руках. Я чуть не потеряла сознание, увидев ее. Она была прямо-таки двойник Розы. Высокая, с продолговатым лицом и быстрой улыбкой, которая способна смягчить любого ворчуна-иссея или бюрократа-нисея. И только голос ее, намного более мягкий, полностью перечеркивал поражавшее поначалу сходство.

– Здравствуйте. Я Кэтрин. Приехала из Ровера, штат Арканзас. Меня прислали “Американские друзья”[1]. Извините, что так поздно, но там получили сведения, что здесь может оказаться свободное место.

Повисло неловкое молчание, но затем Чио пришла в себя и сказала, как их с Луизой зовут. Она запнулась, когда подошел черед представить меня, и я пришла ей на помощь:

– Я – Аки.

Кэтрин обратила внимание на бежевый чемодан Розы.

– А, так это вы съезжаете?

– Нет-нет. – Я поднялась с кровати. – Но мне нужно уже идти.

Чио кивнула, как будто выделенное мне время и впрямь истекло.

– Я провожу вас, – сказала Луиза.

– Не беспокойтесь.

Мне стало обидно, что Розу заменили так быстро. Почувствуют ли соседки по комнате ее отсутствие уже завтра?

– Ну, хотя бы до лестницы.

Кэтрин весело попрощалась, и я подумала, интересно, расскажет ли ей кто-нибудь, что случилось с девушкой, чья кровать теперь отведена ей.

Я вышла вслед за Луизой, обратив внимание на основательный дверной замок, который выглядел слишком блестящим и новеньким по сравнению с остальным убранством обветшалой квартиры.

На лестничной площадке я поняла, что должна что-то сказать.

– Роза не убивала себя. Вы знали ее дольше всех, Луиза. Вы знаете, что я говорю правду.

– Да, но, если честно, то я почти что не знала ее. – Луиза потеребила верхнюю пуговку своего платья. – Она была погружена в свой мир, а я – в свой. Мне так жаль!

Я больше ничего не сказала. Пошла вниз по ступенькам, левой рукой прихватив свою сумочку и чемодан Розы, а правой скользя по перилам. “К этим перилам прикасалась Роза”, – думала я.

Несмотря на вежливость Луизы и ее безупречный внешний вид, доверяла я ей не до конца. С чего это мне пришлось столько настаивать, чтобы добыть адрес Томи? А крепкая и бодрая Чио как-то слишком легко приняла версию коронера о самоубийстве. И как они могли так быстро оправиться от смерти Розы и с лету принять новую соседку? Значила ли для них что-нибудь жизнь моей сестры?

Томи. Возможно, Томи – ключ к Розиным секретам.

Вход на станцию “Кларк и Дивижн” возник передо мной так внезапно, что сначала я даже не поняла, на что смотрю. С улицы в нутро подземки вела лестница, похожая на тесную глотку чудовища. Я хотела спуститься и посмотреть на платформу, где Роза стояла перед тем, как испустить свой последний вздох. Но при мне был чемодан, и не хотелось таскаться с ним вниз и вверх. “Я приду завтра”, – сказала я себе. Пожалуй, как раз около шести и приду, в тот час, когда, как утверждалось в газетной статье, Роза погибла.

Я переложила чемодан в правую руку. С каждым кварталом он становился все тяжелее. Мужчины, слонявшиеся возле баров с сигарами и сигаретками, окликали меня.

– Детка!

– Токийская роза!

– Милашка!

– Подойди, а?

– Давай-ка поговорим!

Уже стемнело, и мне сделалось страшновато.

Некто в вечернем платье, с лицом, сильно накрашенным – и ростом выше шести футов! – промчавшись по улице, влетел в двери отеля “Марк Твен”. Я начала понимать, что в Чикаго ничего нельзя принимать за чистую монету.

Даже в квартире мне не стало спокойней. Скинув туфли, я в белых носках прокралась в столовую. Сквозь дверь спальни доносился всегдашний храп отца. Ну, по крайней мере, у родителей сейчас передышка от кошмара, в котором мы очутились.

В столовой я разобрала чемодан Розы со всем, что там находилось. В прихожей имелся небольшой бельевой шкаф, но других мест для хранения в квартире в общем-то не было. Пришлось вынуть вещи из чемодана, а потом сложить их обратно.

Я тщательно все перебрала. Несколько пар шелковых чулок, очень большая ценность. В лагере их у Розы не было точно. Три платья, в том числе одно помодней, которого я раньше не видела. Платье в горошек пропало. Альбом для военных сберегательных марок – я вспомнила, что она купила его в Лос-Анджелесе перед нашим отъездом в Манзанар. Альбом был рассчитан на 187 десятицентовых марок, красных, с изображением минитмена, ополченца времен Войны за независимость США. Роза аккуратно вставляла марки десятками, пока не осталась всего одна пустая страница.

Бережно выпростав завернутую в Розин шарф баночку из-под джема, я поставила ее на стол в знак того, что Роза еще с нами.

Из всего этого больше всего мне хотелось взглянуть на дневник. В самом ли деле Роза его вела? Она ведь была не из тех, кто записывает, что сделано, и размышляет о том, стоило ли. Я раскрыла дневник. Из него выпал на пол бумажный квадратик с напечатанной красным цифрой “20”. Мне эта цифра решительно ни о чем не говорила, оставалось предположить, что Роза использовала квадратик вместо закладки. Сунув его в конец дневника, я начала наугад перелистывать страницы.

При виде знакомого почерка, разборчивого, с удлиненными петлями, у меня навернулись слезы. Эмоции переполняли, и я решила, что оставлю чтение на потом. Закрывая дневник, я заметила, что страницы сохранились не все. Частично их кто-то вырвал, и трудно было не задаться вопросом, не потому ли, что в них содержалось нечто тайное, касающееся тех причин, по которым моей сестры больше на свете нет.

Глава 5

Сегодня первый день моего нового большого приключения. Чикаго.

У нас дома, на рынке, я иногда звонила по просьбе папы в Чикаго, и при этом старалась говорить высоким голосом и подчеркнуто правильно, культурно, чтобы на слух было как у белой, а не как у японки. Моя учительница английского в старших классах говорила, что голосок у меня приятный, что я могла бы даже стать диктором на радио. Только представить!

Моя сестра Аки сделала для меня этот дневник, так что, наверно, стоит попробовать его вести. Она знает, что я не из тех, кто записывает, что было, но, может, я докажу, что она не права. В поезде все равно не с кем поговорить. Но сейчас время обеда, так что, пожалуй, схожу-ка я в вагон-ресторан. Никогда еще не обедала в поезде.

На следующий день я еле разлепила глаза. Мама с папой поднялись рано и оделись в свои вторые по качеству наряды – в первых по качеству они ехали в поезде в Чикаго.

– Вы куда собрались?

Тряся головой, чтобы прогнать сон, я смотрела, как папа надевает часы, а мама собирает свою сумочку. Накануне вечером я не поленилась накрутиться на бигуди, и теперь, когда я их сняла, кудри встопорщились вокруг моей головы, как лапы гигантского паука.

– В Агентство по переселенцам. Нам с папой нужно найти работу.

Я поднялась с кровати и, как была в хлопчатобумажной пижаме, поплелась за ними в столовую. Впервые моя мама искала оплачиваемую работу. Но нам, что и говорить, были нужны деньги. Дома не было никакой еды, вода из крана и в ванной, и в кухоньке текла бурая, ржавая, а холодильник по-прежнему нуждался в том, чтобы в него сунули кусок льда.

Всю ночь я ломала голову, стоит ли пересказать родителям то, о чем сообщил коронер. Что, если в газете напечатают еще одну заметку, в которой упомянут про аборт? Вот будет удар! Аборты запрещены законом. Я слышала, что в старших классах нашей школы девочки, случалось, беременели, и тогда их обычно отправляли к родне, куда-нибудь в глушь, подальше. Одна из Розиных одноклассниц вроде бы сделала аборт у врача, но это было до того засекречено, что большинство из нас не осмеливалось даже рот открыть по этому поводу.

Однажды, еще в лагере, я дома зачла вслух заметку из газеты “Пасифик ситизен”, которую издает Японо-американская гражданская лига. Там говорилось о докторе-иссее из свободной части Аризоны, которого приговорили к тюремному заключению за то, что сделал аборт женщине-хакудзинке. “Ну и ну”, – осуждающе произнесла мама, и больше, чем слово “аборт”, ее возмутили слова “тюремное заключение”. Было ясно, что раз уж ты сделал аборт, то не говоришь об этом и уж точно не должен быть уличен.

И как, ввиду этого, я заикнулась бы об аборте?

Розин чемодан я спрятала в бельевой шкаф, чтобы родители сразу на него не наткнулись. Им и без того досталось, зачем лишний раз напоминать, что сестры больше нет.

– Мы еще не договорились о похоронах, – сказала мама перед уходом.

– Я возьму это на себя, – вызвалась я, и ее нахмуренное лицо сразу разгладилось. – На какой день назначить? На выходные?

– Чем раньше, тем лучше.

– Ты имеешь в виду, можно даже и завтра?

Мама взглянула на папу, не за советом, а чтобы проверить его душевное состояние.

– Завтра было бы хорошо…

– Если только мы не найдем сигото, – встрял папа.

Мы с мамой знали, как нелегко будет двум пожилым японским переселенцам найти приличную работу, особенно такую, которая не связана с готовкой или уборкой.

– Ну, мы пошли, иттекимасу, – сказала мама, как делала каждый раз, когда выходила из дома; это было так обычно, так буднично. Японская фраза ложилась на мою шею, как теплая мазь. Папа, напротив, только кивнул, будто я просто знакомая, с которой он столкнулся на улице.

Я только успела наскоро ополоснуться в душе под коричневатой водой и надеть платье из хлопка, как раздался стук в дверь.

– Кто там? – спросила я, застегивая последнюю пуговицу у ложбинки на шее.

– Харриет Сайто. Я живу на втором этаже. – Голос звучал бодро и твердо, напомнив мне мою учительницу из начальной школы.

Я открыла дверь. Харриет оказалась нисейкой, как я, среднего роста, с высоко уложенными темно-каштановыми завитками. Мне стало стыдно за свои кошмарные бигуди. Нужно спросить, кто ей делал прическу.

– Я работаю с мистером Тамурой в Агентстве по переселенцам.

Она протянула мне термос и крафтовый пакет с чем-то.

– Я подумала, что вам пригодится съестное.

С благодарностью все приняв, я пригласила ее войти. В термосе был горячий кофе, а в пакете – газетка “Пасифик ситизен”, буханка хлеба и клубничный джем. Я узнала банку: она была такой же, как та, которую Роза использовала в ванной вместо стаканчика.

– О, спасибо большое.

Незатейливые эти дары показались дороже злата.

– И не стоит волноваться, что в “Пасифик ситизен” напишут про Розу. Я случайно услышала, как мистер Тамура сказал, что собирается этим заняться. Он постарается, чтобы и во “Фри пресс” ничего не попало.

Я не знала, что на это ответить. С одной стороны, хотелось уберечь от досужей болтовни, особенно лагерных сплетников, и память сестры, и нашу частную жизнь, но, с другой стороны, уважительно ли это по отношению к Розе, вести себя так, словно ничего не случилось?

Харриет, должно быть, почувствовала мои метания, потому что направилась в наш кухонный уголок, проверила, включается ли плита, распахнула дверцу шаткого холодильника. “Вам понадобится лед”, – заключила она, порекомендовав развозчика льда, который значился в одной из брошюр, оставленных мистером Тамурой.

Мы сели за стол, и я постаралась запомнить все полезные сведения, которыми она сочла нужным поделиться, в том числе и насчет того, где лучше причесываться. Хорошую парикмахерскую держит в отеле “Марк Твен” семья, прибывшая в Чикаго из лагеря Амаче в Колорадо.

– Они сделают вам скидку, когда и вы обоснуетесь.

Я маленькими глоточками пила кофе из колпачка термоса, смакуя каждую каплю.

Харриет посмотрела в пол.

– Мой брат погиб на войне. Я знаю, каково вам сейчас.

Я вскинулась.

– В Европе?

Она кивнула.

– Да, в Италии. Месяц назад.

– Это ужасно.

– Поминальную службу родители устроили в лагере. Я была здесь и туда попасть не смогла. Не странно ли, правда, что, стоит только выйти из лагеря, как становится сложно туда вернуться?

Горькая ирония этого замечания отозвалась и во мне. Да, трудно смириться с мыслью, что прощаться с погибшим сыном родителям Харриет пришлось за колючей проволокой.

– Он и так знает, что я люблю его, – сказала она в настоящем времени, будто он еще жив.

Речь об этом она завела, чтобы утешить, но меня охватил гнев. Почему наши родные должны погибать, а нас вырвали из родных гнезд?

Завинтив крышку термоса, я объявила:

– Собираюсь сегодня сходить в полицейский участок.

– Зачем?

– Хочу забрать оттуда вещи сестры.

– Мистер Тамура может сделать это за вас, и вам не придется сталкиваться со всем… неприглядным.

– Нет, я хочу сама.

Если она, Харриет, сумела смириться с тем, что ее брата убили за океаном, то я не такая, я из другого теста.

– Кроме того, мистер Тамура сказал, что мог бы одолжить вашей семье денег на похороны.

Папа, скорей всего, отверг бы подобное предложение, но вряд ли у нас есть выбор. Каждому, когда мы уезжали из лагеря, выдали по двадцать пять долларов от Комитета по делам беженцев, и еще у меня имелось около десяти долларов, заработанных в отделе снабжения в Манзанаре. Большая часть этих денег пошла на оплату квартиры.

– А насчет погребения обратитесь в “Кланер”. Это в двух кварталах отсюда, – сказала Харриет. – Мистер Тамура уже там предупредил. Вы будете первыми из нас…

Закончить фразу она не смогла, а я не собиралась ей помогать. Харриет стало неловко, она поднялась с места и извинилась: ей пора, она уже опаздывает на работу. Я предупредила ее, что она может встретиться там с моими родителями, которые час назад пошли в Агентство в надежде устроиться на работу.

– Это хорошо, – сказала она, – что они собрались пораньше. Иногда там приходится ждать целый день.

– Только вы, если столкнетесь случайно с ними, сделайте одолжение, не говорите им, что я пошла в полицию.

– Конечно, конечно. Я понимаю, – кивнула Харриет, одарив меня тенью улыбки, в которой сквозило беспокойство.

Судя по карте, полицейский участок находился всего в шести кварталах от дома. На Ласалль-стрит сдавалось много меблированных комнат и стояли старинные церкви с высокими шпилями и арочными деревянными дверьми.

Размещался участок в трехэтажном прямоугольнике, сложенном из особо крупных кирпичей. По каждому этажу шел ряд из семи больших окон, широкая лестница вела к парадному входу под козырьком. Поскольку в Лос-Анджелесе мне редко когда случалось переступать порог полицейского участка, подойдя к нему в таком огромном и чужом городе, как Чикаго, я несколько взволновалась. Пришлось пару раз глубоко вздохнуть перед тем, как подняться по лестнице.

Входная дверь распахнулась, на пороге возникли три хакудзинки в обтягивающих платьях, растрепанные, с размазанной вокруг губ помадой. За ними вышли двое чернокожих мужчин, один из них в воротничке священника и с Библией в руках, но эти, казалось, были не с женщинами, а сами по себе. Надо ж, полдень еще не наступил, а в полицейском участке на Восточной Чикаго-авеню вовсю кипит жизнь.

За стойкой никто и глазом не повел, когда я заявила, что являюсь сестрой женщины, погибшей на станции метро “Кларк и Дивижн”. Место было такое, что трагический финал тут – простая обыденность.

Мне пришлось ждать с полчаса, не меньше. Сидя на скамье, я наблюдала, как полицейские в фуражках и в темной форме вводят мужчин, как хакудзинов, так и чернокожих, со щетиной на щеках. Наконец, ко мне направился полицейский с иссиня-черными волосами.

– Ито-о, – он произнес мою фамилию с сильным акцентом, которого я раньше не слышала.

Он подошел ближе, и я увидела, что лицо у него изборождено морщинами, отчего он выглядел старше, чем я подумала поначалу.

Я встала со скамейки.

– Это я, Аки Ито.

Он представился дежурным Трионфо. Когда он оглядывал всю меня, от бежевых туфелек до синего повседневного платья, взгляд у него был змеиный. Влажность творила с моими волосами что хотела, и краем глаза я заметила у себя выбившуюся, торчащую прядь.

Я объяснила, что я сестра Розы и пришла забрать ее вещи.

– Зачем они вам? – поморщился он. – Всё в запекшейся крови. Тяжкое зрелище. Пусть ваш отец за ними придет, или попросите кого-нибудь из Агентства по переселенцам.

– Нет, – отказалась я. Папа на грани срыва, я не стану подвергать его такому испытанию. А Эд Тамура – чиновник. Человек он довольно приятный, но все же не член семьи. – Нет, я хочу забрать их сама.

Я смутилась, услышав, что голосок у меня сделался тоненький и задрожал, на что полицейский отозвался понимающей улыбкой, как будто знал, что я отступлюсь.

Но нет, так не пойдет. Я здесь как адвокат Розы. Я не намерена от нее отступаться – и не успела я глазом моргнуть, как уже почти что в голос кричала:

– Отдайте мне вещи моей сестры!

Полицейский, похоже, обалдев от такого всплеска эмоций, схватился за дубинку. Я представила, как на меня сыплется град ударов, и даже обрадовалась – вдруг физической боли удастся заглушить ту, что я сдерживала внутри. Я зажмурилась, но ничего не произошло. Открыв глаза, я увидела, что между нами встал другой полицейский, хакудзин средних лет. Он был без фуражки, и его коротко стриженные волосы были медового цвета.

– Что тут происходит? – осведомился он у Трионфо.

– Младшая сестра Ито. Она хочет забрать сумочку и платье сестры. Но они все в клочья.

– Так подите и принесите. Они лежат в сейфе.

Дежурный сцепился взглядом с человеком, который, судя по всему, являлся его начальником.

– Дежурный Трионфо, – сурово проговорил блондин.

Дежурный покачал головой и направился к лестнице в подвал.

– Спасибо.

Я разгладила складки своего платья.

– Я сержант Грейвс.

У Трионфо куртка топорщилась на плотных плечах и на животе, а форма этого человека ладно облегала его худощавое тело. Открытая взгляду кожа была вся в бледных веснушках.

– Аки Ито.

Похоже, мое имя показалось ему забавным, как какая-то шутка. Он указал на стойку.

– Мне понадобится кое-что у вас уточнить, прежде чем мы отдадим вещи.

Я заполнила бланк, указав свое имя, степень родства с Розой и адрес. Запомнить номер нашего дома я еще не успела, и пришлось полезть в сумочку, уточнить.

– Мы прибыли в Чикаго два дня назад, – объяснила я.

Сержант отреагировал так, словно это не было для него новостью.

– Что ж, добро пожаловать. Мне жаль, что в наш прекрасный город вам пришлось прибыть в таких обстоятельствах.

– Моя сестра не убивала себя, – сказала я. – Она была не из таких.

– Вашему народу пришлось через многое пройти за последнюю пару лет.

Меня поразило, что хакудзин говорит об этом так прямо.

– Да, – ответила я. – Да, так и есть.

Я думала, он заверит меня в том, что расследование будет продолжено, но он молчал и терпеливо улыбался. Поскольку он так и не пообещал ничего, я решила, что следует надавить посильнее.

– Вы разберетесь, что случилось с моей сестрой?

– Конечно, – кивнул Грейвс. – Дело не закрыто. У нас есть ваш адрес, и как только выяснится что-то новое, я обязательно отправлю к вам домой человека.

Я не очень рассчитывала, что он доведет дело до конца, но, по крайней мере, с ним хоть разговаривать можно, в отличие от того дежурного.

– Куда вы сейчас направляетесь? – спросил он.

– В похоронное бюро. Кажется, “Кланер”.

– Что ж, там вы будете в надежных руках. – И добавил, что ему пора по делам, но дежурный Трионфо скоро принесет вещи Розы.

– Спасибо, сержант.

Прощаясь, он пожал мне руку. Прикосновение его пальцев показалось прохладным и целительным, будто он привык пожимать руки скорбящим женщинам.

Трионфо появился через несколько минут.

– Вот.

Крафтовый пакет он швырнул мне в лицо так, что тот задел меня по лбу. Меня потрясло, что со мной обращаются так неуважительно. Я оглянулась посмотреть, заметил ли это кто-нибудь, но люди вокруг были поглощены другими проблемами, видимо, более насущными, чем моя.

Похоронное бюро “Кланер” оказалось весьма впечатляющим заведением на Северной Кларк-стрит, 1253. Находилось оно в квартале к северу от Дивижн-стрит, и при нем имелся собственный торжественный зал для прощаний.

Мама и папа нечасто захаживали в церковь и скорей больше придерживались буддизма, но мы с Розой время от времени ходили на службы в японскую христианскую церковь в Глендейле. Впрочем, в отпускных документах мы все написали, что христиане. Так было проще.

Сотрудник бюро с лицом в ужасных оспинах любезно позвонил в отдел судебной медицины, чтобы узнать, когда можно забрать тело Розы. Знакомство с церковью в Глендейле пригодилось мне при опросе касательно церемонии прощания.

– Какой-нибудь псалом из Священного Писания, – сказала я. – О том, что Бог ведет нас к зеленым пастбищам.

Из гимнов я смогла вспомнить одну только “О, благодать”.

– А может, обойдемся без пения? – наконец решилась спросить я. – Может, органист просто что-то сыграет?

Похоронный агент вроде бы слегка удивился, но, тем не менее, записал мои пожелания.

– И еще ей понадобится место упокоения.

– Ну, мы можем кремировать тело и останки поместить в урну. Вероятно, вы захотите, чтобы она была рядом с вами.

– Мы, скорее всего, захотим ее похоронить.

Хакудзин опустил глаза, словно не в силах смотреть мне в лицо. Потом поднялся из-за стола, поговорил с другим сотрудником и подошел к телефону.

Наконец он вернулся.

– Заупокойную службу вы сможете провести здесь, но с погребением могут возникнуть проблемы. – Я изо всех сил старалась вникнуть в то, что он говорил. – Мы вынуждены настаивать на кремации. Впоследствии вы сами решите, куда поместить прах.

– Это потому, что мы не из Чикаго? – спросила я.

Сутулые плечи агента поникли еще сильней. Все это напомнило мне мать Виви Пеллетье и вообще всех, кто давал понять, что японцы здесь лишние. И, загнанный в угол, он явственно высказал то, что я только подозревала.

– В настоящее время кладбища не принимают тела японцев.

У меня не было сил протестовать; если они отвергают Розу, то и я не хочу, чтобы она покоилась с ними рядом.

– Я бы посоветовал вам обратиться вот к этим людям.

Он протянул мне листок бумаги, на котором под названием “Чикагское японское общество взаимопомощи” значился номер телефона. Мы договорились о том, что похороны состоятся послезавтра, чтобы у них было время получить тело Розы из морга.

Выйдя из похоронного заведения, я направилась в закусочную, где должна была встретиться с Роем. Я чувствовала себя, как мокрая тряпка, вымотанной и опустошенной. Из пустынного Манзанара Чикаго выглядел далеким влекущим огоньком. Но теперь, когда мы очутились здесь, я поняла, что это был лишь мираж, греза, порождение наших отчаянных надежд.

Впрочем, то, что мама вечно твердила о сделанном деле, подтвердилось. Назначив день похорон Розы, я в самом деле ощутила удовлетворение достигнутым, несмотря на неприятный осадок от переговоров в полицейском участке и похоронном бюро. Эти чикагские конторы и впрямь меня вымотали, но зато через несколько минут я буду сидеть в ресторане, где не бывала давным-давно.

Когда я вошла туда, официант, стоявший у двери, протянул мне коробочку с шоколадным драже. Я растерялась, что мне с ней делать, и, как гусыня, застыла на месте, пока Рой не выкликнул меня из выгородки неподалеку.

– Мне дали вот это. – Я протянула ему желтую коробочку.

– Это у греков обычай такой, перед едой съесть что-нибудь сладкое.

Я протиснулась в кабинку и уселась напротив Роя. Он был при галстуке и с напомаженным коком, из которого выбились прядки волос. Не теряя времени даром, я принялась отправлять в рот одну горошинку молочного шоколада за другой. Они были лекарством, в котором я позарез нуждалась, чтобы снова стать той Аки, которую Рой знал до всех перемен.

Мы оба заказали по кофе, и после уговоров Роя, сказавшего, что он меня угощает, я добавила еще свои любимые оладьи. Те, что готовили в лагере, были такими плотными, не прожевать, я ими давилась и потому отказалась от них на целых два года.

– Что в пакете? – спросил он, когда я осторожно положила его на соседнее виниловое сиденье.

– Одежда и Розины вещи из полиции.

– Какого черта, Аки? Зачем ты таскаешь это с собой по всему Чикаго?

– Я пришла сюда прямо из полиции. И из морга. – Не хотелось переживать заново свое столкновение с дежурным Трионфо, и я решила не посвящать Роя в подробности. – Прощание послезавтра в одиннадцать. Будь добр, оповести всех, кого сможешь.

Я считала, что народу придет немного, потому что большинство занято на работе, но Рой заверил меня, что уж он-то непременно там будет.

– Ее кремируют, – объявила я, и голос мой снова дрогнул.

– И неудивительно. Ни одно хакудзинское кладбище не примет тело японца. Точно так же, как и в Лос-Анджелесе.

– Я-то думала, в Чикаго все по-другому. – Рой фыркнул в ответ, а я, помолчав, продолжила: – Мне предложили связаться с Японским обществом взаимопомощи, чтобы урну поместили в их колумбарий.

– Это на кладбище Монтроуз. Там можно оставить урну на время, не навсегда.

– Это далеко?

Тяжко думать, что Роза будет лежать бог знает где.

– Да, на севере. Один немец купил там участок прерии. Но все-таки это еще Чикаго.

– А Эванстон далеко оттуда?

– А ты что, собралась в Северо-Западный университет?

– Там живет Томи. – Рой нахмурился. – Ну, ты знаешь, Томи, бывшая соседка Розы по комнате.

– Зачем она тебе? – Голос Роя прозвучал неоправданно резко.

– Расспросить ее о Розе.

– Не думаю, что ей много известно. В последнее время они с Розой почти что не разговаривали.

Я понять не могла, с чего Рою вздумалось расхолаживать меня насчет моих планов. Заметив, должно быть, что я начинаю сердиться, он подтолкнул ко мне через стол большую коробку.

– Держи. Это тебе и твоим домашним.

Это была коробка шоколадно-карамельных батончиков, целых двадцать четыре штуки, судя по надписи.

– Неужто стащил?

Рой рассмеялся, и я тоже, в ответ. Я не слышала, чтобы Рой смеялся с самых довоенных времен.

– Ты ведь знаешь, что я работаю на кондитерской фабрике, правда?

Принесли оладьи, и мне захотелось плакать. Это были ровненькие румяные кружочки, еще горячие, и от них шел пар, а поверх лежала и таяла лепешечка сливочного масла. Я стала поливать всю стопку кленовым сиропом, поливала и поливала, пока Рой не попросил меня прекратить.

– Ведешь себя, как уличная бродяжка.

– Мне плевать, что там кто-то подумает, – сказала я.

Мама вечно корила меня за неподобающее поведение, и мне осточертели люди, пристающие с советами сдерживать порывы и чинно себя вести.

Я рассказала Рою, как побывала на квартире у Розы и нашла там ее дневник.

– Я и не знал, что Роза вела дневник. Это как-то не в ее духе. – Он поднес кружку с кофе ко рту и, прежде чем сделать глоток, спросил: – Обо мне там что-нибудь есть?

– Нет, – солгала я. Я еще не весь дневник прочитала, но знала, что Рой там упоминается, причем несколько раз. – По крайней мере, ничего такого особенного.

Рой побарабанил пальцами по пластиковой столешнице. Неужели нервничал из-за того, что Роза могла о нем написать? Если коронер прав, то Роза от кого-то забеременела, – а из мужчин в Чикаго она дольше всех знала Роя.

– Хотел бы я как-нибудь его полистать, – произнес он.

Я принялась вытирать салфеткой липкие губы. Не стану я показывать ему дневник Розы.

– Да там, в основном, всякие повседневные дела. Гуляла по Чикаго. Сделала прическу в отеле “Марк Твен”. Ну, типичная Роза.

– Как всегда, все о себе.

Эту несправедливость я пропустила мимо ушей.

– Судя по дневнику, особенно чем-то расстроена она не была. Я не верю, что Роза могла покончить с собой, а ты?

Рой провел пальцами по волосам.

– Знаешь, пребывание вне лагеря на всех сказывается по-разному. Ты вроде бы наконец свободен, но это не так. Все равно есть ощущение, что тебя держат за невидимым барьером. Только попробуй сделать то, чего тебе не положено, и сразу уткнешься в стену.

– Например?

– Например, попросить о повышении, потому что работаешь усердней, чем любой другой мужчина на той же должности. – Рой поиграл желваками. – Если бы не моя мать, я бы уже завербовался.

Я вспомнила про брата Харриет.

– Но тебя могут убить!

– Я не нюня и не квашня. Я знаю, что происходит.

Семья Роя полагалась на него, особенно в том, что касалось взаимоотношений с людьми, которые захватили овощной рынок “Тонаи”, – Рой называл их “стервятники”. Отец Роя по-прежнему содержался под стражей в Санта-Фе, в Нью-Мексико. Считалось, что вряд ли власти выпустят его досрочно, поэтому все женщины семейства Тонаи решили остаться в лагере, по крайней мере на время.

Подошла официантка забрать мою пустую тарелку. Я съела все до крошки, до последней капли сиропа.

Две нисейки, вошедшие в закусочную, остановились у нашего столика. Та, что повыше, тянула за руку ту, что пониже, чтобы помешать ей к нам обратиться, но это не сработало.

– А ты быстро оправился, так ведь? – Голос у женщины был хриплый, как у курильщицы. Широкополая шляпа подчеркивала округлость лица.

Рой прикрыл глаза рукой, будто не хотел смотреть прямо на женщин.

– Это сестра Розы Ито, Аки.

Обе женщины смолкли. Потом мы обменялись приветствиями, но имя мне запомнилось только той, что пониже ростом, Мардж.

– Не знала, что у Розы была сестра, – прохрипела она.

Та, что повыше, в очках в оправе “кошачий глаз”, окинула меня беглым взглядом.

Кое-как извинившись, они укрылись за выгородкой в другом конце ресторана.

– Что это значит? – поинтересовалась я.

Рой поправил прядку, выпавшую из кока.

– Я встречался с одной их соседкой по комнате. Все сложилось неважно.

– А что насчет вас с Розой?

– А что насчет нас?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Мы были друзьями, Аки. Друзьями еще с Калифорнии. Только и всего. На самом деле, здесь, в Чикаго, она стала относиться ко мне куда лучше. Может, из-за того, что рядом не было ни тебя, ни родителей. Не было никого, кто был ей знаком по Лос-Анджелесу.

– А не было ли у нее парня? Встречалась она с кем-нибудь?

– Ты же знаешь Розу. – Он уперся взглядом в свою пустую кружку. – Вокруг нее вечно роились люди, но она никого к себе близко не подпускала. Может, одна только ты понимала Розу по-настоящему.

На этом разговор зашел в тупик. Я столько лет знала Роя и семью Тонаи, но могла ли я доверять ему? У Розы, очевидно, были отношения с кем-то, и если не с Роем, то с кем? Я была раздосадована тем, что он не пролил ни капли света на то, что происходило в жизни сестры. Я позволила Рою заплатить, он настоял на этом и пообещал сводить меня в китайский ресторан по соседству, чтобы поесть там чоп-суи, рагу с грибами и острым соусом.

Прежде чем наши пути разошлись, я сказала:

– Не забудь про послезавтра. Похороны Розы.

Ноги у меня ныли от долгой ходьбы, поэтому я заскочила в метро, хотя ехать было всего-то одну остановку. Как раз случился час пик, и меня чуть не раздавили мужчины в строгих костюмах и женщины на каблуках. В вагоне было душно, и порой, когда я ненароком вдыхала зловоние, исходящее от крафтового пакета с Розиными вещами, подкатывала тошнота. Мой слабый желудок вечно меня подводил, отзываясь на охватившие меня чувства. И вдруг начальник станции выкрикнул, оповещая: “Кларк и Дивижн!” – и сердце мое упало. Глаза налились слезами, я крепче вцепилась в пакет. Я предполагала внимательно осмотреть платформу, на которой вечером 13 мая могла стоять Роза, но поток людей подхватил меня и повлек, будто я была вырвана с корнем, лишена привязки к земле.

Глава 6

Некоторые из девушек устроились на швейную фабрику, где шьют лифчики. Я подумала, вот было бы здорово, если бы работницам образцы раздавали бесплатно. Но оказалось, что работать придется в помещении без окон, лифчики грубые и дешевые, а застежки у них впиваются в спину. Моя соседка Томи, которая попала на крупное кондитерское производство, сказала, что там может найтись место и для меня. Я прошла собеседование, которое проводил кругленький человечек с навощенными усами, похожий на персонажа из вестерна. Я очень старалась не рассмеяться, но, наверное, все-таки улыбалась все время. Работу я получила.

Готовясь к похоронам, мы с мамой пошли в парикмахерскую. Всего лишь неделю назад мы с ней приводили себя в порядок в лагерном салоне красоты в Манзанаре, чтобы приехать в Чикаго в приличном виде. Но теперь нужно было довести себя до чанто, как выражалась мама, то есть до полного блеска, для церемонии публичного прощания с Розой. Я решила, что мы опробуем ту парикмахерскую, что в отеле “Марк Твен”. И идти туда недалеко, и Харриет нам ее рекомендовала, но настоящей причиной все-таки было то, что, как я знала, и Роза туда ходила.

Мы оставили папу дома, напомнив ему, что доставщик льда уже в пути. Стоило выйти на улицу, как от бетона пахнуло жаром, и нас словно окатило густым бульоном из пота и копоти, а ведь была только середина мая. Прежде я и представить бы не могла, что буду с тоской вспоминать лето в долине Оуэнс, где безжалостно слепящее солнце покрывало темным загаром лица, руки и ноги, если их не защитить. Но, по крайней мере, воздух там было сухой, а не влажный, как здесь.

По сравнению с тем зданием, в котором мы поселились, “Марк Твен”, распластавшийся на углу, как птица в полете, поражал размахом. В нем было этажей пять, не меньше. Был даже вестибюль со стойкой регистрации, за которой дежурили два портье. Один определенно нисей: широкая грудь и копна вьющихся волос. Когда мы проходили мимо, он не улыбнулся и ни одного вопроса не задал, просто уставился так, будто знал, что мы только что из лагеря.

Парикмахерская размещалась в глубине первого этажа. Перед круглыми зеркалами с выдвижными ящичками стояла пара высоких кресел.

– Мы не записаны, – извинилась я перед хозяйкой-нисейкой, с которой как раз расплачивалась хакудзинка-клиентка, одетая в розовую ночнушку и халат, будто только что вышла из спальни.

– Ничего-ничего, не волнуйтесь. Остаток дня я свободна, – отозвалась парикмахерша, которая назвалась Пегги, и с прищуром поглядела на маму. – У вас такие здоровые волосы, и седины нет. Должно быть, много нори едите.

Мама улыбнулась, впервые за долгое время. Она гордилась своими волосами.

– Меня зовут Юри, – сказала она, опуская нашу фамилию. – А это моя дочь, Аки.

– Юри и Аки. Такие имена запомнить легко. Вы ведь недавно в городе?

Мы обе кивнули. Мне очень хотелось расспросить Пегги о Розе, но я знала, что мама не одобрит, если я заговорю о сестре с посторонней.

Пегги не стала допытываться, кто мы и что. Мы сказали, что из Манзанара, и большего ей не понадобилось. Сперва она занялась мамой, умело укрощая вихры, из-за которых порой та делалась похожа на хохлатого попугайчика. Потом, усадив маму под сушку, с пристрастием осмотрела меня.

– Вам, пожалуй, пойдет стрижка покороче. При чикагской влажности за такой прической будет легче ухаживать.

Не знаю, как Пегги догадалась, что уход за собой – как раз моя слабина. Или это видно с первого взгляда? А волосы до плеч были у меня потому, что так носила их Роза.

Мама вынырнула из-под купола сушки.

– Да-да, Аки-тян, подстригись. Это освежит, будет суккури, то, что надо на лето.

Мне было в общем-то все равно.

– Только не сделайте из меня мальчишку, – тихо сказала я Пегги.

Парикмахерша рассмеялась, и смех у нее оказался приятный, как перезвон колокольчиков на ветру.

– Даже если я обрею вас налысо, все равно все признают в вас девушку. Но, поверьте, вы в надежных руках. Вот увидите, станете хорошенькой, как картинка.

Пегги защелкала ножницами, а я почувствовала, что меня нежат-балуют так, как не нежили, может быть, никогда. Потом она накрутила мне волосы на бигуди и тоже усадила под фен. Сняв бигуди, уложила кудри расческой с мелкими зубьями и острым кончиком, которым вполне могла бы выколоть глаз. Глядя на свое лицо в зеркало, я подумала, что из второсортной копии сестры превратилось в загадочную особу, никогда прежде не виданную.

– Ох, но почему же вы плачете? Вам не нравится? – Пегги достала бумажные салфетки из ящика и протянула их мне.

Все это время мама наблюдала за мной, как хищная птица. Я знала, о чем она думает. Не смей ничего говорить. Держи рот на замке.

Я промокнула слезы.

– Видите ли, я плакса. Обычно людям требуется больше времени, чтобы это понять.

– Ох, вы столько всего пережили. Еще и переезд из лагеря в этот большой город. Это шок для всего организма. И для меня это было шоком. – Порывшись в своих ящичках, она вынула оттуда три штуки бигудей, которые, как сказала, я могу взять бесплатно. – Накручивайте их на ночь.

– Аки-тян, мы опаздываем, – вмешалась мама, хотя никаких срочных дел назначено у нас не было.

Она оплатила счет и практически выволокла меня из кресла, а в коридоре прошипела мне по-японски:

– Наши семейные дела – это наши дела. Незачем никому знать.

Однако завтра у нас похороны, и все так и так узнают, что Роза Ито умерла.

Родители не ожидали, что на церемонию явится много людей. Метеосводки предсказывали к вечеру грозу; чикагские ливни, возникающие словно из ниоткуда, грозили промочить наши красивые прически, потому что приобрести зонтики мы еще не успели.

Служащий похоронного бюро вручил нам конверт со свидетельством о смерти, выписанным коронером, и усадил в первом ряду, перед урной с прахом сестры. Поскольку Розина жизнь в Чикаго была для меня загадкой, я решила стоять в дверях и приветствовать каждого, кто входил, чтобы собрать информацию о том, с кем у нее могли быть отношения. Родители, с другой стороны, следовали протоколу, сидели, где сказано: отец сутулился в своем черном костюме, в то время как мать озиралась по сторонам, силясь не упустить ничего важного.

Я была просто поражена тем, сколько людей сумело прийти на похороны, устроенные до полудня. Во-первых, все было организовано спешно, всего за сорок восемь часов. Кроме того, была самая середина дня, когда нисеям следовало трудиться на производстве или за письменным столом, разбирая бумаги. Вот у нас в Тропико мы позаботились бы о том, чтобы похороны проходили вечером и те, кто предполагал на них прийти, успели вернуться с работы и даже принять душ.

Похороны в нашей среде были абсолютно обязательны к посещению, в значительно большей степени, чем торжество по случаю рождения ребенка или даже свадьба. Перед тем как явиться на похороны, каждая семья у нас в Калифорнии непременно готовила конверт с наличными – это называется коден – и оставляла его у распорядителей перед тем, как войти в дом. Хотя корни этого обычая уходят в буддизм, каждый старожил японской общины в США отдает коден независимо от того, какого вероисповедания он сам придерживается. Когда кто-то умирает, община сплачивается и помогает деньгами, чтобы члены семьи покойного смогли оплатить похороны. Те, в свой черед, той же суммой помогут тем, кто дал им коден в минуту нужды.

До того дня в чикагском похоронном бюро Кланера редко устраивали похороны японцев. Так было потому, что в местной японской общине большинство было еще сравнительно молодо и в общем-то на своих ногах. Папа, по сути, выглядел одним из самых пожилых. Распорядитель похорон сказал мне, что у немецких и польских иммигрантов также есть традиция взаимопомощи в случае похорон, но ничего столь обязательного, как коден у японцев. Я попросила одного из сотрудников бюро разлиновать отчетный лист и следить за тем, чтобы на каждом конверте были указаны имя дарителя и его адрес.

Рой явился одним из первых. Он пришел со своим соседом по комнате Айком, высоким нисеем с узкими глазами под тяжелыми веками. Сам Рой был аккуратно причесан и при галстуке, но с лицом его что-то произошло. Глаза, обычно ясные, жутко налиты кровью, а губы набрякли, будто искусаны комарами. Он предложил стать укецуке, приемщиком конвертов с коден, хотя до войны такая задача годилась только для молодых женщин и стариков. Я сказала ему, что эту обязанность уже выполняет работник похоронного бюро. Не знаю, с чего я так взволновалась насчет внешних приличий, но ни за что не хотелось, чтобы Рой выглядел слабаком. Я рассчитывала, что он сядет в первом ряду, рядом с моими родителями, но он почему-то уселся сзади и не спускал с меня глаз, когда я стояла у входа, будто ждал, что на похороны явится какая-то неприятность.

Вскоре люди пошли ровным потоком. Порадовали даже Луиза и Чио, одна в коричневом платье, другая в темно-синем. Чио крепко обняла меня, Луиза сжала предплечье. Рядом с Роем заняли места хакудзинка примерно нашего возраста с огненно-рыжими волосами и двое мужчин с шляпами в руках и в хорошо сшитых костюмах. Надо думать, они работали вместе на кондитерской фабрике. И еще несколько хакудзинов пришло.

Эд Тамура прибыл с женой и пожилым мужчиной в воротничке священника. Харриет вошла сразу за ними.

– Не ожидала, что вы все придете, – пробормотала я ей.

– Мистер Джексон сказал, что можно, – объяснила Харриет. Этот мистер Джексон, как я уже знала, был руководитель Агентства по военным переселенцам.

Мистер Тамура представил меня священнику, который возглавлял небольшую японскую общину при Библейском институте, основанном в 1886 году в Чикаго Дуайтом Муди. У преподобного Судзуки были редкие волосы, словно граблями зачесанные назад, длинное лицо и квадратная челюсть; я подумала, не хакудзин ли он наполовину.

– Я собирался встретиться с вами и вашими родителями на этой неделе, – сказал он. – Мы были удивлены, что похороны назначили так спешно.

Я не стала ему объяснять, что мы хотели поскорее с этим покончить, такие речи прозвучали бы бессердечно. Однако, будь у нас больше времени, мы были бы обязаны соблюсти все правила и известить о случившемся родственников в других лагерях и так далее. Но я понятия не имела, стоит ли вообще сообщать об этом Хисако, ведь, по идее, наш отъезд из лагеря должен был внушать заключенным надежду. Устроив похороны как можно быстрей, мы смогли избавить себя от подобных решений и соображений, по крайней мере на данный момент, – до тех пор, пока мистеру Тамуре удавалось скрыть нашу трагедию от “Свободной прессы Манзанара”.

– Я не был знаком с вашей сестрой, – извиняющимся тоном произнес преподобный Судзуки. – Не могли бы вы сообщить мне краткие биографические сведения для надгробной речи?

Мы отошли на несколько шагов в коридор, и я кое-что ему рассказала. То, что в тот момент пришло в голову. Роза всегда первой пробовала что-то новое, будь то танец “линди-хоп”, новый вкус жевательной резинки или спагетти в банке. Ни за что не выдавала внешне, что боится чего-то, пусть даже внутри себя корчилась от страха. Любимый цвет у нее был оранжевый, хотя она его не носила, потому что, по ее словам, он не подходил к ее коже. И она была моей старшей и единственной сестрой.

– Где она родилась?

– В Тропико, в Калифорнии.

Я сказала ему, когда Розин день рожденья, и повторила имена наших родителей: Гитаро и Юри Ито.

Органист заиграл, давая понять, что пора рассесться по местам. Я вернулась в зал, и сразу за мной прошли двое парней, одетые под стиляг.

– Это похороны Розы Ито, – предупредила я их.

Рой немедленно встал со мной рядом, как будто ожидал увидеть тут этих двух нисеев.

– Мы знаем, – сказал один из них, и я вспомнила, это ведь он тогда окликнул меня у дома, где жила Роза.

На этот раз я не отвела взгляд, а внимательно на него посмотрела. Загорелая кожа, будто он много времени проводит на солнце, а у глаза шрам полумесяцем. От ветряной оспы или чего-нибудь поопасней?

– Мы хотим выразить свое уважение, – сказал он. – И побольше, чем ты, Тонаи.

Спутник парня со шрамом был гораздо крупней, с одутловатым лицом. Он ничего не сказал, но кивнул в знак согласия. Они заняли места в заднем ряду, намеренно задев Роя, когда протискивались мимо него.

Я шепнула ему, когда они уже не могли услышать:

– Что он имел в виду, сказав, “побольше, чем ты”?

– Да не слушай ты это хулиганье.

– А откуда они знали Розу?

– Может, она до них снизошла.

Я вскинула бровь. Мы оба знали, что Роза ни до кого не снисходила.

Спрятав в сумку тонкую пачку конвертов с коден, переданную мне работником бюро, я заняла место рядом с родителями, а Рой вместе с соседом по комнате устроился на пару рядов дальше.

Орган замолчал, и священник начал свою речь. Я с трудом вникала в его слова. Услышала “тропический” вместо “Тропико” и что-то про то, что Роза любила танцевать и спагетти. Все это было лишено всякого смысла, и я чувствовала, как мать каменеет бок о бок со мной. Наконец присутствующие прошли в очередь, чтобы поклониться праху Розы и выразить нам свои соболезнования. Кроме Роя и Тамуры, нас, по сути, никто не знал. Слова сочувствия казались фальшивыми и пустыми. Разве мог кто-то в полной мере понять, чего мы лишились?

Мужчина с густыми усами, похожий на Тедди Рузвельта, склонился, обращаясь к маме и папе. Он сказал, что был начальником Розы на кондитерской фабрике.

– Она была очень хорошей работницей. Да и в целом такое прекрасное существо. – Он говорил медленно, четко выговаривая каждое слово, будто считал, что моим родителям не по силам понять обычную речь.

Следующими в очереди были Луиза и Чио. Я представила их родителям, а те наклонили головы.

– Мы в долгу перед вами за все, что вы сделали для нашей дочери, – сказала моя мать по-японски.

– Значит, Томи прийти не смогла, – сказал я.

Это крайне меня огорчило, так как я очень хотела встретиться с девушкой, с которой Роза ближе всех зналась в Чикаго. В записке, которую я накануне подсунула под дверь их квартиры, я просила Луизу и Чио как-нибудь сообщить Томи о похоронах.

– Она служит у профессора и его жены, а сейчас конец учебного года, так что, думаю, у нее много хлопот по дому, – сказала Луиза.

Ну, посмотрим, подумала я про себя, уже планируя поездку в Эванстон.

Очередь быстро продвигалась. Вскоре большинство присутствующих, включая Роя и его соседа по комнате, ушли, чтобы вернуться к работе.

В отдалении стоял худой хакудзин в очках с небольшим блокнотиком, какими пользуются полицейские. В блокноте он делал пометки огрызком карандаша. Очки в металлической оправе придавали ему что-то совиное. Но вообще-то он был из тех, кто может казаться красавцем в одном случае и стариканом – в другом. Подойти к нам с соболезнованиями он не потрудился, и я задалась вопросом, с какой целью он здесь. Если б Рой не ушел, я бы спросила, знает ли он этого человека. Собравшись с духом, я направилась к нему через весь зал, но, как только приблизилась, он развернулся и вышел.

– Священник испортил все дело.

Догадавшись, что комментарий адресован мне, я повернулась взглянуть, кто это сказал. За красной бархатной портьерой его почти что не видно было, того стиляги со шрамом.

Я и сама отчасти считала, что он прав, но вряд ли это была вина преподобного Судзуки. Я выпрямилась во весь рост и глянула парню в глаза.

– Как вас зовут?

– Хаммер.

Молоток! Учитывая трагические обстоятельства, я постаралась сдержать улыбку. У нисеев в ходу было множество забавных прозвищ, например, Бекон и Гвоздь, так почему бы не Молоток?

– Мое настоящее имя Хадзиму, – признался Хаммер. Похоже, его больше смущало данное ему японское имя, чем расхожее прозвище.

– Я Аки. Спасибо, что пришли, и спасибо, что на днях помогли мне с дверью.

То, как я спокойно держусь, вроде бы сбило его с толку, потому что он не нашелся, что мне на это сказать. На нем был горчичного цвета костюм–“зут”, а за ухом торчала сигарета. Его друг, которого, как я узнала, звали Манджу, в клетчатом костюме, который на вид был ему тесноват, переминался с ноги на ногу.

– Откуда вы знали Розу? – спросила я, не дождавшись ответа.

– Мы жили по соседству.

– Роза была очень дружелюбной, – сказал Манджу.

Я нахмурилась. Мне не понравилось то, на что, показалось мне, он намекал. Хаммер понял, что я задета. Он извинился, попрощался и только что не выпихнул Манджу за дверь.

Разобравшись со счетом за похороны, ко мне подошла мама.

– Зачем ты разговаривала с этими парнями?

– Они знали Розу. Пришли выразить свое почтение.

Мама, похоже, мне не поверила.

– Не вздумай нас опозорить. Все, что у нас есть, – это репутация.

Снаружи тротуары блестели от луж, но солнце светило так, будто внезапный утренний ливень был шуткой Вселенной над нами, людьми. В Чикаго ничему нельзя доверять, особенно погоде.

Уже дома я вынула из конверта и развернула свидетельство о смерти, в котором были указаны основные данные о жизни моей сестры.

Имя: Роза Муцуко Ито.

Дата рождения: 3 июля 1920 года.

В графе “Причина смерти” значилось: остановка сердца в результате разрыва плечевой артерии, случившегося вследствие столкновения с поездом метро.

Из курса подготовки медсестер я знала, что плечевая артерия является одним из основных кровеносных сосудов.

Ниже стояло: самоубийство.

Об аборте там ничего не было, но я чувствовала, что должна об этом сказать. Поделиться с родными тем, что знаю.

Конверты с коденом я отдала отцу. Теперь нашей задачей было составить список тех, кто пришел на похороны и помог нам деньгами. Отложить это до утра мы не могли; это была обязанность, которая требовала нашего внимания немедля. Было крайне важно совершить окаэси, вернуть деньги, которыми нас ссудили, когда у давшего их наступит время утрат.

Папа, который успел набить наш морозящий наконец холодильник банками пива, взял себе одну в помощь. Я подошла и тоже взяла одну. До того я пробовала его только раз в жизни. Я вскрыла банку, и шипение пива нарушило тишину в квартире, но родители были слишком измучены, чтобы отозваться на мою вольность.

Прежде нам не раз уже приходилось проводить похороны папиных работников, у которых не оказалось семьи, так что опыт подсчета денег имелся и была выработана система. Папа пересчитывал купюры и записывал сумму на внешней стороне конверта. Мама записывала сумму и имя дарителя, и японское, и английское, на листке из блокнота. В обязанность Розы входило сверять имена со списком присутствовавших на похоронах, чтобы убедиться, что ни один конверт не пропущен. Я сидела на месте Розы и пила пиво прямо из банки, чувствуя, как скапливается в горле его горечь.

В тот вечер от откровений я удержалась, но утром, за завтраком, намазывая на хлеб клубничный джем, все-таки выпалила:

– Коронер сказал, что Роза недавно сделала аборт.

Папа застыл с каплей джема, стекавшей по подбородку, а мама моргала, осваиваясь с тем, чем я родителей огорошила.

– Шикатаганай, – наконец сказала она. – Розы больше нет, и с этим ничего не поделать. Она хотела бы, чтобы мы жили дальше. И мы будем жить. Мы больше никогда не заговорим об этом.

Глава 7

Агентство по военным переселенцам находится в очень большом здании, там много этажей и всякие финтифлюшки на окнах. Я бы не прочь являться туда каждый день. И Комитет по военному производству там же, так что в лифтах полно мужчин, классных таких, в костюмах, а еще солдат и рабочих в комбинезонах и высоких ботинках. Каких только пожелаешь, все там.

Поскольку позже в тот день я рассчитывала сходить в Агентство по переселенцам, мама всучила мне спешно написанные благодарственные письма в адрес мистера и миссис Тамура, а также Харриет Сайто. Работы для себя родители еще не нашли, но остаток дня хотели провести, дописывая на линованной бумаге подобные письма. На средства, полученные благодаря коден, мы могли вернуть мистеру Тамуре то, что он заплатил за услуги похоронного бюро, а также купить разные мелочи вроде конвертов для тех же писем. Стоимость почтового отправления стала бы дополнительным расходом, поэтому мы решили как можно больше благодарственных писем раздать лично в руки.

Агентство находилось примерно в полутора милях от нас, на Западной Джексон-стрит, 226. Родители ходили туда пешком: мама говорила, что тратить деньги на поездку в метро – это маттайнай, расточительство, но я подозревала, что она говорит так больше из-за того, что им страшно не по себе было при мысли, как лежала там на рельсах мертвая Роза.

Туфли у меня были старые и грязные, и подошва у них совсем стерлась, но я тоже, сбежав из душной квартиры, решила пройтись, подышать воздухом. Это так здорово, когда ты идешь, а на тебя не обращают внимания. В Манзанаре, что бы ты ни делал, все примечалось. Но теперь никто из Двадцать девятого блока меня не окликнет, не спросит, куда это я пошла, в столовку или, избави господь, в уборную. Здесь не было ни сторожевых вышек, ни колючей проволоки. Я могла бодро шагать себе по бетонному тротуару с сумочкой под мышкой, молодая работающая женщина, спешащая по своим важным делам.

Пункт моего назначения, большое административное здание, высотой был в целых тринадцать этажей. Постройки такого рода в Лос-Анджелесе, насколько я была способна сравнить, походили на валяющегося на земле толстяка, которому все равно, сколько места он занимает.

У меня был с собой папин носовой платок, и я вытерла пот со лба и под носом. Вечно я обливалась потом, особенно текло по лицу, и часто, взглянув на себя в зеркало пудреницы, я замечала, что щеки у меня некрасиво рдеют и полыхают. “Аки, ну почему ты вечно такая взмыленная?” – донимала меня Роза, и уж у нее-то, какой бы усталой или встревоженной она ни была, не было ни изъяна, кроме этой ее одной-единственной родинки. В такие моменты я всерьез спрашивала себя, в самом ли деле мы с ней родня.

В коридоре стояли складные стулья, на которых сидели новоприбывшие в Чикаго иссеи и нисеи, нуждавшиеся в работе или жилье. Женщина-хакудзинка принесла поднос с водой в бумажных стаканчиках, предлагая всем освежиться после долгого ожидания. Поверх простого ярко-зеленого платья на женщине был фартук с рисунком в мелкий цветочек. И другие хакудзинки, которых я видела тут и там в помещении, тоже были в таких фартуках, означавших, что они пришли помогать. Я поняла, что это, скорее всего, квакерши – Друзья, как они себя называли.

Впервые я услышала о Друзьях еще в Лос-Анджелесе. Я-то думала, это просто дружелюбные хакудзины, но сестра быстренько меня вразумила. “Это религия такая, они садятся в кружок, и у них нет даже священника или кого-то такого”, – сказала Роза. Как-то раз с одной своей одноклассницей она пошла на собрание Друзей в Пасадене, и опыт оказался не из приятных. Люди молча ждали, когда Дух посетит комнату, а Роза понятия не имела, кого или чего ожидать.

По идее, Друзья помогали всем, кто попал в беду. Некоторые по четыре часа ехали пыльными дорогами, чтобы навестить заключенных в Манзанаре, привезти нам свежие пироги или вещи со склада. Меня поражало, сколько в них милосердия и сострадания. Я знаю, что полагалось бы чувствовать в их адрес признательность, но вместо этого меня грыз стыд за то, что мы вообще оказались в таком положении.

Однако здесь, в Чикаго, я взяла у квакерши стаканчик воды. Оглядываясь назад, я осознаю, что, вероятно, это и стало началом моего духовного падения: приняв воду, я как бы дала понять, что соглашусь на что угодно, лишь бы помочь нашей семье выжить в Чикаго.

Держа бумажный стаканчик, который с каждым мгновением становился все мокрей и помятей, я заняла последний в ряду складной стул. Залпом допила воду, как ковбой заглатывает последний глоток виски, – и тут заметила перед собой знакомую личность.

– Аки, я не знала, что вы будете здесь сегодня.

Харриет, в платье колоколом, скрывавшем отсутствие талии, схватила меня за локоть и с силой, удивительной для женщины такого же роста, как я, подняла на ноги и провела в самое начало очереди.

Столь благосклонный жест не прошел незамеченным.

– Эй, в чем дело?

– Она что, особенная?

– Да, может, королева Испании?

Хуже всего было видеть молчаливые, хмурые, осуждающие лица мужчин и женщин, принадлежащих к поколению моих родителей. У некоторых недоставало зубов, и щеки у них были запавшие, как у лежалых тыквенных фонарей.

Пытаясь пропустить двух нисеек, которые выходили из кабинета, я чуть не шлепнулась на колени двум почтенным иссееям. От стыда у меня загорелось лицо. Я ценила доброту Харриет, но ни под каким видом мне не хотелось выделяться, ничуть.

Но тут по очереди прокатился шепоток, который становился все громче.

– Так это у нее умерла сестра? Правда?

Я услышала, как одна иссейка сказала это своей соседке. И вдруг те самые люди, что поначалу окатывали меня презрением, сочувственно склонили передо мной головы.

– Спасибо, но не стоило, Харриет, – сказала я ей, когда уже в кабинете она усадила меня на стул перед столом мистера Джексона, главы агентства.

Выхватив у меня из рук скомканный теперь в мокрый шар бумажный стаканчик, Харриет мотнула головой, давая понять, что мне следует воспользоваться случаем, и отошла от нас с мистером Джексоном. Позади меня сидел, дожидаясь своей очереди, молодой нисей с длинными волосами, которые падали ему на глаза, когда он просматривал какой-то журнал. Он вроде бы и не заметил, что меня приняли раньше него.

Мистер Джексон носил очки и каштановые с проседью усы, в которых застряли остатки его завтрака, тоста и яиц. За другим столом Эд Тамура беседовал на ломаном японском с парой иссеев.

Харриет уже успела вручить мистеру Джексону несколько анкет, которые она заполнила за меня. Я была благодарна за это. С того момента, как мы прибыли в лагерь, мы постоянно заполняли всякие анкеты с вопросами, иногда лишенными всякого смысла.

Мистер Джексон вставил мой бланк в каретку пишущей машинки.

– Какого вида работу вы уже выполняли?

– Около года я работала на продуктовом рынке.

Он застучал по клавишам.

– В чем заключались ваши обязанности?

– Отвечать на телефонные звонки и принимать сообщения. Позже, в лагере, работала в отделе снабжения. Приходилось вести учет. Кроме того, я прошла курс обучения на младшую медсестру.

Впрочем, уехали мы еще до того, как я смогла поработать в больнице.

– Отлично. Подозреваю, что у вас хороший почерк и вы умеете печатать.

По правде сказать, почерк у меня был никудышный, и отец частенько меня отчитывал, потому что тот, кто собирал заказ, не мог правильно прочитать, что я там записала. И печатала я разве что одним пальцем. Сам-то мистер Джексон попадал по клавишам довольно-таки бойко. Однако я не стала ему возражать.

Мельком глянув на размноженный на мимеографе перечень вакансий, мистер Джексон протянул его мне.

Я прочитала весь список. Почти на все должности, за исключением тех, что касались уборки помещений, требовался англоговорящий нисей.

– А библиотека Ньюберри – это где?

– Это как раз неподалеку от вашего дома. Там нужен еще один помощник.

– Прямо у Тараканьего сквера, – нарушил свое молчание тот парень-нисей, что сидел позади меня.

– Там что, тараканы?

– Нет, типы с тараканами в голове, психи, которые толкают там речи.

Парень откинул волосы с глаз. Лицо его показалось знакомым, я подумала, не из Манзанара ли он.

Харриет пришла мне на помощь.

– Не слушайте его. Там славный маленький парк и много скамеек. Можно брать с собой из дома еду и обедать на свежем воздухе. А что люди там о политике говорят, так и пусть их.

– Ну так как, заинтересованы вы в этой работе? – Мистер Джексон, похоже, подталкивал меня поскорее принять решение.

Я взглянула на Харриет, которая энергично кивала.

– Я согласна.

Мистер Джексон направился к телефону переговорить с моим будущим работодателем, а я почувствовала укол вины. То, что я младшая сестра умершей женщины из нисеев, обеспечило меня преимуществом перед остальными нуждающимися. Совестно было пользоваться особым вниманием, но я обязана была позаботиться о родителях. Мне пришлось согласиться.

Харриет сказала, что нужно отнести мои документы в библиотеку и передать их руководителю отдела обслуживания. Она нарисовала схему, как туда лучше пройти, но схема мне не понадобилась. Я пошла на север по Кларк-стрит, а Ньюберри пропустить было никак невозможно. Это похожее на дворец четырехэтажное здание возвышалось над всем кварталом и требовало к себе уважения. Входя, я даже оробела при мысли, что оно извергнет меня, что мне тут не место.

Чистейший пол был так натерт, что я оскальзывалась на своих жалких стоптанных подошвах, подходя к охраннику, который стоял рядом с бронзовым бюстом мужчины. “Уолтер Л. Ньюберри”, гласила надпись под бюстом, и я подумала, что он, должно быть, был какой-то очень важной шишкой, хотя я никогда раньше о нем не слышала[2]. Охранник указал мне на величественную лестницу – и клянусь, я почувствовала себя Золушкой, какой она была до того, как преобразилась. Сердце почти перестало стучать. После житья в хлипком деревянном бараке, после морозных зим и песчаных бурь трудно было осознать, что ты находишься в таком месте. И подумать только, что меня, если повезет, примут сюда работать. От волнения я пару раз чуть не промахнулась ногой мимо ступеньки.

Но все-таки добралась до просторного читального зала, залитого светом, льющимся сквозь высокие закругленные окна, и уставленного множеством деревянных столов. У стойки регистрации какой-то мужчина показывал, что у него в портфеле, женщине примерно моих лет, в небесно-голубом платье, с волосами цвета кукурузного початка.

Когда подошла моя очередь, я протянула ей свои документы. Как-то странно меня оглядев, она попросила обождать и отошла посовещаться с сотрудницей, чернокожей со стопкою книг в руках и блестящими волосами, двумя валиками уложенными на макушке. Та тоже откровенно окинула меня оценивающим взглядом. У нас на рынке я сталкивалась с белыми и даже с чернокожими, но все они были мужчины, которые не обращали на меня особого внимания.

Коротко переговорив по телефону, белая вернулась к стойке.

– Еще минутку, хорошо?

И вскоре появился директор библиотеки, мистер Гейгер, улыбчивый средних лет мужчина в светлом костюме. Немного меня порасспросив, он объявил:

– Работать будете под руководством миссис Кэннон. Ее сотрудники всему вас научат. К работе приступите в понедельник, в девять утра. Не опаздывайте.

Так меня приняли на работу.

Я могла двинуть на север, домой, но после светлых просторов библиотеки Ньюберри в нашу унылую квартиру как-то уж совсем не тянуло. Через дорогу лежал сквер – тот самый, который нисей в агентстве назвал Тараканьим. А что, любопытно будет взглянуть на психов с тараканами в голове, о которых он говорил, ведь и у нас в Лос-Анджелесе, в районе Скид-роу, поблизости от овощного рынка “Тонаи”, встречались мне типы, вечно бормочущие что-то себе под нос.

Перейдя улицу, я вошла в сквер и вдруг почувствовала себя совсем как когда гуляла по Тропико. Мимо пропорхнула бабочка. По стволу дуба пробежалась белка. Я даже подзабыла, что Розы больше нет, – до того момента забыла, пока не подумала вдруг, что надо бы ее сюда привести. Снова охватила грусть, пустота, которую мне никогда не удастся заполнить.

Вокруг фонтана стояли деревянные скамьи. Я выбрала себе местечко, уселась и сидела, уж не знаю как долго. Ораторы один за другим по очереди, кто залезши на ящик, кто просто с лужайки, разглагольствовали о пороках фашизма и о том, как правительство преследует Социалистическую рабочую партию. Некоторые просто пересказывали свежие новости, к примеру, как союзные войска в Италии отвоевывают у немцев Кассино. У меня стали слипаться глаза. Не хотелось, чтобы кто-то увидел, как я дремлю на скамейке, словно бродяжка, поэтому я встала и оправила платье.

Огляделась вокруг, убедиться, что никого из знакомых тут нет. По другую сторону фонтана сидел тот неведомый хакудзин, которого я видела на похоронах, и снова что-то записывал. Меня обдало жаром. Что он тут делает? Может, подглядывает за нами, японскими американцами, для ФБР? Стало ясно, что из Тараканьего сквера следует убираться, и как можно скорей.

Быстрым шагом я шла по Кларк-стрит, когда за спиной у меня раздалось:

– Эй, эй, вы…

Обернувшись, я увидела запыхавшуюся блондинку из библиотеки. Туфельки на ней были с плоской подошвой, меня это порадовало. На высоких каблуках трудновато таскать туда-сюда стопки книг.

Понятно было, что она не знает моего имени, поэтому я представилась. Ее звали Нэнси Ковальски.

– Так кто же вы? Китаянка?

Я опустила глаза.

– Нет, я японка. Нисейка. – И, усомнившись, что Нэнси знаком этот термин, пояснила: – Родилась в Америке в семье японцев.

– Мои друзья сейчас в Тихом океане сражаются с японцами. Но я знаю, что вы не из них. Я слышала о таких, как вы. О тех, кого держали в лагерях на Западном побережье. В “Трибьюн” печатали все эти истории. Что нам не следует вас опасаться.

Она болтала со скоростью миля в минуту и неистово жестикулировала. Я понятия не имела, что ей на это сказать.

– Вам понравится в библиотеке. – Она осмотрела меня с ног до головы. – По-моему, вы впишетесь. Моя проблема в том, что я очень люблю поговорить. Иногда даже неприятности из-за того, что треплюсь с посетителями. И часто как ляпну что-нибудь, просто беда. И все время обижаю другую девушку, Филлис. Если я брякну что-то такое, ты же мне скажешь, ладно? И заранее извини. Наверное, я и так уже брякнула.

Я покачала головой.

– Нет, – солгала я. – Вы очень добры. И очень любезны.

– Да, еще раз, как произносится твое имя? Ачи?

– Нет, Аки. По-японски это “осень”.

– Осень, как красиво. Я могла бы звать тебя “Осень”… но нет, забудь, что я это сказала. Ачи. Я поняла.

На Кларк-стрит я увидела Хаммера, который стоял на коленях у входа в Розин подъезд и бросал монетку о стену. Изо рта у него торчало две сигареты, как будто одной было маловато.

Обеими руками притиснув к груди сумочку, я попыталась проскочить мимо в надежде, что меня не заметят. Но у Хаммера, конечно же, было шестое чувство в отношении женщин, которые норовят мимо него проскочить.

– Привет, Манзанар.

Черт. Можно было проявить невежливость и сделать вид, что я не вижу его и не слышу, но ведь он, чего доброго, пустится догонять. Я остановилась и обернулась.

– Я Аки, помнишь? И я из Тропико.

Не хватало еще, чтобы меня ассоциировали с лагерем, в котором держали силой.

– Идет, пусть будет Тропико.

Сигареты, которые он держал во рту, не были зажжены, и он сунул по одной за каждое ухо. На нем был все тот же горчичный костюм–“зут”, который при такой влажности уже слегка завонял. Может, именно потому Хаммер так поливался одеколоном.

– Вид у тебя довольный.

– Я устроилась на работу.

– Куда?

– В библиотеку Ньюберри.

– А, это местечко для чистюль напротив Тараканьего сквера. – Он потер нос боковиной ладони. – Что ж, самое для тебя дело. Ты такая вся правильная. Дочь Ито-сан.

– Ты знаешь моего отца?

– Работал на овощном рынке какое-то время. Пока не уволили.

Я вскинула бровь.

– Я не из тех, кто просыпается на рассвете.

Не оставалось сомнений, что так и есть. Мимо нас прошли, обменявшись многозначительно взглядами, две нисейки. Посчитали, похоже, что мы кадримся. Пусть думают, что хотят, это не помешает мне с Хаммером поговорить.

– А где ты сейчас работаешь? – спросила я.

– У меня, можно сказать, временный перерыв.

Карман его рубашки провис из-за торчащей оттуда пачки купюр.

– Похоже, у тебя достаточно денег для того, кто во временном перерыве.

– Надо же как-то жить. – Хаммер осклабился, показав гнилой зуб. – И потом, нам, япошкам, никто не поможет. Мы должны сами себе помогать.

– А ты вообще откуда?

– Оттуда, отсюда и отовсюду.

– Да ладно тебе. Ты-то о моей семье знаешь, а я о тебе – ничего.

Хаммер покрутил языком во рту, будто гонял леденец.

– А давай я тебе скажу одну о себе вещь, – наконец предложил он.

– Давай. Только не глупость какую-нибудь вроде того, какого цвета носки на тебе сегодня.

Хаммер поднялся с колен, подбросил на ладони монетку и некоторое время молчал, так что я развернулась уже, чтобы уйти.

– Я сирота, – сказал он мне в спину, как будто не хотел, чтобы я его жалела.

Но я тут же стала жалеть, подумав, не мог ли он жить в той части Манзанара, которую мы называли Детской деревней. И растерялась, что на такое ответить, поэтому замерла, не сделав и шага, и снова к нему повернулась, подтвердить этим хотя бы, что услышала то, что он сказал. Видимо, это был правильный ответ, потому что он снова осклабился.

Хаммер, кажется, состоял из противоречий, что он за человек, я распознать не могла. Но поскольку сейчас он все-таки для меня приоткрылся, я расспросы продолжила.

– Что ты имел в виду, когда на похоронах намекнул Рою Тонаю, что вы относились к Розе лучше, чем он?

– Да ничего такого.

– Нет, правда, мне нужно знать.

– Понимаешь, у Тоная короткий запал. Уж не знаю, в курсе ли ты.

На овощном рынке я наблюдала Роя во всех видах, в самых различных ситуациях. Однажды огородник из Лонг-Бич, пытаясь всучить моему отцу несвежие огурцы, заявил, что Рой одобрил сделку, когда они играли в покер. Отец послал меня найти Роя. Рой, услышав, что вешает на него фермер, так разъярился, я думала, у него крышу снесет. Чуть не столкнул фермера и его ящики с погрузочной платформы.

– То есть ты хочешь сказать, что видел, как он злился на мою сестру?

– Я этого не сказал.

Хаммер что-то скрывал, и мне его не расколоть.

Солнце садилось; родители, наверное, уже беспокоились. Мне не терпелось сообщить им, что я устроилась на работу. Платить, конечно, будут не так много, но уж точно больше, чем те двенадцать долларов в месяц, которые я зарабатывала в лагере. И потом, в таком месте очень приятно работать, и находится оно меньше чем в миле от дома.

– Ну что ж, мне пора. Меня родители ждут.

Я потопала по тротуару и уже чуть отошла, когда услышала, как он крикнул:

– Тропико, мне нравится твоя новая прическа!

Глава 8

Здесь, в Чикаго, есть несколько разудалых ночных клубов. Один с гавайским названием, туда многие нисеи любят ходить. Женщины – белые, черные и японки – слоняются перед входом в платьях с глубоким вырезом, прямо-таки заманивая прохожих внутрь. И не редкость увидеть, как перепившие парни валяются на тротуаре в своей же блевотине. Мама была бы в ужасе.

Нэнси и после того, как я неделю отработала в Ньюберри, все еще называла меня “Ачи”, но я ее не поправляла. Она старалась, как могла, и в данных обстоятельствах этого было более чем достаточно. Филлис Дэвис, другая сотрудница, не спускала с меня глаз. Как будто никогда раньше японку не видела. Но, может, так оно на самом деле и было.

Они обе отлично мне объяснили, в чем заключаются наши обязанности. Мы проверяли сумки и портфели на входе и выходе, отвечали на телефонные звонки и ходили в хранилище за книгами, газетами и прочим, что заказывал от имени посетителей главный библиотекарь читального зала.

Посетители были в основном пожилые хакудзины, надо полагать, преподаватели местных колледжей. Но не все. Одна женщина при проверке регулярно предъявляла большую сетчатую сумку, набитую магазинными свертками. Я знала, что у нее есть ребенок, потому что однажды она пожаловалась, что не успевает забрать сына из школы напротив. Еще один читатель, чернокожий франт, каждый раз являлся с новым платочком в нагрудном кармане.

У нас была комната, где можно было отдохнуть в перерыв, но я предпочитала посидеть в Тараканьем сквере, на воздухе. Время обеда было распределено так, чтобы за стойкой всегда оставался хотя бы один работник.

Где-то к концу моей первой рабочей недели я доедала в сквере свой хлеб с маслом, когда на скамейку ко мне подсела Нэнси. Я слегка огорчилась из-за того, что мое обеденное убежище обнаружено, но, тем не менее, ей улыбнулась.

– Так вот, значит, куда ты ходишь. Я иногда фотографирую здесь.

Она вытащила свой ланч из бумажного пакета.

– Киль-баса, пробовала когда-нибудь? – В вощеную бумагу была завернута длинная свернутая кольцом сосиска. – Держи. – Она отломила один конец и протянула его мне.

Сосиска выглядела и пахла так соблазнительно, что устоять не было никаких сил. И конечно же, она оказалась солоноватой, остренькой и мясистой. Объедение!

Жуя, мы наблюдали за тем, как пылко разглагольствуют ораторы на лужайке. Один из них приходил сюда постоянно – седеющий, сухощавый, примерно с меня ростом, он предостерегал от опасностей, которыми чреват американский фашизм. Хотя я уже дважды слышала, как он повторяет одно и то же, сегодня он явился без своей рыжей бородки, отчего выглядел лет на двадцать моложе.

После того как он спрыгнул с ящика из-под яблок, я набралась смелости произнести вслух нечто, что было у меня на уме.

– Мне кажется, Филлис меня недолюбливает.

– Да, она такая. Не скрывает своих эмоций. Я тоже сначала думала, она меня терпеть не может, а потом обнаружила, что ничего, терпит. Думаю, это большее, на что можно рассчитывать с Филлис.

– Она что, неподалеку живет?

– Нет, она живет в Саутсайде. Ну, ты знаешь, там же, где большинство негров. А я живу в Уэст-Тауне, рядом с площадью “Польский треугольник”, там у нас все поляки. – Нэнси быстро жевала, и правая щека у нее выпячивалась от булочки с колбасой. – Ее брат служит. Думаю, в пехоте. Она не любит об этом говорить. Но все время посылает ему письма. Я видела, как она опускала конверты в почтовый ящик на углу.

Мне было интересно, что думает обо мне Филлис. Может, в ее сознании я была враг.

Нэнси продолжала трещать о своей семье, которая за время нашего разговора, похоже, во много раз разрослась. Мне даже понравилось слушать, кто на ком женат и у кого сколько детей.

– А у тебя есть братья и сестры? – наконец спросила она.

Я не знала, как ответить на этот вопрос. По привычке мой рот сказал:

– Да, сестра. Она на три года старше меня. – Но тут уж включилась и голова: – Но ее нет здесь, в Чикаго.

Я глянула на часы и вскочила, сказав, что мой перерыв окончен.

Как деревянная, я поплелась сменить Филлис. Наверное, она злилась, что я на несколько минут опоздала, но в тот момент мне было на это глубоко наплевать.

Когда я пришла с работы, мама готовила ужин. Она нашла подработку, уборщицей в парикмахерской на Кларк-стрит, которой владели два брата, филиппинцы по фамилии Белло. Убираться там требовалось ежедневно, но папа не хотел, чтобы она работала вечерами, поэтому братья Белло и мама сошлись на том, что она будет приходить пораньше каждое утро, часов в семь. Благодаря такой договоренности мама могла каждый вечер встречать нас ужином.

В тот вечер в нашей крошечной кухне она тушила на электрической плитке кусочки говядины и моркови в соусе, который по запаху напоминал сукияки. Не представляю, где она смогла раздобыть соевый соус и сахар, который выдавали по карточкам, но сукияки оказался еще не самым главным сюрпризом.

– Да у нас гохан! – воскликнула я, когда мама сняла крышку с кастрюли и вырвавшийся пар шевельнул ей прядки волос.

Великолепный рис – без специй, соли и масла, и клейкий, а не тот, который хакудзины приправляют маслом, потому что он сухой, как песок. В лагере нас тоже кормили рисом, но столовский рис – это было что-то особенное. Порой весь слипшийся, как болотное чудище, порой нормальный на вид, но на вкус картонный.

– А где папа?

– Пошел в агентство, насчет работы.

Мы прождали отца с полчаса, до шести, но дольше продержаться никак не могли. Мясо бы пережарилось, а соус переварился.

– Я уверена, что с ним все в порядке, – сказала я, разрешая нам насладиться нашим первым сукияки в Чикаго. Я разложила еду по разномастным тарелкам, пожертвованным Друзьями. Прежде чем соус выплеснулся за край моей, я успела перемешать его с рисом.

Хотя сукияки не вполне дотягивал до того, который мама готовила в Тропико, ничего вкусней я не ела года два, это точно. В японской культуре существует понятие энрё, воздержание и самоограничение, ценность, за которую всегда ратовала мама, так вот, потребовалось очень много энрё, чтобы удержаться и не съесть порцию папы.

Мама ковырялась в еде, то и дело поглядывая в окно, хотя было уже слишком темно, чтобы разобрать, кто там внизу идет.

Я царапнула ложкой по тарелке, убедиться, что соуса не осталось. Из-за того, что папы за столом не было, мама не могла спокойно насладиться ужином.

– Пойду-ка спрошу Харриет. Может, она что-то знает.

Я спустилась на второй этаж и постучалась в дверь. Послышался шорох и, кажется, приглушенные голоса, прежде чем дверь приоткрылась на дюйм, явив правый глаз Харриет.

– А, это ты, Аки, – сказала она.

Я думала, Харриет меня впустит, но она встала, всем телом перекрыв дверную щель. Вообще говоря, я мало что о ней знала – жила ли она с родителями, была замужем или имела парня.

– Простите, но я хотела узнать, не видели ли вы моего отца сегодня в агентстве.

– Мне очень жаль, но пока ничего не выходит.

Я нахмурилась, и Харриет выразила лицом сожаление, что раскрыла некую информацию, чего ей, судя по всему, делать не следовало.

– Трудно подыскать работу мужчине старше пятидесяти, у которого английский язык не родной, – объяснила она. – На производстве такие не нужны. А домохозяйки не хотят мужчин-иссеев у себя дома. Вы же понимаете.

– Значит, он работы не получил?

Харриет поколебалась, прежде чем признать:

– Нет.

– Дело в том, что он все еще не пришел домой, вот почему мы заволновались.

– Надо же. Кажется, он ушел из агентства часа в три.

Это было больше четырех часов назад.

Харриет извинилась, что у нее срочные дела, и закрыла дверь. “Молоко выкипело”, – услышала я мужской голос. Кого она там скрывала?

Вернувшись к себе, я решила маме соврать. Сказала, что папа пошел на собеседование.

– Может, его все-таки наймут, – вздохнула мама, поднося ко рту полную ложку риса.

Позже, за мытьем посуды, я постаралась отвлечься мыслями о Чикаго. Сколько ни изучала я карту города, все равно не очень-то хорошо представляла, как он устроен. В Чикагской гавани находились особые достопримечательности – музей естественной истории Филда, лагуна, Грант-парк, Институт искусств. Дальше на север – пляжи и Линкольн-парк с зоопарком и полями для гольфа. Все толковали о “Луп”, “Петле”[3], но я так и не достигла еще четкого понимания, что уж такого петлистого в центре города.

Больше всего меня впечатляла широкая и мощная река Чикаго, совсем не похожая на речку Лос-Анджелес, вялую струйку в бетонных берегах. Река Чикаго, напротив, прорезая самые элегантные и дорогие районы, утверждала свое господство. Никто не собирался заточать ее воды в бетон, и за это я реку уважала.

Чикаго делился на этнические кварталы, совсем не обязательно обозначенные на моей складной карте. Среди них был Уэст-Таун – польский район, где жила Нэнси, потом греческий, немецкий и итальянский районы. Чернокожие и ирландцы жили в Саутсайде, но в разных его частях. В Чикаго был даже Чайна-таун; китайский ресторан, в который Рой обещал меня повести, славился своими паккай и чоу-мейн. У меня слюнки потекли, так захотелось прямо сейчас отведать кисло-сладкой свинины с лапшой.

Я велела маме полежать, пока я приберусь. С тех пор как мы приехали в Чикаго, она сильно похудела. Папа тоже. Я же не похудела, хотя фунтов пять спокойно могла бы сбросить. Отмыв нашу единственную кастрюлю и тарелки, я оттерла всю кухоньку. Мама купила большую пачку пищевой соды, больше для уборки, чем для выпечки. Холодильник представлял собой металлический шкаф почти в четыре фута высотой с верхним отсеком для куска льда, который нужно было заменять раз в неделю. Холодильник был старый, и талая вода просачивалась в основное отделение, поэтому мясо и овощи приходилось заворачивать в вощеную бумагу.

Когда кухня была вычищена, занять себя стало нечем. Ни радио, чтобы послушать, ни кого-то, с кем можно поговорить. Вязанием и шитьем я особо не увлекалась. И тогда я пошла к бельевому шкафу и достала чемодан Розы. Я делала это всякий раз, когда оставалась в квартире одна, вынимая все вещи, а потом складывая их заново. Больше всего меня занимало платье с белыми журавлями по бирюзовому фону. Оно было эффектное, но немного слишком кричащее, не во вкусе Розы. Я понюхала воротник – от него пахло чем-то терпким, вроде мужского одеколона.

При всякой возможности я доставала ее дневник и перечитывала его, страницу за страницей, в поисках хотя бы намека на то, как ее угораздило забеременеть и куда она пошла на аборт. Я села на пол, опираясь спиной на стену у шкафа. Первая часть дневника Розы представляла собой сироп, пирожное, взбитые сливки. Роза никак не проявляла свое твердое нутро. Примерно к середине дневника записи становились редкими и краткими, порой всего в одно загадочное предложение.

Кроме того, я перебирала содержимое Розиной сумочки. Треснутое круглое зеркальце; любимая помада оттенка “царственный красный”; бессрочный вид на жительство с черно-белой фотографией; кошелек, в котором осталось несколько долларов.

Я так и заснула, сидя на полу, с Розиными платьями и комбинашками на коленях, а проснулась от скрипа по линолеуму. Папа, едва держась на ногах, прямо от распахнутой двери пытался подтащить к себе стул. Я встала запереть дверь и глянула на часы. Было около полуночи.

– Где ты был? – спросила я, хотя по запаху алкоголя и сама могла догадаться.

– Я получил сигото, – выговорил он так невнятно, как иногда в спешке бросали друг другу работники на овощном рынке.

– Правда?

Я не хотела показывать ему, что не слишком-то в это верю, но, должно быть, получилось у меня плохо, потому что в ответ папа практически огрызнулся:

– Что, не веришь?

– И где же?

Отец ответил не сразу.

– В “Алохе”.

– В “Алохе”? Это что, бар?

– А что не так с баром? В Чикаго их полно. И посмотри. У меня все в порядке.

Он достал из кармана пачку долларовых купюр.

– А ты уверен, пап, что тебе стоит работать в таком месте? Ведь в Манзанаре у тебя были с этим проблемы.

– Дамаре! – выкрикнул отец. – Заткнись!

Никогда еще папа не говорил мне такого грубого слова. Он и сам, судя по его виду, поразился силе собственной ярости, которая и тут еще не угасла. Он схватил ближайшую к нему вещь – баночку из-под джема, которой Роза пользовалась, чтобы полоскать рот, – и гранатой метнул ее в другой конец комнаты. Банка разбилась, осколки рассыпались по линолеуму. Один сверкнул у самой моей босой пятки.

Мама, волосы скручены в пучок, вышла из спальни.

– Что случилось?

Я была так ошарашена, что не могла и слова произнести, а папа, я точно знаю, выбежал бы из квартиры, если б не был так пьян. Некоторое время мы все трое стояли, застыв на месте, а вещи моей сестры валялись кучкой у шкафа. Мы боялись наступить на битое стекло и не знали, куда нам идти дальше.

Глава 9

Не знаю почему, но у меня никогда не получалось дружить с девочками. Вечно они хотели, чтобы я играла по их правилам, но я на это не соглашалась. Ненавижу, когда от меня чего-то требуют или винят, что я не проявляю участия. Я ведь не умею угадывать, что там у людей в головах. Женский клуб в Манзанаре тем и хорош был, что нужно же было как-то скоротать время. Было весело делать бумажные цветы и затевать танцы. И никто не требовал раскрывать свои самые сокровенные тайны.

Стех пор как папа взорвался, родители будто объединились против меня. Мама считала, что это я виновата. Как я посмела усомниться в его праве на такую работу, когда мужчинам-иссеям так трудно хоть какое-то место найти? Он стал уборщиком в баре, она – уборщицей в парикмахерской. Суджи, или уборка, считалась вполне приличным занятием, так что, пожалуй, мне и самой не помешало бы немного прибраться в своей душе.

Я толком не понимала, чего они от меня хотят. Находясь дома, я передвигалась словно на цыпочках, когда кто-то из них тоже был там. Однажды вечером, оставшись одна, я хотела достать Розин чемодан из шкафа, но обнаружила, что он пропал. Я знала, что, если спрошу о нем маму, разразится скандал. Хорошо хоть дневник я догадалась спрятать у себя под матрасом. Окровавленное платье, которое я добыла в полиции, оказалось не любимым Розиным, в горошек, а коричневым, с рисунком мелкими бабочками, которого я раньше не видела. От него стало подванивать, я его выбросила, и никто его не хватился.

Я позвонила по телефону, обозначенному на визитной карточке, которую дал мне директор похоронного бюро, и связалась с мистером Йошизаки, представителем Японского общества взаимопомощи. Мы договорились встретиться в субботу днем в кофейне у станции надземки “Лоуренс-эль”.

Я пока еще не привыкла к тому, как коренные чикагцы используют термин “эль”. Это была первая буква слова “Луп”, то есть “Петля”, как называли знаменитую чикагскую надземку, железную дорогу, по которой над разными частями города с грохотом шли поезда. Но даже те, что останавливались на новых подземных станциях, таких, как “Кларк и Дивижн”, все равно назывались “эль”.

Когда поезд отъезжал от станции подземки, он двигался без рывков, плавно, но стоило ему выбраться на надземный участок, как поездка становилась шумной и ухабистой. Я всем телом чувствовала буквально каждый рельсовый стык. В некоторых местах поезд проносился так близко от окон многоквартирных домов, что можно было в подробностях рассмотреть одежду, вывешенную сушиться на балконах, и даже подглядеть, как люди садятся завтракать. Нам-то казалось, что мы живем в тесноте в районе вокруг “Кларк и Дивижн”, но если посмотреть, как теснились другие, жаловаться нам было грех.

Мистер Йошизаки объяснил по телефону, что нужная мне кофейня находится прямо у лестницы, ведущей со станции. Вообще район, который, как я позже узнала, назывался Аптаун, демонстрировал признаки оживленной ночной жизни – неоновые вывески обозначали театры и бары. Совсем рядом со станционной платформой располагался красивый танцевальный зал в испанском стиле.

Дожидаться мне не пришлось, потому что я сразу заметила пожилого азиата, стоявшего у входа в кофейню. Подумав, что это, наверное, и есть представитель Общества взаимопомощи, я ускорила шаг.

– Мистер Йошизаки? Простите, что заставила вас ждать.

– А, Ито-сан, – сказал он и поклонился.

В голосе у него звучала ласковая мелодика, напомнившая мне речи иссея-бухгалтера с нашего овощного рынка. На голове у мистера Йошизаки не было ни волоска, а густые брови и даже ресницы оказались совершенно седыми. Мы заняли единственный свободный столик, все остальные были заняты посетителями-хакудзинами. Он сказал, что я могу заказать все, что захочу, но для себя попросил у официантки только чашку кофе со сливками.

Говорил он в основном по-японски.

– Не могу выразить, как опечален я ужасным несчастьем, выпавшим на долю вашей семьи.

Его сочувствие глубоко меня тронуло. То, что пожилой человек разделяет мое горе, значило очень много. Он не стал расспрашивать о подробностях, но хотел убедиться, что мы ни в чем не нуждаемся.

– У меня хорошая работа, – ответила я ему. – Более того, мы все сумели устроиться.

Я не стала упоминать тот неприятный факт, что мои родители низведены до “синих воротничков”.

– А, йокатта. Благодарение небесам.

Мы выпили каждый по чашке кофе. Официантка вернулась удостовериться, довольны ли мы, и мистер Йошизаки помахал ей рукой: все в порядке.

Я прочистила горло, чтобы заговорить о причине, по которой обратилась к нему с просьбой о встрече.

– Речь о моей сестре Розе. У нас нет места на кладбище…

Мистер Йошизаки жестом меня остановил.

– Прах вашей старшей сестры может храниться в колумбарии на кладбище Монтроуз. О расходах не беспокойтесь. Общество взаимопомощи позаботится обо всем. Сегодня я свяжусь с моргом, и завтра урну доставят.

– Огромное вам спасибо!

Не думая, я схватила его мозолистую руку, хотя мы, нисеи, не должны были позволять себе такого со старшими, даже с теми, кто приходился нам родственниками.

– Общество взаимопомощи было создано для тех японцев, которые оказались в Америке совсем одни. У кого нет близких, – объяснил он. – Наша миссия – помогать. Вы можете хранить там прах сестры столько, сколько понадобится.

У меня гора с плеч упала, что урна с прахом Розы будет покоиться в освященном месте, пусть даже рядом с останками японских иммигрантов, у которых никого родных не осталось.

Поднимаясь по ступенькам на станцию, чтобы ехать домой, я почувствовала какую-то всеобъемлющую печаль. Мама всегда, вспоминая о своей жизни в Кагосиме, упоминала куроу, что можно перевести как “страдание”. Но перевод как бы скользит по поверхности, в то время как куроу берет глубже. В нем кроется тихий стон, пронзающая до костей боль. И хотя мистер Йошизаки ни словом не обмолвился о своей жизни ни в Японии, ни в Америке, я остро чувствовала, что куроу ему знакомо.

Мы пробыли в Чикаго уже три недели, и погода становилась все нестерпимей. Я ничуть не утратила решимости выяснить, что случилось с сестрой, но жестокая жара подавляла мое рвение. Порой казалось, что не осталось никаких сил вдохнуть, горячий воздух давил со всех сторон. Единственным спасением оказалась работа в прохладной, как склеп, библиотеке Ньюберри, где был установлен кондиционер.

В ту пятницу к нашей стойке подошел Рой. Ему предстояла ночная смена, с полуночи до шести утра, но зато потом, в выходные, он был свободен. Я заметила, как Нэнси и Филлис переглянулись. “Да он просто друг” – так мне захотелось сказать, чтобы развеять всякие подозрения.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

Несмотря на то что у Роя был диплом Университета Южной Калифорнии, я-то знала, что он не любитель чтения.

– Завтра вечером в “Арагоне” “калифорнийцы” устраивают танцы.

“Арагон” – это было то нарядное, в испанском духе здание у станции “Лоуренс”, которое я отметила, когда шла в кофейню к мистеру Йошизаки.

– Я думала, нам нельзя собираться больше чем втроем.

Рой закатил глаза. Все, что происходило вокруг “Кларк и Дивижн”, служило доказательством тому, что правила, которые вдалбливали нам в лагере, к действительности отношения не имели.

– Тебе будет полезно познакомиться с общественной жизнью Чикаго. Я пытался дозвониться до таксофона, который у вас в коридоре, но никто не брал трубку.

Кто такие “калифорнийцы”, я знать не знала, но, если приглашение означало, что предстоит провести вечер за пределами нашей квартиры, я была целиком за.

– Только это не свидание, Рой, – сразу прояснила я.

– Издеваешься, что ли? Ты мне как младшая сестра. Я знаю, Роза хотела бы, чтобы я за тобой присмотрел.

Мы договорились встретиться в субботу перед отелем “Марк Твен”, в семь вечера. До того я как раз успевала осуществить свои планы на этот день: съездить в колумбарий, где хранился прах Розы.

В субботу утром я купила цветы в магазинчике у метро. Я знала, что Розе хотелось бы чего-то поярче и красного, лучше розы, конечно, но предпочла желтые хризантемы, которые хорошо переносят влажность. Услышав, для чего я их покупаю, флорист завернул букет в белую оберточную бумагу. Я спустилась с цветами по эскалатору на станции “Кларк и Дивижн”.

Я привыкла уже бывать здесь, где погибла Роза. Было дело, однажды я даже не вспомнила про нее. Осознание этого меня поразило, и я сразу почувствовала себя виноватой. Мама сказала, что Роза хотела бы, чтобы мы продолжали жить своей жизнью, но мне в это не верилось. Розе так важно было находиться в центре внимания, быть узлом, который всех держит вместе. Никогда бы она не хотела, чтобы ее забыли.

Если верить моей складной карте, кладбище Монтроуз находилось не так уж близко от Эванстона, но, по крайней мере, в том же направлении. На север. Я решила, что встречусь с Томи сегодня.

Добираться мне предстояло и на метро, и на автобусах с пересадками. И еще прилично пешком на своих двоих. Взять такси отпадало, дорого, а просить Роя, чтобы он взял напрокат машину и отвез меня, да к тому ж для того, чтобы я смогла потолковать с Томи, мне не хотелось. Очевидно, что он от нее не в восторге и, скорее всего, будет упорно пытаться меня от встречи отговорить.

Выйдя из метро на станции “Лоуренс”, я кружила, пока не нашла автобус, который мили три с половиной провез меня до бульвара Пуласки. Затем уже можно было идти напрямик, но путь оказался долгим. Было душно. Хризантемы мои съежились и поникли. Пот струился по лбу, кусая глаза. Я уже начала жалеть, что все это затеяла.

Но как только дошла до входа на кладбище Монтроуз, настроение мое полностью изменилось. Там было замечательно зелено, благодаря летней грозе, прошедшей пару дней назад. Цветы, которые люди принесли своим близким, стали краше от влаги и солнца.

Ноги устали ужасно, и я нагнулась проверить, как там мои подошвы. Правая так износилась, что на ней, чего доброго, вот-вот появится дырка, как на ботинках отца. Я оторвала край оберточной бумаги, в которой был букет хризантем, сложила его в квадрат и подсунула под ногу. Вуаля!

Затем я стала оглядываться, искать, кто бы мог указать мне дорогу к японской усыпальнице. Чуть подальше рабочие расчищали место для захоронения. Идти к ним по мокрой траве не хотелось, поэтому я побродила вокруг, разглядывая надгробия и обелиски. Внимание привлек высокий молодой азиат, который мыл фасад бетонного сооружения с двускатной кровлей в японском стиле и щипцом, украшенным изображением восходящего солнца. Под козырьком было написано: “Японская усыпальница”.

С цветами в руках я стояла и наблюдала за ним с минуту-другую. В рабочих штанах цвета хаки и белой футболке без рукавов, он, должно быть, почувствовал, что я на него смотрю, потому что перестал работать и повернулся ко мне.

– О, привет.

– Привет, – ответила я.

– Что, пришли навестить кого-то в японской усыпальнице?

Я кивнула.

– Я почти что закончил. Я дам вам время побыть одной.

Он взял ведро и тряпку и направился к пикапу, который стоял неподалеку. Держался он прямо, будто совсем не стеснялся того, что приходится мыть памятники на кладбище. Я смутно надеялась, что он не уедет, не поговорив еще немного со мной.

Ничего вроде вазы для цветов поблизости не нашлось, поэтому я разбросала хризантемы перед усыпальницей. Предполагалось, что прах Розы там внутри, и мне оставалось верить, что мистер Йошизаки поставил урну с ее прахом на полку, как обещал.

Для нас, японских иммигрантов первого и второго поколений, посещение могил было важным делом. Единственные кровные родственники нашей семьи жили в Спокане, штат Вашингтон, но папа все равно заезжал на кладбища по всей Калифорнии, чтобы отдать дань уважения своим ушедшим из жизни сотрудникам и знакомым.

Сложив вместе ладони, я опустила голову. И хотя я, увы, не чувствовала, что Роза витает где-то здесь рядом, я все равно помолилась за нее и за всех остальных, чей прах хранился внутри.

Потом я открыла глаза и еще раз оглядела сооружение. Хотелось подготовиться к тому, как я стану описывать его родителям, – если, конечно, они станут со мной общаться.

Когда я обернулась, уборщик стоял, прислонившись к своему грузовичку, без перчаток. Поверх майки он надел клетчатую рубашку с короткими рукавами.

– Мой отец состоит в этом обществе, – объяснил он, имея в виду, предположила я, Японское общество взаимопомощи. – Обычно он собирает уборочные бригады, чтобы навести здесь порядок, но сейчас у него с ногами неладно. А потом, власти официально запретили нам собираться.

Не более трех японцев в одном месте – Роза была права, это же чепуха. Представители власти, надо полагать, то ли вообще не захаживали в район “Кларк и Дивижн”, то ли намеренно закрывали глаза на растущее японское сообщество и танцульки наших нисеев. Кто его знает, какие правила обязательны, а какие нет?

Я спросила его о человеке, с которым встречалась, о мистере Йошизаки.

– А, Йошизаки-сан. Он мне как дядя.

– А вы сами из Чикаго? – спросила я.

Было в нем что-то необычное. С высокими скулами и широким, кирпичом, подбородком он выглядел так, словно готов смести любое препятствие на своем пути.

– И родился, и вырос. Мы живем в Саутсайде.

– В Саутсайде? Я думала, там живут негры и ирландцы.

– Да, так и есть. Японцев здесь вообще мало. Раньше было всего несколько сотен. В то время я знал всех японцев в Чикаго. – Он не сводил с меня глаз, и я почему-то смутилась. – Вы-то, судя по всему, не отсюда.

– Из Лос-Анджелеса. Через Манзанар. Моя семья сейчас живет рядом с “Кларк и Дивижн”.

– А, это почти уже север. У Общества взаимопомощи там есть общежитие, хотя оно уже некоторое время закрыто. Давно вы приехали?

– Всего с месяц назад, – покачала головой я.

Мы помолчали. Я догадывалась, что ему хочется спросить, по какой причине я явилась сюда, на кладбище, и отдала ему должное за то, что он не спросил.

– Ну, я думаю, мне пора.

Еще дома я записала маршрут, как добраться в Эванстоне до того дома, где работает Томи, и теперь достала эту бумажку из своего блокнота. Предстояло идти пешком и пересаживаться на разные виды транспорта.

– Куда путь держите?

– В Эванстон.

– В Эванстон? Это в другую сторону от перекрестка Кларк и Дивижн.

– Я знаю. Но мне нужно там кое с кем встретиться.

– Могу подвезти. У меня на сегодня никаких планов.

– Ох, нет, я не могу вас об этом просить.

– Сомневаюсь, что ваши туфли выдержат эту поездку.

И правда, я чувствовала, что бумажный ком сполз куда-то у меня под ступней. Еще немного, и заработаю волдыри.

– Ну, по крайней мере, хотелось бы знать имя того, кто меня подвезет.

Парень изобразил улыбку и протянул правую руку.

– Арт Накасонэ.

Ладонь была жесткой и мозолистой.

– Аки Ито.

По дороге в Эванстон мы почти все время молчали. Арт был не мастак вести светские разговоры, и я тоже. Рассказывать про Розу я не стала, потому что не хотелось предстать перед ним этакой трагической фигурой, сестрой, которая выжила. Хотелось быть нормальной девушкой – ну, настолько нормальной, насколько может быть нормальной нисейка в сложившихся обстоятельствах.

Оказалось, что Арт учится в Чикагском университете и собирается стать журналистом. Это показалось мне интересным, потому что он не выглядел ни особенно въедливым, ни трепливым.

Коренной чикагец, проглядев мою карту, он быстро сообразил, каким путем лучше ехать, и даже не сверялся с ней по дороге. Минут через тридцать-сорок он притормозил перед красивым домом из темного кирпича с округлой аркой вокруг двери с черными петлями. Обрамляли арку два высоких куста с розовыми цветами.

Он припарковался и заглушил двигатель:

– Вот и все.

Я сверилась с номером дома на своем листочке. По дороге я кое-что рассказала Арту о Томи, что она работает горничной в семье профессора здесь, в Эванстоне.

– Я бы не стал стучаться в парадную дверь, – посоветовал он. – Попробуйте через черный ход.

Совет его я оценила. Понятно же, что в правилах, которые применяются к прислуге и гостям прислуги, я как в темном лесу.

– Я отвезу вас обратно к “Кларк и Дивижн”. Буду ждать здесь.

В обычных обстоятельствах можно было бы повозражать, но сейчас других вариантов не было, и я с благодарностью приняла его предложение.

Выпрыгнув из кабины грузовичка, я разгладила, сколько смогла, свою мятую и отсырелую юбку. Эта влага, висящая в воздухе, в самом деле меня изводила. Приближаясь к дому, я услышала низкий вой собаки – похоже, крупной, – а затем визгливое тявканье собачки поменьше.

Я постучалась в дверь черного хода – сначала тихонько, а потом понастойчивей, отчего лай внутри сделался громче.

– Тихо! – скомандовал женский голос, и питомцы повиновались.

Дверь открыла женщина, хрупкая, как Луиза, но ниже ростом и с фарфоровой кожей. Тонкие черты лица казались нарисованы кистью. Она напомнила мне классических японских красавиц, которых мы до войны всей семьей ходили смотреть в кинотеатр “Фудзи-кан” в Маленьком Токио.

– Вы Томи Кавамура?

Слышалось тяжелое дыхание животных, возможно, из другой комнаты.

– Да.

– Я Аки Ито. Сестра Розы.

Едва я произнесла имя Розы, как Томи начала закрывать дверь.

– Прошу вас, не… – взмолилась я, но не успела закончить, как дверь оказалась закрыта. – Прошу вас, мне нужно с вами поговорить. Ради Розы.

Я забарабанила в дверь ладонью. Собаки возобновили свой неистовый лай, тревожа тишину тенистой, обсаженной деревьями улицы.

Дверь открылась, и я снова увидела прекрасный профиль Томи.

– Потише. Или ты хочешь, чтобы меня уволили?

– Я не буду шуметь, только дайте сказать, – попросила я.

– Мне нельзя принимать гостей без предварительного уведомления.

– Пять минут. Только пять минут.

– Три.

Томи скрестила на груди тонкие руки. Она явно не собиралась впускать меня внутрь.

Я изо всех сил постаралась сказать все быстрей.

– Вы были подругой моей сестры. Может, даже единственной ее подругой в Чикаго, судя по дневнику.

– По дневнику?! – Ее щеки порозовели.

– Она оставила его в квартире. Он лежал среди ваших книг.

На мгновение Томи онемела, а когда к ней вернулся дар речи, спросила:

– Зачем ты пришла?

– Чтобы узнать, что с ней случилось перед смертью.

– Я к тому времени уже сюда переехала…

– Но, должно быть, вы знали ее секреты. Ну, самый главный из них. – Я сглотнула. – Что она была беременна.

– Ты чокнутая.

Она снова потянула на себя дверь, но на этот раз я телом остановила ее.

– Давайте встретимся где-нибудь подальше отсюда. – Я была всего в нескольких дюймах от ее лица, так близко, что видела, как раздуваются ее изящные ноздри. – Я работаю в библиотеке Ньюберри. Там встретиться безопасно.

Она снова дернула дверь, прищемив мне левую ногу. От боли я вскрикнула и повалилась лицом вперед в тесную, вроде тамбура, прихожую. На стенной вешалке висели два собачьих поводка и несколько дождевиков, а под скамейкой стояли в ряд резиновые сапоги. За стеклянной до самого полу французской дверью скакали черный лабрадор и белый пудель, их когти щелкали по стеклу. Они виляли хвостами.

– Тебе нельзя здесь, – сказала Томи, пытаясь сразу и поднять меня, и выпихнуть вон.

Снаружи хлопнула дверца машины. Томи повернулась на звук.

– Кто там?

Арт вылез из грузовика, вероятно, в ответ на нашу потасовку.

– А, это парень, с которым я познакомилась на кладбище. Он подвез меня сюда.

– Парень? Ты хочешь сказать, что не знаешь его?

– Его зовут Арт. Арт Накасонэ. Он из Чикаго. Живет в Саутсайде.

– Ты села в машину к незнакомцу? И привела его сюда? Ты что, спятила?

– Его отец состоит в Обществе взаимопомощи. Он учится в университете.

– Ты прямо как Роза. Никакого здравого смысла.

Такой упрек застал меня врасплох, и Томи, воспользовавшись тем, что я растерялась, вытолкнула меня обратно на улицу и захлопнула дверь. Собаки на прощание взорвались лаем, который стих только тогда, когда я забралась в кабину пикапа.

Глава 10

Танцульки нисеев здесь, в Чикаго, – убожество, даже хуже, чем в лагере. В Манзанаре у нас, по крайней мере, выступали “Джайв Бомберс” и Мэри Номура. А тут, кажется, никто вообще петь не умеет. Такая самодеятельность, будто организаторы подобрали случайных музыкантов на улице. И к тому ж те два вечера, когда я пришла на танцы, закончились пьяной дракой. Рой говорит, они со временем наберутся опыта и исправятся. Что ж, посмотрим.

На обратном пути мы с Артом были еще молчаливей, чем когда ехали в Эванстон. Мне это пришлось по нутру, я не в силах была болтать. Все мои мысли были заняты тем, почему Томи так с ходу отказалась со мной говорить. Я была младшей сестрой ее погибшей соседки по комнате. Я не причинила ей зла, мы впервые увиделись. Но что-то в том, что случилось с Розой в Чикаго, Томи перепугало. Может, Роза попала не в ту компанию, хотя мне это казалось маловероятным. Рой ни о чем таком не упоминал. Или, может, Томи, ближайшая соседка по комнате, была посвящена в факты, о которых больше никто не знал.

К тому времени, как мы доехали до Лейк-Шор-драйв, я додумалась до того, что обязана все-таки Арту хоть что-то да объяснить. В конце концов, он потратил столько времени, чтобы меня подвезти.

– Знаете, там, в усыпальнице, я была у моей старшей сестры, – сказала я. – Это ее сбило насмерть в метро. Та, к кому мы приехали в Эванстон, была ее соседкой по комнате.

Арт, придерживая руль длинными пальцами, только кивнул, а повернулся ко мне, когда мы остановились на красный свет.

– Сожалею о вашей сестре, – сказал он. – Прискорбный случай.

– Вы о нем слышали?

Арт снова кивнул.

– Не так часто в Чикаго погибают нисейки.

Не знаю, может, потому что он говорил с таким сочувствием, но у меня потекли слезы. Я пыталась сдержаться, но чем больше старалась плач подавить, тем горше ревела.

– Принести вам воды?

Не успела я возразить, как Арт остановил пикап у пляжа на Оук-стрит, выскочил из кабины и забрался в кузов. Вернулся он с потертой флягой вроде тех, что ковбои привязывают к седлу.

Правду сказать, не хотелось прикладываться к горлышку этой ржавой железки, но обидеть Арта я не могла. Я сделала-таки глоток, и вода показалась мне на удивление чистой и освежающей.

– Спасибо. – Я вынула носовой платок и промокнула глаза. Достала бы еще пудреницу, проверить лицо, но решила, что это безнадежное дело. – Я, знаете ли, ужасно легко плачу. Это одна из моих самых больших слабостей, – сказала я Арту.

– Я не думаю, что это слабость, – ответил он. – Я вот очень люблю свою младшую сестренку и, если бы с ней что-то случилось, даже не представляю, что бы со мной стало.

Я подышала поглубже, чтобы совсем успокоиться. Прислонилась лбом к стеклу со стороны пассажирского сиденья и смотрела, как парочки в купальных костюмах идут себе к озеру Мичиган. Шла война, а они выглядели так беззаботно! Я позавидовала им, глядя на эту их легкость, способность жить одним днем.

Доставив меня к подъезду, Арт повернулся ко мне, словно собирался о чем-то спросить. Нисейки, стоявшие на крыльце, оглянулись на нас, зашептались и засмеялись между собой.

– Спасибо, что подвезли, – сказала я.

– Да, увидимся.

Я распахнула дверцу и выпрыгнула на тротуар. Наступать на пальцы на левой ноге было все-таки больно, но подложка из плотной бумаги определенно меня выручила.

Девушки расступились, словно Красное море, чтобы пропустить меня ко входной двери. “Арт Накасонэ, да?” – поддразнила одна из них. Я удивилась, что он такая знаменитость.

В квартире я обнаружила, что ни мамы, ни папы дома нет. Я была рада, что собраться на танцы смогу одна. В холодильнике нашлись несколько онигири, завернутых в вощеную бумагу рисовых шариков с кусочком курицы внутри. Мама бы осудила, что я ем, стоя над раковиной, вместо того чтобы, как полагается, сесть за стол с тарелкой и вилкой, но я торопилась.

Быстренько приняв душ, я пересмотрела свой гардероб. Впечатление было грустное. Платье, которое я надела в тот день, любимое, ситцевое, промокло от пота. Оставалось только простенькое, в полоску. Подходящее больше для похода к врачу, чем на выход в люди.

Пытаясь хоть как-то справиться с волосами, придать им форму, подхватывая заколками, я уронила одну в спальне на пол. Пришлось присесть на корточки, чтобы поднять. Увертливая заколка приземлилась рядом с Розиным бежевым чемоданом, который мама засунула под кровать, где стоял еще большой темно-коричневый короб для багажа, недавно доставленный со склада в Калифорнии. В бежевом чемодане хранился целый гардероб гораздо лучше моего. Но я не могла. Если я надену что-то оттуда – разве не оскорбит это память сестры? И тут я прямо-таки услышала голос Розы: “Не глупи. Какой толк от того, что эти платья так и будут гнить в чемодане?”

Я вытащила его и открыла защелку. Платья Розы лежали аккуратными плотными свертками, я сама их так уложила. Мой взгляд приковала ткань с белыми журавликами по зеленовато-бирюзовому фону. И раз уж на Розе этого платья я никогда в жизни не видела, возникло ощущение, что мне разрешается его примерить.

Платье оказалось с запа́хом, который крепился на талии, и оборкой по краю. Зеркала в полный рост у нас не было, и я воспользовалась пудреницей, чтобы взглянуть, как оно на мне выглядит. Я едва себя узнавала. Я больше не была той девочкой, которую завораживали Розины школьные наряды и которой они ужасно не шли. В этом платье у меня оказались округлости во всех нужных местах. Наберусь ли я духу? Вспомнились взгляды, которые бросали на меня прохожие девушки: любопытные, осуждающие, но не без уважения. Никогда раньше не сталкивалась я с таким от сверстниц. Не сняв платья, я закрыла чемодан и вернула его под кровать родителей.

И еще раз вгляделась в себя в треснутом зеркале над раковиной в ванной. Подступало время встречи с Роем. Готова я или нет, надо идти.

– Эй, Аки, сюда!

Рой только что не вываливался из пассажирского окна черного “олдсмобиля”. Машина была битком набита людьми. Подойдя ближе, я узнала в водителе соседа Роя по комнате, Айка. Его кто-то неудачно постриг, и густые пряди торчали, как щетина метлы. На заднем сиденье сидели Луиза, Чио и их новая соседка Кэтрин.

Рой вышел из машины и жестом пригласил меня сесть на переднее сиденье между ним и Айком. Я-то надеялась, что мы поедем вдвоем и удастся немножко порасспросить его о Томи, но теперь стало ясно, что этому не бывать.

Приветственно помахав девушкам, сидевшим сзади, я протиснулась, куда указали. Между двух мужчин мне было тесновато, пришлось скрестить руки, чтобы занять меньше места.

– Ты ведь помнишь Айка, верно? – спросил Рой, когда мы пустились в путь.

– Да. Айк, это ваша машина?

– Моего дяди. Он в импорте-экспорте.

– Богатей, другими словами. Оканемочи. По крайней мере, был таким до войны. – Рой обвел указательным большой палец – японский жест, означающий деньги.

Три девушки сзади встрепенулись и защебетали.

– Просил же тебя, прекрати вставлять эти плебейские словечки. Нам, мериканцам, их уже не понять.

– Это ты прекрати выпендриваться. Знаешь же, что хакудзины за своего тебя не считают. Иначе в Чикагском университете не было бы квоты: один нисей на весь твой медицинский факультет.

– Вы родом из Чикаго? – спросила я Айка.

– Из Висконсина. Мой отец выращивает там лук.

– Твой отец поставлял лук на наш овощной рынок в Лос-Анджелесе, – уточнил Рой.

– Это Рой так говорит, – подхватил Айк улыбчиво и добродушно.

По атмосфере, установившейся в машине, я поняла, что из двух парней девушкам интересней Айк. Нисей, который станет врачом. Кто бы не впечатлился?

Через несколько минут мы въехали в знакомый район, где было полно баров и клубов. Это была та окраинная часть города, где нынче утром я сделала пересадку с надземки на автобус, только вечером она выглядела совершенно другой. Улицы запружены машинами, а тротуары – нарядно одетыми людьми.

Айк дважды объехал квартал, прежде чем нашел свободное место для парковки рядом с заброшенным зданием.

– Надеюсь, дядина машина еще останется здесь, когда мы вернемся, – сказал Айк, и мы начали выбираться из “олдсмобиля”.

Последней вышла Кэтрин, отряхнула свою юбку и, стоя под фонарем, внимательно меня оглядела.

– Какое красивое платье, – заметила она, и все молча уставились на мой наряд. Должно быть, узнали Розино платье. Я и смутилась сразу, и загорелась от любопытства. Может, кто-нибудь расскажет мне историю этого платья, потому что ткань, из которой оно сшито, это уж точно, стоило еще поискать.

“Арагон” – горели лампочки по боку того импозантного здания, которое я отметила еще утром, перед встречей с мистером Йошизаки. Я даже взволновалась слегка от того, что там окажусь.

Рой оплатил наши билеты, мы вошли, и я поразилась тому, что зал переполнен. Неужели в Чикаго так много нисеев? Поначалу, кроме тех, с кем пришла, я никого не признала. Но затем, пройдя вглубь, приметила Харриет, у которой, стоило ей увидеть мое платье, вытянулось лицо.

– Ох, Аки, – только и вымолвила она.

– Пошли танцевать! – Кто-то потянул меня за руку.

Это был Рой, который повел меня на танцпол. Танцевала я сносно, но только потому, что Роза пользовалась мной как партнером, ради практики выплясывая “линди-хоп” у нас дома.

В Манзанаре я нечасто бывала на танцах. Не хотелось, чтобы мама сидела одна, пока папа почти до рассвета развлекался со своими приятелями, гнавшими запретное спиртное. Но сейчас, когда я отдалась музыке, под пронзительный визг трубы чувствуя, как пружинят под нашими ногами доски пола, меня охватил восторг. Я стала как те парочки на пляже у озера Мичиган, которым все было трын-трава.

Песня закончилась, и Рой издал радостный вопль. Капли пота скатывались с его намасленной головы.

– А ты классно танцуешь джайв! – выкрикнул он, да так, словно в первый раз меня разглядел.

Он пошел принести нам что-нибудь выпить. Я попыталась найти местечко, где бы передохнуть, но в бальном зале было полно людей и ни одного стула. Айк стоял в окружении трио, состоявшего из Луизы, Кэтрин и Чио, которые смотрели ему в рот и ловили каждое слово.

В первую нашу встречу Чио упомянула, что редко ходит на танцы, но вот же она здесь и мечтательно смотрит на Айка. Совершенно им очарованная, она как раз спрашивала его о чем-то, когда я подобралась к Луизе, которая маячила чуть позади остальных.

– Я видела Томи, – сообщила я ей.

Луиза, обмахивая лицо веером, ответила непроницаемым взглядом.

– Неужели? И как это произошло?

– Я была в доме, где она работает.

– И как она тебе показалась?

– Что ты имеешь в виду?

– Как она выглядела?

Я нахмурилась:

– А что с ней такого? – Луиза поджала губы, и я спешно продолжила: – Ответь мне только один раз, и обещаю, что не стану больше к тебе приставать.

Луиза оглянулась на своих – и Кэтрин, и Чио были слишком увлечены рассказом Айка про то, как он растет как хирург, и на нас внимания не обращали. Может, она чувствовала себя четвертой лишней или надеялась, что, ответив, избавится от меня навсегда. В общем, по какой-то из этих причин она отвела меня в сторону, чтобы мы поговорили свободней.

– У нее случилось что-то вроде расстройства, – понизив голос, сказала она. Ее взгляд был прикован к тем троим, которых она на минутку покинула.

– Нервный срыв, ты хочешь сказать?

Теперь, когда она зашла так далеко, Луизе пришлось рассказать больше.

– Она стала всего бояться. Оставаться одной в квартире. По вечерам выходить из дому. Роза знала, что с ней происходит. Но со мной они не делились. Не уверена, что там произошло, но однажды вечером Роза и Томи ужасно поссорились – били посуду и кричали. На следующий день Томи съехала. Роза больше ни слова о ней не сказала. Все стало лучше, когда к нам переехала Чио. Стало намного проще.

Высокий и тощий нисей с намеком на усики, постучав пальцем по пышному рукаву Луизы, пригласил ее танцевать, и та с видимым облегчением выскользнула из нашего разговора, тогда как я чувствовала, что осталась ни с чем. Из-за чего Томи и Роза поссорились? Могло это быть связано с беременностью Розы? Как мне убедить Томи поделиться со мной?

Хотя вокруг были такие же молодые люди, как я, мне снова сделалось одиноко. Куда пропал Рой? Подцепил, наверное, какую-то еще девушку и позабыл про меня и наши напитки.

Я побродила по краю танцпола, выискивая взглядом ту самую копну намасленных волос. Но наткнулась на Харриет, которая стояла рядом с хакудзином в очках в тонкой металлической оправе. Он, как и Харриет, заметно удивился, увидев, во что я одета. Это уже становилось просто нелепо.

Я направилась прямиком к нему, протягивая руку так, будто намерена заключить деловую сделку.

– Я Аки Ито, – представилась я. – Вы были на похоронах моей сестры. И я видела вас на днях в Тараканьем сквере. Похоже, вы любитель записывать все в свой блокнот.

Харриет ничего не оставалось, как принять на себя роль дипломата.

– Аки, это Дуглас Рейли. Он антрополог, работает в Агентстве по военным переселенцам.

Его рукопожатие было не сказать что приятным, слишком потным и долгим.

– Прошу прощения, что выгляжу столь навязчивым, – сказал он. – Моя работа заключается в наблюдении и составлении отчетов. Понимаю, что у вас могло сложиться впечатление, что я бываю там, где бываете вы, но, уверяю вас, это не слежка.

– Мы работаем вместе в агентстве, – вступила Харриет, чтобы объяснить, почему они вместе, хотя у меня возникло стойкое ощущение, что их отношения выходят за служебные рамки.

– Я хотел бы как-нибудь порасспросить вас подробно, – сказал мне Дуглас.

– О чем?

– О переезде в Чикаго из Манзанара. Каково это было для вашей семьи.

– Вряд ли история нашей семьи будет полезна правительству.

Мне претило обсуждать смерть Розы и то, как она повлияла на нас троих. Мы сейчас были разобщены, растеряны, угнетены. С чего бы мне это обсуждать, да еще с каким-то чиновником?

– Дуглас делает это для того, чтобы помочь нам. Чтобы определить политику работы с переселенцами в будущем.

Меня не волновали ни политика, ни будущее. Все, что меня волновало, – это настоящее и то, как нам остаться на плаву. Я взяла себя в руки и вежливо от расспросов отказалась, но прежде, чем я от них отошла, Харриет ободряюще мне улыбнулась.

– Мы еще об этом поговорим, ладно? – сказала она.

Эта встреча так выбила меня из колеи, что я чуть в кого-то не врезалась.

– Привет!

Голос был знакомый, но выглядел Арт по-новому. Он был не в пропотевшей майке, а в крахмальной белой рубашке, в сером костюме и в темно-бордовом галстуке с двумя черными полосками посередке. Как только я узнала его, меня всю легонько заколотило.

– Привет.

– Не знал, что вы будете здесь, – сказал он.

– Не знала, что вы сюда собираетесь, – ответила я, и мы рассмеялись, как два идиота.

– Как-то этот вопрос не возник.

– Вы каждые выходные тут бываете?

Я прижала руки к щекам, надеясь, что пот не выступил у меня на лбу.

– Нет, я давненько здесь не был. Похоже, сегодня мой счастливый вечер.

Последняя его фраза меня поразила. Это что, комплимент? Мне подобные речи были в новинку, так что я сначала крепко сказанное запомнила, а потом уж пробормотала:

– Это мой первый.

– Что?

Приходилось перекрикивать грохот дурацкой музыки и топот каблуков по деревянному полу.

– Это мой первый раз, – повторила я громче.

Низкий вой пронесся по танцевальному залу. Толпа, словно притянутая гигантским магнитом, метнулась к двери. Все мигом потеряли интерес к танцам, предпочтя поглазеть на нежданное происшествие.

– Что такое? – остановил Арт двух парней, спешивших куда и все.

– Снова йогоры, – ответил кто-то из них.

– Да что такое? – вмешалась я.

– Хаммер Ишиминэ ввязался в драку с Роем Тонаем.

Молоток-Хаммер мог быть только один. Ни слова не сказав Арту, я бросилась в гущу толпы, расталкивая зевак.

Когда я пробилась к центру, потасовка была в полном разгаре: мелькало что-то горчично-желтое, слышалось шмяканье кулачных ударов и улюлюканье мальчишек в толпе. Мужчины постарше вбежали, чтобы разнять дерущихся. Наконец возник Рой, нос и губы в крови, правое ухо распухло. Физиономия Хаммера, напротив, не пострадала, но от воротника на его стиляжьей экипировке только нитки торчали. Его верный соратник Манджу так и стоял в боевой стойке.

Усач лет тридцати ткнул пальцем в драчуна в одеянии цвета горчицы.

– Все, Хаммер. Впредь тебе запрещено сюда приходить.

– Да и наплевать! Кому нужны эти танцы? – И тут он в толпе заметил меня. – Эй, Тропико, пошли отсюда.

Подумать только, он посмел обратиться ко мне так, будто я его девушка! Не дрогнув, я ни слова ему не сказала.

Хаммер заржал, будто все это было шуткой, и с важным видом вышел из “Арагона” в сопровождении Манджу.

Я подошла к Рою, который как раз в этот момент выплюнул зуб. Хорошо хоть, что не передний. Я протянула ему носовой платок, который был у меня в кармане.

– Тонаи, ты тоже должен уйти, – сказал ему “калифорниец”.

– Я защищался!

– Я слышал, ты виноват не меньше, чем Хаммер.

Тут нас нашел Айк и принялся осматривать губу Роя.

– Все, поехали, – сказал он. – Надо наложить швы.

Не раздумывая, я пошла с ними, и когда вспомнила про Арта, то хотела вернуться и как следует попрощаться, но было уже поздно.

Глава 11

Иногда по ночам я скучаю по маме, папе и Аки. И еще по нашей собаке Расти. Расти скорее был собакой Аки, но когда Аки не было, он не отходил от меня.

По дороге домой настроение в переполненном “олдсмобиле” было куда кислей, чем когда мы направлялись на танцы. Кэтрин по какой-то причине расстроилась больше всех. Она все время вздыхала и звучно пошлепывала губами, а я слишком мало была с ней знакома, чтобы попросить перестать. Мы все были разочарованы в Рое – а он, измазавший кровью мой любимый, как я теперь осознала, носовой платок, хранил гробовое молчание, никак не желая объяснить или оправдать свое поведение. Даже пристойности не хватило извиниться за то, что он устроил такой спектакль и испортил нам вечер. Мало того, все мы, кто считался в его компании, оказались запятнаны как нарушители спокойствия.

В паре кварталов от перекрестка Кларк и Дивижн подала голос Чио:

– Айк, сначала можно высадить Аки.

Он тут же просигналил, что намерен перестроиться в другой ряд, но я остановила его:

– Не надо. Я прошла курсы медсестер в Манзанаре. Могу помочь тебе Роя заштопать.

Айк подъехал к дому, где жили девушки, и нашел местечко у обочины. Луиза почти вылетела с заднего сиденья, кое-как поблагодарив Айка за доставку. Кэтрин, которая попыталась тоже что-то сказать, сумела только в очередной раз шлепнуть губами. Одна Чио осталась сидеть сзади.

– Я тоже могу помочь, если нужно. Я раньше забивала животных на ферме, так что крови совсем не боюсь.

Рой округлил глаза. Я с трудом подавила смешок. Зато Айк повел себя джентльменом, поблагодарил Чио и вежливо отказался.

Чио проскользнула к открытой двери.

– Что ж, тогда пока, – сказала она и вслед соседкам поднялась по ступенькам крыльца.

Я было собралась съязвить, но прикусила язык. Ну и что, если она запала на Айка? Видно, когда дело касалось любви, Чио шла напролом. Моя мать назвала бы ее сунао – простодушная девушка, без притворства. Вот только, стоило завести речь о Розе, как вся эта ее распахнутость куда-то девалась. Но хотя бы Луиза что-то рассказала сегодня о том, что случилось между соседками.

Мы ехали мимо отеля “Марк Твен”, когда перед самой машиной перебежала вдруг улицу та высоченная дама в модном коктейльном платье, которую я здесь уже видела. Айку пришлось резко вильнуть, чтобы ее не задеть, и он выругался тихонько.

– Я уже видела ее раньше, – сказала я.

– Хочешь сказать, “его”? – обрел дар речи Рой, пусть говорил он невнятно из-за разбитой губы.

– Что?!

Он убрал ото рта испачканный носовой платок.

– Да, это парень, наряженный в женское платье. У нас в лагере тоже было несколько таких типов.

– Не может быть, – произнесла я, не в силах представить, чтобы в японском обществе творилось что-то подобное.

– Может.

– Нет, никогда не поверю, – уперлась я, ведь Рой, пользуясь моей доверчивостью, частенько меня разыгрывал.

– Ну, послушай, ты в лагере большую часть времени стояла за прилавком, раздавала людям верхнюю одежду и одеяла. А я расхаживал по всему нашему блоку, выполнял поручения, доставлял почту, занимался коммерцией. Парень, который свободно заходит всюду, не может кое-кого не приметить.

– Кого, например? Я их знаю?

Мне требовались доказательства, но Рой, начав было фразу, вдруг выдал совсем другое.

– Знаешь, Аки, иногда ты здорово напоминаешь мне Розу.

Прозвучало это совсем не как похвала.

– Что ты хочешь сказать?

– Роза не знала меры, совала нос в то, что ее не касалось.

Меня это замечание задело.

– Ты испортил мой носовой платок, – сердито сказала я. – А ведь это Роза мне его подарила.

– Правда? – спросил он, смягчая тон.

Нет, это была неправда, но мне хотелось его наказать, хотя бы чуть-чуть.

Рой и Айк жили в одной из четырех квартир, принадлежавших дяде Айка. Сам дядя с женой занимали две квартиры на том же этаже; я не стала интересоваться, почему супружеская пара живет в двух отдельных квартирах. В четвертой, этажом ниже, обитала семья китайцев.

Здание было старое, но содержалось в порядке. Серая краска на дереве в лунном свете казалась свежей. Уходя, парни оставили гореть настольную лампу, свет которой лился сквозь решетку открытого окна. Когда мы вошли, Айк включил еще и старинный торшер. Гостиная была уютная: восточный ковер на деревянном полу, камин, пара удобных кресел и диван с ножками в виде птичьих лап. Вообще комната выглядела какой-то абсолютно нормальной, что и умиротворяло, и вызывало зависть одновременно.

Рой тут же рухнул на диван, украшенный двумя пухлыми подушками. Он уложил голову на одну из них, по-прежнему прижимая платок к разбитой губе.

– Схожу за своей сумкой, – сказал Айк, направляясь в одну из спален. – Нужно иглу простерилизовать.

Я неловко переминалась, не зная, куда себя деть.

– Я могу чем-то помочь?

– Нет-нет. Просто займите чем-нибудь пациента, – крикнул он.

Я уселась в одно из кресел у окна. Рой лежал так тихонько, что я спросила:

– Спишь, что ли?

Он шевельнул рукой и открыл глаза.

– Я сегодня виделась с Томи, – сказала я.

– Где?

– Там, где она работает.

– В Эванстоне? – Он даже приподнялся, опершись на локти. – Как ты, черт возьми, туда добралась?

Я пропустила этот вопрос мимо ушей.

– Ты лучше скажи, что такого произошло между ней и Розой? И не говори “ничего”. Луиза подтвердила, они из-за чего-то рассорились.

Рой попытался увильнуть от прямого ответа, но я вцепилась в него, как клещ. И наплевать мне было на то, что он избит. Напротив, я намерена была в полной мере воспользоваться тем, что сейчас он слаб.

– Рой, Роза никогда не уклонялась от драки, и если уж ввязывалась в нее, то, как правило, легко брала верх. Эта Томи, должно быть, та еще штучка. Я сегодня получила полное представление. И, может, завтра первым делом снова поеду в Эванстон.

Я таки его допекла.

– Не езди, – сказал Рой, откинулся на подушку и уставился в потолок. – Роза считала, что Томи определенно с приветом. Ну, ты знаешь, ку-ку. Лагерь и все такое взяли свое.

– Мне показалось, она чего-то боится. Ты ведь встречался с ней, верно?

– Было одно свидание. Ничего серьезного. Поужинали, и все. Не сложилось у нас.

– Или, скорей, у нее не сложилось с тобой.

– Знаешь, дело, похоже, в том, что ее отец обходился с ней очень грубо. По крайней мере, так мне Роза сказала. Что мне лучше отстать от нее. Я поверил Розе на слово. Оставил Томи в покое.

Грубо обходился? Очень грубо? Означало ли это, что отец Томи мучил ее? У меня пересохло во рту. Папа трясся над нами с Розой; я представить себе не могла, чтобы отец поднял руку на свою дочь.

– Она, конечно, красавица, – произнесла я, теряясь, что еще на такое сказать.

– Ну, внешность – это еще не все.

Рой взглянул на меня так, словно хотел сказать, что вот я живое доказательство его слов. Мне стало неприятно, я поспешила сменить тему.

– А из-за чего ты сегодня сцепился с Хаммером?

– Да он достал меня еще до лагеря.

Я вспомнила, что Хаммера уволили с продуктового рынка. Надо спросить папу, не было ли у него с Хаммером каких-то конфликтов. Но, прежде чем я успела продолжить эту тему, вошел Айк с металлическим лотком, в котором лежала игла с хирургической нитью.

Физиономия у Роя заметно позеленела. Я и не знала, что он такое дитя.

– Только не сделай из меня Франкенштейна, – умирающим голосом пошутил Рой.

– Будь спок. Скоро будешь участвовать в конкурсе красоты.

Доверив мне подержать лоток, Айк сначала промыл рану, а затем марлевым тампоном нанес немного анестетика. Роя за время процедуры несколько раз передернуло; уверена, он бы взвыл, если бы я там не стояла.

Прежде я не обращала внимания, какие изящные у Айка пальцы. Чистые, с аккуратно подстриженными ногтями. И меня, когда он стал зашивать губу Рою, заворожили его ловкие, отточенные движения. Он наложил два шва, один снаружи, другой внутри. Из него получится отличный хирург.

Он дал Рою аспирин и таблетку, которая поможет уснуть. Рой поднялся с дивана, пожелал мне спокойной ночи и поплелся в свою спальню.

Пока Айк прибирался после операции, я бродила по гостиной, разглядывая портреты в овальных рамах – представительного японца в цилиндре и галстуке и женщины в красивом кимоно. Айк, как и Рой, был из богатой семьи. Их многое объединяло.

– Извините, что особого толку от меня не было, – сказала я Айку, когда мы снова уселись в “олдсмобиль”.

– Еще как был. При вас Рой вел себя смирно, а это больше даже, чем полдела.

Айк повернул ключ в замке зажигания и повез меня домой. Было поздно, около полуночи. Даже папа, наверное, уже спал.

Поначалу, несколько кварталов подряд, я молча смотрела в окно. Уж не знаю, что я ожидала увидеть в южной части города, но дома вдоль улиц показались мне красивыми и ухоженными. И только когда мы встали на светофоре, я все-таки собралась спросить:

– Рой как, доставляет много проблем?

– Нет, он хороший парень. Он мне нравится. Иногда вспыхивает, но его можно понять. Отец все еще сидит в Санта-Фе, мать – в Манзанаре, а семейный бизнес в упадке. Все их деньги правительство заморозило в банке “Сумитомо”.

– Как вы познакомились?

– Представьте, из-за вашей сестры.

– Правда?

Я и не догадывалась, что Айк хорошо знал Розу.

– Это было на танцах в Ассоциации молодых христиан в начале этого года. Сначала зима была мягкая, но в феврале грянул мороз и случилась снежная буря. Калифорнийцы стали прямо-таки загибаться от холода, им ведь раньше не приходилось жить при температуре ниже нуля. Рой вбил себе в голову, что у него обморожены пальцы на ногах. Роза уговаривала его не дурить, но он уперся, что обморожен, и все тут, и тогда она, зная, что я учусь на медицинском, попросила меня его осмотреть.

– Значит, в квартиранты вы приняли Роя из-за его пальцев?

Айк рассмеялся, и я увидела, что у него щелочка между двумя передними зубами.

– Нет, так совпало. Моей тете как раз в тот момент понадобился дополнительный доход от сдачи квартиры, ведь дядин экспортно-импортный бизнес из-за войны прикрыли. Да и в любом случае это оказалось удобно. Я большую часть дня провожу в больнице. Рой присматривает за тем, чтобы в доме все было в порядке. И к тому же человек он трудолюбивый.

Вот это точно.

– Это все было, – продолжил Айк, – когда Рой и Роза еще ладили. Томи тоже.

– Так вы знали и Томи?

– Как же, она тоже была там на танцах. Так хихикала, что имбирный эль у нее носом пошел. Смешная.

Странно, Томи совсем не показалась мне девушкой, способной глупо хихикать.

– Скажите-ка, – перевел он тему, – как вам здесь, в Чикаго?

Я не сразу сообразила, как ему ответить на этот вопрос.

– Ну, тут лучше, чем сидеть взаперти.

– Вы привыкнете. На Среднем Западе народ неплохой.

– Я хочу выяснить, что случилось с моей сестрой.

То, что я произнесла это вслух в присутствии Айка, удивило даже меня.

– О чем вы?

– Не могла она покончить с собой. И нескладехой она не была, так что пусть мне не говорят, что она споткнулась и случайно свалилась на рельсы.

В “олдсмобиле” стало пугающе тихо.

– С Розой что-то случилось, – сказала я.

Айк не стал просить меня объясняться. Может, боялся того, что придется услышать.

– А Хаммера вы хорошо знаете? – спросила я.

Айк покачал головой.

– Только то, что в Чикаго он попал из Бойзтауна в Омахе, штат Небраска. На самом деле, он оттуда сбежал.

– Из “Города мальчиков”? Правда? Того самого?

Я еще до войны смотрела черно-белый фильм про отца Фланагана, основателя приюта для трудных подростков, которого сыграл Спенсер Трейси, и про его драчунов-подопечных.

– Рой сказал мне, что в Манзанаре Хаммера арестовали за кражу.

Тогда понятно, почему его отправили в исправительный центр. По обычным каналам он никак не мог освободиться из лагеря.

– Хаммер всей душой ненавидит Роя. Он считает, что Рой родился с серебряной ложкой во рту. А когда Хаммер сблизился с Розой, Рой прямо с ума сошел.

Я до того изумилась, что онемела. Чтобы Хаммер и Роза… Я надеялась, что мое молчание заставит Айка рассказать что-то еще, но мы уже подъехали к моему дому.

– Я, наверное, выболтал слишком много, – сказал Айк, заглушив двигатель “олдсмобиля”. – Не выдавайте меня Рою, ладно?

– Спасибо, Айк, – сказала я перед тем, как открыть дверь. – И спасибо за то, что вы друг Рою.

Глава 12

В том, как разносятся здесь слухи, Чикаго совсем не отличается от нашего лагеря.

Когда я вошла в квартиру, всюду горел свет. Папа закрылся в ванной с ужасным пищевым отравлением, а мама, как могла, пыталась облегчить его состояние с помощью холодной воды и влажных компрессов.

Папа, как объяснила мама, когда худшее было позади, поужинал в “Алохе”: это был жуткий суп, приготовленный из каких-то не подлежащих упоминанию частей то ли курицы, то ли свиньи. Выбравшись наконец из ванной, он рухнул на кровать. Мы предоставили ему возможность побыть одному, а сами попивали некрепкий черный чай за столом в гостиной. Мама была до того измучена, что даже не заметила, что на мне платье Розы.

– Как, кстати, все прошло? – спросила она по-японски, имея в виду танцы в “Арагоне”. – Удалось познакомиться с хорошими людьми?

Под хорошими людьми она разумела завидных холостяков.

Я пожала плечами. До меня начало доходить, как донимали Розу расспросы о личной жизни.

Наутро я проснулась, когда родители еще спали. Папа лежал, свесившись с кровати так, будто его сейчас вывернет в подставленный на полу тазик. Бедная мама, раскинув руки, словно дрейфовала по морю, выставив на поверхность свой попугайский хохолок.

А во мне, хотя я легла за полночь, кипела энергия, в теле бурлил адреналин. Подмывало поскорей найти Хаммера и выпытать у него, что у них с Розой было.

Я сняла с вешалки свое полосатое платье, оделась и тихонечко вышла из квартиры. Было раннее воскресное утро, прихожане христианской церкви, наряженные в самое лучшее, направлялись на службу. Поговаривали, что скоро из нескольких концентрационных лагерей в Чикаго переберутся буддийские ламы, но пока этого не произошло. Быть буддистом в Америке было тогда сложновато.

Я почувствовала себя как бы язычницей, и странным образом это доставило мне удовольствие. Может, со стороны было незаметно, но я гордилась своим бунтарством, во всяком случае, в тот день. Я бы даже попыталась пройтись подобающим образом, этак беспечно, с ленцой, кабы не мои почти дырявые туфли.

Мимо старого доходного дома, где жила Роза, я шла, надеясь не наткнуться на трех девушек, с которыми провела прошлый вечер. Однако на крылечке сидел на корточках только один человек.

– Привет, Манджу, – сказала я с неловкостью от того, что приходится взрослого мужчину звать по прозвищу, означающему “бобовый пирог”. – Не подскажешь, где Хаммер?

Манджу, сменивший свой клетчатый наряд на белую футболку и джинсы, покачал головой.

– Он вчера после потасовки смылся куда-то. С тех пор я его не видел, – отрывисто проговорил он, почему-то переводя дух после каждого второго-третьего слова.

– А где он живет вообще?

– Куда пустят, там и живет. Вот мои соседи сказали, что у нас ему больше нельзя. Так что на этой неделе он вроде как жил у какой-то девицы в Чайнатауне.

Интересно, подумала я, как Хаммер, нисей безо всяких перспектив и со скудным гардеробом, ухитряется добиваться расположения у девиц? Моя мама назвала бы это мотеру, то есть Хаммеру, видно, от природы дано умение привлекать женщин, ну, по крайней мере, хотя бы на одну ночь. Я и сама скажу, что-то определенно в нем было – может, как раз та самая прилипчивость, не отвяжешься, вроде жевательной резинки, когда на нее наступишь.

Мы помолчали, просто глядя на улицу. Потом я набралась смелости и спросила:

– Ты не знаешь, он встречался с моей сестрой?

Манджу медленно повернул ко мне голову, щурясь от яркого солнца.

– Ты имеешь в виду свиданки?

Я кивнула.

Он затрясся от смеха.

– Ну, это ты сказанула, Аки. Ну ты даешь.

Не хватало еще, чтобы он надо мной смеялся, так что я соскочила с крыльца, даже не попрощавшись. Понятно же было, что Манджу мне не помощник. Причем трудно сказать, то ли он так сильно Хаммеру предан, то ли в самом деле не знает, на какой почве Роза и Хаммер общались.

Я прошла мимо парикмахерской, в которой убиралась моя мать. Братья Белло были набожными католиками и по воскресеньям не работали. Из-за новостей об ужасах, которые творили японские военные на Филиппинах, я порой задумывалась, не таят ли они злобу на нас, иссеев и нисеев. Но нет, они сумели отделить нас от врага на Тихом океане. И тем более что половина клиентуры у них теперь были нисеи, которые хотели либо короткую стрижку, чтобы пойти в армию, либо кок под стать своим стиляжьим костюмам.

Я подумала, что после всех испытаний прошедшей ночи нужно чем-то себя побаловать, и зашла в кафе-мороженое на Дивижн-стрит. Стояла жара, солнце палило, прожигая насквозь, платье от него не спасало. Свою зарплату я отдавала маме, но несколько долларов в неделю, на непредвиденные расходы, она позволяла мне оставлять. Конечно, следовало бы экономить на новые туфли, но перед мороженым я устоять не могла.

Обычно по воскресеньям “Тинг-а-линг” был закрыт, но сегодня почему-то работал. Пожилой польской пары, которая всем там распоряжалась, не было; вместо них меня встретил прыщавый подросток, усадил в одну из кабинок. В соседней сидели такие же юные язычники, старшеклассники. Судя по тому, как общался с ними официант, они были одноклассниками. Они трепались, хохмили, поддразнивали друг друга по поводу каких-то школьных событий. Их смех звучал так знакомо и в то же время удручающе далеко.

Странно сказать, но я скучала по Манзанару, где могла хотя бы проводить время с Хисако. Она просила меня написать ей, как только мы в Чикаго устроимся, но у меня не хватило духу сообщить ей обо всем, что случилось. А поскольку нисеев перемещают то туда, то сюда, кто знает, где она сейчас оказалась?

Клубничное мороженое, которое я заказала, наконец поставили мне на стол. Это была образцовая горка, которую я пронзала своей заостренной ложечкой и, глотая холодную сласть, испытывала острое удовольствие. Жаль, что нельзя заправиться, запастись прохладой как щитом от жары, с которой столкнешься, как только выйдешь на улицу.

Когда я вернулась домой, так и не отыскав Хаммера, мама сидела за столом и штопала папин носок.

– Твоему отцу все еще плохо. На работу он сегодня выйти никак не может. Позвони его боссу по телефону-автомату. Его зовут Рокки Инукай.

– Я лучше сама схожу в клуб и скажу ему.

Мама заколебалась.

– Там не место для молодых женщин.

– Я знаю, где это. Много раз проходила мимо. Через пару месяцев мне исполнится двадцать один.

Мама придирчиво осмотрела пятку носка. Штопка, как всегда, была безупречна.

– Так я буду точно уверена, что он в курсе, – сказала я.

Я уже не раз пыталась дозвониться в “Алоху”, и людям, снимавшим там трубку, веры у меня никакой не имелось.

Маме возразить было нечего.

– Хорошо, но потом сразу домой.

Я кивнула.

“Алоха” находилась на Кларк-стрит, к северу от станции метро. Это было шумное место, которое обычно я обходила стороной. Видела иногда, как у тротуара останавливаются модные лимузины с разодетой в пух и прах публикой. Пьяницы, тискающие в руках бумажные пакеты, из которых торчали бутылки с дешевым виски, слонялись по тротуару. Проститутки демонстрировали свои икры и бедра.

Сам клуб располагался в неприметном трехэтажном здании из красновато-коричневого песчаника, бок о бок с ломбардом. Вывески с названием заведения снаружи не было. В большом окне первого этажа виднелся бильярдный стол, вокруг которого толпились мужчины. Глубоко вздохнув, я выпрямила спину. “Ты справишься, Аки”, – сказала я себе.

Я знала, что босс, папин начальник, – нисей с Гавайев. Я вошла в боковую дверь, за которой царила такая темь, что глаза не сразу привыкли. Там не помешали бы еще несколько лампочек. И пахло внутри так же мерзко, как выглядело, будто сырую курицу забыли положить в холодильник. Женщина в платье, когда-то белом и таком тесном, что грудь едва помещалась, сидела, развалясь, в кресле у лестницы, ведущей, надо думать, на второй этаж.

– Ищешь работку, дорогуша? – промурлыкала она. – “Гуляй смело” как раз набирает.

Я нахмурилась. Бар “Гуляй смело” печально славился тем, что нанимал как хакудзинок, так и нисеек обслуживать солдат, которые за этим туда захаживали.

– Мне нужен Рокки, – сказала я, стараясь не пялиться на ее грудь.

– Тогда подожди здесь.

Она качнулась на высоких каблуках, едва не потеряв равновесие, и направилась к другой лестнице, которая, похоже, шла в подвал. По этим ступенькам спускались чередой какие-то типы неприятного вида.

Пока она ходила за папиным боссом, я подошла к небольшому бару в глубине зала, всего на шесть табуреток. Одну из них занимал длинноволосый нисей, которого я видела в Агентстве по переселенцам, сидел и читал все тот же журнал. А слева у самого края сутулился тот, кого я все утро искала. Хаммер был в тех же горчичного цвета брюках, но без пиджака, а на белой рубашке подмышками расползлись пятна пота.

– Похоже, ты еще не ложился, – сказала я, забираясь на табурет с ним рядом.

Хаммер будто и не услышал меня. Запрокинул стакан, пытаясь допить, но допивать было уже нечего.

Мне показалось, хотя уверена я быть не могла, что он на наркотике: он казался совершенно другим, чем когда мы сталкивались на улицах Кларк и Дивижн. Ни чванства, ни самоуверенности. Чем-то его лицо напоминало страшные рогатые маски демонов-о́ни, которые развешивали у себя дома иссеи. На одной маске демон выглядел сущим воплощением зла, на другой, с разинутым ртом, – так, словно он кричит, а его пытают. Я спросила маму, и она объяснила, что о́ни – добрые демоны, задача которых – отпугнуть злых.

– Держись от меня подальше, Тропико. Я сейчас никуда не гожусь.

Он со стуком вернул пустой стакан обратно на стойку.

– Я хочу знать, почему ты поссорился с Роем.

Хаммер наконец повернулся ко мне:

– Разве он тебе не сказал?

На щеке у него были царапины, которых прошлой ночью я не заметила.

– Что у тебя с лицом?

Хаммер потрогал царапины, точно прежде о них не знал. То, что я заметила их, явно было ему неприятно.

– Проваливай, Аки. Тебе тут не место.

Я перешла к делу.

– Роза моя сестра. Я вправе знать, что ты с ней сделал.

– Ничего я не делал, о чем она не просила.

– Что ты хочешь сказать? – вскричала я голосом, которого сама не узнала.

Длинноволосый с журналом прищурился на меня так, словно мое присутствие его раздражало.

– Я хочу сказать, что это Рой должен перед тобой оправдываться, – сказал он и после этого прочно замолк. Я чувствовала себя никем, сидя в баре меж двух мужчин, которые оба хотели меня прогнать.

Через какое-то время Хаммер нарушил молчание.

– Знаешь, тебе повезло. У тебя есть семья.

– Вряд ли я сама назвала бы себя счастливицей.

– Ну, у Розы была сестра, которая о ней заботилась. Ей тоже повезло.

Теперь я уверилась в том, что Хаммер что-то такое принял. Подобные рассуждения были совсем не в его духе.

По подвальной лестнице поднялся и стремительно подошел к нам здоровенный тип в цветастой рубашке, с карандашом, воткнутым за ухо, и пачкой денег в руках.

– Это вы меня спрашивали? Я Рокки.

Я спрыгнула с табурета, и он окинул меня оценивающим взглядом.

– Мы платим почасово, и тебе нужно сначала навести марафет. Надень туфли на каблуках.

– Я не ищу работу. – Рокки, похоже, эта новость обрадовала. – Я дочь Гитаро Ито.

– А, дочка Гита. Что с ним случилось?

– Плохо себя почувствовал. – Из-за вашей тухлой еды, хотелось мне сказать, но я промолчала.

– Ладно, сегодня народу мало. Но завтра он точно понадобится.

Я кивнула. То, что сочувствия Рокки не проявил, меня нисколько не удивило. Было понятно, что “Алоха” существует исключительно в целях получения прибыли, как законной, так и нет. Интересно только, чем отец, у которого четкого рабочего расписания не имелось, занимался в баре, где убирать, похоже, особенно было нечего, а то, что там имелось, вообще впечатления убранного не производило.

Рокки зашел за стойку и налил Хаммеру еще выпить, а я поспешила к двери. Полуголой, которая прежде сидела в кресле, на посту уже не было. Завернув за угол, я столкнулась со здоровяком-хакудзином, который перегородил мне путь.

– Привет, маленькая гейша.

Я ничего не ответила, опустила глаза и попыталась проскользнуть мимо. Он не сдвинулся с места.

– Рано тебе уходить!

Он прижал меня к стенке и, разя пивом, полез целоваться, но я увернулась, уткнув подбородок в грудь. Щека у него была как наждак.

– Пустите, – прошептала я. Голос словно застрял у меня в груди, я только шипела. “Включи голос, Аки”, – велела я себе. Но чем больше старалась, тем хуже у меня выходило. Амбал мог сколько угодно меня зажимать, радуясь моей немоте.

Кое-как вырвавшись, я оглянулась на бар. Рокки оттуда уже ушел. Хаммер все еще горбился над своим стаканом. Длинноволосый пялился в журнал. Спасать меня было некому.

Сделав глубокий вдох и обняв себя за плечи так, чтобы стать уже, я пошла на таран и сумела прорваться в щель между амбалом и дверным косяком. А вылетев на улицу, врезалась в пышную задницу-ошири той самой полуодетой тетки, которая курила у входа.

– Эй, осторожней! – упрекнула она, и столбик пепла упал с ее сигареты, рассыпавшись по тротуару.

Я не стала оправдываться и извиняться. В мыслях у меня было только одно: нужно поскорей убираться. Я почти что бежала по Кларк-стрит, перепрыгивая через мусор на тротуаре, и едва не врезалась снова в идущую навстречу группку из четырех человек. В центре шествовал высокий мужчина в том же коктейльном платье, что накануне. Его спутники также все были в облегающих платьях с вырезом. Они шли и смеялись, не обратив внимания на мое плачевное состояние. На Кларк-стрит каждый сам за себя.

К понедельнику все мы, члены семьи Ито, кое-как пришли в норму. Я усердно терла лицо, пока кожа не раскраснелась, и старалась забыть ужасного амбала из “Алохи”. Рассказать о случившемся маме и особенно папе я не могла. Папа, с него станется, вздумает на свой лад восстановить справедливость и, чего доброго, сядет в тюрьму.

Он, несмотря на слабость, поднялся, позавтракал пустыми тостами с кофе, объявил, что достаточно окреп и пойдет на работу. Мама ушла убирать парикмахерскую, а я рада была отправиться в библиотеку.

По сердцу пришлись мне книги, карты и архивные документы из фондов Ньюберри – они стали тем книжным корешком, на котором крепились мои дни. Все мы, три помощницы библиотекаря, полюбили бродить по книжному хранилищу библиотеки. Нэнси, страстную поклонницу фотографии, завораживала коллекция снимков американских индейцев еще XIX века, которая хранилась в Ньюберри. Любимым местом Филлис, историка искусства, были стеллажи с альбомами художников Возрождения.

Во второй половине того дня, стоя за стойкой, я увидела перед собой знакомое лицо. Арт зачесал волосы набок, что придало его виду учености и сделало даже привлекательней, чем всегда.

– Арт…

– Как я рад, что сумел вас разыскать!

– К сожалению, у меня уже кончился обеденный перерыв.

– Мне необходимо было с вами увидеться.

Я поискала глазами седую голову нашей начальницы, но ее нигде не было. Филлис, в голубом платье в горошек, появилась из-за стеллажей со стопкой книг в руках.

– Ты не видела миссис Кэннон? – спросила я ее. – Арту нужно со мной поговорить, я хотела спросить разрешения отойти на минутку.

Филлис ткнула меня локтем в бок.

– Иди, – сказала она. – Я прикрою. Только недолго!

Я отвела Арта за огромный папоротник в углу.

– Что случилось?

– Я хотел предупредить вас, что нужно вести себя осторожней, – сказал Арт.

– А в чем дело?

Я почувствовала, что краснею. Может, до него дошло, что я ходила к Рою и Айку? Неужели пошла прахом моя репутация?

– Вчера было совершено нападение на девушку-нисейку. Прямо у нее дома.

Арт произнес это так значительно, что не проникнуться важностью сообщения я не могла. А кроме того, сдержанно-приглушенный тон намекал, что жертва подверглась сексуальному насилию.

– Где это произошло?

– В Саутсайде.

– Вы с ней знакомы?

– Я не могу об этом распространяться. Просто держите ухо востро, ладно?

Мои мысли метались. Было трудно переварить ужасную новость. Я что-то промямлила в ответ. Арт сказал, что ему пора на встречу с научным руководителем, и мы вернулись к стойке, моему рабочему месту. Филлис, со странным выражением лица, какого я у нее раньше не видела, прямиком обратилась к Арту:

– Вы учились в школе Гайд-парка?

– Да.

– Я так и подумала.

Арт на мгновение замер, сосредоточился и, вспомнив, выстрелил в нее пальцем:

– Вы младшая сестра Реджи! Филлис, верно? Вы живете от нас через улицу.

Филлис, к моему изумлению, застенчиво улыбнулась. У нее оказался слегка неправильный прикус, чего я раньше не замечала.

Лицо Арта оставалось серьезным.

– Я слышал, Реджи за океаном.

– Он в Девяносто третьей пехотной.

– На Тихом океане?

Она кивнула, и мы трое некоторое время стояли молча. Кивок подтвердил мои подозрения. Ее брат воевал с японцами.

– Их долгое время держали в Штатах. Похоже, не доверяли цветным, – сказала она.

Меня так волновало положение нисейских солдат, что я даже не задумывалась о ситуации с чернокожими. А ведь они также служили в сегрегированных воинских частях, и, похоже, к ним не проявляли должного уважения.

– Будешь ему писать, передай от меня привет, – сказал ей Арт.

– О, да-да. Я передам.

Филлис, что, заикается?

Арт попрощался, и я проводила его до выхода из читального зала. Не доходя до лестницы, он остановился и засунул руки в карманы брюк.

– Как вы думаете, я могу попросить у вас номер телефона?

Приятное тепло разлилось по моему телу. Значит, вот оно каково, когда тебя желают и добиваются?

– Но у нас дома нет телефона. Впрочем, в общем коридоре висит таксофон. Мы пока что им пользуемся.

Номера, к сожалению, вспомнить я не смогла, но пообещала, что сообщу, когда мы встретимся в другой раз. Он сказал, что будет завтра поблизости примерно в это же время.

– Это свидание, – сказала я и немедленно покраснела.

Я не предполагала, что это так прозвучит, но Арт улыбнулся в ответ и направился вниз по лестнице.

– Погодите, – крикнула я ему вслед. – А в котором часу это произошло?

– Что? – Он был сбит с толку, но затем понял и посерьезнел. – А! Утром. Когда ее старшая сестра была в церкви.

Значит, в то самое время, когда я в одиночестве бродила вокруг “Кларк и Дивижн” и лакомилась клубничным мороженым в “Тинг-а-линге”. Меня подташнивало, когда я шла назад к рабочему месту.

– Мечта, а не парень, – прокомментировала Нэнси, которая не слышала разговора о брате Филлис.

Та улыбнулась в знак согласия, перебирая книги, которые заказала библиотекарша из справочного отдела. Визит Арта поднял настроение им обеим. Часть их воодушевления передалась и мне, но я не могла не осознавать ужаса того сообщения, ради которого он пришел: на нисейку совершено нападение.

Вернувшись домой, я как бы невзначай рассказала об этом маме, не раскрывая, откуда у меня эти сведения. Было любопытно, что она скажет.

– Ох, да эти нисейские девочки так плохо себя ведут. Неудивительно, что что-то такое произошло, – отозвалась мама, пришивая пуговицу к рубашке отца.

Но как насчет меня в баре “Алоха”? Я ведь никак не провоцировала незнакомца. Просто случайно оказалась с ним рядом. Уже этого оказалось достаточно, чтобы он решил, что может поступать со мной, как захочет.

Глава 13

На следующее утро я надела одно из Розиных платьев. С тех пор как я пошла в “Арагон” в бирюзовом, я почувствовала за собой право брать на вооружение вещи из чемодана сестры. На сей раз я выбрала платье с рюшами, из красной сарпинки, на мой вкус, немного слишком эффектное. Я приберегала его для особого случая, и свидание с Артом в сквере показалось мне вполне особым для этого.

День начался важными новостями. “союзники высадились во франции” – жирными буквами кричал заголовок на первой странице чикагской “Дейли трибьюн”. Войска, подтягивавшиеся по воздуху и по морю, сосредоточились на береговой полосе Нормандии. На языке военных начало вторжения называлось “День Д”, и репортеры это название подхватили.

В животе у меня все сжалось от ожиданий и страха. Означало ли это, что мы побеждаем? Но за столь массовым вторжением крылось то, что погибнет еще больше солдат. Раскладывая свежие газеты для посетителей, мы с Нэнси молча перекинулись взглядами.

Филлис, заметив это, напомнила:

– Реджи не в Европе.

– Ну и хорошо, – отозвалась Нэнси и выдохнула с облегчением.

После этого мы втроем отправились в туалет смывать с рук газетную краску.

Утро пролетело незаметно. Я договорилась с Филлис, что в обед буду работать, а на перерыв выйду попозже. Когда я упомянула, что встречаюсь с Артом, она не смогла сдержать улыбки.

Я заранее огрызком карандаша написала свой номер телефона на одном из тех бланков, на которых наши читатели записывали шифры книг, и выдала этот бланк Арту сразу, как только мы встретились у входа в сквер. Все время, пока мы разговаривали, я видела, как просвечивает сквозь карман его рубашки мое имя на этом листке, и это было мне невыразимо приятно.

Мы сели на скамейку под вязом в южной части сквера. На уме у нас был только “День Д”.

– Хорошо бы война поскорей кончилась, – сказала я.

– Мы все на это надеемся. Но прольется немало крови, пока мы до этого доживем.

“Надеюсь, тебя не призовут в армию”, – подумала я про себя.

Арт словно прочитал мои мысли.

– Мне скоро придет повестка, это только вопрос времени.

По тону его было ясно, что служить он готов. Для такого нисея, как Арт, уроженца Среднего Запада, который за колючей проволокой никогда не сидел, решение сражаться за нашу страну было не таким уж и сложным.

Мы помолчали. Потом Арт положил руку на спинку скамейки позади меня, и я почувствовала, как сильно забилось у меня сердце. До того я на свидании ни с кем не была. В старших классах и после выпуска несколько раз ходила на танцы, но парни всегда относились ко мне как к сестре, а не как к девушке.

– Говорят, в эти выходные будет жара, – сказал он.

– Здесь каждые выходные жара.

– Но грозы не обещают. Может, съездим на озеро Мичиган?

– В самом деле?

Я подумала про всех этих загорелых хакудзинов, валяющихся на белом песке, играющих в волейбол… – и вспомнила, что мне нечего надеть.

– У меня был неприятный опыт с купальником.

Я вкратце поведала Арту о том, что случилось в доме Виви Пеллетье, когда я была в восьмом классе.

– Ну, наденьте шорты, и мы прогуляемся по пляжу. Босиком.

– Это можно.

Я улыбнулась, представив, как буду идти рядом с Артом и, может, его голые мускулистые ноги будут касаться моих. Мы еще поболтали немного о всяких пустяках, но вернувшись в мыслях к встрече с Хаммером в прошлое воскресенье, я как бы между делом спросила:

– Есть что-нибудь новое о той девушке, на которую напали? Представляю, как это ужасно для нее и ее семьи.

– У нее здесь только сестра, – сказал Арт. По напряженному выражению его лица я поняла, что делиться этими сведениями он не рассчитывал.

На мгновение мне показалось, что и разум, и сердце покидают мое тело. Как обычно, захотелось умчаться от этой боли, но я себя осадила.

– Что, если я с ней пообщаюсь? – спросила я. – Может, удастся немного ее утешить.

– Не думаю. Мне кажется, ей будет неловко. По крайней мере сейчас. Она не хочет ни с кем общаться. – Арт помолчал. – Боится выходить из квартиры.

– Она обратилась в полицию?

– Я ей это очень советовал. Сказал, что могу даже пойти туда с ней и ее сестрой. Но она боится.

– Вы же понимаете, он может сделать это снова.

– Понимаю, – сказал Арт. – Поверьте, понимаю. – Он посмотрел на свои ногти. – Давайте лучше о чем-нибудь о другом.

Я охотно согласилась. Кому захочется портить свидание с Артом Накасонэ такими мрачными разговорами?

После нашей с Артом встречи в сквере я несколько ночей спокойно спать не могла. Все думала и думала о девушке, которую изнасиловали. Пыталась у подъезда подловить Харриет, чтобы выспросить, что ей известно, но она всегда торопилась на какую-нибудь срочную встречу. Складывалось ощущение, что она меня избегает.

Хаммер тоже пропал, просто исчез из округи, как сгинул. Я прямо забеспокоилась и как-то вечером, заметив по соседству Манджу, который куда-то брел, окликнула его:

– Ты не видел Хаммера? – спросила я, задыхаясь, потому что мне пришлось Манджу догонять.

Он пыхнул дымом, целя мне прямо в лицо. Вот уж точно, хорошими манерами этот тип так и не обзавелся.

– Нет. Даже ходил к его подруге в Чайнатаун. Она тоже его не видела.

Где ж он тогда живет? И эти ужасные царапины у него на лице. Не похоже, что это дело рук Роя. Такие ссадины оставил бы тот, у кого длинные ногти.

– Часто он так поступает? Исчезает, я имею в виду.

– Он пытается, но я за ним слежу. На этот раз, однако, все по-другому.

Было видно, что Манджу искренне огорчен. Я и понятия не имела, что мужчина способен проявлять такую заботу о друге. Но, может, дело тут не в Манджу, а в особом обаянии Хаммера? Вот и у меня он вызывал и отвращение, и интерес сразу. Неужели и Роза поддалась его порочному магнетизму? А вот Рой, похоже, с самого начала подозревал в Хаммере что-то сомнительное. Это могло объяснить, отчего он полыхает гневом при одном его виде.

– Уверена, он объявится, – сказала я, хотя уверенности особой не чувствовала.

Манджу меня не услышал. Он уже брел дальше по Кларк-стрит, оставляя за собой шлейф дыма.

Следующие несколько дней я чувствовала себя взвинченной и выбитой из колеи, как будто внутри меня посвистывали туда-сюда шарики для игры в пинбол. Жить в Чикаго, думала я, все равно что кататься на русских горках. Тут и волны эмоций, и предвкушение встречи с Артом, тут же резкий приступ паники из-за того, что насильник разгуливает на свободе.

Филлис тоже была рассеянна в последние дни. Мы полагались на нее, когда надо было отыскать самые позабытые книги, которые требовались кому-нибудь примерно раз в десять лет. Даже в свои перерывы она бродила вдоль дальних стеллажей: считала, что никому не нужные книги тоже заслуживают того, чтобы их время от времени навещали.

Недавно объявившийся читатель, профессор истории, которого пригласили прочесть курс в Северо-Западном университете, стал регулярно посещать библиотеку и порой делал срочные заказы в самом конце дня. Он был специалист по военной истории, в частности по галльским войнам при Юлии Цезаре. В Ньюберри хранились десятки изданий по этой теме, и когда требовалось выполнить спешный запрос, мы с Нэнси полагались на опыт Филлис.

Однако в тот день она все время приносила не те тома.

Профессор, невысокий мужчина едва ли выше меня ростом, недовольно буркнул, когда она сделала это в первый раз. Но к третьему разу он потерял терпение.

– Она что, совсем идиотка? – спросил он так громко, что это услышали все в зале.

Нэнси, которая могла бы поставить его на место, ушла на перерыв. Я же замерла. Что-то в его тоне показалось мне знакомым. Вот так же у нас на овощном рынке вели себя некоторые из так называемых “шишек”, владельцев торговых сетей. Мы, японцы, были ниже их рангом. И вот теперь этот профессор вел себя точно так же по отношению к молодой негритянке.

Филлис не отвела взгляда от этого человека, как поступила бы я. И глазом своим каштановым она не моргнула.

– Нет, сэр, я не идиотка. И я буду признательна, если вы впредь станете обращаться ко мне, как к нормальному человеческому существу.

Это было потрясающе. Ее голос прозвучал ровно, но нельзя было не распознать ярости, таившейся в каждом слове. И профессор, который тоже эту ярость услышал, пробормотал что-то вроде извинения и смылся.

– Ты в порядке, Филлис? – спросила я.

Нэнси вернулась со своего перерыва и примкнула к нам у стойки.

– Реджи ранен, – объявила Филлис. – Попал в снайперскую засаду. Несколько дней назад пришла телеграмма.

– О боже! – воскликнула Нэнси и сразу же обняла Филлис, которая обессиленных рук так и не подняла.

– Океания? – пробормотала я.

– Остров Бугенвиль.

Судя по названию, можно было подумать, что он где-то в Европе, а не посреди Тихого океана.

– Мне очень жаль, – сказала я.

Луч послеполуденного солнца, проникший в окно, ослепил меня, и я отступила в тень.

– Ты-то чем виновата? – сказала мне Филлис. – Это армейское начальство не подпускало негритянских парней к участию в боевых действиях на передовой. Считало, что они не потянут. И вот теперь пожалуйста.

– Он поправится? – спросила я.

– Ему сделали операцию прямо на месте. Там вроде бы есть для этого специальный бункер.

Подземная операционная? Звучало сомнительно и ничуть не внушило уверенности в том, что Реджи удастся выкарабкаться.

Расспросить Филлис подробней нам не удалось, потому что мистер Гейгер, спустившийся как раз в этот момент, спросил, не согласится ли кто-то из нас уйти пораньше, чтобы по дороге домой занести одну книгу в юридическую библиотеку при кампусе Маккинлок Северо-Западного университета. Все еще под сильным впечатлением от новости о брате Филлис, я только рада была покинуть рабочее место, но подождала, не вызовутся ли Филлис или Нэнси, и перевела дух, когда оказалось, что готова на это лишь я. Слишком много всего происходило – и со мной, и с окружающими людьми. Мне нужно было пройтись и подумать.

Завернутый в крафтовую бумагу и перевязанный бечевкой фолиант оказался громоздким и тяжелым. Хотя до кампуса от библиотеки было не так уж и далеко, я села в трамвай и сделала пересадку на скрещении Лейк-Шор-драйв и Чикаго-авеню. Поскольку был час пик, пришлось ехать стоя, и я прочно расставила ноги, чтобы не попасть ненароком юридическим томом в живот соседнему пассажиру.

“Что делать, если ко мне опять кто-то привяжется?” – думала я. Хотелось бы стать такой, как Клепальщица Роузи, которую Норман Роквелл нарисовал для обложки “Сэтеди ивнинг”, с волосами, повязанными красной косынкой, с накачанными бицепсами и волевым лицом. Но то, что амбал в “Алохе” легко загнал меня в угол, лишний раз доказывало, что я во многом слабачка. Быть такой мне совсем не хотелось. Зато природа не отказала мне в любознательности, и я пообещала себе, что пущу ее в дело, приправив еще и отвагой.

Второй трамвай остановился прямо перед кампусом. Территория была небольшая, но впечатляющая. Я легко отыскала юридическую библиотеку – высокое здание из серого камня с богато украшенным фасадом, похожее на британские загородные поместья, которые я видела на фотографиях. Оставив фолиант библиотекарю, дежурившему за стойкой регистрации, я решила не направляться сразу домой, а ознакомиться с этим районом Чикаго, именуемым Стритервилль.

Кондитерская фабрика, на которой работали Роза и Рой, располагалась примерно в этом районе. Как-то, принявшись искать ее на карте, я рассмотрела, что она окружена устьем реки Чикаго, скоростной автомагистралью Лейк-Шор-драйв и узким каналом под названием Огден-Слип. За Лейк-Шор-драйв находился волнорез внешней гавани. Завидев вдалеке Морской причал, я полной грудью вздохнула. Но, конечно, соленой водой и не пахло. Озеро Мичиган лишь притворялось морем и, как всегда, обманывало.

Шагая по Иллинойс-стрит, я заметила буквы “бэби рут”, каждая высотой с одноэтажный дом, на крыше сооружения, похожего на гигантскую обувную коробку. Приторный шоколадный аромат лился по улице, но с легким привкусом гари, как будто конфеты выскакивали из выхлопной трубы автомобиля. Значит, вот она, фабрика.

Как раз закончилась смена, что явствовало из потока выходящих на улицу работниц. Они были в белой форме, и некоторые еще не сняли белые шапочки. Но у здания стояла еще и толпа людей в уличной одежде, они покуривали или болтали друг с другом. Узнав ярко-рыжую шевелюру одной из женщин, я подошла к ней.

– Мы виделись на похоронах моей сестры.

И хотя тогда мы толком не познакомились, она меня обняла, приникнув ко мне худым, угловатым телом, и напомнила, что зовут ее Ширли.

– Как у вас дела?

– Я в порядке.

– А ваши родители?

– Справляются как могут.

Ее ореховые глаза наполнились слезами, и стало видно, что она куда старше, чем мне раньше казалось, и макияж скорее подчеркивал, чем скрывал мешки в подглазьях. Однако лицо было доброе и вызывало доверие.

– Никак не приду в себя с самых похорон, – сказала она.

Столь эмоциональное откровение мне показалось преувеличенным.

– Я не подозревала, что вы были так близки с Розой.

– Да я ночи не сплю, все думаю, не могла ли я как-то помочь, – сказала она, теребя крестик на цепочке.

Я вскинула бровь: что, эта женщина в самом деле считает, что могла бы спасти Розу?

– О чем это вы?

– Я знала, что она очень из-за чего-то переживает.

Откуда бы ей это знать? Я была единственной, кто мог разобраться в настроениях Розы. Ширли, видно, заметив проявившийся у меня на физиономии скептицизм, представила конкретные доказательства.

– Понимаете, однажды я вошла в туалет, а она там плачет в кабинке. Я прямо из кожи вон лезла, чтобы утешить ее.

– Что?! – У меня аж живот скрутило.

– Я тогда подумала, что, может, дело в нашем начальнике, мистере Шульце. Иногда он такой бестактный.

– Тот, что был на похоронах?

Я вспомнила дядьку, похожего на Тедди Рузвельта, который чрезмерно старательно выговаривал каждое слово.

– Да, честно сказать, я еще удивилась, что он приперся.

– Так значит, это был он? – Я всплеснула руками.

– В каком смысле?

– Это из-за него сестра так расстроилась?

– Нет, она не призналась, в чем дело. И ужасно потом стеснялась. Не могла смотреть мне в глаза. Я даже боялась, что чем-то ее обидела.

Что до меня, я в жизни не видела, чтобы Роза хотя б слезинку уронила. И если уж она плакала при чужих на работе, то значит, дела ее были совсем никуда.

– Когда примерно это случилось?

Ширли повернулась лицом к озеру.

– Было холодно, это я помню. Определенно, была зима. У нее на шее еще был толстый вязаный шарф. Я вытирала им ее слезы.

Прозвучал фабричный гудок, и Ширли жестом дала понять, что ей пора на работу, но, сделав несколько шагов, вернулась обратно.

– Вы, наверно, пришли, чтобы повидать Роя?

– А, так он здесь?

– По-моему, его смена как раз заканчивается. Я скажу ему, что вы его ждете.

Она стиснула мою руку и ушла.

Я отступила в сторонку, чтобы не стоять на пути у людей из следующей смены, которые двигались к фабрике. Смотрела на воду и думала, не стоит ли прорваться на фабрику и потребовать встречи с этим мистером Шульцем. Но что я ему скажу? “Это вы довели до слез мою сестру в тот зимний день?” Ведь я знала, что обычный выговор от начальника не мог вызвать у Розы такого нервного срыва. Нет, позарез надо напрямик поговорить сейчас с Роем.

Привлеченная словесной перепалкой, я перевела взгляд на погрузочную площадку, у которой с горячностью обсуждали что-то три нисейки. В двух из них я узнала женщин, с которыми мельком виделась в том греческом ресторане, где Рой угощал меня блинчиками. Третья была тощая, как палка; юбка на ней так болталась, что, казалось, вот-вот свалится с бедер.

– Кто-то должен обратиться в полицию. Мы не можем позволить, чтобы этот тип остался без наказания, – говорила Мардж, невысокая женщина с характерным, скрипучим, как будто она криком его сорвала, голосом.

– А ты представь, если б это случилось с твоей сестрой, Мардж. Это не так-то легко. – Тощая говорила тихо, но так, что ее слушали. – Ей приходится быть Бетти не только старшей сестрой, но и матерью. И она не хочет, чтобы родители из-за этого волновались. Они в лагере и оттуда ничем не могут помочь.

Высокая женщина в очках, которую я видела в ресторане, кивнула, а Мардж сказала:

– И все-таки это неправильно, вот о чем я толкую.

– А это тут кто? – Тощая указала на меня.

Мардж прищурилась. Видно, память у нее была неплохая, потому что она узнала меня.

– А, это младшая сестра Розы Ито.

Высокая в очках подтвердила мою личность, и все они уставились на меня, как на черную кошку, которая приносит несчастье.

Не успела я как-то на это отреагировать, как из фабричного здания вышел Рой в серой форме, на нагрудном кармане которой было вышито его имя. Он еще не снял рабочие перчатки, и я усомнилась, вправду ли его смена закончилась. Я пошла ему навстречу. Мы поздоровались. Губа у него выглядела почти нормально. Айк своей хирургической иглой сотворил чудо.

– Что-то случилось? Твой отец? – с ходу спросил он.

– Нет, нет. Просто я по работе оказалась тут неподалеку. Увидела фабрику и решила зайти. Я еще не была здесь раньше.

– И как, сильно впечатлена? – осведомился Рой с оттенком сарказма.

На самом деле да, так и было. Мне не доводилось еще видеть такие крупные предприятия. Я знала, что у этой компании имелись и другие подразделения – и даже ферма в сельской местности, где трудились семьи американцев японского происхождения.

После обмена семейными новостями я все-таки подступилась к тому, о чем хотела с Роем поговорить.

– Я слышала, в Саутсайде напали на девушку.

Рой остро вгляделся в мое лицо, пораженный, похоже, тем, что этот слух дошел до меня помимо него. Бросил взгляд на нисеек, все еще стоявших у погрузочной площадки. “Да, это ужасно”. Стянув с правой руки перчатку, он засунул ее за ухо.

– Ты когда-нибудь думал о том, что именно что-то подобное могло приключиться с Розой?

– Я не понимаю тебя.

Рой нахмурился, встопорщив густые брови.

– Роза была беременна, – сорвалось с моих губ откровенно и по существу. Надо признать, не без удовлетворения я произнесла это наконец вслух.

– Что?!

Я видела, что он искренне потрясен.

– Если это был не ты, то кто же тогда?

Про аборт говорить я не стала. Слишком скандальный был факт, чтобы делиться им даже с Роем.

Он застыл на месте и долго стоял, прежде чем заговорить.

– Я всегда подозревал, что у нее есть тайный ухажер. Скорее всего, женатый.

– Как ты думаешь, могли на нее напасть?

– Нет, я бы знал.

– Откуда?

Рой, стиснув рот в прямую черту, промолчал.

– Это мог быть Хаммер?

Его глаза вспыхнули.

– Я его убью.

– Не торопись. Я же не утверждаю, что это Хаммер. Но я слышала, что ты ярился на него, потому что он слишком сблизился с Розой.

– Кто тебе это сказал? – Рой покачал головой. – Айк? Вот не может держать язык за зубами!

– Не вини Айка. Он тебе друг.

Первая смена продолжала покидать фабрику. С судками для еды, в платках на шее или на голове, рабочие неторопливо шли в сторону главной улицы.

– Я заметил, что Хаммер и Роза проводили много времени вместе. Весь последний месяц ее жизни, – сказал Рой.

Вечерняя влажность усиливалась, и пребывание у воды нимало не помогало. Я чувствовала, что мне нечем дышать.

Рой посмотрел вдаль, на озеро Мичиган.

– В последние три месяца она от меня отдалилась, будто я сделал что-то не то. Я так и не понял, что именно.

Я промокнула лоб носовым платком, на котором остались пятна от тонального крема.

– А что, в этом есть смысл, – произнес Рой, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – Она от кого-то забеременела. Вот почему она не хотела иметь со мной никаких дел. И вот почему она бросилась под поезд.

– Я не считаю, что Роза покончила с собой. – Я должна была пресекать подобные разговоры. Если это станет общепринятым мнением, никто не поверит, что ее толкнули под поезд. – А ты что, правда думаешь, что она могла?

– Любая нисейка, забеременевшая вне брака, обдумала бы что-то такое. Отчаяние толкает на отчаянные поступки.

Любая? Разве Роза “любая”?

– Мы ехали к ней в Чикаго. Она сняла квартиру для нас. Она нас ждала!

Но Рой больше меня не слушал. Он нашел ответ на вопрос, почему Роза его игнорировала. Только это его интересовало. Правды о ее смерти он знать не хотел.

Свежая толпа нисеев, хакудзинов и чернокожих энергично двинулась ко входу на фабрику.

– Мне нужно пойти забрать вещи, – сказал Рой. – Подождешь меня?

Я покачала головой, извинившись тем, что опаздываю на другую встречу. Я была так расстроена, так разочарована в Рое. Он думал только о себе.

Я доковыляла до тротуара, по которому работники кондитерской фабрики валом валили к станции метро. Квартал-другой на восток простирались промышленные территории, но потом район сделался довольно шикарным. Впереди замаячило внушительное здание редакции “Трибьюн”, заставлявшее чувствовать себя еще мельче и незначительней. Я разогналась и шла в толпе быстрым шагом, обгоняла людей, протискивалась между ними и порой по проезжей части обходила припаркованные машины.

Не сразу я поняла, что впереди меня идет Мардж с той тощей товаркой, с которой они спорили на погрузочной площадке. Обе несли в руках одинаковые холщовые сумки.

Разобрать хорошенько, о чем толковала Мардж, я не могла. Только печальные вздохи и отдельные слова: “всем наплевать”, “опасно” и “полиция”. Прислушиваясь изо всех сил, примерно через квартал я шумно запнулась о трещину в тротуаре, так что обе они обернулись.

– Что это ты делаешь? Следишь за нами? – проскрипела Мардж.

Сила ее эмоций удивила меня больше, чем обвинение. Она сердито наморщила лоб.

– Я не понимаю, что с вами всеми не так, Ито.

Я онемела от изумления. Что мы такого сделали, что Мардж злится на нас?

– Твоя сестра была ужасным человеком. Кувыркалась с тем типом из агентства, докладывала ему про нас. Шпионила, всюду совала свой нос, вынюхивала, высматривала – и, вижу, теперь ты заняла ее место.

Тощая схватила Мардж за руку, и сначала я подумала, что она пытается подругу угомонить, но потом поняла, что она прикрывается ею, как щитом, загораживается от меня.

Однако Мардж сказала еще не все.

– Именно из-за таких, как вы, Ито, моего отца заслали в Санта-Фе. Старика, который тридцать лет преподавал дзюдо. Что это за преступление?

Теперь уж я обязана была ответить. Назвать человека ину, доносчиком, было самым страшным обвинением, которое иссей или нисей могли выдвинуть друг против друга.

– Мы бы никогда так не поступили. Роза не стала бы этого делать, и я бы тоже не стала. Нам и в голову не могло прийти что-то подобное.

Мои слова не произвели на Мардж никакого эффекта. Ей требовалось выплеснуть весь свой яростный гнев.

– Кое-кто говорит, что Роза сама нарвалась на этот несчастный случай. А я говорю, что это бачи, справедливое возмездие. Что посеешь, то и пожнешь.

Мардж развернулась, обхватила свою тощую подругу за талию, и они в ногу зашагали к метро.

Глава 14

Когда я впервые увидела, как в Чикаго идет снег, он казался таким прекрасным и тихим. Совсем не похоже на Манзанар, где редко, но налетают краткие вьюги, и снег лежит всего день или два. Но в последнее время он кажется мне какой-то скользкой тюрьмой.

Обвинение Мардж в том, что Роза была доносчицей, и я тоже такая, пылало у меня в мозгу, пока я, покачиваясь, старалась устоять на ногах, в то время как метропоезд мчался к станции “Кларк и Дивижн”. То, что подобный слух последовал за Розой в Чикаго, было до чрезвычайности неприятно главным образом потому, что накрылась моя надежда, что тут мы сможем начать все с нуля. Нет, прошлое хватало за пятки, и в глубине души я отдавала себе отчет, что была излишне оптимистична, как и наш отец поначалу.

На своей остановке я вышла и направилась на юго-запад, к дому. Знакомая фигура вошла в наш подъезд. Я успела заметить лишь профиль, жидкие светлые прядки и плечи, ссутуленные, может, из-за того, что он все пишет да пишет.

Поднялась по лестнице на этаж Харриет. Приложила ухо к ее двери – и снова услышала вполголоса разговор. Я бы поклялась, что узнала монотонный ритм речей Дугласа, одну и ту же мелодию, снова и снова.

Постучалась.

Шепот, затем звук удаляющихся шагов. Скрип петель внутренней двери. И только потом отозвалась, чуть запыхавшись, Харриет.

– Кто там?

– Это Аки, – объявила я. – Я знаю, что он там, Харриет.

– О чем это вы?

– Мне нужно поговорить с Дугласом.

Установилось молчание – может, всего лишь на несколько секунд, но мне оно показалось ужасно долгим. Потом Харриет, должно быть, решила, что, шикатаганай, от меня не отвяжешься. Она знала, что я упряма, что я не сдамся, ничего не поделаешь и придется открыть.

Квартирка была крошечной – одна комната с кухонным уголком и ванной, там насилу хватало места для узкой кровати. Желтенькая ситцевая занавеска над большим открытым окном никак не мешала лучам заходящего солнца проникать внутрь. Каким-то чудом Харриет удалось сделать это убогое жилище светлым и жизнерадостным. Ничего не скажу, это произвело впечатление.

Дверь туалета отворилась со скрипом, и оттуда вышел Дуглас Рейли.

– Я дам вам поговорить, – сказала Харриет и юркнула туда, где с трудом помещался унитаз. Дуглас неловко стоял, уронив испещренные синими венами руки.

Теперь, так близко к нему в этой тесноте, я узнала терпкий запах его одеколона. Он въелся в Розино платье с журавлями.

– Вы встречались с моей сестрой? – спросила я в лоб.

Дуглас покачал головой.

– Нет. Только во время опросов в рамках моей работы на агентство. Не называя имен, конечно.

Но зачем Роза стала в этом участвовать? Может, думала, что каким-то образом поможет военным?

– Интересно бы взглянуть на ваши отчеты.

– Я не могу вам их дать. Это нарушение этики.

– Тогда почему одно из Розиных платьев все пропитано вашим одеколоном? Разве это не нарушение этики?

– Я подарил ей это платье. В знак признательности. Только и всего.

Кожа над его верхней губой шелушилась. Уж не экзема ли, подумала я, или что-то такое. А потом присмотрелась к рукам и на безымянном пальце заметила не такую уж четкую, но все-таки вмятинку, которая, похоже, осталась от обручального кольца.

Чтобы хакудзин, штатный сотрудник агентства, преподнес женщине-нисейке столь экстравагантный личный подарок – нет, это был дурной тон. Как тут не заподозрить, что его отношения с Розой были гораздо ближе, чем он дал мне понять. Не желая терпеть отговорки, я решила оглушить его так, чтобы он себя выдал.

– Это из-за вас ей пришлось сделать аборт?

В туалете что-то шумно упало на пол, а у самого Дугласа ноги вроде как подкосились, потому что он пошатнулся и шлепнулся на кровать Харриет.

– Ничего об этом не знал. Я думал, она ни с кем не встречалась.

И не знаю с чего, но у меня гнев подкатил к горлу. Да, кто-то должен ответить за то, что случилось, и да, Дуглас виноват в том, что шпионил за нами и сделал Розе неподобающий подарок. Но если этого не считать, то он в общем-то безобиден. Он – легкая мишень, тот, кого я вполне в силах одолеть, во всяком случае эмоционально.

С минуту я над ним нависала.

– Вы, наверное, слышали, что в Саутсайде напали на девушку-нисейку.

– Да, до меня дошли слухи. – В зеленых глазах Дугласа никаких эмоций не отразилось. – И это не единственный инцидент. Поговаривают, что в городе действует некий тип, вуайерист и эксгибиционист. Сексуальный маньяк на свободе.

Меня поразило, как небрежно он бросался этими терминами.

– Его арестовали?

– Нет, пока что это лишь разговоры. Никаких конкретных подробностей. Я понять не могу, почему вы, люди, не обратитесь в полицию.

– А почему вы не обратились туда?

– Это не мое дело. И потом, ни у кого нет достоверной, из первых рук, информации. Одни слухи и россказни.

У меня лопалось терпение от наблюдателей, которые ничего не предпринимали. Наверное, в этом смысле я все больше становилась похожа на Розу.

Дверь туалета открылась. Харриет прошла к кухонной раковине и принялась мыть посуду, как будто нас там и не было, – в знак того, я решила, что мне следует закругляться с моим визитом. Дуглас выглядел еще хуже побитым, чем я, так что, правда, пора было уходить.

Когда я вошла в квартиру, родители были одеты на выход, у мамы на руке сумочка.

– Нокоримоно в холодильнике, – сказала она, имея в виду остатки жареного риса, который вчера у нас был на ужин.

– Куда это вы вдвоем собрались?

– На урок английского, – сказала моя мама, – в Ассоциацию молодых христиан.

Отец, поскольку командовал на продуктовом рынке, английским владел сносно, но у мамы проблемы с языком были всегда. Когда я пожелала ей успехов, она глянула на меня так, словно я над ней издеваюсь.

Как же хорошо остаться дома одной! Я достала из холодильника жареный рис. Мама добавила туда нарезанный идеально ровными кубиками “спам” – консервированный колбасный фарш и, для цвета, зеленый горошек. Я включила электроплитку и на нашей единственной сковороде разогрела еду, с удовольствием принюхиваясь к отдающему дымком фаршу.

Раздался звонок таксофона. Поспешив выключить плитку, я открыла входную дверь и выбежала в коридор.

– Алло, – сказала я, задыхаясь.

– Я что, заставил тебя бежать?

– Нет, все нормально.

Так здорово было услышать этот голос. Я была рада, что Арт меня не видит, потому что разулыбалась так широко, что заболели щеки.

– С нетерпением жду поездки на озеро, – сказал он.

– Я тоже.

– Заеду за тобой в одиннадцать.

– Я могу приготовить сэндвичи для пикника.

– Отлично. А я захвачу воды.

Длины шнура, которым трубка крепилась, не хватало, чтобы сесть на пол и разговаривать, поэтому я попросила Арта подождать минутку, вынесла в коридор стул из столовой и устроилась прямо рядышком с телефоном. Сумерки перетекали в ночь, в узкое оконце я могла видеть верхушку какого-то небоскреба и то, как небо из розового становится темнотой. На краткий миг, несмотря на все потрясения, на печаль и гнев, которые выпали мне в последние несколько лет, сердце мое разбухло от счастья. Вот только допустимо ли это, быть счастливой? Правильно ли?

Арту нужно было еще поработать над докладом для летних курсов при университете, поэтому мы закончили разговор, и я вернулась в квартиру, чтобы съесть свой жареный рис. Он остыл, но мне было все равно. Я сидела, подвернув под себя ногу (что было категорически запрещено, если мама рядом), и зачерпывала рис ложкой.

Чуть позже, когда я мыла тарелку со сковородой, раздался стук в дверь. Ну что еще? Я прижалась ухом к запертой двери.

– Кто там?

– Харриет Сайто.

Она переоделась, сменила костюм, в котором пришла с работы, на бриджи и белую футболку, что помолодило ее лет на десять, не меньше.

Я пригласила ее войти, и мы сели друг против друга за обеденный стол. Я предложила ей что-нибудь выпить, но Харриет отказалась, что было к лучшему, поскольку угостить я ее могла только ржавой водой из крана.

– Вы меня осуждаете, – заявила она, озадачив, что, должно быть, отразилось у меня на физиономии. – Не одобряете, что Дуглас был у меня в комнате.

– Да что вам до моего одобрения? – Я едва вас знаю, добавила я про себя.

– Мы с Дугласом работаем вместе в агентстве с тех самых пор, как я приехала в Чикаго. Я успела его узнать. Он человек хороший.

– Он женат?

Харриет поерзала на стуле.

– Разведен. Жена осталась в Нью-Йорке. – Разведя пальцы, она стиснула руки. – Разве вы сами не чувствуете, что здесь нам дают дышать?

В кране прохудилась прокладка, вода капала, не переставая. Теперь это стало слышно. Кап, кап, кап.

Я смотрела на нее в замешательстве.

– Никто не говорит, что японцы не могут делать то-то и то-то, – пояснила Харриет. – Не говорит, что мы не можем встречаться с белыми мужчинами или выходить за них замуж. Мы можем быть кем угодно.

Я не знала точно, откуда Харриет родом. Может, из Модесто или какого еще городка посреди Калифорнии, где летом убийственная жара, а зимой висит густой низкий туман. Может, она считала, что жизнь в сельской местности невыносимо скучна, но дело-то в том, что в больших городах, таких как Лос-Анджелес или Чикаго, за всеми нами приглядывали, нас оценивали, взвешивали и измеряли.

– Я хочу, чтобы вы знали: Дуглас работает на наше, японцев, благо, на то, чтобы сделать жизнь лучше.

– Он доносит на нас властям. Из-за него Роза выглядела сомнительно. Девушки считают, что она была чем-то вроде шпионки.

Харриет поджала губы.

– Дуглас попросил меня передать вам это.

Она протянула мне папку из плотной бумаги.

– Что это?

– Вы поймете, – сказала она.

Внутри лежали две страницы, машинописная копия синим шрифтом. Одна страница датирована ноябрем 1943 года, вторая – мартом 1944-го.

Я тут же папку захлопнула. Дождусь, когда Харриет уйдет, и уж потом прочту.

– Я этого не читала, – сказала она. Я пожала плечами. – У него могут быть неприятности, если эти сведения станут известны до того, как он передаст отчет по начальству.

Мне не верилось, что последствия будут серьезными, особенно в свете всего, что мы пережили.

– Скажите, он был влюблен в Розу? – спросила я и потеребила край папки.

Лицо Харриет разгладилось, глаза округлились и заблестели.

– Я думаю, что да, – сказала она, встала из-за стола и направилась к двери.

Проводив Харриет, я раскрыла папку и принялась читать.

Ноябрь 1943 года

Объект исследования – нисейка двадцати трех лет. Родом из Тропико, района между Глендейлом и центром Лос-Анджелеса. До войны работала конторской служащей на овощном рынке. С марта 1942-го по сентябрь 1943 года находилась в военном центре для перемещенных лиц в Манзанаре.

В Чикаго приехала раньше своей семьи: отца-иссея, управляющего овощным рынком в Лос-Анджелесе, матери-иссейки и младшей сестры-нисейки, учащейся городского колледжа.

Проблем с поиском жилья у нее не возникло, поскольку в Агентстве по военным переселенцам она познакомилась с незамужней женщиной своего возраста, прибывшей из Сан-Франциско. В ту же комнату подселилась третья соседка, родом из Пасадены, прибывшая в Чикаго из военного центра для перемещенных в Гила-Ривер.

Если другие опрошенные заявляли, что их радует свобода распоряжаться собой, эта женщина говорит, что скучает по своей семье больше, чем того ожидала. На ее взгляд, нисеям не хватает участия в общественной жизни, а кроме того, власти недостаточно делают для поддержки солдат-нисеев, зачисленных в 100-й и 442-й полки.

Она считает, что мужчины находятся в особенно подавленном настроении и что Агентству по военным переселенцам следует прилагать больше усилий, чтобы трудовой вклад американцев японского происхождения оценивался так же, как вклад других граждан, попавших в сходное положение.

Март 1944 года

Дополнительное интервью с данным объектом не оказалось возможным. Женщина проявила враждебность и нежелание сотрудничать с представителями правительства. При наблюдении со стороны, в общественном окружении она держалась естественно и дружелюбно, но, когда к ней подошел представитель Агентства, заявила с экспрессией, что, по ее ощущениям, страна, в которой она родилась, проявляет к ней полное равнодушие.

Я перечитала отчет Дугласа раз семь кряду, не меньше. Покоробило, что он назвал Розу “объектом”, как будто она мышь в научном эксперименте. Однако я была благодарна ему за то, что он привел факты, свидетельствующие о настроении, в котором Роза действительно пребывала. Вполне в ее духе, что она, как и раньше, искала способы поддержать нисеев, надевших военную форму, и выступала за равную оплату за равный труд; она всегда ратовала за это. Я еле сдержала слезы, прочтя, что она скучала по нам “больше, чем того ожидала”. Хуже всего было узнать, что она потеряла веру в Америку. Роза, как никто из нашей семьи, с оптимизмом смотрела в будущее. Мне стало страшно, что теперь нам надеяться не на что.

Глава 15

Девочкой я любила бывать на пляже в Уайт-Пойнте. Запах тухлых яиц означал, что мы подъезжаем к цели, и не успеешь опомниться, как уже прыгаешь в бассейн на берегу океана. Сернистые вещества в составе воды придавали телам плавучести, мы болтались в ней, как рыбацкие поплавки на поверхности моря. Отцы и матери в соломенных шляпах и одежде из хлопка наблюдали за нами, облокотясь на белые деревянные перильца. В Уайт-Пойнте, который принадлежал братьям-иссеям, можно было спокойно плавать вместе с хакудзинами – мужчинами, женщинами и детьми. Накупавшись, вся компания отправлялась на бережок, располагалась на одеялах, расстеленных на белом песке, и устраивала пикник, угощаясь рисовыми шариками онигири, курицей в соевом соусе, арбузом ломтями и японским бульоном одэн.

Я и вообразить не могла, что в Чикаго есть место, которое можно сравнить с Уайт-Пойнтом, но, признаюсь, почувствовала себя счастливой, когда коснулась босой ступней песка на берегу озера Мичиган. Больше двух лет не испытывала чего-то подобного.

– И правда, похоже на пляж! – воскликнула я, оборачиваясь на небоскребы. – И надо же, в центре города!

В горячем воздухе ни ветерка, так что воды озера Мичиган тоже недвижно застыли. Арт, впрочем, утверждал, что зимой бывают штормы, поднимается волна, высокая, до пятнадцати футов. У меня на этот счет имелись сомнения, но в общем-то мне было все равно. Главное, я оторвалась от родителей, от пустого места в семье, где когда-то находилась моя сестра, от “Кларк и Дивижн” и от войны. Я шла по берегу с парнем, который мне нравился, и больше ни до чего никакого дела мне не было.

Арт зашел чуть поглубже и обрызгал меня водой и песком. Я взвизгнула и в отместку окропила его, намочив белую рубашку и брюки-хаки, которые он закатал до колен.

В конце концов мы заключили перемирие и улеглись на песок, подстелив одеяло, а обувь поставили сбоку. Арт надел солнцезащитные очки, а я, чтобы не обгореть, надвинула на лицо шляпку-панамку.

– Ты что любишь делать? – спросил он. Вопрос вогнал меня в ступор, и поэтому Арт его переиначил. – Что делает тебя счастливой?

– Мне нравилось проводить время с моей собакой.

Прозвучало как-то убого, но это была чистая правда.

– Придется тебе побывать у меня дома. – Я убрала панамку с лица, чтобы слушать внимательнее. – У нас две собаки, кошка и попугай. Моя мама росла на ферме в Орегоне.

Я рассказала Арту о Расти, как мы взяли его щеночком у парня, который работал на рынке, и как мне пришлось похоронить его у нас на заднем дворе через два месяца после Перл-Харбора. Удивительно, но я смогла не заплакать. Даже в радость было вспомнить о Ржавеньком, поделиться, как много он для меня значил, хоть и был всего лишь собакой.

– Никогда не встречал такой девушки, как ты, Аки.

Я наморщила лоб.

– Да я самая обыкновенная.

– Нет, и не спорь.

Он взял меня за руку, и от запястья вверх побежал ток. Арт снял солнцезащитные очки, чтобы смотреть прямо в глаза, и наклонился ко мне. Губы у него были мягкие, нежные. До того я в губы ни одного парня не целовала. Целоваться оказалось чудесно. По-моему, с Артом я могла без конца целоваться и целоваться.

По дороге домой Арт рулил в основном левой, а правой брал меня за руку, когда замедлял ход и останавливался на перекрестках. Наши пальцы переплетались, и я не хотела их расплетать. Когда мы увидимся снова?

Когда Арт довез меня до дому, на крыльце, увы, торчали те же нисейки. Поцеловаться у них на глазах мы не решились. Прежде чем я открыла пассажирскую дверь, Арт сжал мою руку. “Я позвоню”, – сказал он, и я кивнула.

Я вышла из машины, как Кэтрин Хепберн, с высоко поднятой головой. Шляпку закинула за спину, повесив ее на палец, тряхнула волосами и пошла себе по ступенькам. Девицы косились на меня, но помалкивали. Я чуть повозилась с входной дверью, а затем, пока она закрывалась за мной, услышала залп комментариев обо мне и об Арте. Определенно, что-то со мной сегодня произошло. Я стала центром внимания, мечтой. Я заняла место Розы.

Войдя в квартиру, я попыталась умерить свое ликование. Мама, вернувшаяся после работы в парикмахерской братьев Белло, стоя у раковины, мыла посуду. Папа за обеденным столом читал воскресный выпуск “Чикаго дейли трибьюн”.

– Бака, – бранил он японских военных за то, что считал дуростью. – Как им пришло в голову, что они поборют Америку?

Если по большинству других вопросов мама придерживалась совершенно определенного мнения, в этом случае она не нашлась что сказать. До войны она регулярно переписывалась со своими родителями, братьями и сестрами, оставшимися в Кагосиме. Разумеется, переписка прекратилась, когда были разорваны дипломатические отношения между США и Японией. Я знала, что она волнуется о своих родственниках, но она никогда не выражала своего беспокойства вслух. А мне, поскольку я не бывала в Японии и не видела бабушек и дедушек ни по материнской, ни по отцовской линиям, тот мир казался почти что вымышленным, как в японской народной сказке.

– Да ты сгорела, якета! – воскликнула мама, увидев мои покрасневшие щеки. – Где ты была?

Я так и не рассказала еще родителям о том, что познакомилась с Артом. Мне хотелось, чтобы было нечто, на сто процентов принадлежащее мне, только мне, а не всей семье Ито. Я пробормотала что-то насчет прогулки вдоль озера. Родители принялись обсуждать, удастся ли им попасть на первую буддийскую службу в Чикаго, которая состоится завтра в общественном центре Саут-Паркуэй в Саутсайде. Я ушла в спальню, и когда сняла там свои старые туфли, на пол высыпалась песчинки, отчего в груди снова прокатилась радостная волна. Я собрала песок и ссыпала его в один из своих медальонов, напоминанием о том, что, что бы ни стряслось в будущем, у меня был этот расчудесный, прекрасный день.

В ту ночь, слушая, как папа храпит, а мама скрежещет зубами, издавая странный звук, будто лопается воздушная кукуруза, я гладила медальон, который надела на шею. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что Арт вызывал во мне такой бурный восторг, и еще больше из-за того, что не рассказала ему о своих попытках выяснить, что же случилось с Розой. До того как он возник в моей жизни, я могла думать только о Розе, но теперь в моей голове царили мысли об Арте. Я вспоминала, как чувствовала щекой его щеку, колючую от послеполуденной щетины, запах его лосьона. Они с Розой словно лежали на разных чашах весов, а я металась от чаши к чаше, пытаясь их уравновесить. Но, конечно же, баланса мне не достичь. Придется выбирать одну из сторон.

Два дня спустя мы с Филлис подбирали заказ – книги по кельтской мифологии и фольклору.

Семья Дэвисов получила известие, что ногу Реджи в джунглях Бугенвиля прооперировали успешно. Я отыскала на карте этот Бугенвиль, получивший свое название, по-видимому, в честь французского путешественника, который его открыл. Оказалось, это регион Папуа – Новой Гвинеи, где-то повыше Австралии. Трудно было вообразить, чтобы паренька из южной части Чикаго занесло в такую несусветную даль.

Филлис с тех пор, как пришла эта новость, сделалась поспокойней. Я узнала, что мама у нее – школьная учительница, а отец – страховой агент. У нее был один только старший брат, как у меня – одна старшая сестра, и все Дэвисы по Реджи остро скучали.

– Ты видишься с Артом? – в полумраке меж стеллажей спросила вдруг Филлис, что было для нее нехарактерно – задать личный вопрос.

– А, он тебе нравится! – воскликнула я.

– Да Арт всем нравится, – не стала отпираться она. – В старших классах он ладил со всеми. Я написала Реджи, что он приходил к нам в Ньюберри.

Не успела я что-то сказать, как подошла Нэнси с известием:

– Аки, к тебе кое-кто пришел. Женщина.

Отложив книги про кельтов, я поторопилась к стойке регистрации.

Странно было увидеть Томи здесь, в библиотеке. Она была как канарейка, вырвавшаяся из эванстонской клетки. На лбу у нее горели розовые пятнышки, и она часто моргала. Явно сильно психовала из-за чего-то.

– Я освобожусь через десять минут, – сказала я ей, – и давай встретимся в сквере через дорогу.

Выйдя на Тараканью площадь и не углядев сразу ее худенькую фигурку, я испугалась, что она не дождалась и сбежала. Быстро окинула взглядом длинный ряд скамеек, отметив завсегдатаев: бездомного с черной повязкой на глазу, рыжего, который всегда приходил с блокнотом для рисования, молодых мам с колясками… И только потом я увидела, что между монахиней и мальчиком в бейсболке притулилась, держа саквояж на коленях, до зелени бледная Томи Кавамура. Я выудила ее оттуда, и мы перешли на южную сторону, где было меньше людей, но больше солнца. Кожа Томи казалась почти прозрачной, как жемчужина под водой.

Она принялась рассказывать, но внятно говорить не могла. И хотя мы сидели, никак не могла отдышаться и выдавливала из себя отдельные слова, а не связные предложения. Я только и могла разобрать, что “мужчина”, “нож”, “Роза”.

– Томи, Томи! – Я легонько встряхнула ее за плечи. – Погоди, отдышись. А потом начни с самого начала.

Она сделала, как я сказала, и у нее получилось.

– На днях я столкнулась с Айком в больнице. Я была там с миссис Питерсон, у которой работаю, у нее был плановый медосмотр, и пока я ждала, он рассказал мне о девушке, на которую напали несколько недель назад. Мужчина с ножом.

Она обняла себя, будто на улице было холодно, а не плюс восемьдесят пять[4] при стопроцентной влажности.

– Я ведь тоже видела мужчину с ножом. – Слезы навернулись у меня на глаза в упреждение того, что я услышу. – Он был в нашей квартире.

Подавшись вперед всем своим хрупким тельцем, она зарыдала, да так сильно, чуть ли не до конвульсий. Я не знала, что делать, но потом решилась и мягко погладила ее по спине. Сквозь тонкую ткань платья чувствовалось, какие острые у нее позвонки. Пожилая женщина, сидевшая рядом с нами, подозрительно на нас посмотрела и пересела подальше.

Добрых пять минут я дала ей на то, чтобы выплакаться, решила, что наплевать, если я припозднюсь на рабочее место.

Когда Томи подняла голову, у нее только подглазья порозовели, и выглядела она еще красивей обычного.

– Расскажи мне все, Томи, – попросила я. – Расскажи мне все без утайки.

Вернувшись домой после смены на кондитерской фабрике, она собралась было вставить ключ в скважину, но тут же выяснилось, что незачем. Дверь квартиры оказалась не заперта – уже это должно было указать, что дело нечисто. Как только она отворила дверь, ее толкнули к стене, а потом повалили на пол. Кто-то тяжелый налег на нее сзади, шепча на ухо, чтобы она не вставала, пока не досчитает до ста, и только потом можно. Если она не сделает, как он сказал, он ее непременно найдет. И убьет. В подтверждение своих слов он сверкнул острием ножа ей в лицо. Ее всю заколотило. Она начала считать вслух, потому что поняла, что ее спасет только это. Мужчина поднялся, но она смотрела в пол и не видела, где он, и продолжала считать. Досчитала до ста один раз, потом второй, потом третий. Считала и все ждала удара ножом. Который отрежет ей ухо. Но вокруг была одна только тишина. В тот день шел снег, она была в перчатках. Под ней на полу натекла лужа. Она думала, что это натаял снег, но на самом деле она обмочилась.

Потом она медленно поднялась, осторожно покосились направо, потом налево, потом глянула перед собой. И тут увидела Розу. Роза тоже лежала на полу. Подол ее платья в горошек был задран до бедер.

– Я все плакала и плакала, – говорила Томи. – Еле-еле справилась с узлом на бандане, которая врезалась в рот Розы. “Развяжи мне руки, Томи”, – попросила она. Такая была собранная, спокойная. Это она утешала меня, а не наоборот.

Я пристально смотрела на Томи, на ее припухшие глаза. В несколько секунд она сделалась старше.

– Она вышла в уборную, а когда вернулась, он уже поджидал ее в нашей квартире. Мы всегда, выходя, обязательно запирали дверь, даже когда ходили в уборную, и Роза клялась, что она так и сделала. Непонятно, как он вошел. Должно быть, взломал замок. Он был в маске, но Роза заметила, что у него были волосатые руки. И по манере речи, по тому, как говорил, он походил на нисея.

Меня чуть не стошнило прямо на месте. Слушая ее, я представляла себе хакудзина, один в один такого же, как тот, кто зажал меня в “Алохе”. Но чтобы насильничал нисей? Такой же, как я? Мир что, сошел с ума?

– У нее были предположения, кто бы это мог быть?

Томи покачала головой.

– После него осталась только бумажка. Отрезок, вроде корешка билета в кино. По нему ничего не понять. И Роза велела мне никому не рассказывать про то, что случилось, даже Луизе. Она все делала, чтобы ваша семья собралась здесь, в Чикаго. Боялась, вдруг этому что помешает.

Так вот почему все держалось в секрете! Наконец я доискалась до смысла. В обычных условиях Роза без колебаний пошла бы в полицию, прямиком, не думая про позор и про то, что репутация пострадает. Однако если признание в том, что она стала жертвой отвратительного преступления, совершенного таким же, как мы, нисеем, грозило тем, что наш приезд окажется под угрозой, то тогда бы Роза да, промолчала.

– Как случилось, что он с такой легкостью вскрыл замок?

Костяшками пальцев правой руки Томи потерла левую.

– Да замок был старый и самый простой, еще с тридцатых, его можно было шпилькой открыть. Роза потом поставила новый, врезной, с язычком. Луиза все не могла понять, зачем это, но мы ей сказали, что слышали про взломы в других домах.

Томи рассказывала мне все это, а мир вокруг будто бы замедлялся. Я замечала, что происходит на заднем плане, всякую ерунду: вот кружится лист, слетающий с эвкалипта, вот старик поправляет свою соломенную шляпу… Я спросила Томи, что еще она помнит.

– Хотя Роза установила новый замок, я все равно не чувствовала себя в безопасности. Я не могла больше оставаться в этой квартире. Я не могла там спать.

Снова слезы. Снова руки ходуном. Я чувствовала, что подобное уже случалось с ней прежде. Томи открыла свой саквояж и вынула оттуда что-то, увязанное в розовую фуросики, кусок ткани, в котором носят бэнто, коробочку с едой на вынос.

– Роза знала, что мне нелегко. Она сказала, что если мы будем держаться вместе, то все придет в норму. А я сказала, что не могу остаться с ней в этой квартире. Мы легкая добыча, неужели она не понимает? В общем, мы ужасно поссорились, и я съехала. А потом она явилась в Эванстон с просьбой, чтобы я подержала у себя это. А в мае сообщила, что хочет это забрать. Но встречаться с ней я отказалась.

Томи жестом предложила мне сверток. Он был прямоугольный и легкий.

– Что там?

– Сейчас не смотри. Дома откроешь.

У меня возникло неприятное ощущение в животе.

– Тебе нужно обратиться в полицию, Томи.

– Я не могу. Прости, но я не могу. – Томи и вправду выглядела ни на что не способной. – Ты ведь знаешь, что там, в полиции, есть люди, которые в сговоре с мафией?

Я недоверчиво покачала головой.

– Да, это правда, – кивнула она. – Здесь, в Чикаго, все по-другому. И не знаешь, кому доверять.

– А что, если это… – Я не смогла выдавить из себя нужное слово, – это как-то связано с Розиной смертью?

Томи смотрела в нутро своей пустой сумки.

– Хотела бы я быть другим человеком. Сильным, как вы с Розой. Правда, хотела бы.

Я почувствовала, что жестоко и бесполезно давить на нее дальше. Томи, похоже, на пределе. Да и мне пора. Я глянула на часы. И так уже задержалась.

– Мне нужно идти, но не пропадай. Будем поддерживать связь, ладно?

Она кивнула.

Зажав розовый сверток под мышкой, я направилась к библиотеке.

– Я уж думала, что тебя похитили, – прокомментировала Нэнси, разглядывая мой сверток. – Что, по магазинам прошлись?

Примерно через час я не выдержала и, придумав предлог, сказала, что мне нужно в книгохранилище. Незаметно пронесла туда сверток и, зайдя в стеллажи поглубже, устроила его на полке между двух книг. Развязав узел фуросики, увидела металлическую коробку вроде тех, в которых работники овощного рынка приносили из дому обед. Я сняла крышку. На смятых в комки страницах “Чикаго дейли трибьюн” лежал маленький револьвер.

Когда я вернулась к стойке, физиономия у меня, видно, была еще перепуганная, потому что Филлис осведомилась, нормально ли я себя чувствую. Я чуть не выронила коробку и еще больше перепугалась, представив, что револьвер выстрелит и я окажусь в тюрьме. О чем Томи думала, когда принесла это мне? И где Роза вообще такое добыла?

Я понятия не имела, что с этим делать. Если притащить домой, родители могут найти. В нашей полупустой квартире не так много мест для тайника, и под матрас такое не спрячешь. И тут я вспомнила про подземный переход на станции метро “Кларк и Дивижн”. Там был ряд шкафчиков, закрывающихся на ключ.

С работы я ушла, ни с кем не попрощавшись. Седой охранник на входе с такими же седыми усами сказал: “Крепких снов, мисс Ито”. Обычно я отвечала ему: “Я постараюсь, мистер Фулгони”. Но сегодня только кивнула.

Трясясь всем телом, вцепившись в розовый сверток, я спустилась на станцию метро. Мне казалось, все на меня смотрят и насквозь видят и фуросики, и бэнто. Большинство шкафчиков было занято, только один свободен, на самом верху. Сунув сверток внутрь, я стала рыться в кошельке в поисках нужной монеты – и, черт побери, она будто пряталась от меня. Я проверила то отделение и это, и наконец нашла. Стала совать монетку в прорезь, но она вывернулась и упала на землю, подпрыгнула, покатилась, сделала круг и оказалась у ног человека в форме сотрудника подземки. Он склонился за ней и, подняв, протянул мне.

– Вам нужна помощь, мисс?

Я поблагодарила его и сказала, что нет, все в порядке, хотя у меня руки тряслись. Монета попала в прорезь, дверца захлопнулась, я поднялась по лестнице и снова оказалась на Кларк-стрит.

В тот вечер ужинать я не смогла. Мама то и дело трогала мне лоб и щеки, проверяла, нет ли температуры. Отговорившись тем, что устала, я рано легла спать. Слышала, как в общем коридоре за дверью звонил таксофон, но встать и ответить не было никаких сил.

Глава 16

– Что-то ты плохо спала, – собираясь на работу, шепотом заметила мама, в то время как папа храпел, время от времени взбрыкивая правой ногой.

Я лежала в постели и разглядывала какое-то черное пятнышко на потолке – то ли там торчал старый гвоздь, то ли паук нахальный. “Что случилось с тобой, Роза?” Всю ночь я задавала и задавала этот вопрос. Меня не было рядом, чтобы помочь, когда она больше всего во мне нуждалась. Я кипела от злости на правительство, которое нас разлучило. Я тоже должна была сесть с ней в тот автобус из Манзанара – да на самом деле, вся наша семья должна была с ней уехать.

Над Розой надругались самым подлым, самым жестоким образом, а потом, кто знает, может, из-за того и убили. Понятно, что Томи покалечена эмоционально так, что не в силах бороться за справедливость, но я-то не могу притворяться, что ничего не произошло. Тот, кто погубил мою сестру, все еще на свободе. Разве я допущу, чтобы он ушел безнаказанным?

Мама была в комбинации, лифчик поддерживал ее грудь, которая иначе обвисла бы, как моти, мягкий новогодний десерт из рисового теста. Несколько лет назад, когда мы гостили у родственников в пригороде Спокана, вся семья купалась вместе в деревянной ванне в японском стиле. Я вспомнила, как восхитило меня тогда тело матери, покачивание больших, тяжелых грудей, литой изгиб ягодиц. Теперь мышцы ее увяли, она сделалась совсем другой женщиной, и новый, изменившийся мамин облик предвещал, какой и я могу стать. Она быстро натянула домашнее платье, шепотом попрощалась и ушла.

Вскоре я встала и сунула руку под матрас. Вытащила Розин дневник, перевернула его и открыла на последней странице, где лежал оторванный краешек чего-то, может, билета в кино или на карнавал, с напечатанной красной краской цифрой двадцать.

Поджарив на решетке над конфоркой ломтик хлеба, намазала его клубничным джемом. Жевала и глаз не могла оторвать от этого корешка. Стало ясно, что на работу сегодня, как в обычный день, я пойти никак не смогу. Вышла в коридор к таксофону и набрала номер Нэнси.

– Я простыла, – как могла хрипло просипела я в трубку. – Будь добра, скажи на работе, что сегодня я отлежусь.

– Хорошо, что ты застала меня до того, как я вышла за дверь. Конечно, я оставлю записку мистеру Гейгеру. Надеюсь, ты быстро поправишься. Летние простуды, они хуже всех.

Стало противно от самой себя, что пришлось соврать доброй Нэнси.

– Да, надеюсь, завтра мне станет лучше.

В нашем районе было как минимум три кинотеатра: “Виндзор” на Кларк-стрит к северу от Дивижн, “Ньюберри” через дорогу от Тараканьего сквера и “Прибой” на углу улиц Дирборн и Дивижн. Нужно было с чего-то начать, и я выбрала “Прибой”, потому что он был поближе. Корешок билета сунула в конверт, оставшийся от благодарственных писем за коден. Вообще-то еще с начальной школы я так небрежно относилась к своим вещам, что мама прозвала меня Накусу Мусуме, то есть “дочь-растеряха”. Но допустить, чтобы что-то случилось с этой бумажкой из дневника сестры, я не могла.

“Прибой” – нелепое название для кинотеатра, расположенного в центре Чикаго. Помещался он на первом этаже многоэтажного серого здания. Высокая входная дверь обрамлялась аркой из электрических лампочек. Поскольку стоял разгар дня, лампочки не горели. Я боялась, что билетная касса тоже будет закрыта, но за стеклом кто-то шевелился.

– Добрый день. – Я постучала в стекло с приклеенным объявлением: “Здесь продаются военные облигации и сберегательные марки”.

Темноволосая женщина с ярко-красным ртом подняла голову, удивленная явлением посетителя в столь ранний час. Она как раз раскладывала монеты по отделениям кассового аппарата.

– Наш первый дневной сеанс только в половине второго, – сказала она в окошко, и стало видно, что у нее пластинка жевательной резинки на языке.

– Нет, я здесь не по этому поводу. У меня к вам вопрос. Может быть, вам знакомо вот это…

Я достала конверт, принялась вынимать из него корешок билета и потратила на это больше времени, чем у женщины достало терпения; тяжко вздохнув, она прошлась наманикюренными пальчиками по прилавку.

– Мне не видно, – сказала она, энергично жуя свою жвачку.

Я просунула корешок в щель.

– Это что, шутка? Нет, с этим вы в зал не пройдете. – Кассирша вернула мне корешок и показала пачку билетов бежевого цвета с длинным рядом цифр, оттиснутых на конце. – Вам билет или что?

Покачав головой, я сунула корешок обратно в конверт. Но, выйдя было на тротуар, вернулась.

– Пожалуйста, мне двадцать одну марку по десять центов, – попросила я, доставая из кошелька три долларовых бумажки. По крайней мере, пополню Розин альбом с марками в помощь армии.

Сверяться с картой, чтобы узнать, как добраться до полицейского участка на Восточной Чикаго-авеню, нужды не было. Похоронное бюро, Агентство по военным переселенцам, морг и этот полицейский участок стали неотъемлемой частью моей чикагской жизни. До него отсюда было рукой подать, на юг по Ласалль или по Кларк. Взбежав по ступенькам, я вошла в вестибюль и направилась к стойке дежурного.

– Могу я поговорить с сержантом Грейвсом?

Полицейский за стойкой оценивающе меня оглядел. Лысоватый, с глубокими морщинами по лбу. Остатки длинных седых волос, зачесанные назад, блестели от бриолина.

– Он вас ждет?

– Нет, но это очень важно. Речь идет о деле Розы Ито. Женщины, которую убили на станции метро “Кларк и Дивижн”.

Дежурный слегка потемнел лицом, сморгнул как-то вроде растерянно. Это было так мимолетно, что вряд ли бы кто-то заметил, но я заметила. Он велел мне подождать, ушел и вернулся примерно через минуту, на мой взгляд, слишком споро для того, чтобы успеть выяснить, смогут ли меня принять.

– Сержант Грейвс сейчас занят. Если хотите, я оставлю ему сообщение.

– Да, будьте добры, попросите его позвонить по этому телефону. – Я продиктовала ему номер нашего таксофона, дважды. – У меня есть для него информация. Уверена, она его заинтересует.

Я не ушла, пока он не закончил писать записку. Он поднял глаза, недовольный тем, что я еще здесь.

– Вам придется отойти, мисс. Тут очередь.

И действительно, позади меня стояла сморщенная старая хакудзинка в шарфе на голове, а за ней – молодой чернокожий.

Резкий тон дал мне понять, что Департамент полиции Чикаго не принимает меня всерьез. Я пошла к выходу и оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как дежурный скомкал записку с номером нашего таксофона и швырнул ее в мусорную корзину. Как он посмел! Страшно хотелось возмутиться, но разве кто-то услышит? Щеки у меня загорелись, и, повесив голову, я пошла по ступенькам вниз.

А вот что бы я сделала, окажись я в таком положении в Тропико? Была бы какая-то разница? Ну, во-первых, я находилась там на родной территории, где не глядя знала все повороты улочек и закованной в бетон бедной речки. Хруст увядшего салата-латука под ногами на бетонном полу овощного рынка. Я бы стояла на том, что знаю.

Лос-Анджелес. Моя родина. С начала девятисотых место проживания, американский дом моего отца. Правительство вышвырнуло нас вон, но земля – нет. Наши газеты на японском языке – их было много в Лос-Анджелесе перед Второй мировой – оказались бессильны противостоять массовому изгнанию японцев с Западного побережья. Но уголовное дело, подобное этому? Самые падкие на сенсацию газеты, не говоря уж о хакудзинских, на первой полосе разместили бы сообщение о насилии над девушкой-нисейкой. Трагедия Розы Ито не осталась бы незамеченной.

Мне стало еще страшней. Если полиция не намерена мне помогать, то что же делать, значит, я сама обязана выяснить, кто насильник. Если это и вправду серийный сексуальный маньяк, велика вероятность, что на достигнутом он не остановится.

Мой мир вышел из-под контроля и еще хуже пошел вразнос, чем когда я была в Манзанаре. По меньшей мере, в лагере мы могли поддержать друг друга. В нашей жизни все-таки была некая основа, некий каркас: руководители блоков, такие как Рой, обеспечивали представительство и лидерство. У нас были свои правдоборцы и нарушители спокойствия, которые возмущались действиями Агентства по переселенцам, хотя в конечном итоге большинство этих борцов переместили в сегрегационный лагерь на озере Туле. Но здесь, в Чикаго, я даже не знала, к кому обратиться. Правительство велело нам держаться подальше друг от друга, и у нас были только мы сами.

– Мисс Ито? – Поглощенная этими думами, я и не замечала, что прямо передо мной стоит тот самый представитель власти, которого я искала.

– Сержант Грейвс! – вымолвила я, пораженная тем, что он запомнил мое имя. – Вы-то мне и нужны!

Он смотрел на меня сочувственно. Кто-то услышал мои молитвы.

Мы отошли в сторону, к витрине закусочной, где я рассказала ему все, что узнала про изнасилование Розы. Только не назвала имя Томи, и, конечно же, как работник правоохранительных органов он стал настаивать, чтобы я сделала это.

– Нам непременно нужно имя свидетеля.

– Э-э… – промычала я и перевела тему. – Но зато у меня есть улика. Нападавший оставил вот это.

Я открыла сумочку, и на землю посыпались марки военного займа. Грейвс наклонился, чтобы собрать их.

– Спрячьте их в надежное месте, – сказал он, я благодарно кивнула и наконец протянула ему конверт с билетиком, который нашла в Розином дневнике.

Грейвс вытащил бумажку за уголок и внимательно оглядел. Улика, кажется, не особенно его впечатлила.

– На что-то, связанное с транспортом, не похоже. Билет в кино стоит дороже двадцати центов. Может, что-то из района красных фонарей. – Вложил бумажку в конверт и вернул мне. – Вы поймите, нам действительно нужно, чтобы свидетель дал показания. Только так мы сможем расследовать это предполагаемое преступление. Я ценю вашу инициативу. У меня сейчас встреча в участке, но мы этот разговор продолжим.

Он удалялся от меня по Чикаго-авеню, а я смотрела, как поблескивает на солнце его золотистая шевелюра. Конечно, я понимала, что сержант Грейвс прав. Необходимо, чтобы Томи заговорила, но она такая непрочная… Чего доброго, сломается, если чересчур надавить. А пока что мне следует разобраться с револьвером. Я точно знала, что раздобыть его Роза могла только у одного человека.

Чтобы не идти по Кларк-стрит, где грозила опасность быть подловленной моими библиотечными сослуживцами, я двинулась по Ласалль, мимо Библейского института Муди, миновала наш дом, у отеля “Марк Твен” свернула направо на Дивижн и снова вышла на Кларк, направляясь на север.

У меня аж ладони вспотели, когда мимо ломбарда я подошла к “Алохе”. Вспомнилось, как этот сукебе, грязный развратник, лапает мое тело жирными, пухлыми руками. Смогу я закричать, если столкнусь с ним снова?

Та же блондинка, на этот раз в ярко-оранжевом платье на бретельках, стояла в дверном проеме, правой рукой опираясь на дверной косяк. Из голой подмышки торчало несколько волосков.

– Привет, куколка, – окликнула она меня. – Хорошо, что ты снова пришла.

Я жестом показала, что хочу войти, и она опустила руку, пропуская меня. Маленький бар был пуст. Я двинулась дальше, к лестнице в подвал.

– Постой, – крикнула женщина, – туда нельзя!

В подвале висела густая пелена сигаретного дыма. В этом облаке мужчины всех рас и национальностей вперялись в свои карты, бросали кости, позвякивали фишками для покера. Меня поразило, какое количество мужчин вовлечено в незаконную деятельность в разгар дня.

Я принялась озираться, нет ли кого знакомого. Там было несколько американских солдат в форме. Должно быть, в отпуске и намерены оторваться по полной. Кое-кто из них приметил меня и пялился так, что я почувствовала себя голой. А напротив, у стены, стоял тот самый здоровяк-хакудзин, на которого я боялась нарваться. Он, похоже, тоже меня узнал, потому что стал пробираться ко мне.

Я втиснулась в узкое пространство между двумя крытыми фетром столиками, по-прежнему лихорадочно озираясь. И вот удача, в углу приметила Хаммера. Он выглядел так, будто только что принял ванну. На нем была полосатая рубашка с короткими рукавами и джинсовые брюки, костюм–“зут” отставлен. За каждым ухом опять торчало по сигарете.

– Тебе не место здесь, Тропико, – пробормотал Хаммер. – Мне сегодня везет. – И тут, в очередной раз бросив кубик на зеленое сукно, выругался. – Какого черта! Смотри мне, если у тебя нет веской причины загубить мне удачу.

Ни малейших угрызений совести я не испытала, а мой здоровенный преследователь замер как вкопанный, увидев, что я беседую с Хаммером.

– Нужно поговорить. Сейчас же.

До Хаммера, должно быть, дошло, что дело и впрямь срочное. Он указал на лестницу, мы пробрались сквозь толпу, поднялись на первый этаж и уселись у стойки бара на табуретках.

За стойкой стояла блондинка.

– Тебе нельзя было вниз, – снова упрекнула она.

– Она дочь Гита Ито, – сказал ей Хаммер. – Умеет держать рот на замке.

Я заказала пиво, решив, что нужно набраться храбрости, чтобы как следует расспросить Хаммера. Налила тепловатого пойла из банки в стакан и храбро глотнула, в то время как Хаммер ополовинил свою порцию виски.

– Ты ведь знаешь, да, что среди нас разгуливает сексуальный маньяк, которого интересуют нисейки? – начала я, вытерев клочок пены с уголка рта.

– Да, и что с того?

– Ты знаешь, кто бы это мог быть?

– Откуда?

– А как насчет царапин у тебя на физиономии в тот день после танцев в “Арагоне”?

От тех царапин теперь остались лишь полоски еле приметных корок.

– Ты тут что, сыщик? – скривился Хаммер. – Это не твое дело. Я тебе ничем не обязан.

– Ты обязан мне всем, Хаммер. Всей своей жизнью. За то, что ты сделал с моей сестрой.

Хаммер пометался взглядом по бару. Куда угодно смотрел, только не на меня.

– Ты знал, что она беременна.

Хаммер крупно вздрогнул всем телом.

– Это не от меня. Да я бы убил того, кто сделал такое.

– Значит, ты догадывался, что ее… изнасиловали.

То, что я произнесла вслух такое, доконало меня, и полились слезы. Я закрыла лицо руками. Было стыдно реветь у всех на глазах.

– Она так и не рассказала, что на самом деле произошло. Я не знаю, был ли это Рой, – сказал Хаммер помягче. – Зимой у Розы лицо стало такое… суровое. Как никогда. Даже в лагере она такой не была. – Он поиграл коробком спичек, который лежал на стойке. – Я помню ее по лагерю. Часто видел, как она ходит из барака то в столовую, то в сад. Ее словно ветром переносило. – Меня с новой силой затрясло от рыданий. – Она сказала мне, что ей нужно избавиться от этого.

Я стерла слезы тыльной стороной ладошки.

– Подожди. Ты что, помог ей сделать аборт?

Хаммер помолчал, допил виски и только потом сказал:

– Больше всего она беспокоилась о тебе.

– Обо мне?

– Что она потеряет твое уважение. Все время о тебе говорила.

– Ты не рассказывал мне об этом…

– Говорила, что ты всегда старалась сделать ее лучше. Хотела, чтобы она записывала свои мысли. Чтобы больше задумывались обо всем.

Никогда в жизни я не пыталась улучшить Розу. Зачем? Да мне бы смелости не хватило!

– Она всегда была моей героиней. И сейчас тоже.

– Что ж, тогда живи своей жизнью. Именно этого она для тебя хотела.

– Я не могу допустить, чтобы тот, кто так оскорбил ее, ушел без расплаты.

Позволить преступнику остаться на свободе для меня означало проявить неуважение к памяти сестры. Может, это для Хаммера, который вырос сиротой, шаткость семейных отношений – норма. Я же забыть не могла – и не хотела.

– Это ты достал Розе револьвер?

– А ты что, нашла револьвер?

– Ответь мне, Хаммер.

Хаммер отвел взгляд от моего лица.

– Она просила об этом, но я сказал ей, что она чокнутая.

В тот момент мне трудно было понять, правду Хаммер говорит или нет. Но прежде чем задать ему следующий вопрос, я почувствовала, что рядом кто-то стоит, и обернулась.

– Папа…

Мама, когда отец злился, описывала это японским выражением “его глаза поменяли цвет”. Теперь они были чернее черного на фоне налитых кровью белков.

– Что ты делаешь тут с моей дочкой?

– Ничего, старик.

Все еще горбясь над своим пустым стаканом, Хаммер так и сидел спиной к моему отцу.

– Ты, никчемный сукин сын. – Папа просто кипел от злости, все его тело было натянуто и даже слегка тряслось, как шашка динамита, которая вот-вот жахнет.

– Папа, да все в порядке, – сказала я своим самым умиротворительным голосом. – Я пришла сюда, чтобы поговорить с ним. Он пытался помочь нашей Розе.

– Помню я тебя по Лос-Анджелесу! Ты был никудышний работник.

Хаммер медленно развернулся к отцу. Теперь в его глазах светилось стальное безумие.

– Стой, не надо!

Я соскочила с табурета.

Хаммер выпятил подбородок, утверждая свое физическое превосходство над отцом, который был не меньше, чем дюймов на шесть ниже.

– Только посмей сказать это еще раз.

– Ленивый мальчишка!

Слюна, слетев с отцовской нижней губы, угодила на полосатую рубашку Хаммера.

Я тут же втиснулась между ними, но было уже поздно. Я попала под удар, мне откинуло назад голову. Не знаю, кто уж из них меня стукнул, но, услышав мой вскрик, оба немедленно отступили, позволив мне осесть на пол.

– Аки… – Хаммер склонился надо мной, на коленях.

– Пошел вон! – проревел отец.

Рокки, которого до того видно не было, в этот момент возник и выволок Хаммера из бара.

Лицо у меня горело, но удержаться от смешка я не смогла. Сколько всего потребовалось, чтобы Хаммер наконец назвал меня настоящим именем.

Когда мы с отцом – я прижимала к глазу мокрое кухонное полотенце – вошли в квартиру, мама уронила в раковину дуршлаг, в котором промывала макароны.

– Что случилось? – бросилась она ко мне.

Я опустилась на стул, и она, оттянув полотенце, стала осматривать мой заплывший глаз. Завтра под ним расцветет знатный фингал.

– Что ты делала в “Алохе”? – голос мамы звучал на октаву выше обычного.

– Болтала с этим никчемным мальчишкой, Хаммером, – пробурчал отец, стягивая с себя рубашку, на которой не хватало как минимум одной пуговицы.

– Хаммер пытался помочь Розе, – повторила я. – Он был с ней рядом, когда нас тут не было.

– Яменасай! Прекрати! – вскрикнула моя мать.

Она устала от моих шенаниганс. Устала от моих полоумных выходок, от неприятностей, которые я доставляла. А потом она разрыдалась. Она не плакала, когда нам пришлось уехать из Тропико. Она не плакала, когда мы приехали в Манзанар. Она не плакала, когда мы узнали, что Роза погибла. Но в тот день, когда отец привел меня с синяком под глазом, рыдала и рыдала, часами.

Глава 17

Несколько дней я на работу в Ньюберри не ходила, потому что кто ж мне поверит, если скажу, что синяк под глазом заработала, влепившись в дверь или упав в ванной. Он был размером с гусиное яйцо и цвета гнилой сливы. Разглядывая себя в зеркало, я не могла отделаться от мысли, что вот такая же я и внутри раздвоенная – одна половинка побитая и с синяком, а другая чистая-незапятнанная.

Можно было только предполагать, что это Арт был тем, из-за кого все звонил и звонил таксофон в общем коридоре. Оба родителя неотрывно за мной присматривали. Даже сговорились сменами поменяться, чтобы я не оставалась одна. Я сидела на кровати с торговым каталогом “Сирс Робак” на коленях и слушала, как надрывается телефон, но никто не удосуживался снять трубку.

Через два дня мой глаз заметно улучшился. Синяк из фиолетового сделался сначала зеленым, а потом тухло-желтым. Я погуще его запудрила, и стало почти незаметно. По крайней мере, так я сказала маме, но она все равно велела мне еще денек отсидеться.

Я сходила с ума от безделья. Заняться было ну совсем нечем, и в итоге я страница за страницей исписывала самодельный дневник, который смастерила, прошив красной ниткой листы бумаги, оставшиеся после благодарственных писем тем, кто был на похоронах. Папа каждый день приносил мне номер “Чикаго дейли трибьюн”, я прочитывала его от корки до корки. В сегодняшнем номере на первой полосе была статья о слушательницах курсов медицинских сестер. Статья была с фотографиями, которые я внимательно рассмотрела и все подписи с именами слушательниц прочла. Все они были хакудзинки, но, может, и я когда-нибудь смогу встать рядом с ними?

Когда кто-то постучался к нам в дверь, на тарелках у нас оставались только разводы от маминого оказу, отваренной с картофелем жирной свинины. Мы переглянулись. Гостей у нас не бывало.

Папа подошел к двери.

– Кто там? – спросил он.

– Арт, Арт Накасонэ. Я друг Аки.

Я чуть не умерла.

Папа оглянулся на меня, я кивнула, что пришедшего действительно знаю, и тогда папа открыл дверь. Перед нами предстал Арт в крахмальной белой рубашке и брюках цвета хаки, рядом с папой он казался еще выше.

– Вы мистер Ито? Очень приятно с вами познакомиться. – Он с энтузиазмом пожал папе руку, а потом вручил ему плоский пакет. – Это сушеный ика, кальмар. У моего отца служба доставки продуктов в Саутсайде.

Папа даже опешил слегка, что на это сказать. Арт был весь такой опрятный, скромный, приветливый. А сушеные кальмары входили в число любимейших папиных закусок под пиво.

Тут, поправив челку, поднялась на ноги мама.

– Надо же как, – сказала она. – Что ж, приятно познакомиться.

– Аки, я беспокоился, как ты. Мне сказали в библиотеке, что ты прихворнула.

– Теперь я в порядке. Почти как новенькая.

Я наклонила голову так, чтобы прядь волос надежно закрыла мне левый глаз. И как удачно, что утром я сообразила подпудрить лицо.

– Ну, вот и поговорите, – сказала мама, увлекая папу из столовой в спальню. Я знала, что там они оба прижмутcя ушами к двери.

Я предложила Арту присесть и стала убирать со стола остатки нашего ужина.

– Ты извини, что я пришел, не предупредив. Но я звонил, а никто не брал трубку. Какие-то девушки на крылечке сказали мне, на каком этаже ты живешь.

– Нет, я рада, что ты пришел. – Я поставила вскипятить воду, чтобы заварить свежий кофе. – Знаешь, так было неважно, что я даже к телефону не подходила. Сейчас мне намного лучше.

Когда кофе был готов, я достала наши лучшие чашку с блюдцем – без трещин и сколов – и налила Арту кофе. Сахар, который давали по карточкам, был у нас на исходе, но, к счастью, Арт, оказывается, предпочитал кофе без сахара.

Сначала мы поговорили о всяких повседневных делах. Как он справляется с летними курсами по журналистскому мастерству. Как его сестра надеется попасть в команду поддержки спортсменов, когда осенью начнутся занятия в школе. Но потом он сказал:

– Я хочу пригласить тебя в следующую пятницу на ужин к моим родителям.

У меня рот открылся от удивления. Официальное приглашение на ужин в родительский дом – кажется, это серьезно. Так у нас что, серьезно? В таких делах я была новичок, и даже не с кем поговорить об этом.

– Не жди ничего особенного. Думаю, мама пустит в ход сбереженные талоны на бефстроганов.

Для меня, которая бефстроганов никогда в жизни не пробовала, это прозвучало очень даже особенно.

– Как ты думаешь, ты сможешь прийти?

Арт подался вперед. Его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от моего. Захотелось коснуться его щеки и поцеловать, и я знала, что ему тоже этого хочется, потому что указательным пальцем правой руки он легонько поглаживал мне ладошку.

– Думаю, да, смогу.

Арт улыбнулся и встал. У меня голова пошла кругом от того, что, сказав “да”, я сделала его таким счастливым.

Стоило ему уйти, как дверь спальни протяжно скрипнула, отворившись в коридор.

Мама вошла в гостиную, и в походке ее были стать и упругость. Ну, конечно, она боялась, что инцидент в “Алохе” разрушил мои перспективы создать семью. И тут кто появляется на пороге? Пригожий и вежливый Арт Накасонэ! Значит, не все потеряно.

– Его отец владеет продуктовым магазином, – сказала она отцу.

– На самом деле это служба доставки, – поправила я маму.

Но отец Арта и вправду готовился к тому, чтобы открыть свою бакалею. Еще по телефону Арт рассказал, что, пока отца не настиг тяжелый артрит, он водил грузовик по местным маршрутам. И теперь, прежде чем хворь совсем его одолеет, пытался начать свое дело.

Я горячо одобряла готовность мистера Накасонэ пробовать что-то новое. Вот папа был не таким гибким. И мы, если подумать, все трое придерживались каждый своих взглядов. А когда жили в Тропико, у нас и причин не было меняться и перестраиваться.

Не успела я оглянуться, как наступила пятница. Я рассчитывала сходить в салон красоты, чтобы Пегги сделала мне укладку, но было уже некогда. А потом, в дом Накасонэ полагалось явиться с каким-нибудь омияге, подарком на память, и мы с мамой немало времени провели, обсуждая, что будет уместней. Шоколадные конфеты по такой жаре растаяли бы, и к тому же во время войны они дорого стоили. Кроме того, у мистера Накасонэ, занимавшегося доставкой бакалеи, был доступ к самым отборным продуктам. В конце концов мы остановились на наборе салфеток из тех, которые мама по вечерам вывязывала крючком. Идея была удачная, и тем более, что настоящий омияге полагается сделать своими руками. Я даже попробовала связать одну салфетку сама, но вышло криво, и я ее распустила. Мамины салфетки я завернула в синий носовой платок и перевязала красной ленточкой.

Также терзали сомнения, что мне надеть, – я очень боялась перестараться и потому решила не надевать свое самое модное, черное, то, в котором была на похоронах Розы. И тут мама, доказав делом, что настроена всерьез, вытащила из-под кровати Розин чемодан и раскрыла его, демонстрируя богатый гардероб моей старшей сестры. Платье с журавликами, пусть и слегка помятое, я сразу вернула на место. Но там были и другие, менее броские платья, которые я могла бы носить.

К тому времени Рой привез нам подержанный комод – о, каким испытанием было для них с папой втащить его на четвертый этаж! Второй ящик мама выделила мне, и в знак того, что теперь я наследница сестры, она принялась перекладывать туда вещи из чемодана.

Я выбрала серое платье с застежкой-молнией сзади – вроде и скромное, но что-то было в его покрое этакое, придающее завлекательности. Слов нет, я надеялась произвести хорошее впечатление на семью Арта, но на том ужине он тоже будет, и уж перед ним мне совсем не хотелось выглядеть как монахиня.

Арт заехал за мной ровно в шесть. В этот раз он принес маме цветы, и она только что не растаяла. Меня даже в смущение вогнало, как она распиналась по поводу простого букетика в шелковой бумаге. А отцу Арт передал еще одну упаковку сушеного кальмара, что уж точно порадует моего родителя, когда он вернется с работы.

Дом Накасонэ, расположенный между двумя кирпичными зданиями на улице, застроенной особняками из коричневого песчаника, которых полно в Чикаго, представлял собой слегка обшарпанное двухэтажное строение на деревянном каркасе.

Я замечала уже, что, в отличие от Лос-Анджелеса, в Чикаго совсем не было ощущения открытого пространства. Тут, если выглянуть из окна, то, скорее всего, откроется вид либо на стену соседа, либо прямо в его окно.

Арт оставил грузовик на подъездной дорожке, и мы поднялись на веранду, затянутую сеткой от насекомых. Стоило ему открыть входную дверь в дом, как началась веселая суматоха. Дворняга весом фунтов под сто напрыгнула на него сначала, а уж потом на меня, не скрывая своих намерений вылизать мне лицо.

– Лежать, Дюк! – крикнул Арт и оттянул здоровенного пса за ошейник, что только укрепило решимость того со мной поздороваться. Как тут было удержаться от смеха? Секунду спустя к нам принесся крошечный белый пудель, которому тоже не терпелось принять участие в знакомстве. И фоном ко всему этому звучал птичий щебет.

Вошла девушка с таким же открытым, как у Арта, лицом, точно младенца, прижав котенка к плечу.

– Привет, я Лоис, – представилась сестра Арта. – А это Крокетт.

– О-о-о… – выдохнула я, погладив котенка по черно-белой спинке, а он мяукнул и потрогал меня лапкой.

Дом был просторный, уютно захламленный, с яркими пятнами тут и там. На его фоне наша квартира казалась серой и унылой, тогда как дом Арта был полон жизни, как когда-то у нас в Тропико.

Вытирая руки о длинный цветастый передник, в гостиную вышла мать Арта. Волнистые волосы, соль с перцем, были зачесаны назад. Она носила очки, а когда улыбалась, на щеках появлялись заметные ямочки.

– О, так приятно наконец познакомиться с вами, – сказала она без акцента, отсутствующего, может быть, потому, что Накасонэ жили в окружении хакудзинов и чернокожих. – В последнее время от Арта только и слышишь: Аки, Аки, Аки!

– Да неужели?

Бедный Арт вспыхнул, даже кончики ушей у него покраснели.

– Спасибо, что пригласили меня. Вот, это для вас, – я протянула сверток с мамиными салфетками.

Она поблагодарила меня за подарок и провела в продолговатую столовую, отделенную от гостиной обшитой панелями стеной. Гостиная вся была заставлена коробками с надписями, указывающими на их содержимое: сушеная лапша, рисовые крекеры, сушеный кальмар. За коробками прятался диван, на котором сидел пожилой мужчина с лысой макушкой, окаймленной пучками седых волос, держа на коленях блокнот и счеты-абак.

– Папа, поздоровайся с подругой Арта, – распорядилась миссис Накасонэ и удалилась куда-то, скорее всего, в кухню.

– О, добрый день, – поверх очков для чтения посмотрел на меня отец Арта.

Я улыбнулась и помахала ему рукой. Было видно, что он погружен в работу.

Арт усадил меня за обеденный стол, накрытый на шестерых. Скатерть наводила на мысль о Дне благодарения, поскольку была с рисунком из оранжевых тыкв, зеленых кабачков и кленовых листьев. Между ножом и вилкой стояли тонкая белая тарелка и хрустальный стакан. Какая роскошь, подумала я, пользоваться сервизной посудой.

– Папа, ужин! – позвала мужа миссис Накасонэ.

Арт налил воды в мой стакан и жестом указал на кого-то у меня за спиной.

– Это моя тетя Юнис.

Обернувшись, я удивилась, увидев преклонных лет белую женщину.

– Аки… – представилась я, поднявшись с места и протянув руку. Руки она пожимать не стала, а тут же меня обняла.

– Ты такая красивая, – сказала она, и я онемела.

Миссис Накасонэ поставила на стол булочки в керамической миске.

– Юнис, не смущай девушку. Но она правда чертовски мила.

Красивая и милая. Никогда еще про меня не говорили такими словами.

На ужин было мясо по-строгановски – вкуснейшее – и японские блюда, такие, как рис и даже цукемоно, маринованная капуста. Щедрое угощение еще раз напомнило мне о днях в Тропико, когда стол ломился от яств, приготовленных из свежайших овощей и рыбы с рынка. В тот вечер вообще многое наводило на воспоминания о прежней жизни. Вернемся мы к ней когда-нибудь? Будем ли есть на тарелках из собственного сервиза, выставленных на стол, который мы сами купили, а не получили подержанный?

– Аки, тебе что, бефстроганов не понравился? – прервала миссис Накасонэ мои размышления.

В самом деле, половина моей порции все еще оставалась на тарелке, в то время как мистер Накасонэ подкладывал себе побольше лапши.

– О нет, что вы, это замечательно вкусно. Просто мне поневоле вспомнился наш дом. Настоящий дом, тот, что в Лос-Анджелесе.

– Прекрасные продукты, должно быть, были у вас в Калифорнии, – сказала миссис Накасонэ, а я, чтобы доказать, что мне все вкусно, отправила в рот чересчур щедрую порцию мяса.

– Японцы в сельском хозяйстве Западного побережья играли большую роль. Ничего удивительного в том, что власть решила их вытеснить.

В моем присутствии Арт заговорил о политике в первый раз, и я рада была услышать, что он с пониманием относится к положению, в котором мы оказались.

Линия отчуждения, по одну сторону которой японцев лишили собственности и переместили в лагеря, а по другую – нет, была проведена вдоль Тихоокеанского побережья вполне произвольно. Даже некоторые города оказались разделены пополам, например, Финикс в Аризоне. Что делало иссея или нисея, который жил по одну сторону этой линии, более лояльным по отношению Америке, чем тот, кто жил по другую? Папа часто говорил, что совсем не случайно те из нас, кто своими трудами выстроил процветающее фермерское или рыболовецкое дело, были принуждены оставить свой прибыльный бизнес.

Тетя Юнис положила себе на тарелку немного цукемоно.

– Вы умеете пользоваться палочками для еды? – Я совсем не хотела показаться грубой, но не смогла удержаться от вопроса, потому что искренне удивилась.

– Потому что я хакудзинка? – спросила она и рассмеялась, несмотря на полный рот пюре из капусты.

Вслед за тем она вкратце поведала мне историю своей жизни. Тетя Юнис родилась в Америке в семье греческих иммигрантов. Из-за того, что она вышла замуж за Рена, брата мистера Накасонэ, иссея, ее на много лет лишили американского гражданства.

– В это невозможно поверить… – вздохнула я.

Юнис кивнула.

– Мы боролись за избирательные права для женщин, но я даже не могла голосовать. Потребовался специальный закон и ряд поправок, чтобы мне наконец вернули гражданство. Совсем недавно, в начале этого года. Жаль, Рен не дожил до этого.

В тот момент, как мне подбавили на тарелку еще черпак мяса, я почувствовала, как что-то теплое уселось мне на ступню. Оказалось, белый пуделек выпрашивал подачку.

– Полли, плохая девочка! – укорила пуделя Лоис, сидевшая от меня справа.

– Что вы, я очень люблю животных, – рассмеялась я, – У нас даже в лагере были свои любимчики, и охранники против этого не возражали, потому что тоже питали к ним слабость.

– Чем занимался твой отец в Калифорнии? – спросила миссис Накасонэ.

– Служил управляющим на продуктовом рынке в Лос-Анджелесе. Одном из самых больших в городе. – Мне немедля стало неловко, потому что родители запрещали мне эбару, раскрываться перед посторонними. – Но так было до войны, раньше. Сейчас у него совсем другая работа.

Всем Накасонэ хватило такта не расспрашивать меня дальше.

– Я думаю, мы все делаем то, что требует от нас время, – заметила миссис Накасонэ.

– Шикатаганай, – добавил отец Арта, который до того ни слова не произнес.

– Аки работает в библиотеке Ньюберри. – Арт улыбнулся мне через стол.

– Да, я помню, ты говорил. – Миссис Накасонэ положила себе на тарелку ложку горошка. – Это чудесное место.

– Да, – кивнула я, – сама не могу поверить в свою удачу.

– И как, библиотечное дело – это то, чем ты всегда хотела бы заниматься?

– Нет, я бы хотела пойти в школу медсестер.

Я сама себе поразилась, сказав это вслух. И только сказав, поняла, что подспудно все время об этом думала.

– Я этого не знал. – Арт наморщил лоб.

– Да, я об этом подумываю.

– Отличная мысль, – сказала миссис Накасонэ. – Племянница мистера Йошизаки учится на курсах медсестер при больнице матушки Кабрини в Маленькой Италии. Это даже оплачивается, учащимся дают стипендию из особого фонда.

– Надо же…

Я ощутила прилив надежды, такое редкое чувство, что я почти боялась пробовать его на вкус.

Между тем Юнис, прожевав кусочек, спросила:

– А как вам жилось в лагере?

– Тетя! – воскликнула Лоис, не донеся до рта вилку с аккуратно накрученной на нее лапшой.

Но Юнис не обратила внимания на протест племянницы.

– Расскажи, мне любопытно. Бетти, что живет через дорогу, тоже прошла лагерь, но была слишком мала, чтобы что-нибудь понимать. А власти распространяют эту пропаганду, где заключенные все радостно улыбаются.

Тупая боль сдавила мне грудь.

– Не отвечай, если не хочешь, – быстро проговорил Арт.

– Нет, я отвечу, конечно. И правда, вначале было действительно тяжело, – сказала я. – Бараки только-только построили. В них ничего не было. Нам пришлось набивать матрасы соломой.

– И, как я слышала, в туалете нельзя было уединиться, – добавила Юнис, и я на это кивнула.

– Но со временем мы смогли даже заказывать товары по каталогу “Сирс Робак”. Или обратиться к старым друзьям и соседям с просьбой прислать нам кое-что из вещей, которые мы оставили на хранение.

Я не стала распинаться о том, что это было жалкое подобие нашей прежней жизни. Предполагалось, что с баскетбольной площадкой и плодовым садом жизнь в заточении покажется нам почти нормальной, но эти полумеры заставляли лишь острей осознать, что мы все за колючей проволокой.

– Хуже всего было не знать, что нас ждет. Нас оторвали от дома, лишили привычной среды. Конечно, приспособиться было непросто. Что касается пропаганды – да, я видела брошюры, которые издавало Агентство по военным переселенцам. На одном из снимков была даже моя сестра. Но по этим снимкам не видно, что мы чувствовали. Да мы и сами, как правило, не знали толком, что чувствуем.

Никто из нас не собирался доставлять другим американцам удовольствие видеть, что мы несчастны. Напротив, нашей задачей было выглядеть наилучшим образом: опрятный вид, чистая одежда, уложенные волосы, на губах свежая помада.

Розу сфотографировали на улице после обеда в столовой. Ветер долины Оуэнс играл ее волосами, открыв высокий лоб и аккуратные брови.

– Мы слышали о вашей сестре. Мне так жаль, дорогая, – сказала миссис Накасонэ, когда Лоис встала, чтобы помочь ей убрать со стола.

“Нет, я не заплачу”, – проглотив комок в горле, сказала я себе. Арт нахмурился – видно, из-за того, что его мать в присутствии всей семьи упомянула о смерти Розы. Но я не обиделась. Напротив, у меня словно камень свалился с плеч от того, что ее смерть перестала быть тайной. Я устала притворяться, что этого не случилось.

После ужина миссис Накасонэ предложила нам, “молодежи”, посидеть на веранде и выпить свежего лимонада.

Веранда была затянута сеткой от насекомых. Но у меня и так все ноги были в отметинах от укусов. Это не слишком смущало, потому что на такие клейма был обречен каждый нисей, расхаживающий с голыми ногами.

– Твоя мама выглядит такой молодой. Намного моложе моей, – сказала я.

Мы с Артом сидели на диванчике из ротанга, а Лоис уютно устроилась в кресле-качалке с котиком на коленях.

– Это потому, что она нисейка.

– Правда? – удивилась я.

Родители большинства моих японско-американских сверстников прибыли в штаты прямиком из Японии, да и мистер Накасонэ, отец Арта, тоже был родом из префектуры Ямагути.

– Она родилась в Америке, но ее лишили гражданства, когда она вышла замуж за папу. Точно так же, как тетю Юнис. Только моя мать вернула себе гражданство раньше.

– Как ей это удалось?

– Нисейки подняли шум и сумели добиться необходимой поправки в закон еще лет за пять до того, как его совсем отменили. – Арт поднял свой бокал, словно провозглашая тост. – Никогда не перечь нисейке.

Мы сделали по глотку лимонада. Он был освежающе терпкий и со сладким послевкусием от сахара, который скопился на дне.

– Погоди-ка, – сказала я. – Если твой отец иссей, а мама – нисей, то кто же тогда ты?

– Не знаю. Нисей с половинкой? Полтора нисея? Но, знаешь, ярлыки меня не очень интересуют.

Я решила, что тоже не буду задумываться об этикетках, штампах и ярлыках.

Так мы сидели и попивали наш лимонад, Крокетт мурлыкал на коленях у Лоис, а комарье благополучно жужжало по ту сторону сетки. Я впервые почти за три года почувствовала себя беспечной и легкомысленной.

– А мне тут у вас нравится, – сказала я Арту.

– Ну надо ж! Нечасто такое слышу.

– Понимаешь, тут похоже на нормальный жилой район. Где люди живут годами, а соседи дружат. А вот наш больше похож на пересадочную станцию. Люди постоянно меняются.

– Похож, правда. Думаю, это одно из немногих мест, где лагерные могут обосноваться. А Филлис с семьей живут на другом конце улицы, – Арт указал на дорогу, – вон в том особняке с двориком.

Я сощурилась: закатное солнце слепило глаза. Несколько домов из коричневого песчаника солдатиками выстроились в два ряда друг против друга. Показалось, я различаю сетчатый забор вокруг квадратика зелени.

На веранду вышла миссис Накасонэ.

– Звонил Йошизаки-сан, – сказала она Арту. – У него сел аккумулятор в машине, поэтому он не может сегодня подвезти папу на собрание Общества взаимопомощи. Не мог бы ты отвезти их обоих?

Я поднялась с диванчика.

– Пожалуй, мне тоже пора.

– Нет, нет, дождись меня, я отлучусь на полчаса, не больше, – вскинулся Арт.

И миссис Накасонэ настаивала, чтобы я осталась: “Лоис составит тебе компанию”.

Арт как-то говорил мне, что собрания общества запрещены, так что это наверняка тайное. Меня взбудоражила мысль о причастности к секретной организации иссеев, которая помогает семьям вроде моей обживаться в “свободной” зоне Среднего Запада.

Лоис все наглаживала Крокетта в своем кресле-качалке – и пока Арт с мистером Накасонэ забирались в пикап, и после того, как они уехали. Она обладала умением находиться рядом, не нарушая тишины, и этим была похожа на Арта, так что какое-то время мы так себя и вели.

А потом стали сгущаться сумерки, мимо нас пошли по своим домам чернокожие в рабочей форме с корзинками для ланча в руках, а те, кто помоложе, рулили на велосипедах, перекликаясь друг с другом. Две девушки-нисейки, одна заметно старше другой, брели по тротуару.

Лоис помахала им. В ответ та, что пониже и помладше, лишь вяло шевельнула рукой.

– Это Бетти, моя одноклассница, а рядом ее старшая сестра Элейн. Они живут вон в том зеленом многоквартирном доме. – Мы наблюдали, как они переходят улицу. – Бетти помогала папе с товарами этим летом, но в последнее время приходить перестала. Она плохо себя чувствует.

У меня в голове все сложилось. Неужели это та самая девушка, о которой говорил Арт? И Мардж с другими нисейками, когда толковали возле кондитерской фабрики, упоминали, что жертвой нападения была младшая из двух сестер. И имя “Бетти” тоже звучало.

– Это та, что…

Мне было неловко спрашивать о таком Лоис, девочку-подростка, но она оказалась достаточно взрослой, чтобы понять и кивнуть.

– Может, ей захочется взглянуть на твоего котенка? – продолжила я.

– Ох, нет. Я так не думаю. Да и Арт просил ее не беспокоить.

– Но подумай, ведь Крокетт ее отвлечет! Я вот помню, как мой песик Расти умел разогнать тучи в самый ужасный день. – По крайней мере, последнее было правдой. – Знаешь, мы просто обязаны зайти к ней, хотя бы и на минутку. Я на твоем месте непременно бы так поступила, раз уж она твоя соседка и одноклассница.

Меня прямо заклинило на том, что надо пробиться в дом к сестрам. Наверняка там найдется зацепка, которая свяжет эту девушку с Розой.

Лоис неохотно, но согласилась. Я почувствовала укол совести, но от него отмахнулась.

Сестры занимали квартиру на нижнем этаже, за обшарпанной дверью, рядом с которой к стене была прибита форма для выпечки, в которую почтальон бросал письма.

Лоис осторожно постучалась.

– Это Лоис Накасонэ. Я принесла своего новенького котенка, может, Бетти захочет с ним познакомиться.

Дверь слегка приоткрылась.

– А, Лоис, – сказала старшая, Элейн. – Нет, не думаю, что сейчас время…

– Я хочу посмотреть на котенка! – донесся изнутри голосок Бетти, тихий и тоненький.

– Ну, тогда ненадолго.

Нам открыли дверь и впустили в однокомнатную квартирку с выцветшими розовыми обоями. Одежда на крючках развешена по дверям, трубам и стенам. В кухонном отсеке – газовая горелка и маленький облупленный холодильник. На низком столике – две тарелки, кухонная утварь, кастрюля и сковородка. Не заметив ни раковины, ни ванной, я решила, что в этом доме они, наверное, общего пользования.

При виде котенка бледное личико Бетти просияло. Темно-каштановые волосы, похоже, ей стригли дома: челка неровно свисала на лоб. В общем, сущее дитя, ничего общего с той природной стихией, которой была Роза. Если их что-то объединяло, так только то, что обе они – нисейки, которых занесло далеко от родного дома.

Две девочки, Бетти и Лоис, уселись на кровать – кровать была только одна – и принялись дразнить Крокетта шерстяной ниткой.

– Я Аки, – представилась я. – Подруга Арта.

Элейн, чьи волнистые волосы были собраны в хвост, представилась тоже. Поскольку сесть было некуда, разговаривали мы стоя.

– В каком лагере вы были? – спросила я.

– Минидока. Это в Айдахо. А до этого – в лагере Хармони.

– Где это?

Лагерь под именем “Гармония” на слух казался посимпатичней остальных десяти.

– Ну, до войны это был ярмарочный комплекс в Пуйаллапе, недалеко от Сиэтла. В сорок втором году его переоборудовали в сборочный центр, и нас там держали, пока не достроили лагерь в Минидоке.

Ярмарочные площади и ипподромы – это были места временного содержания, которых нашей семье удалось избежать благодаря тому, что мы отправились прямиком в Манзанар.

Оказалось, что сестры родом из Сиэтла.

– У нас есть родственники в Спокане, – сказала я. – Но ведь это, кажется, к Сиэтлу не так уж и близко?

– Спокан тоже в штате Вашингтон, только в другом углу, – сказала Элейн, но без всякого пренебрежения к Спокану.

Похоже, ей было приятно поговорить о своем родном штате и о разнице между его столицей на берегу Тихого океана и городком на равнине, где вокруг сплошь кукурузные поля.

– Вы ведь сестра Розы Ито, да? – Элейн вгляделась в меня, словно пыталась найти сходство. – Я вам очень сочувствую.

– Да, это ужасно тяжело.

– Могу себе представить.

– Но она не убивала себя, – добавила я. – Я знаю, что люди говорят, будто убила. – Я стиснула кулаки, как если бы готовилась прыгнуть с трамплина в глубокий темный бассейн. – Но на самом деле кто-то надругался над ней. Еще до того, как ее сбил насмерть тот поезд метро.

Элейн распахнула глаза. Радужки у нее были светло-карие, как янтарь.

Теперь, когда я прыгнула, пути назад не было.

– Он надругался и над другими. – И я перевела взгляд на Бетти.

Элейн отшатнулась, точно совсем рядом вспыхнул огонь. Она отлично поняла, на что я намекаю.

– Я думаю, вам лучше уйти.

Тон ее сделался не столько резким, сколько непреклонным. Она посмотрела мне прямо в глаза, и не осталось сомнений, что она предельно серьезна.

– Лоис, нам пора, – сказала я.

– Уже? – огорчилась Бетти, и мне стало чуточку легче от того, что наш визит доставил удовольствие хотя бы младшей сестре. Лоис, изловив верткого Крокетта, прижала его к груди и встала.

– Мы не рассчитывали так задержаться. Арт уже вернулся, наверное, да, Лоис?

Та, почуяв неладное, кивнула и направилась к выходу. Элейн попрощаться не снизошла и, как только мы переступили порог, хлопнула дверью.

На улице вовсю кипела игра в кикбол. Пикап Накасонэ стоял на подъездной дорожке, а Арт ждал нас на тротуаре.

– Мы навестили Бетти, – держа Крокетта поперек живота, сказала Лоис.

– Бетти? – Арт нахмурился.

– Аки подумала, что Крокетт подбодрит Бетти, и знаешь, она оказалась права.

Арт, по виду недоумевая, собрался было что-то сказать, но смолчал. Похоже, он впервые усомнился во мне; но, подобно серым тучам над Чикаго, сомнение быстро развеялось, по крайней мере на время.

Глава 18

Несколько следующих недель мы с Артом вели новую жизнь в качестве пары. Субботними вечерами ходили на танцы в разные места, где обычно сталкивались с Айком, Кэтрин, Чио и всей остальной компанией. Луиза начала встречаться с высоким нескладным нисеем по имени Джоуи Судзуки, она с ним познакомилась в “Арагоне”. Очкастый Джоуи носил длинные бакенбарды и чахлые усики, не обещавшие разрастись в будущем. Племянник преподобного Судзуки, он, как и я, тоже был родом из Лос-Анджелеса и даже учился в одном со мной колледже, только окончил его по специальности “организация развлекательных мероприятий” за год до того, как я поступила.

Как-то в субботу в перерыв между музыкальными номерами мы все расселись вокруг стола и пили шипучку. Айк, когда мы с ним виделись, всегда сообщал мне последние новости о Рое. На тот день самой свежей новостью было то, что Рой погряз по уши в страстном романе с какой-то итальянкой, чем вызвал страшный переполох в семействе Тонаи.

– Не поверю, чтобы Рой поделился этим с мамашей, – хмыкнула я. Родители Роя были даже консервативней моих.

– Похоже, у него это всерьез. Вплоть до женитьбы.

Вся компания ахнула.

– Домашние шлют ему из лагеря телеграммы. “Вестерн юнион” то и дело стучится в дверь.

– И что в телеграммах? – поинтересовалась я.

– “Не женись. Точка”, – ответил Айк, и все грохнули.

Я чувствовала себя чуточку виноватой, что хохочу, ведь Рой был мне почти что как старший брат. Но с тех пор, как мы с ним в последний раз поговорили у кондитерской фабрики, меня донимала мысль, что он относился к Розе не как к цельной личности с ее заботами и печалями, а как всего лишь к чему-то вроде приза.

– Кстати, угадайте, кого мы видели в церкви в прошлое воскресенье, – сказала Луиза. – Хаммера Ишиминэ!

– Не может быть, – сказал Айк.

Я тоже была ошарашена.

– Он даже поет в хоре, – вставил Джоуи.

– Ты хочешь сказать, что он там из постоянных? – спросила я.

– Так говорит мой дядя. И еще Хаммер работает, устроился рассыльным у белой леди, которая живет в Лейквью.

Тут до меня дошло, что я не виделась с Хаммером со времен стычки в “Алохе”. Так погрузилась в свои отношениями с Артом, что совсем это упустила.

В разговоре возникла пауза, и мы с Чио, извинившись, пошли в дамскую комнату. За последние месяцы Чио радикально преобразилась. Теперь она регулярно посещала танцы, выщипала свои густые брови в две ровненькие дуги и то и дело подкрашивала губы красной помадой. Они с Кэтрин продолжали соперничать за внимание Айка, но не оставляло сомнений, что Кэтрин на голову впереди.

Женская кабинка там имелась только одна, и у нас было время поговорить в ожидании перед запертой дверью.

– Арт славный, – сказала она.

– Он такой, – не смогла я сдержать улыбку.

– Как ты с ним познакомилась?

И я поведала ей, как ходила на кладбище Монтроуз, где хранится прах Розы.

– Давно это было?

– Два месяца назад, – ответила я.

И в самом деле, ровно два месяца. Арт указал мне на дату, потому что был больше романтик, чем я.

– А у меня родители собрались переехать в Чикаго. Я подыскала квартиру нам в Саутсайде.

– Это чудесно, Чио. Ты, должно быть, очень этому рада.

Чио пожала плечами.

– Что-то я не уверена, что смогу выйти из дома в таком виде, как сейчас, когда мы поселимся вместе.

– Да, придется приспосабливаться.

И я в общих чертах рассказала ей о проблемах, которые и у меня имелись с моими родителями.

– Знаешь, я сожалею, что так и не рассказала тебе всего, что произошло с Розой.

Слова Чио оглушили меня. Они прорвались сквозь гул голосов в танцевальном зале, перекрыли грохот, с которым рабочие катили к буфету деревянные ящики с шипучкой.

– Так расскажи сейчас!

Еще одна женщина пристроилась к нам сзади и принялась рассматривать себя в компактное зеркальце.

– Расскажи, Чио, – попросила я понастойчивей: кто знает, когда еще выдастся случай поговорить с ней наедине.

– Я думаю, – понизила она голос, – что она куда-то пошла и что-то там с собой сделала. Что-то, что причинило ей сильную боль.

Мы обе знали, что это было. У меня защемило сердце, да так, что стало трудно дышать.

– В конце апреля я пришла домой пораньше с работы, а она уже лежала в постели. Я подумала, что она упала в обморок или что-то похуже. Никогда не видела ее такой бледной.

Женщина, которая была в дамской комнате, вышла, но мы пропустили вперед ту, что стояла за нами.

– Дальше, Чио, дальше!

Я не могла ждать ни секунды.

– У нее вся постель была залита кровью.

У меня челюсть отвисла, пол уплыл из-под ног, я чуть не грохнулась на пол.

– Я сказала ей, что сейчас вызову скорую, но она отговорила меня. Сказала, все будет в порядке. У нее было какое-то лекарство. Только попросила меня помочь отстирать простыни. – Чио крепче стиснула сумочку. – И после того мы с ней никогда больше об этом и словом не обменялись. Но, знаешь, может, я и деревня, инака, но все-таки умею сложить два и два.

Уборная снова освободилась, и я кивнула Чио, пропуская ее вперед. Когда дверь закрылась за ней, я согнулась вдвое, упершись руками в колени. Сердце выпрыгивало из груди, и дышать было трудно.

Кто проделал это с моей сестрой? Понимал ли он, что творит?

Когда в конце концов я вернулась к общей компании, только Арт заметил, что со мной что-то не так.

– Ты в порядке? – спросил он, погладив меня по спине.

– Все отлично. – Я выдавила улыбку.

К счастью, Айк как раз излагал в красках одну из своих больничных историй, и можно было просто молчать и слушать. Я даже присоединилась к общему смеху, правда, припоздав на минуту, когда было уже не так смешно.

Узнав от Чио, как Роза истекала кровью после аборта, я перестала спать, да и вообще ночами было тяжелее всего. Утром ярко светило солнце, заставляя встать либо на работу, либо на встречу с Артом. А ночью, когда родители похрапывали у себя в постели, я так и сяк подбивала подушку и пыталась заставить себя заснуть, но сна как не бывало. Я слышала, как разбегаются по полу тараканы, как в кухне мерно капает в раковину вода, как топочут от стены к стене крысы, и представляла, как Роза стонет на липких от крови простынях, зовет хоть кого на помощь.

Меня переполнял гнев. Растекался по венам, сочился сквозь кожу. Из-за этого я, случалось, огрызалась родителям: донимали расспросами про семью Арта. Злилась на профессора, которого мы прозвали “Рип Ван Винкль”: тот имел обыкновение заказывать книги, а потом возвращать их, даже не просмотрев.

Кажется, один Арт был в силах умерить мою тревогу. Как только выдавался момент, мы ехали на его пикапе к пляжу на Тридцать первой улице, откуда потрясающий вид на Чикаго, но видом не любовались, а искали тихое местечко припарковаться. Он целовал меня в губы, потом в шею. Вытягивал из-под пояса блузку и ласкал грудь. Я мечтала в нем раствориться. Все что угодно, лишь бы не думать о Розе.

Конечно, следовало бы рассказать Арту обо всем, через что мне пришлось пройти, но я остерегалась смешивать эти два моих мира. Отделив Арта от Розы, я создала чистое, неоскверненное место, где все могло закончиться счастливо во веки веков. Однако тягость моих мучений нарушала эту разделительную черту.

Как-то днем, после долгой прогулки вдоль озера Мичиган, мы сидели на плетеном диванчике на веранде у Арта, и тут пришла миссис Накасонэ, держа в руках форму для запекания, прикрытую полотенцем. Она была в фартуке, но без сумочки, и оставалось предположить, что она ходила к соседям.

Арт выпрямился, уперев в бока сжатые кулаки.

– Что, снова не взяли?

Миссис Накасонэ покачала головой. Ее обычно веселое лицо было поникшим.

– Рада тебя видеть, дорогая, – с усилием улыбнулась она мне, но Накасонэ не умели по-настоящему скрывать своих чувств. С запеканкой в левой руке, она правым бедром толкнула входную дверь.

– Я сейчас вернусь.

Арт последовал за матерью, а я принялась оглаживать складки на своих бриджах. Что там у них случилось?

Совсем не скоро Арт вернулся с двумя стаканами воды. Беззаботному дню, по всему судя, пришел конец. Я взяла у него стакан.

– В чем дело?

– Запеканка была для Элейн и Бетти, они живут напротив. Бетти неважно себя чувствует. Но Элейн не принимает помощи буквально ни от кого. Она прямо-таки потребовала, чтобы мама перестала приносить им еду.

Я сжала стакан в ладонях и брякнула, не подумав:

– Им следует обратиться в полицию.

– Почему? Как? – Арт даже побледнел. – Как ты узнала?

– Ну, я же не дура, – сказала я, не собираясь посвящать его в то, что Лоис подтвердила мои подозрения еще во время первого моего визита.

– Элейн не допустит, чтобы Бетти прошла еще и через это. И, в общем, в чем-то она права. – Арт отхлебнул воды, намочив губы. – Они подумывают переехать. По-моему, неплохая идея. Начать все с нуля где-нибудь в другом месте.

Я прищурилась на него. Уж я-то не понаслышке знала, каково это – начать новую жизнь. Призраки прошлого никогда бесследно не растворятся.

Тот август в Чикаго выдался несусветно жарким – даже рекордно жарким, если верить “Чикаго дейли трибьюн”. Стоило мне пробежаться от нашего дома на Ласалль-стрит до библиотеки Ньюберри, и платье промокало от пота. Войдя из этой жары в прохладу библиотеки, я ежилась и думала, как бы не простудиться.

Я как раз закончила подбирать книги о Войне за независимость США, когда к стойке подошла Томи. Она была в нежно-розовом платье и в шляпке, будто собралась на вечеринку в саду. На мой взгляд, выглядела она шикарно, но я не стала ей этого говорить. В читальном зале больше никого не было, мы могли потолковать без помех.

– Я собираюсь уехать, – объявила она. – Мы с подругой, соседкой по Сан-Франциско, переезжаем в Детройт.

Это была совсем не та новость, которой я ожидала.

– Не уезжай, – попросила я. – Ты нужна мне здесь.

Томи смутилась, и на мгновенье ее лоб пересекла морщинка.

– Если из-за Розы, то напрасно. Что ни делай, ее это не вернет.

– Ты не можешь так поступить, – произнесла я и сразу же поняла, как нелепо то, что я сейчас сказала.

Но Томи теснее всех связывала меня с чикагской Розой. Если она уедет, еще одна частичка моей сестры оторвется и растворится в эфире.

– Там я смогу устроиться в какую-нибудь контору, а не служить прислугой.

Это была чепуха. Томи легко могла найти себе конторскую должность в Чикаго, но для нее это означало вернуться в город, где на Розу напал насильник.

В читальный зал вошла Нэнси, и я жестом попросила ее сменить меня за стойкой. Поначалу она недовольно нахмурилась, но, заметив обеспокоенность у меня на лице, кивнула.

Я повела Томи в дамскую комнату. Как обычно, там было пусто, можно было немного побыть вдвоем.

– И когда ты планируешь уехать?

– В конце этого месяца. Я только что купила билет.

Томи достала из сумочки билет и помахала им у меня перед носом, чтобы показать, что решение принято всерьез.

– Дай-ка я посмотрю.

Я выхватила билет из ее пальчиков.

– Не вздумай с ним что-нибудь сделать!

Как? Неужели она подумала, что я спущу билет в унитаз?

Она вырвала его у меня, будто от этой бумажки зависела ее жизнь.

Опершись бедром на одну из раковин, я уставилась ей прямо в глаза:

– Если ты так и так уезжаешь, сходи хотя бы в полицию и расскажи, чему ты стала свидетелем. Сделай это ради Розы.

– Брось, Аки, что бы я ни сказала, это не поможет. Я не видела его лица.

– Ты слышала его голос. Ты видела, что он сотворил с Розой.

Томи опустила голову, так что мне стал виден шелковый розовый цветок на ее шляпной ленте.

– Неужели ты не понимаешь? – тихо проговорила она. – Этот его голос все время у меня в голове. От него никак не избавиться. Пока я здесь, он никогда не замолкнет.

Ну я-то была убеждена, что ей не избавиться от этого голоса, как бы далеко она ни уехала.

– Ты пожалеешь, что сбежала, – сказал я.

Поджав губы, Томи обдумала мое предсказание.

– Нет, – сказала она, – никогда я не пожалею, что уехала из Чикаго.

В тот вечер мне невмочь было сразу пойти домой. Я прошла квартал до одного из двух местных японских продуктовых, где наша семья покупала тофу, соевый соус, мисо и прекрасный рис, не говоря уж о таких обычных американских продуктах, как майонез и спагетти. Мне нравилось, как чисто было в магазине, какой там порядок. На одной полке рядами стояли банки с супом, на другой – консервированные помидоры.

– Могу я помочь, Аки?

Владелец магазина, Фред Тогури, был в длинном белом переднике. Я знала, что уже почти время закрытия, и не хотела причинять неудобств, тем более что зашла туда, чтобы отвлечься, а совсем не затем, чтобы что-то купить.

– Нет, но спасибо, – крикнула я, шарахнувшись к выходу.

Притворный поход за покупками в образцовый магазин мне ничем не поможет. Я питала надежду, что правда неизбежно раскроется, но теперь уже две женщины, которые могли дать показания о преступлениях, жертвой или свидетелем которых они стали, надумали покинуть Чикаго. Арт сказал мне, что это не мое дело.

Он был неправ.

Я стояла перед полицейским участком на Чикаго-авеню; мое тело направилось туда прежде, чем я решила, что мне это нужно. Ноги сами повели меня по ступенькам, а затем к стойке, где сейчас никого в очереди не было.

– Сержанта Грейвса, пожалуйста, – сказала я дежурному полицейскому. Это был молодой человек, которого я раньше не видела. Спросив мое имя, он безропотно поднял телефонную трубку.

Всего несколько минут – и в холле возникла подтянутая фигура сержанта Грейвса. В моих глазах он был тем представителем власти в Чикаго, кто способен на сострадание и деятельное участие.

– Мисс Ито, вы пришли, чтобы назвать мне имя свидетеля?

У меня сжалось сердце.

– Я пришла сообщить, что произошло еще одно изнасилование.

У сержанта смягчился взгляд.

– Когда это произошло?

– Это было в Саутсайде. Она всего лишь ученица средней школы.

– Саутсайд вне моей юрисдикции.

– Но вы все-таки можете помочь?

В моем голосе зазвучали умоляющие нотки. У меня не осталось сил скрывать свое отчаяние.

– Конечно. – Он достал блокнот. – Как ее зовут и по какому адресу она проживает?

– Ммм, – промямлила я. – Я не знала ни фамилии Бетти и Элейн, ни их точного адреса. И даже если бы знала, это только подтвердило бы обвинение Мардж в том, что мы, сестры Ито, – доносчицы. – Я не знаю, пойдут ли они на сотрудничество с полицией. И не уедут ли из города.

Сержант Грейвс захлопнул свой блокнот.

– Осечка. Впрочем, в подобных случаях это не редкость. Но ведь дело в том, что, основываясь на слухах, мы не можем ничего предпринять.

– Да, конечно.

Я чувствовала себя так глупо. Я была, как тот мальчик, который кричал: “Волки, волки!” Однажды волк явится ко мне на порог, и некому будет помочь.

В ту субботу мы с Артом договорились пообедать в той самой закусочной, где в мае Рой угощал меня блинчиками. Все, что тогда казалось мне новым и необычным, стало теперь обыденностью. Я сунула в карман пакетик с шоколадным драже, который мне выдали на входе, попросила принести чашку кофе и, даже не глянув в меню, заказала мясной рулет.

Арт был по-особому молчалив за едой, и я сразу почувствовала, что дело неладно. После обеда мы, как обычно, поехали на пляж у Тридцать первой улицы. Но, найдя место встать, Арт не обнял меня, не прижал к себе. Казалось, ему трудно было даже смотреть на меня.

– Послушай, Аки, я не знаю, как тебе это сказать…

У меня сердце заколотилось. Я решила, что он собирается порвать со мной. Что пошло не так, я не знала, но явно что-то пошло. Может, он узнал о моем походе в полицейский участок?

– Я могу объяснить, – проговорила я.

– Я получил повестку.

Я словно в колодец ухнула, глубокий и темный. Заявление Арта меня оглоушило, и потребовалось время, чтобы обрести дар речи.

– Когда тебе уезжать?

– Через две недели у меня начальная подготовка в лагере Шелби.

Я достаточно часто общалась с нисеями, чтобы знать, что призывные повестки приходят заранее.

– Как давно ты узнал?

Горячие слезы навернулись мне на глаза, я стиснула на груди руки.

– Я хотел, чтобы мы с тобой как можно больше времени провели без того, чтобы это висело у нас над головами, – вместо ответа сказал Арт.

– Ну еще бы!

Все эти романтические вечера у озера! Он хотел посмотреть, как далеко сможет зайти, а потом – привет, и все.

– Нет, нет, все совсем не так.

Я чувствовала себя дурой. Такой же, как девицы, которых бросал Рой. Я кинулась рыться в сумочке, найти платок или салфетку и промокнуть слезы, но там ничего такого не оказалось.

– Нет, Аки. Я влюблен в тебя по уши, разве ты сама этого не видишь? Я пропал. – Он полез в брючный карман и вытащил оттуда маленькую коробочку. – Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться.

Глава 19

Яне сказала сразу ни “нет”, ни “да”. Сидела, раскрыв рот, и смотрела на кольцо в гнезде из белого бархата внутри синей ювелирной коробочки. Обручальное кольцо. Солнце было в зените, и в свете луча, пробравшегося в окошко пикапа, бриллиант сверкал всеми цветами радуги. Я совсем растерялась.

– Ну, Аки, что ты на это скажешь?

В глубине души я чувствовала, что мы едва знаем друг друга. Я не думала, что готова идти замуж. Но, с другой стороны, знала, что никогда еще не встречала такого человека, как Арт Накасонэ, и если я сейчас не скажу ему “да”, то навсегда его потеряю.

– Да, я выйду за тебя замуж.

Он зримо, всем телом, отмяк и шумно перевел дух. Неужели он сомневался в том, как я отвечу?

И все-таки мне хватило духу сказать Арту, что я не могу этак с ходу пойти и пожениться завтра в окружном суде. “Это будет неправильно”, – сказала я, хотя знала прекрасно, что нисейки постоянно так поступают. Я уговорила его сохранить в тайне нашу помолвку, потому что мне самой так будет легче. Мне самой еще требовалось разобраться с этим событием, не отвлекаясь на мнения окружающих. Родные Арта, наши друзья, Нэнси и Филлис, и особенно мои родители – все они будут на седьмом небе от счастья. Мне совсем не хотелось, чтобы их предсказуемый восторг затмил мой собственный.

Мне, конечно, пришлось рассказать папе и маме, что Арта призвали на военную службу. Маму эта новость расстроила. “Какая жалость, – сказала она, промывая рис в кастрюле над раковиной, прежде чем поставить его вариться. – И как раз в тот момент, когда у вас все так хорошо складывалось”. Папа при этом спокойно сидел себе за столом. Он в последнее время держался так отстраненно, что я с трудом узнавала в нем того отца, которого знала по Тропико.

Счастливей всего я была, оставаясь одна в квартире, надевая свое колечко и любуясь его сверканием. Когда-нибудь мы с Артом станем супружеской парой. Вместе построим будущее и заведем детей. Я не допускала и мысли о той страшной возможности, что он может не вернуться живым. Слишком невыносимо.

Осознав, что мы вступили в серьезные отношения и что времени побыть вдвоем нам осталось совсем мало, мы перестали ходить на нисейские танцы и вечеринки. Стоит ли тратить время, слушая дурацкую болтовню? Мы стремились проводить вместе каждую минуту, свободную от моей работы. Стали чаще наши свидания поздними вечерами в грузовичке. Как-то раз – у него молния на брюках раздвинута, а у меня лифчик расстегнут – нас прервал полицейский, постучавший своей дубинкой в окно машины. Горя стыдом и страстью одновременно, мы, тут же разъяв объятия, отскочили по разным углам кабины. Арт застегнул молнию, завел двигатель и отвез меня домой.

За день до отъезда Арта я записалась в парикмахерскую. Позже тем вечером у нас намечена была встреча в номере отеля на Уобаш-авеню в южной части Петли, и мне хотелось к этому событию подготовиться. В прошлый раз Пегги подстригла меня покороче для пикника по случаю Четвертого июля. В этот раз я заявила, что хочу прическу как у Ланы Тёрнер.

– О-о-о, Лана! – Высокий мужчина в женском платье, войдя в салон, наклонился к настенному зеркалу, чтобы лучше меня разглядеть. – Определенно есть сходство!

– Посиди, Джорджина, я через минутку освобожусь, – сказала ему Пегги, да так по-свойски, что я озадачилась. Не зная, как реагировать, я помалкивала.

Джорджина уселась на стул прямо рядом со мной.

– Мы сталкивались тут и там вокруг “Кларк и Дивижн”, – сказала она мне, – и мне хорошо известно, что все парни-нисеи от тебя без ума.

Я смутилась. Джорджина раньше не обращала на меня никакого внимания, и уж точно никто из парней – ну, кроме Арта – не проявлял ко мне ни малейшего интереса. Мне хотелось сказать в ответ что-нибудь остроумное, но язык не повиновался. И потом, я не знала, как обращаться к Джорджине – “он” или “она”. Пегги прояснила ситуацию, сказав:

– Не принимай ее всерьез, Аки.

– Аки? Какое очаровательное имя. Оно что-нибудь особое значит?

– “Осень”, – кое-как выговорила я.

– Прошу прощенья?

– Осень, – сказала я громче.

– Ах, осень! И в самом деле, как раз сентябрь. Это твое время года.

– Перестань ее дразнить, – сказала Пегги, заканчивая накручивать мне волосы на крупные бигуди. – Она хорошая нисейская девочка. – Эх, знала бы Пегги правду! – Джорджина, Аки, – артистка эстрады на Кларк-стрит.

– Я танцовщица. – Джорджина вытянула свои длиннющие ноги, которые были чисто выбриты. – А мисс Пегги следит за тем, чтобы я была красоткой.

Пока Пегги усаживала меня под купол одного из двух своих фенов, тот нисей-портье, что обычно стоял за гостиничной стойкой, ввез в салон тележку с большой коробкой.

– О, Кейзо, вот спасибо! Я ждала эту посылку, – обрадовалась Пегги, попросив поставить коробку в углу, и, когда Кейзо снимал ее с тележки, плечевые мышцы у него напряглись.

Джорджина, увидев такую телесную мощь, практически зарычала. У Кейзо была широкая, как у футболиста, грудь и вьющаяся, надо полагать, от природы грива, рядом с которой мне оставалось только краснеть за свои волосы. Но Кейзо, похоже, внимания Джорджины не оценил и даже нахмурился, чем несказанно восхитил танцовщицу.

Защищенная куполом сушки, я с удовольствием следила за этой сценой. Жужжание фена успокаивало. Порой мне нравилось чувствовать себя невидимкой, но перед уходом Кейзо бросил на меня еще один внимательный взгляд. Что, если я на пути к тому, чтобы выглядеть вылитой Ланой Тёрнер?

Когда я подошла к месту нашей встречи у отеля “Рузвельт”, Арт, который уже был там, тихонько присвистнул. Я не только прическу сделала, я еще и платье купила, правда, недорого, – облегающее красное платье. За отель мы платили из моей зарплаты, так как Арт работал только у своего отца, но именно Арт пошел и отдал деньги гостиничному клерку. Я сидела в вестибюле, и когда Арт вошел в лифт, я последовала за ним, но встала у другой стенки. Было захватывающе притворяться, что мы незнакомы. Мы заговорщицки переглядывались за спиной лифтера, но мелькнуло у меня ощущение, что тот видел нас насквозь.

Арт отпер дверь номера, я скользнула туда следом за ним и даже не смогла оглядеться, потому что он поднял меня на руки и отнес на кровать. “Задерни шторы”, – сказала я, и когда в комнате стало темно, разделась до комбинации, небрежно бросив новое платье на пол. Я хотела Арта прямо сейчас. Я хотела, чтобы он был во мне и чтобы мы были вместе так, как никогда раньше.

У нас был секс дважды. Первый раз было неловко и немного болезненно, а второй – медленно и ритмично. По ощущениям это было как разговор без слов. Он принес презервативы и знал, как их надевать, так что, очевидно, делал такое раньше. Я не стала входить в подробности, потому что завтра он уезжал, и хотелось, чтобы последняя встреча перед разлукой прошла безупречно.

Мы лежали голые на кровати, я положила голову ему на плечо, а он взял меня за руку, сцепив пальцы.

– Надо же, ты с кольцом! – заметил он. – Когда ж ты успела его надеть?

– В вестибюле, – ответила я. – Подготовилась к встрече с мужем.

Утром мне страшно не хотелось идти на вокзал прощаться. Уж слишком много было в моей жизни прощаний, я сделалась суеверной. Если я появлюсь там ради Арта, не стану ли я для него той тяжкой ношей, которую он потащит с собой за океан?

– Мы поженимся, как только мне дадут отпуск, – прошептал он мне на ухо. – Но ведь ты будешь мне писать, правда?

Мы обнялись и поцеловались на глазах у родителей Арта, Лоис и тети Юнис. Вся семья плакала, я тоже. После того как он скрылся в вагоне, я высморкалась в свой носовой платок. Юнис сделала то же самое в свой, громко, как гусыня. Наши взгляды встретились, и мы рассмеялись, несмотря на все наше горе. Она взяла меня под руку, и мы пошли прочь с платформы.

– Все с ним будет в порядке, девочка, – заверила она меня. – Только смотри не посей кольцо.

Я замерла на ходу, пораженная. Юнис знала о нашей помолвке! А я-то думала, мы обещали ни с кем не делиться.

– Не волнуйся. Я буду держать рот на замке. – Юнис прижала указательный палец к губам. А потом спросила: – Но где бы, по-твоему, он взял это кольцо?

Так выяснилось, что колечко было ее. Тридцать лет назад Рен Накасонэ просил ее руки и подарил это кольцо. Мне трудно было представить, чтобы в 1914 году мужчина-иссей женился на женщине-хакудзинке. Это было во время Первой мировой войны, и Рена, хотя он был японским иммигрантом, также призвали в армию США. По идее, за военную службу ему полагалось американское гражданство, но из-за бюрократических проволочек это обещание так и не было выполнено.

– Я буду его беречь, – пообещала я Юнис, она взъерошила мне волосы, и мы расстались.

Я вернулась домой, когда мама уже закончила свою дневную уборку в парикмахерской. Теперь у нее было еще три места работы, все расположенные удобно на углу Кларк и Дивижн, так что она приобрела собственное оборудование для уборки – ведро на колесиках, швабру и веник.

Иногда в нашем районе я видела, как она направляется в мою сторону, волосы схвачены завязанной сзади косынкой, поверх платья передник. Мне становилось горько, что до такого дошло: моя гордая мать, жена бывшего управляющего овощным рынком, низведена до уборщицы. Но сама она приняла свою новую участь со всем мыслимым стоицизмом. Лишь годы спустя я наконец поняла, что она сделала это без сетований, во имя нашей семьи. Однако в тот день ее расспросы вызывали у меня только одно раздражение.

– Он говорил о женитьбе? – по-японски спросила мама.

– Он готов рисковать жизнью ради нашей страны. Разве время сейчас говорить о женитьбе?

Было заметно, что мой резкий ответ маму ранил. Мне стало совестно, и я сказала:

– Давай сварим кофе и испечем блинчиков?

Блинчики способны спасти почти что угодно, пусть только на время.

Арт уехал, а Томи готовилась уехать, и я снова потеряла опору. Каждый раз, стоило мне вроде бы пустить корни, как земля уходила из-под ног. Нэнси и Филлис на работе были ко мне добры, приносили из дома гостинцы, например апельсины и арахисовое печенье.

Поначалу я отправляла письма Арту через день. В письмах я изливала душу, рассказывала, как сильно я по нему скучаю. Но с тех пор, как я перестала ходить на танцы, мне в общем-то и нечего стало ему сообщить. Прошла неделя, и в конце рабочего дня Нэнси поймала меня за руку.

– В это воскресенье после мессы мы у нас дома празднуем мой день рождения. Ничего особенного, так что подарка не приноси. Дома я про тебя все уши своим прожужжала, и все жаждут с тобой познакомиться.

Было и любопытно, и слегка страшновато узнать, что за истории про меня Нэнси преподносила своим близким. Понятное дело, одной из тем было то, что я японка, но что же еще? В общем, я согласилась пойти, потому что, по крайней мере, наконец у меня найдется что-то новое и интересное поведать в очередном послании к Арту.

Дома меня ждало телефонное сообщение. Папа редко брал трубку, когда звонил таксофон, но в тот день все-таки взял. Своим красивым почерком он записал имя Томи Кавамуры, завтрашнюю дату и время дня. Томи уезжала первым поездом в Детройт, а я почти забыла об этом. Я и не знала, что у Томи есть мой номер телефона, и была тронута, что она напомнила мне о своем отъезде и хочет проститься.

На следующее утро я припозднилась выйти из дому, и у меня не было для Томи никакого омияге, подарка на память. К тому времени, как я примчалась на перрон, носильщики сновали взад-вперед, доставляя последние чемоданы, а проводники давали всем, кто без билета, знак отойти от вагонов.

– Аки, Аки!

Оглянувшись на голос, я заметила тоненькую фигурку Томи на ступеньках последнего вагона. Она махала мне и, вся такая чанто, в перчатках, нарядная и с хорошей прической, напоминала жену какого-нибудь японского дипломата. Я протиснулась мимо проводника, чем вызвала его гнев, но мне было все равно. Томи тянулась ко мне рукой в перчатке, и я думала, что она хочет пожать мою, но вблизи увидела, что в руке у нее конверт.

– Пока, Аки! – выкрикнула она, когда вагон тронулся с места. Отступив от края перрона, я смотрела, как удаляется хвост поезда.

Когда он исчез, я рассмотрела то, что мне Томи вручила. На конверте было написано: “Аки. Мне следовало отдать это тебе раньше”.

Внутри лежала страничка, вырванная из дневника Розы. Там было всего три предложения узнаваемым почерком моей сестры:

Я хочу, чтобы Томи верила мне, когда я говорю, что все будет хорошо. Я все исправлю. Ей не о чем волноваться.

Что имела в виду моя сестра? Последствия нападения? Томи, должно быть, толковала это именно так. Иначе зачем она вырвала эту страницу из дневника Розы? Она цеплялась за слова моей сестры на протяжении всего своего пребывания в Чикаго. И теперь, когда Розы нет, не было никого, кто мог бы сдержать ее обещание.

Глава 20

Нэнси сказала, что празднование дня рожденья начнется после того, как они вернутся с католической мессы, и поэтому церковь была у меня на уме. Мы с Артом оба получили от Джоуи и Луизы приглашение посещать проповеди преподобного Судзуки в Библейском институте Муди. С чего они вздумали нас приглашать, я толком не понимала, потому что мы оба были не сказать чтобы так уж религиозны; оставалось предположить, что это произошло скорее по социальным, чем по духовным мотивам. Никого из них не предупредив, в то воскресное утро я решила зайти в Библейский институт Муди.

Кампус при институте был большим, с многоэтажными общежитиями для студентов мужского пола и одним поменьше, для женщин. Джоуи упоминал, что церковная служба для американцев японского происхождения проводится в небольшом зале собраний рядом с кофейней. В главном зале Муди, вмещавшем, вероятно, тысячу человек, не было смысла проповедовать перед сравнительно малой горсткой христиан.

Не уверенная, в чем лучше пойти, я выбрала простое платье в полоску, но, вдохновленная примером Томи, для пущей важности напялила мамины перчатки.

Лишь приблизительно зная, где находится зал собраний, я поискала глазами кого-нибудь из нисеев, наряженных по-воскресному, чтобы последовать за ними, и приметила пару лет тридцати с двумя детьми, которые шли, взявшись за руки. Мужчина был в светлом костюме и в шляпе, его жена – в платье из белого шитья. Мальчики с волосиками, свежезачесанными так, что у каждого блестело чисто вымытое и ясное чело, одеты были в одинаковые светло-голубые рубашки и шорты. На вид идеальные американцы, они, не исключено, прибыли из одного из десяти концентрационных лагерей в Калифорнии, Аризоне, Юте, Вайоминге, Айдахо, Колорадо или Арканзасе.

– Тропико! А ты что здесь делаешь? – услышала я за спиной голос Хаммера.

Я остановилась и обернулась. Шевелюра Хаммера еще была уложена коком, но выглядела куда менее вызывающе – покороче и поаккуратней. Вместо стиляжьего на нем был консервативный темный костюм, который подчеркивал его худощавость.

– Разве не я должна спросить тебя о том же? – рассмеялась я.

Я соскучилась по нему. Теперь мы шли бок о бок, и я увидела, что под мышкой у него Библия в черной обложке.

– Вроде все зажило, – всматриваясь в меня, сказал Хаммер.

– Это ты про мой глаз? Классный фингал ты мне поставил, вот что я тебе доложу.

– Я давно хотел попросить прощения. Даже пытался прийти к вам в дом, чтобы лично рассыпаться в извинениях, но родители тебя стерегли, совсем не оставляли одну.

Я искоса глянула на него.

– Неужели выслеживал?

– Только несколько дней. А потом решил смыться подальше от “Кларк и Дивижн”.

– Говорят, ты живешь в доме какой-то богатой хакудзинки в Лейквью.

– Да, она прихожанка. Помогает преподобному Судзуки обустраивать это место.

– А, теперь я поняла, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду?

– Вся эта история с церковью. Твой последний план?

Хаммер, похоже, обиделся.

– Я пытаюсь изменить свою жизнь к лучшему, Тропико. Ситуация совсем вышла из-под контроля. Ну, совсем съехала. Куру-куру-па, – он повертел пальцем у виска.

Что же такое он имел в виду?

Мы вошли в двухэтажное здание, выстроенное из темно-коричневого кирпича, в отличие от более внушительных, те были из красноватого. По всей ширине помещения с проходом посередине были расставлены складные стулья, обращенные к подиуму, на первом плане которого высился крест. Я удивилась, что Хаммер знаком с множеством прихожан, а те, похоже, искренне рады его видеть. Хакудзины, вероятно, такие же филантропы, как его покровительница, составляли примерно половину, остальные иссеи и нисеи.

Я оглядела небольшую, но оживленную толпу, отыскивая знакомые лица, но никого не нашла, даже Джоуи и Луизу. Хаммер скрылся в комнате для хористов, а я села в заднем ряду, чувствуя себя несколько не в своей тарелке. Стало так скучно, что я даже открыла сборник церковных гимнов, который лежал на моем стуле, и попыталась найти те, что слышала раньше.

– Мисс Ито?

Как ни странно, преподобный Судзуки узнал меня. Он был в том же одеянии, что и на похоронах Розы.

– Здравствуйте, преподобный.

– Я так рад вас видеть! Я собирался позвонить вам, но в моей картотеке не нашлось вашего номера телефона.

Он засыпал меня вопросами, которые священники обычно задают для проформы. Как дела у моих родителей? Где я работаю? Нравится ли мне Чикаго?

Я не могла честно ответить ему ни на один вопрос. Не расскажешь ведь, что я больше не девственница и тайно помолвлена. Или что мы с родителями не очень-то ладим. Или, самое важное, что моя сестра подверглась насилию, и я полна решимости найти и наказать того, кто сотворил с ней такую мерзость.

Так что я просто сидела на складном стуле со сборником церковных гимнов на коленях и бормотала что-то любезное, кивала и улыбалась. Тут, к счастью, к преподобному Судзуки подошла пожилая пара, и у меня отпала необходимость разыгрывать этот спектакль.

Проповедь, в которой преподобный Судзуки толковал о прощении, меня не убедила, а вот хор душу задел. Хористов было человек десять, не больше: японцы, хакудзины и одна чернокожая. Хаммер стоял в заднем ряду и, надо сказать, выглядел довольно нелепо. Но держался, как подобает, и шевелил губами вместе со всеми. Они пели гимн, который я как-то уже слыхала, “Утихни, душа моя”:

Когда досада, горе и страх уйдут, все печали забудутся, чистая радость любви вернется,

Утихни, душа моя: слезы и тревоги останутся в прошлом, мы в благости свидимся наконец.

Солист-хакудзин затянул припев, и у меня пролились накопившиеся в уголках глаз слезы. Я смахнула их пальцами. Что такое со мной происходит?

Под конец преподобный Судзуки благословил собравшихся и прошествовал по проходу, чтобы встать у двери и с каждым проститься. Разговаривать с ним больше не хотелось, но, однако, пришлось, раз уж я решила уйти.

– Надеюсь, мы еще увидимся, мисс Ито. И передайте мои наилучшие пожелания вашим родителям.

Он накрыл наши сплетенные руки своей левой ладонью, словно закрепляя некое обещание. Но я совсем не намерена была что-нибудь ему обещать.

По моим часам, была уже половина первого, самое подходящее время, чтобы поспешить к Нэнси в “Польский треугольник”. Я двинулась по направлению к Кларк-стрит, чтобы сесть на автобус, и тут позади меня послышался топот. Хаммер, с Библией в руке, нагнал меня.

– Ну, и что скажешь? – спросил он.

– Про церковь? Да все хорошо. И мне очень понравилось, как вы пели. Я даже всплакнула.

Хаммер вроде как растрогался и заморгал чаще. Пойти ему петь в хор, сказал он, было идеей преподобного Судзуки. Я хмыкнула, вспомнив, как именно Хаммер припечатал его после похорон, дескать, “священник испортил все дело”.

Но, может, то, что Хаммер сейчас тут рядом, – это знак? Когда у меня еще будет такая возможность? Я схватилась за проповедь.

– А ты помнишь, Хаммер, что преподобный Судзуки сегодня говорил о прощении? “Покайся, и твои грехи будут смыты начисто”.

Хаммер крепче вцепился в Библию. По моему тону он понял, что я собралась вовлечь его в серьезный разговор. Мы остановились у какого-то здания напротив больницы Хенротин.

– Скажи, ты знаешь, где Роза сделала аборт?

Хаммер вздрогнул так, будто слово его оцарапало.

– Зачем? Зачем тебе знать про такое? – Его голос прозвучал грубо, совсем как у прежнего Хаммера. – Ты что, хочешь пойти в полицию?

“Да я уж пыталась”, – подумала я про себя, а вслух сказала:

– Нет, нет. Мне просто нужно все знать, Хаммер. Для тебя, может, смысла в этом нет, но я не угомонюсь, пока до мелочей не выясню все, что случилось с Розой в Чикаго.

Хаммер глубоко вздохнул.

– На Стейт-стрит, неподалеку от парфюмерного “Маршалл Филдс”, есть кабинет врача. Его зовут Томас Макграт. Он принимает роды, но по воскресеньям у него еще и такой приработок.

“Приработок”. Надо ж такое сказать. Какая гадость.

– Я узнал про него от шофера, который его возит, тот завсегдатай “Алохи”.

Мы снова пошли по улице, но Хаммер замедлил шаг, увидев, что нам навстречу семенит группка нисеек из моего дома. Он подождал, пока они пройдут мимо, и только потом продолжил.

– Роза была в таком отчаянии, что я пообещал ей помочь. Хотя бы тем, что кого-нибудь подыщу.

– Как ты думаешь, этот доктор Макграт, он знает свое дело?

– Что ты имеешь в виду?

– Роза после того истекала кровью.

Физиономия Хаммера перекосилась страданием.

– Да я с самого начала боялся, что оно так и будет. Я сказал Розе, чтобы она этого не делала. Я сказал, что мы можем пожениться, ну, хотя бы на какое-то время. – Я чуть не ахнула: это был неожиданный поворот. – Но она только посмеялась. Не надо мной, нет. Спасибо, Хаммер, сказала она, только я должна решить это по-своему.

Мы дошли уже до Кларк-стрит, но тут Хаммер остановился.

– Я сейчас стараюсь держаться подальше отсюда.

– С чего так? – удивилась я, обмахиваясь церковным бюллетенем.

– Не могу обсуждать это с тобой. – Голос Хаммера понизился на октаву.

– Это связано с “Алохой”?

– Нет-нет.

– А как насчет Манджу? Ты с ним больше не видишься?

– Тропико, перестань. Поверь мне, есть вещи, о которых лучше не говорить.

Личина демона-о́ни вернулась на физиономию Хаммера, только теперь на ней пропечаталось не страдание, а скорее страх.

Я простилась и оставила его на углу, но, пройдя с половину квартала, обернулась – и удивилась, заметив, что он все еще там, стоит, не в силах решить, куда же ему шагать дальше.

Глава 21

От “Кларк и Дивижн” на автобусе до “Польского треугольника” добраться было легко, прямиком две мили на запад. Автобус пришел не очень забитый, мне удалось найти свободное место. Я все еще была под впечатлением от разговора с Хаммером. Как только мы с ним расстались, я сразу, чтобы не забыть, записала имя доктора Томаса Макграта в блокнот. Я решила, что сегодня же, после того как уйду от Нэнси, нанесу доктору визит. Если, конечно, меня к нему впустят, что сомнительно, потому что, определенно, деятельность его незаконна. Но, по крайней мере, этот визит даст мне некоторое представление о том, что он за врач.

Выйдя на остановке “Польский треугольник”, я постаралась немного приободриться. К счастью, район оказался яркий и оживленный, с большим фонтаном на площади и красными маркизами над витринами магазинов. Впечатлили и грандиозные церкви, каждая с двумя шпилями и колоннадой, как на фотографиях Верховного суда. Следуя указаниям Нэнси, я нашла двухэтажное здание с балконом, выходящим на улицу. Войдя в калитку, поднялась по лестнице, но, прежде чем я успела позвонить, входная дверь распахнулась. Опустив глаза, я увидела девочку лет девяти, с волнистыми светлыми волосами и лукавой, как у Нэнси, улыбкой.

– Привет! Я Аки. Я с Нэнси работаю.

Не тратя слов зря, девочка распахнула дверь и впустила меня.

Дом был полон народу – лысоватых мужчин в подтяжках и рубашках с короткими рукавами, женщин в фартуках, перебегающих из кухни в гостиную с дымящимися тарелками, тощих подростков с ужасной кожей. Все они были хакудзины, и некоторые при виде меня замирали, приглядываясь. Я пробиралась по дому, окутанная запахами крахмалистой картошки, свежего укропа и острого уксуса.

– Аки, ты пришла!

Нэнси, в платье цвета календулы, который очень шел к ее глазам, мигом сняла меня на свой дешевенький “Кодак-Брауни”, я даже в зеркальце поглядеться не успела.

– Поди сюда, мама, это одна из моих сотрудниц в библиотеке, Аки.

– Боже, да ты красавица, все, как Нэнси обещала.

Две другие женщины выразили свое согласие, кивая и бормоча что-то непонятное, видно, по-польски.

С чего меня с таким жаром нахваливают, было выше моего разумения. Может, тут на Среднем Западе так принято, подумала я.

Мать Нэнси усадила меня за стол, и передо мной поставили тарелку, полную еды. Нэнси перечислила, что в меню: вареники с начинкой из картофеля и сыра, домашняя “кильбаса”, голубцы, квашеная капуста горкой.

– А вот и суп с солеными огурцами, – сказала Нэнси, отложив на время фотоаппарат, и аккуратно поставила рядом с моей тарелкой чашку с желтым бульоном.

Я подумала, что она, наверное, шутит, но, заглянув в чашку, увидела, что на поверхности плавают прозрачные кусочки соленого огурца. Женщины с интересом смотрели на то, как я делаю первый глоток. Восхитительно! Впрочем, как и все остальное, лежавшее на моей тарелке. Наблюдатели были приятно поражены моим аппетитом.

Я доедала штрудель, когда к столу подошла Филлис. Ее волосы кудрявились вокруг лица, а не были уложены валиками, как на работе.

– Я уже поела, – сказала она с подарком в руке.

Не успела она запротестовать, как Нэнси сфотографировала и ее тоже. Просто поразительно, как сноровисто Нэнси запечатлевала своих гостей.

– О, и я тебе тоже кое-что принесла, – сказала я, вытирая рот носовым платком, в то время как одна из пожилых родственниц Нэнси убрала опустошенную мною тарелку. Это было похоже на детскую игру “лишний вон”, когда стульев всегда меньше, чем участников, и вновь пришедший должен был занять мое место.

Махнув, чтобы мы с нашими подарками следовали за ней, Нэнси пошла лавировать между столами, заставленными едой. То плечом, то локтем задевая Ковальских всех возрастов, мы поднялись по лестнице в коридор второго этажа. Стены там сплошняком были завешены снимками в рамках. Это ошеломляло: столько Ковальских сразу, как вживую на первом этаже, так и в фотографиях здесь, на втором.

Через застекленную дверь мы с Филлис вслед за Нэнси выбрались на балкон.

Нэнси вынула кирпич из стены у края балкона, достала спрятанные за ним пачку сигарет и пластмассовую пепельницу и предложила нам закурить, но мы обе отказались.

– Я и не знала, что ты куришь, – сказала я, когда она вытряхнула сигаретку для себя.

– Только по особым случаям, – улыбнулась Нэнси, чиркнула спичкой о коробок и прикурила.

Мы с Филлис рассмеялись. Теперь нам было понятно, что для Нэнси каждое воскресенье – случай особый.

Настал момент вручить ей наши подарки. Филлис преподнесла фотоальбомчик, над которым Нэнси принялась ворковать. Я же достала помаду “царственный красный” в картонном тюбике, которую не позаботилась завернуть в подарочную бумагу.

Нэнси, только взяв ее в руки, мигом сняла колпачок и выкрутила, чтобы проверить оттенок.

– Это тот цвет, который ты носишь! Я его обожаю.

– Вообще-то это был любимый цвет помады моей старшей сестры. То есть когда она была жива.

Они обе уставились на меня.

– Я-то думала, что она застряла в одном из этих лагерей, – пробормотала Нэнси.

Я покачала головой. Приятный ветерок, пробравшись сквозь ветви ясеней, овеял балкон.

Я рассказала им всю историю. Как нас выставили из наших домов, как продуктовый рынок “Тонай” был захвачен соседним рынком, которым владели белые. Как страшно было ехать в Манзанар в сопровождении военного эскорта. Как хлестали ветры долины реки Оуэнс и как сурова была пустынная котловина, удерживаемая на месте величественной горной грядой Сьерра-Невада. Свежевыстроенные бараки должны были стать нашим домом – в моем случае больше чем на два года. А потом, огонек надежды – самых достойных из тех, кто родился в Америке, решили освободить из лагеря и впустить вглубь страны, в места, где мы раньше не бывали. Моя сестра стала одной из первых избранных. Мы должны были последовать в Чикаго за ней, но вышло так, что больше мы живой ее не увидели.

Глаза Филлис вспыхнули яростью.

– Так не должно быть, – сказала она, покачав головой.

Нэнси погасила первую сигарету, придавив ее в пепельнице, и готова была взяться за вторую.

– Что случилось с твоей сестрой?

– Она погибла под колесами поезда на станции метро “Кларк и Дивижн”. Но перед этим в Чикаго ее изнасиловали. Она забеременела и сделала аборт.

Нэнси в ужасе замерла, и не знаю, что больше всего ее ужаснуло.

– Сомневаюсь, что операция прошла успешно. Я выяснила, что ее сделал врач, у которого кабинет на Стейт-стрит. Я надумала сходить туда сегодня, взглянуть, что там за место.

– Ну, ты не можешь пойти туда одна. Я пойду с тобой, – тут же вызвалась Нэнси.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала Филлис.

– Нет, что ты, – добавила я. – У тебя ж день рождения. Ты не можешь оставить своих гостей.

– Да какие ж это гости? Это моя семья. Они даже не знают, где я, и им все равно. Мой день рождения – для них всего лишь повод собраться.

– Не делай этого, – сказала Филлис. – Ты можешь влипнуть в неприятности.

– Я умею разговаривать с людьми, верно? Тогда как Аки ни от кого ничего не добьется, особенно от незнакомца.

Филлис в знак согласия кивнула. Что ж, мои сотрудницы меня раскусили.

Нэнси спросила, как зовут доктора, и я показала ей страничку блокнота.

– Пойду гляну его адрес в телефонной книге, – сказала она и пошла в дом, одними губами повторяя про себя имя.

Мы с Филлис остались на балконе. В неловком молчании я притворилась, что меня занимает синяя птица на ветке ясеня.

– Ты ведь понимаешь, да, что я не могу в этом участвовать? – сказала Филлис.

Ей вечером предстоял семейный ужин, но я знала, что дело не в этом. Чернокожая, она была более уязвима для пристального внимания властей, чем Нэнси и даже я.

– Да я и не жду ничего такого. Роза – моя сестра. То, что случилось, не имеет никакого отношения ни к кому больше. – Мои слова прозвучали необычайно резко, я тут же пожалела о них и вспомнила, что уже много времени не спрашивала Филлис о ее брате. – Кстати, как дела у Реджи?

– Его отправляют на Гавайи, на реабилитацию. Но очень хочется, чтобы его вернули домой.

Я чувствовала, как она переживает. Что и говорить, у всех у нас хватало проблем, и с моей стороны было эгоистично впутывать девочек в свои.

Когда Нэнси вернулась на балкон, раскрасневшаяся от того, что узнала адрес доктора, я сделала попытку выразиться яснее.

– Послушай, Нэнси, я не могу втягивать в это тебя.

– С тобой и с твоей семьей случилось что-то ужасное. Кроме нас, у тебя в Чикаго никого нет. Мы не можем позволить, чтобы ты билась с этой бедой в одиночку. Правда, Филлис?

– Мы друзья.

Простые слова Филлис глубоко меня тронули.

– Вот именно, мы друзья. Мы должны заботиться друг о друге. А кроме того, честно скажу, мне до смерти надоело это семейное сборище. Хочется чего-нибудь поживей.

Безудержный энтузиазм Нэнси подправил мне настроение. Всю жизнь я искала настоящих подруг, и было сразу странно и радостно, что они здесь нашлись.

Глава 22

Кабинет гинеколога находился в фешенебельном районе восточной части Петли, через дорогу от парфюмерного магазина “Маршалл Филд”, в нескольких кварталах от озера Мичиган и совсем близко от Грант-парка и кондитерской фабрики.

Мы с Нэнси ехали туда на поезде, а у меня живот сводило от беспокойства. Зачем я втянула Нэнси? Она ведь ни при чем. Зачем вообще мне вздумалось заговорить про это, да еще в ее день рождения? Нэнси, однако, предстоящей нам миссией была взбудоражена донельзя. Держась за поручень, она стояла прямо, как палка, а в сумке, которую она надела через плечо, лежал фотоаппарат. Я порой не принимала ее всерьез, потому что она болтала без перерыва, заполняя все паузы в разговорах, но теперь стала думать, что это скорей нервная привычка, а не свойство характера. Она человек куда более глубокий, чем я привыкла думать.

Поскольку день был воскресный, народу в транспорте и на улицах наблюдалось немного, ни жителей пригородов, которые съезжаются в центр на работу, ни конторских служащих. Мы подошли к многоэтажному зданию, и я начала сомневаться. Ни за что на свете подпольный спец по абортам не откроет нам дверь без предварительной записи.

– Послушай, давай не будем. Я передумала, – шепнула я Нэнси. – Сто процентов, что нас выставят вон.

– Но ведь мы уже проделали весь этот путь! – возразила Нэнси, в которой взыграло упрямство. Ей хотелось довести дело до конца. – Может, удастся поговорить с кем-нибудь из пациентов.

Мы встали под балкон какого-то высотного здания и принялись ждать, наблюдая за редкими прохожими. Примерно через полчаса две женщины-хакудзинки примерно нашего возраста неуверенным шагом приблизились к нужной нам двери. В повадке той, что пониже, было что-то странноватое. Она делала несколько шагов, а потом останавливалась, поправляя накинутый на плечи кардиган. Она будто боялась. Прежде чем я успела Нэнси остановить, она кинулась им вослед.

– Простите, пожалуйста, – выкликнула она.

Они остановились, и та, что до того казалась испуганной, теперь выглядела так, будто ее охватил ужас. Вторая из женщин что-то сказала Нэнси, и, судя по выражению лица, она была недовольна. Тут девушка в кардигане, схватившись за живот, зашагала в другую сторону, и ее спутница последовала за ней.

– Что ты им сказала? – спросила я Нэнси, когда та вернулась на наш наблюдательный пункт под балконом.

– Сказала, что ищу кабинет доктора Макграта, и не знают ли они, где он находится.

– Нэнси, ты напугала ту девушку до полусмерти.

– Да, я это поняла. Наверно, нужно найти какой-то другой подход.

Теперь по нашей стороне улицы к нам приближались женщина средних лет и девушка, которая по возрасту могла быть ее дочерью. У обеих были волосы цвета меда, щекастые лица и тонкие шеи. Нэнси подстроилась идти рядом с ними, чем поначалу их удивила, а потом и сконфузила. Махнув на магазин “Маршалл Филд”, они спешно вошли в приемную.

Удрученная Нэнси снова вернулась ко мне.

– Я попыталась спросить, где мне найти аптеку, но они не хотели со мной разговаривать.

Мы прождали еще какое-то время. К приемной никто не подходил. На другой стороне улицы стоял “шевроле-седан”, в котором сидел какой-то мужчина, но он вроде как был поглощен чтением воскресной газеты.

– Все это без толку. Так мы ничего не добьемся. Давай я зайду туда осмотрюсь.

– Нет, Нэнси, не ходи. Не стоит. С чего вдруг там кто-нибудь в чем-то признается.

– Да минутное же дело! Я мигом вернусь.

И она побежала ко входу. Сумка с фотоаппаратом подпрыгивала у нее на бедре.

Я дожидалась ее, дергаясь, как на иголках. Была середина осени, и в кои-то веки погода установилась приятная. Свежий ветер дул вдоль Стейт-стрит, полоща американские флаги на шестах, прикрепленных к стенам высотных зданий.

Я рассматривала линию горизонта, когда примчалась стайка полицейских машин, и фургон автозака с ними, примчалась и встала у того офисного здания, где располагался кабинет доктора Макграта. Полицейские в куртках, туго перетянутых ремнями, высыпали на тротуар и рысью вбежали внутрь. Тот, кто сидел с газетой в седане, вышел на улицу и присоединился к еще одному в штатском.

Нет, нет, такого не может быть. Я не могла прятаться под балконом, дрожа как осиновый лист. Я должна была вытащить Нэнси из этого ужаса. Первый шаг оказался самым трудным. Потом я зашагала быстрей и уверенней, пока не оказалась в нескольких футах от двери в приемную. Полицейский преградил мне дорогу.

– Нет, мисс, вам туда нельзя.

Группка любопытствующих прохожих столпилась вокруг посмотреть, что происходит.

– Отойдите, отойдите. – Полицейский вскинул руки, обозначая, что следует держаться на расстоянии.

На кирпичных ступеньках появилась женщина в больничном халате и шапочке для душа; полицейский вел ее к патрульной машине, а по ее лицу текли слезы. За ней последовала вереница мужчин и женщин в сопровождении полицейских. Двух мужчин в белых халатах и шапочках рассадили по отдельным машинам, в то время как остальных задержанных отправили в автозак. Последней из них вышла Нэнси.

Поскольку тот полицейский, что стоял на посту у входа, на время отвлекся, я прорвалась сквозь невидимый заслон и кинулась к автозаку. Нэнси, уже запертая внутри, прижалась лицом к проволочной сетке, которой забрано было окошко фургона. Она не плакала, но лицо ее словно перевернулось, а глаза стали как блюдца.

Я всегда этого для себя боялась, но кто бы сказал, что на моем месте окажется Нэнси!

– Я тебя вытащу! – крикнула я вослед веренице полицейских машин, удаляющейся по Стейт-стрит.

В поезде обратно на “Кларк и Дивижн” мне казалось, что сердце мое вот-вот выскочит из груди. Добежав до нашего дома на Ласалль и взлетев на второй этаж, всей ладонью я принялась лупить по двери.

Открыла мне Харриет, половина головы у нее была в бигудях.

– Да что такое?

– Мне нужно срочно поговорить с Дугласом. Мою подругу арестовали при облаве на кабинет врача, у которого делала аборт Роза.

Харриет прицыкнула на меня за то, что я так воплю, и впустила в квартиру.

Недолго думая, я шлепнулась на ее кровать: “Это я кругом виновата!” – и рассказала, что в чем дело.

– Кто твоя подруга?

– Нэнси Ковальски. Мы вместе работаем в Ньюберри.

У Харриет на квартире был установлен свой телефон – надо полагать, потому, что ей требовалось звонить по работе. Схватившись за черную трубку, она быстро набрала номер, который знала на память. Отвернувшись от меня, она тихо заговорила в трубку, так тихо, что разобрать я ничего не могла. Закончив, она положила трубку на аппарат.

– Что теперь будет?

– Придется подождать. – И она вернулась к самодельному туалетному столику, чтобы продолжить с накруткой волос.

Из уважения к ней, согласившейся мне помочь, я смолчала, но хватило меня ненадолго.

– Как ты можешь быть такой спокойной? Тебе что, все равно?

Харриет сверкнула на меня глазом.

– Разве ты не знаешь, что в агентстве нам приходится каждый день тушить такие пожары? У девушек рождаются внебрачные дети, на японские игорные залы совершают облавы. Какой я была бы работник, если бы каждый раз бегала, как курица с отрубленной головой?

Но откуда ж мне было знать, что не я одна столкнулась с чем-то подобным.

– Тебе стоило бы заняться своей собственной жизнью, Аки. Ради Розы, возьмись за ум.

Слова Харриет задели меня за живое. Я что, в самом деле порочу память сестры тем, что с головой погрязла в ее делах?

Несколько минут спустя громко – я даже подпрыгнула! – зазвонил телефон. Харриет, склонив голову набок, приникла к трубке, чтобы лучше слышать своего собеседника.

– Да, да, хорошо, – сказала она и повернулась ко мне. – Дуглас говорит, что Нэнси в полицейском участке на Восточной Чикаго-авеню. Это недалеко, за углом. Тебе нужен адрес?

– Нет, я знаю, где это.

В полицейском участке за стойкой снова торчал седой дежурный с сальными волосами. Я приготовилась к очередной стычке.

– Мне нужен сержант Грейвс, – сказала я дежурному.

– Он сегодня не принимает.

Как это не принимает? Странно. Понятно, что воскресенье, но неужели все поголовно участвуют в облавах? Что ж, значит, придется изложить суть этому держиморде.

– У вас содержится Нэнси Ковальски. Ее необходимо освободить. Она не имеет к делу ни малейшего отношения. Это ужасное недоразумение.

Дежурный просмотрел какие-то прикрепленные к планшету бумажки.

– Ей предъявлено обвинение в преступном сговоре с целью совершения аборта.

– Это смеху подобно! Она даже не беременна.

Полицейский и не подумал выслушивать мои аргументы.

– Если вы хотите, чтобы ее отпустили, вам придется внести за нее залог.

– Сколько?

– Двести пятьдесят долларов.

Я чуть не упала. Это было больше, чем моя зарплата за два месяца. Никаких сбережений у меня не имелось. Я знала только одного человека, который мог бы помочь. Вылетев из полицейского участка, я схватила такси. Я твердо решила, что Нэнси не проведет в тюрьме ни одной ночи.

К счастью, в блокноте, который так и лежал у меня в сумочке, был адрес Роя. При свете дня дом, в котором они с Айком жили, выглядел совсем не так впечатляюще. Краска на стенах выгорела, передний двор не ухожен. Пришлось постучать дважды, и Рой наконец услышал и открыл дверь. Он, видно, прилег вздремнуть: волосы растрепаны, и одет только в майку и шорты-бермуды.

– Я попала в переплет, – с ходу сказала я Рою.

– Входи, входи. – Он протер заспанные глаза и взмахнул рукой, приглашая сесть на диван, но я туда не дошла, а осталась в дверях на восточном ковре.

– Мне нужны деньги! – выпалила я.

– Что ты еще натворила, Аки? – спросил он скорее устало, чем озабоченно.

– У моей подруги, сотрудницы, неприятности.

Я до боли вцепилась в ручку своей сумочки.

– Какие именно неприятности?

– Я бы предпочла об этом не говорить.

– Да что ж с вами с Розой такое?

Я отступила на шаг, готовясь к нападкам.

– Не знаю, о чем ты.

– Роза тоже приходила ко мне за деньгами. За несколько дней до конца.

– А почему ты раньше об этом молчал?

Невероятно, он впервые упоминает об этом, когда столько месяцев прошло после ее смерти!

– Да, по правде говоря, я сам про это забыл. Вот только сейчас вспомнил. Она пришла ко мне и стояла в дверях точно так же, как ты сейчас.

– Ты дал ей денег?

– Дал немного наличных. Те, что были у меня под рукой. Наверное, долларов двадцать.

– Она сказала для чего?

Рой покачал головой.

– Я так долго ее не видел, что рад был уже тому, что она пришла.

Рой, сняв со спинки стула, надел клетчатую рубашку с короткими рукавами.

– Я бы хотел помочь тебе, Аки, – сказал он, застегивая ее на пуговицы. – Но я завербовался в армию.

– Что?!

Промчавшись через комнату, я рухнула на диван.

– Я в армию записался. Пришлось все сбережения перевести сестре, чтобы семья смогла выехать из лагеря. Отца наконец выпустили из Санта-Фе.

Все нисеи в моем окружении уходили на фронт.

– Конечно, это понятно. – Мне ли было не знать, как накладно начинать все с нуля на новом месте, где нет никаких связей. – Но зачем же ты записался, Рой? Ты же знаешь, сколько погибших. Особенно мальчиков-нисеев.

– Я всю жизнь следовал правилам, Аки. Ты свидетель. Делал все, как хотели родители. И я больше так не могу.

Вспомнилось, что Айк говорил об итальянке, с которой встречался Рой. Сам он о ней умолчал, так что и я спросить не посмела.

Я поднялась с дивана.

– Не забудь сказать мне, когда придет срок. Непременно приду тебя проводить. И мои родители захотят.

– Буду очень признателен.

Он взял со стола бумажник, вытащил двадцатидолларовую купюру и протянул ее мне.

– Нет, нет. Это понадобится твоей семье.

– Ты тоже моя семья, – сказал он.

С этим я спорить не стала и деньги взяла.

Мы не обнялись. Это было бы неподобающе, когда мы одни в квартире, и он в бермудах. Но взгляды наши пересеклись, и я поняла, что, несмотря на слабости Роя – его вспыльчивость и неумение скрывать свои чувства, – отношусь к нему совершенно как к брату. Однако вновь вспыхнувшее тепло к Рою не решило моей проблемы: как собрать всю сумму и внести залог, освободив Нэнси из тюрьмы.

Наверное, стоило бы продать револьвер, который лежал в камере хранения на станции метро, но как я могла нарушить закон, разгуливая по Кларк-стрит с огнестрельным оружием… А потом, кто знает, вдруг оно мне самой понадобится? Для защиты? Так или иначе, оставалось только одно – вариант, которого я страшилась.

Вернувшись домой, я открыла второй ящик комода. Там, в углу, под нижним бельем лежала синяя коробочка, которую подарил мне Арт. Драгоценное обручальное кольцо тети Юнис, дар ее мужа-японца, символ любви, которая стоила риска лишиться американского гражданства. А на другой чаше весов была Нэнси, моя подруга и коллега, по сути, единственный человек в Чикаго, что встал со мной рядом в моих стараниях размотать клубок, в который спутались последние полгода жизни моей сестры. Я прогнала от себя мысли об Арте, претерпевающем изнурительные учения под безжалостным солнцем Миссисипи. Я чувствовала себя преступницей, но что мне еще оставалось?

Глава 23

Вернувшись в полицейский участок, я застала там все Нэнсино семейство. Они засыпали меня вопросами, а я только и могла сказать, что все это не больше чем недоразумение. Усадив тех тетушек, что постарше, на деревянную скамью в вестибюле, в ожидании, когда наша очередь подойдет, я вышла постоять на крыльце. Солнце уже садилось, я чувствовала себя ужасно несчастной. Я подвела и Нэнси, одну из немногих моих подруг, и Арта, и тетю Юнис. Погруженная в свои горькие мысли, я не сразу признала мужчину, который поднимался ко мне.

– Аки!

Дуглас, в мягкой шляпе, держался прямее обычного.

– А что вы тут…

– Пришел узнать, чем можно помочь.

Я почувствовала прилив сил. Наконец-то у меня был защитник, хакудзин и к тому ж государственный служащий. Уж Дугласа-то в полиции обязаны выслушать, правда?

– Вот, – я протянула ему толстый конверт.

– Что это?

– Деньги на залог.

Дуглас заколебался, как будто хотел спросить, где ж я смогла раздобыть наличные. Но передумал, должно быть, потому что захлопнул рот, кивнул и зашагал к двери.

Я кинулась в первый же пришедший на ум ломбард – тот, что рядом с “Алохой”. Он был специально расположен там – как раз для того, чтобы обслуживать неудачливых игроков, которые, потратив свои последние пять центов, все еще имели наручные часы на запястье и могли обменять их на наличные. Закладчик достал лупу и осмотрел бриллиант в моем обручальном кольце. Он назвал цену, и я не стала торговаться. Этих денег хватало, чтобы внести за Нэнси залог, и только это имело значение.

Я потерла безымянный палец на левой руке. Я ведь получу колечко обратно, верно?

Казалось, прошла целая вечность, когда Дуглас наконец вышел со шляпой в руках. Уже стемнело. Уличные фонари мерцали, вспыхивая и потухая все скопом.

– Сейчас ее отпустят, – сказал он и, заломив поля, нахлобучил шляпу на голову.

– Слава богу! – выдохнула я и шагнула к двери.

– Аки, я бы не стал идти туда прямо сейчас.

– Почему?

– Ее семья очень расстроена. Они набожные католики. Они не в силах понять, почему вы поставили Нэнси в такое положение.

“Она же сама вызвалась”, – подумала я. Но да, что ни говори, а мне никак не следовало ее впутывать.

– Дайте время. Все в конце концов рассосется, – проговорил он и повернулся лицом к уличным фонарям. Странным образом в их свете его силуэт выглядел утешающе.

Явившись под занавес этого бесконечного дня домой, я ожидала, что родители беспокоятся, куда я запропастилась. Ничего подобного, они решили, что мне так хорошо с друзьями, что я просто потеряла счет времени. Узнай они правду, мне, наверное, запретили бы покидать квартиру до конца нашей жизни в Чикаго.

Когда родители уснули, я пару раз дозванивалась до Нэнси, но стоило мне сказать, кто звонит, как на том конце провода вешали трубку. Похоже, в семье Ковальски меня подвергли анафеме.

Назавтра, когда я пришла на работу, к стойке подошла наша начальница, миссис Кэннон.

– Мисс Ковальски уволилась, но мы скоро найдем ей замену.

Мы с Филлис переглянулись.

– Что вчера было? – прошипела Филлис, когда миссис Кэннон ушла.

Я жестом зазвала ее за собой в заднюю комнату.

– Ты оказалась права, Филлис. Нэнси напрасно пошла со мной к этому доктору Макграту.

И я поведала ей, что произошло после того, как мы с Ненси ушли с ее дня рожденья. Карие глаза Филлис распахнулись, а рот приоткрылся от изумления.

Сотрудник библиотеки принес пачку газет, чтобы мы подготовили их к выдаче посетителям. Сразу заметив заголовок на первой полосе: “два врача задержаны в ходе рейда по абортариям” – я впилась глазами в статью. Филлис сделала то же с другой чикагской газетой.

– Ох, как нехорошо, – сделала она вывод. – Прямо совсем плохо.

Но мне стало чуть легче хотя бы уже от того, что единственные подозреваемые, упомянутые в статье, были доктор Макграт и второй врач.

– Нэнси выпустили под залог, – сказала я. – Я уверена, обвинения с нее снимут. Она просто оказалась не в том месте и не в то время.

– Иногда оказаться не в том месте и не в то время – это худшее, что может случиться, – отозвалась Филлис.

Мы еще не закончили с газетами, когда по столу постучал наш профессор Рип Ван Винкль:

– Мисс Ковальски сегодня здесь?

Нэнси была его любимицей. Профессор Рип Ван Винкль, настоящее имя которого было Александр Мюллер, преподаватель на пенсии, носил седоватую бороду такой длины, что хоть заплетай в косичку. Нэнси была единственной из нас троих, кто безропотно выслушивал его рассказы о президентстве Линкольна и конфликте между Югом и Севером.

– Нет, ее сегодня не будет. Точней говоря, она уволилась.

Старик даже отступил на несколько шатких шагов.

– Она мне не говорила. Что такое случилось?

Я молча проглотила его неудовольствие и, пожав плечами вместо ответа, пошла за книгами, которые он заказал, а к тому времени, как вернулась с ними к стойке, уже знала, как мне следует поступить.

– Филлис, будь добра, позвони ей, – настойчиво попросила я. – Никто в доме не подзовет ее, если позвоню я.

– Ну не знаю.

– Пожалуйста. Я знаю, ты хотела бы отстраниться от этого дела, но оно впрямую касается Нэнси и этой работы. И потом, ты ведь сказала, что мы друзья.

Филлис поджала губы. Она была не из тех, кто пойдет против правды, и тот факт, что я в точности повторила ее слова, не мог не перевесить в ее суждении.

– Ладно, – сказала она. – В перерыв.

Филлис подошла к служебному аппарату, который был установлен для связи с научными учреждениями. Сверяясь с блокнотом, я продиктовала ей номер Ковальски. Филлис, у которой были изящные пальцы, но необычайно плоские ногти, не сразу справлялась с набором. Я терпеливо ждала, когда круглый диск вернется на место, и только потом называла следующую цифру. Когда на том конце трубку сняли, я прижалась ухом к Филлис поближе к трубке.

– Алло, – голос Нэнси звучал непривычно глухо.

– Нэнси, это Филлис. Что случилось? Почему ты уволилась?

– Подожди, ладно? – Мы услышали приглушенные голоса на заднем плане, и Нэнси сказала кому-то: “Это Филлис с работы”. А потом, уже в трубку, объяснила: – Мои родители заявили, что, пока Аки работает в Ньюберри, я там работать не буду.

От такого я растерялась. Однако хорошей новостью было то, что все обвинения с Нэнси сняты. Плохая новость: полиция конфисковала ее фотоаппарат.

Я выхватила трубку из рук Филлис.

– Нэнси, это я. Возвращайся на работу. Пусть родители спят спокойно. Пусть не волнуются, что ты будешь рядом со мной.

Нэнси не ответила, но я слышала шелест и шаги. Наконец она прошептала:

– Откуда у тебя деньги на мой залог?

– Не думай об этом. Вся ответственность только на мне. Ты мне помогла, очень. – Я сглотнула, в полной мере осознавая последствия того, что скажу дальше. – Я сама уволюсь с работы, Нэнси. Ты можешь вернуться.

Нэнси принялась возражать, запинаясь и мекая, но я твердо стояла на своем.

– Все равно я подумываю поступить в колледж, – сказала я, саму себя удивив.

Впрочем, я ведь объявила уже семье Накасонэ, что хочу стать медсестрой. Может, сейчас и пора к этому подступиться?

Мистер Гейгер, директор библиотеки, с недоумением прочитал мое заявление об уходе. Он снял очки, откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня через обширный стол.

– Что-то случилось в отделе? – спросил он.

– Нэнси Ковальски вернется, это все, что я могу сказать, – ответила я. – А я ухожу. Я планирую поступить в колледж и закончить свое образование.

Мистер Гейгер подергал себя за бак.

– Нам будет недоставать вас, мисс Ито, – провозгласил он. – Вы были полезным сотрудником нашей библиотеки.

Перед уходом я собирала свои пожитки, а Филлис наблюдала за мной со стороны, из-за стопки книг, с таким видом, словно я ее предала. В последние пять месяцев мы составили разномастную, но дополняющую друг друга тройку. Наше братство далось нам непросто, и всего в одно воскресенье я умудрилась его разрушить.

Что мне сказать родителям, придумать я еще не успела. Они знали, как мне нравилось работать в Ньюберри, и в храме или на занятиях разговорным английским похвалялись моими успехами перед другими иссеями. Дома, к счастью, никого не было, и я вздохнула с облегчением: нет нужды с ходу придумывать оправдание. Налила в ванну коричневатой воды и сделала вид, что отмокаю в чае, а не бог знает в чем.

Лежа в ванне, я слышала, что кто-то барабанит к нам в дверь, но решила не обращать внимания. Если что-то важное, подумала я, значит, придут еще. Но после мытья, надев свое полосатенькое платье, вышла за дверь проверить, может, там что-то оставлено. И правда, на полу в коридоре лежал белый конверт.

Адресован он был мистеру и миссис Гитаро Ито. Обратным адресом значился судебно-медицинский эксперт Чикаго. Со смерти Розы прошло уже пять месяцев, и трудно было понять, почему это письмо добиралось до нас так долго. Не в силах дождаться родителей, я вскрыла конверт – не аккуратно, ножом, как сделал бы мой отец, а просто разорвала и вытащила отчет о патологоанатомическом исследовании на двух страницах.

Как и в свидетельстве о смерти, медицинской причиной летального исхода была указана остановка сердца. Разрыв плечевой артерии в результате столкновения с поездом метро привел к смерти в считаные мгновения. Оставалось лишь благодарить бога за то, что страдала Роза недолго. Коронер вновь указал, что она совершила самоубийство, намеренно бросившись под колеса. Не найдено никаких доказательств того, что инцидент явился несчастным случаем или следствием преступного замысла. Я презрительно хмыкнула. Как, разве проведено расследование, чтобы коронер имел основания прийти к этому выводу?

Я просмотрела вторую страницу. Об аборте ни слова.

Вспомнилось, что в ходе моей встречи с коронером он настаивал на том, что в своем отчете укажет: процедура имела место. Может быть, передумал? Но почему пять месяцев спустя? Я проверила – отчет был датирован вчерашним днем. Непонятно.

Я сидела за столом, уставясь на неисправный кран, из которого капля за каплей сочилась вода, и тут кто-то опять постучал в дверь. Может, тот же, кто принес отчет? Стремительно кинувшись к двери, я открыла ее, даже не спросив, кто там. Оказалось, крупный, одетый в синюю форму хакудзин с тяжелой на вид холщовой сумкой через плечо.

– Доставка льда, – объявил он. У него были пышные усы цвета сливочной тянучки и широкая, как наковальня, грудь.

– Как, разве это сегодня? – глупо спросила я, не в курсе нашего домашнего распорядка, так как днем обычно работала.

– Вы, должно быть, дочка, – сказал развозчик льда и направился к нашему холодильнику. Вынув остатки старого льда, он бросил их в раковину, а затем ловко достал из своего мешка целый куб и вложил его в верхний отсек.

– Родители не предупредили меня.

– Всегда по понедельникам. Сегодня прибыл пораньше, так что это хорошо, что вы дома, – сказал он. Лоб и щеки у него были в морщинах. Он, пожалуй, лет на десять был моложе моего отца. – У вас есть купон?

– А, купон!

Я знала, что мама купила для этой цели что-то вроде книжки с отрывными талонами. Я выдвинула ящик кухонного стола. Там она и лежала, книжка с надписью красным шрифтом: “Лед от Бута”. Полистав, нашла в конце талоны, на каждом из которых был с краю указан вес: “20 фунтов”.

Аккуратно один оторвав, я протянула его доставщику льда – и что-то в этой бумажке показалось мне ужасно знакомым. Красной краской пропечатанная цифра “20” – разве это не тот же шрифт, что на обрывке из дневника Розы?

Он тяжело шел к двери, шаркая ботинками по линолеуму, и я спросила его:

– А не скажете, в вашей компании работают доставщики льда японцы?

Он обернулся, морщины на его лбу стали глубже.

– Из тех, кто работает полный день, – никого. Но один парень-японец у нас время от времени на подхвате. У него есть и другая работа. Он портье в отеле “Марк Твен”.

Тот мускулистый нисей с вьющейся шевелюрой – как его имя? Кен? Кеничи? Нет, Кейзо. Углубившись в свои мысли, я не сразу заметила, что доставщик льда ушел. Побежала в спальню, вытащила из сумочки конверт, который так и лежал там. Вернулась к обеденному столу, выудила из конверта корешок – улику, оставленную насильником. Сравнила его с талонами в купонной книжке на лед. Полное совпадение. Ох, неужели Кейзо – тот, кто отнял у меня сестру?

Глава 24

Ястояла, поглядывая в блокнот, на углу у входа в отель “Марк Твен”, будто кого-то там жду. Вместо Кейзо за гостиничной стойкой дежурил средних лет белый, со странным, необычно вздернутым носом, разбирал бумажки. Я толком сама не знала, что сделаю, когда встречусь с Кейзо. Просто хотела глянуть ему в глаза и увидеть реакцию, спрячет он их со стыда или же нет, ответит ледяным взором, ни признака сожалений.

– Аки, ты что здесь делаешь?

Парикмахерша Пегги, видно, из прачечной, в одной руке несла пачку накидок, а в другой – упаковку сложенных полотенец.

– Давайте я вам помогу!

Сунув блокнот в сумочку, я перехватила у нее полотенца. Мы вошли в вестибюль, и я стала искать глазами Кейзо, может, он прячется где-то там за кулисами. Дала волю воображению.

Пегги отомкнула дверь парикмахерской, войдя, сразу включила свет и бросила накидки на стул.

– Ты спасительница, – сказала она, забирая у меня полотенца. – Надеюсь, я не оторвала тебя от чего-то важного. Ты кого-то ждала? У тебя встреча?

Сердце мое заколотилось, я попыталась привести мысли в порядок. Следовало как можно осмотрительней провести разговор с этой женщиной, к которой я так привязалась.

– Я хотела спросить, Пегги, хорошо ли вы знаете того парня-нисея, который работает здесь портье? Кейзо?

– Ты же не встречаешься с ним, нет?

Лицо Пегги, обычно жизнерадостное, приняло мрачное выражение.

– Нет, конечно же нет.

Пегги выдохнула с облегчением.

– Не хочу ничего такого сказать, но мне кажется, он странный. Перепугал одну мою молоденькую клиентку. Шел за ней до самой ее квартиры, можешь в такое поверить? Мне пришлось поговорить с ним пару недель назад, и теперь он держится от меня подальше. – Она надела белый халатик, который висел на стене. – А ты почему спросила?

– Он разбирается в холодильниках, я хотела с ним посоветоваться, – уклончиво ответила я, потому что полагалась только на свои догадки, доказательств ведь никаких нет. – Может, вы знаете, где он живет?

Пегги покачала головой.

– Нет, и даже фамилии его не знаю.

Я подумала, что надо поговорить с начальником Кейзо или порасспрашивать его сменщика. Только поаккуратней, чтобы не вспугнуть и не насторожить.

– Садись-ка ты в кресло. Подравняю тебе волосы по бокам. Придам форму. Это бесплатно.

Я попыталась вежливо отвертеться, но Пегги настояла. Она считала, что это ее миссия, заботиться о том, чтобы мои волосы были в наилучшей форме. Несколько щелчков ножницами тут и там, и мое лицо немедля подобралось. Пегги волшебно владела своим мастерством. Наедине с ней я решилась поделиться своим секретом.

– Знаете, а ведь я обручилась, – выпалила я.

– Что?! – Пегги схватила меня за руку взглянуть на кольцо, и я покраснела.

– Мы еще никому не сказали. Поэтому я не ношу кольца, – солгала я.

– Кто он?

– Его зовут Арт Накасонэ. Он здешний, чикагский. Его призвали в армию, сейчас он проходит курс боевой подготовки.

– Милая! Наверно, тебе приходится нелегко.

Столько всего произошло в последние дни, что у меня как-то и времени не было по-настоящему потосковать. Я даже беспокоиться начала, все ли так в моем отношению к Арту, не обделяю ли я его душевным теплом.

– Так вот почему ты на днях просила сделать тебе прическу, как у Ланы Тёрнер!

Я кивнула.

– Так и думала, что это для кого-то особенного. – Смахнув волосы с моей накидки, она высвободила меня из нее. – Ни единой душе не скажу, не сомневайся. Я умею хранить секреты.

Итак, Пегги подтвердила, что Кейзо заслуживает пристального внимания, но где мне его найти? Нисеи слишком недолго живут в Чикаго, чтобы обзавестись телефонами, но если даже обзавелись, то в телефонной книге не значатся. Выйдя от Пегги, я подошла к гостиничной стойке. У курносого еще и глаза были навыкате, что совсем делало его похожим на снулую аквариумную рыбку. Я справилась у него, где Кейзо. Он ответил мне непонимающим взглядом.

– Ну, вы знаете, японец, портье. Он работает здесь. – Я изо всех сил старалась не выдать своего раздражения.

– А! Так он выходной сегодня.

– У вас есть его домашний адрес? Может быть, фамилию знаете?

– Он держится сам по себе, – заявил портье и переместился к следующему посетителю в очереди за мной.

Стоило бы обратиться к Харриет, она по службе знала все о каждом нисее-переселенце, но после фиаско с арестом Нэнси я совсем не была уверена, что она обрадуется моей очередной попытке сунуть нос в чужие дела. Так что, полная решимости разузнать, имеется ли какая связь между Розой и Кейзо, я отправилась на старую квартиру сестры. Даже не ожидая, что застану кого-нибудь дома, все равно пошла, наугад.

Я постучалась, и, вот удача, мне открыла Луиза, наряженная в ладненький спортивный костюм цвета меди, и в косынке в цветочек на голове.

– Аки! Целую вечность тебя не видела! Я сейчас ухожу, у нас с Джоуи встреча.

– Я зашла кое о чем тебя спросить.

– Я в “Оливет”, – сказала Луиза, запирая дверь. – Пойдем со мной, как раз по дороге поговорим.

Институт Оливет располагался примерно в миле отсюда по адресу Норт-Кливленд-авеню, 1441. Джоуи там работал и жил. “Оливет” занимался вопросами социального обслуживания и до массового прибытия нисеев работал с молодыми итальянскими иммигрантами. Джоуи стал одним из первых японцев, родившихся в Америке, кого наняли туда на работу, и теперь опекал нисейский молодняк.

Луиза шагала быстро и широко; я почти что бежала, чтобы не отставать.

– Как дела у Арта? – спросила она.

– Пишет, что похудел.

Правда, в последнем его письме было: “Представь, дорогая, я сбросил десять фунтов. Интересно, узнаешь ли ты меня?”

– Что ж там тогда от него осталось?

– Это потому, что им приходится бегать кроссы.

– Уверена, ты безумно скучаешь.

И снова кольнула мысль, что мне, видимо, как ни жаль, недостает настоящей страстной привязанности к жениху.

На одном из людных перекрестков мы остановились переждать, когда загорится зеленый. Луиза воспользовалась передышкой, чтобы поправить на затылке узел косынки.

– Так о чем ты хотела поговорить? – спросила она.

Я собралась с духом.

– Кто поставляет вам лед?

Луиза, не ожидавшая такого смехотворно практического вопроса, даже нос сморщила.

– “Лед от Бута”. А что?

– Помнишь парня-нисея, который его приносил?

Мы начали переходить улицу.

– Нисея? Нет, я имела дело только с мистером Бутом. – Вот и все, накрылись мои подозрения. – Впрочем, нет, погоди. Был, правда, один нисей, который иногда приходил. В прошлом году, еще когда Роза, Томи и я жили вместе.

– Его звали Кейзо?

– Понятия не имею. И этой зимой он не бывал ни разу. Я толком с ним и не разговаривала никогда, только принимала доставку, потому что чаще других бывала по утрам дома. Давай лучше спросим Джоуи, может, он его знает. Вообще-то он знает всех.

К тому времени мы уже подошли к спортзалу, который был одной из главных достопримечательностей “Оливета”. Джоуи играл в баскетбол со старшеклассниками, среди которых были и нисеи, и итальянцы. Каким-то чудом на площадке вся его нескладность исчезла, он ловко ловил баскетбольный мяч и забрасывал его в кольцо.

Луиза стояла, сунув руки в карманы своих спортивных штанов, прислонившись к стене, и во весь рот ему улыбалась. Я подумала, что не удивлюсь, если вскоре они объявят о помолвке.

Когда игра закончилась, а старшеклассники разбежались, Джоуи подошел к нам, на ходу вытирая пот, который градом катился у него по лицу, белым полотенцем с чернильным штампом “Оливет”.

– Привет, Аки, – наконец признал он меня.

– Ну ты силен!

– А ты что, смыслишь в баскетболе?

– Смыслить не смыслю, но точно знаю, что нужно мячиком угодить в кольцо. И у тебя это пару раз получилось.

– Аки здесь не затем, чтобы осыпать тебя комплиментами, Джоуи, – вмешалась Луиза. – Она хотела спросить тебя про того нисея, который разносит лед.

– А что с ним такое?

– Его зовут Кейзо. Он, кроме того, еще и портье в отеле “Марк Твен”.

Джоуи покачал головой.

– Сожалею. А что, я должен его знать?

– А вот интересно, знаком ли с ним Хаммер, – подумала я вслух. – Или, может, Манджу.

Услышав имя Манджу, Джоуи и Луиза перекинулись взглядами.

– Что такое? – встревожилась я.

Джоуи, все еще возясь с полотенцем, уперся ладонью в бедро, а Луиза скрестила руки на груди. Эти двое определенно знали нечто такое, что мне тоже требовалось узнать.

– Расскажите! И, знаете, почему-то Хаммер в последнее время не хочет иметь с ним дел.

– И ничего удивительного, – сказала Луиза.

Джоуи потянулся за очками, которые, вытираясь, положил на стул, и надел их.

– Манджу скрывается от полиции.

– Почему?

– Они все еще ищут того, кто ограбил ювелирный в Ниар-Нортсайд.

– Ты же это не про…

Толстячок Манджу? Ну какой из него грабитель! Он и мухи бы не обидел. Нет, из них двоих заводилой всегда был Хаммер, по крайней мере до того, как начал петь в хоре.

– Он ошивается в японском клубе “Цветок”, что на Саутсайде. Клуб связан с мафией. Там была полицейская облава, а на другой день все вернулись в клуб, как ни в чем ни бывало.

Располагался клуб, по словам Джоуи, вниз по улице от Саутсайдского общинного зала, выделенного под собрания буддистов. И хотя сейчас в помещении находились только мы трое, Луиза тихо-тихо, еле слышно добавила:

– И, Аки, мы слышали, что Манджу приторговывает оружием.

– Ты что, шутишь?

Но как тут было не вспомнить про револьвер в коробке для бэнто, который Роза дала на хранение Томи?

– В общем, лучше держись от него подальше, – сказала Луиза, словно прочитав мои мысли.

На этом я распрощалась с будущими мистером и миссис Джоуи Судзуки и, конечно же, направилась в то самое место, куда мне советовали не ходить.

Разница между “Цветком” и “Алохой” бросалась в глаза. У “Алохи” прямо на улицу выходило большое окно, в которое был виден бильярдный стол и бар в глубине. “Цветок”, напротив, полностью закопался под землю. Мне пришлось несколько раз пройтись по тротуару взад и вперед, прежде чем я приметила вереницу японцев, спускавшихся по лестнице – похоже, что в подвал.

Когда я открыла тяжеленную металлическую дверь, за ней не оказалось ни привратника, ни охранника, ни соблазнительной женщины – только темноватый проход, освещенный голой лампочкой, свисающей с потолка. В просторном игорном зале слышалось постукивание костяшек маджонга и покерных фишек. Тут не было шумно, и игроки не выглядели такими поддатыми, как в “Алохе”. Но они так же потягивали напитки и дымили сигаретами, не отрывая глаз от своих карт, костяшек и фишек. Большинство из них были в фетровых шляпах и казались постарше. Они не оглядывали меня похотливо, когда я шла мимо. Напротив, смотрели сквозь, как будто я была невидимкой.

Я не осмелилась обратиться ни к одному из них. Я четко считала их установку: мне, женщине, не следует открывать рот. Обнаружить Манджу следовало, опираясь исключительно на свои способности к сыску.

Судя по посетителям, игра здесь велась по-крупному, а Манджу, скорее всего, принадлежал к обслуге. Из обслуги там была и пара-тройка крупье в жилетках, которые запускали рулетку, и чернокожая продавщица сигарет, ничего похожего на гламурных красоток из фильмов. Простое синее платье, волосы заплетены в две толстые косы, и, как у меня, крепенькие, редиской, ножки, которые моя мама называла дайкон аши. Еще одна чернокожая, на вид ровесница моей мамы, разносила напитки, ловко управляясь с круглым подносом. Содержимое подноса она пополняла, заходя в угол, где два карточных столика служили временным баром. Разливал спиртное плотный мужчина в рубашке, туго обтягивающей живот. Манджу.

Я по стеночке обошла комнату и остановилась перед рядами бутылок. Манджу машинально протянул мне поднос с напитками и только потом разглядел, кто перед ним.

Он чуть не выронил этот поднос.

– Что ты здесь делаешь?!

– Разве не я должна задать тебе этот вопрос? Как ты сюда попал с “Кларк и Дивижн”?

– Теперь я работаю здесь.

– Мне нужно с тобой поговорить. О развозчике льда, которого зовут Кейзо. Он также работает в отеле “Марк Твен”.

Манджу не ответил, но его ноздри раздулись, как будто он знал, о ком речь. Он жестом подозвал чернокожего парня лет двадцати заменить его на перекур.

Мы вышли из игорного зала в коридор.

– Да, я его знаю, – сказал он, сипло дыша. Вытащил сигарету из-за уха и чиркнул спичкой. – А ты почему спрашиваешь?

– Что именно ты о нем знаешь?

Манджу странным образом держал сигарету, сложив пальцы так, будто сейчас вцепится в кого-то ногтями. Пальцы у него были мясистые, как сосиски, а курил он, словно посасывал соломинку, а не сигарету.

– Да не так уж и много. Ты, главное, знаешь, не оставайся с ним один на один.

Дым, которому некуда было деться, заполнил весь коридор. Мое тело стало холодным и липким.

– Это ты к чему?

– Одна деваха из бара “Гуляй смело” рассказывала мне, что около года назад он забрался в ее квартиру. Ждал, когда она вернется домой. – У меня внутри все перевернулось. Совпадало все, и слова Пегги, и рассказ Томи. – Он умеет вскрывать замки. Ну, ты понимаешь, взломщик. Выполнял кое-какую работу на заказ, хотя, думаю, ему больше нравится шуровать в одиночку.

– Что случилось с девушкой?

– Сама понимаешь что. К счастью, вовремя пришел ее парень, так что далеко не зашло. Парень выгнал Кейзо, сказал, что убьет. С тех пор в “Гуляй смело” тот ни ногой.

У меня кровь закипела, я еле дышала.

– Почему ж она никому не сказала?

– А кому ей рассказывать? Копам? Она ж проститутка.

– Ну, должен же кто-нибудь что-то сделать. Нельзя, чтоб такое сходило с рук!

Манджу закатил глаза.

– Ты ж моя лапонька. Как ты такая собираешься здесь выживать? Нет, ты стань как твоя сестра. Хотя и у нее ничего не вышло, верно?

Ух, как это меня взбесило. И наплевать мне стало, что Манджу почти на фут меня выше и на сотню фунтов тяжелей. Изо всех сил я пихнула его в грудь, которая оказалась совсем не такой рыхлой, как можно было подумать. Он улыбнулся, отчего глаза на полном лице сделались совсем щелочками.

– Тихо, тихо! Что ж, пожалуй, и в тебе что-то есть от сестры.

– Это ты добыл Розе револьвер?

Оторопев, Манджу бросил окурок на пол. Но потом улыбнулся снова.

– А, так ты его нашла! Хорошо, что ты, а не твои старики.

– Зачем ты это сделал?

– Так она ж попросила. И заплатила прилично. Я оказал ей услугу. Жаль, что не смог помочь больше. Особенно когда она обратилась ко мне за ссудой.

– За какой еще ссудой?! – вскинулась я.

– Она пришла ко мне в мае. Было видно, что дела у нее полный швах.

Я перестала что-нибудь понимать. Судя по воспоминаниям Чио об окровавленных простынях, аборт Роза сделала в конце апреля. Зачем ей понадобились деньги еще и в мае?

– Полный швах? Почему ты так решил?

– Потому что она была со мной чересчур мила. – Неуклюжая попытка пошутить не сработала. – Да понятия я не имел, зачем ей деньги, понял только, что нужны, и все.

Может, деньги потребовались к нашему приезду? Например, внести залог за квартиру. Мы перевели ей немного денег, но, наверное, недостаточно.

– Но с наличностью у меня как раз было фигово, ничем я не смог помочь. Мне жаль, что так вышло.

– Ты Хаммеру рассказал об этом?

– Ну нет. Хаммер по Розе страдал безумно. – Манджу произнес это точь-в-точь как брошенная любовница. – Узнай он, что она обратилась ко мне за помощью, совсем бы сбрендил.

Хоть убей, не понять мне было отношений между Хаммером и Манджу! И я было открыла рот напрямую спросить об этом, но окоротила себя, вспомнив наставление Роя: “есть вещи, которые тебя не касаются”.

Из-за закрытой двери доносился шум голосов.

– Ну все, мне пора, – бросил Манджу и оставил меня одну в темном коридоре.

Мне и самой не терпелось убраться поскорей из “Цветка”. После игорного зала мне казалось, что я пропахла чем-то мерзким, и не только дымом от сигарет Манджу. В зале царила тьма, это была территория, лишенная и следа человечности. Там вся жизнь делилась только на два разряда: деньги и еще больше денег. Если их у тебя нет, то и тебя нет тоже.

Выйдя из вагона метро на станции “Кларк и Дивижн”, я направилась к ряду шкафчиков. Как случилось, что Кейзо смог оскорбить и осквернить столько девушек и женщин, не опасаясь того, что его схватят и покарают? Я чувствовала себя зайчиком на полях Тропико, из тех, что прыгали там и беззаботно жевали травку, а потом их ловили и убивали.

Отыскав свой шкафчик по номеру, я выудила из кошелька монету. Я понятия не имелa, может, шкафчик уже очищен. В конце концов, не одна неделя прошла. Опустила монету в прорезь, и дверца открылась. В глубине виднелись очертания розового фуросики. Встав на цыпочки, я ухватилась за ткань и потянула. Сверток скользнул мне в руки. Поскольку вместительной сумки у меня с собой не было, я прижала сверток к груди, не заботясь о том, увидит меня с ним кто-нибудь или нет. То, что я знала теперь про зверства Кейзо, сделало меня смелой. Пусть только попробует навредить мне или другим нисейкам.

Глава 25

Элмер Бут, хозяин компании “Лед от Бута”, оказался человеком крайне немногословным. Номер его телефона я нашла в той брошюрке для переселенцев, которую Харриет дала мне пять месяцев назад. Он снял трубку после второго гудка.

– “Лед от Бута”.

– Здравствуйте, это Аки Ито. Я живу на Ласалль-стрит, мы пользуемся вашими услугами. На днях у нас произошла неприятность, и теперь нужен еще один блок льда.

– Когда?

– Дело в том, что, как я понимаю, у вас служит один японец. Мы решили, что нам комфортнее иметь дело с японцем.

– Когда?

Я назвала ему то время на следующий день, когда мамы с папой не будет дома: у них было намечено собеседование по поводу новой работы. Не хватало мне подставить их под удар.

На следующее утро оделась я так, будто шла на работу, потому что не сказала родителям, что уволилась из библиотеки, но платье выбрала старое, с обтрепанным подолом. Его так и так пора выбросить, так что не жаль порвать или запачкать.

– А кофе? – спросила мама, заметив, что чашка, из которой я обычно пила, пуста.

Я покачала головой, не в силах проглотить ни кусочка, ни глоточка. Папа тем временем с помощью гаечного ключа, который он принес из “Алохи”, пытался починить наш вечно текущий кран.

– Яменасай, – велела прекратить ему мама.

В самом деле, течь только усиливалась: из того места, где кран соединялся с раковиной, брызги уже били фонтанчиком. Мама была права. Судя по прочим папиным усилиям благоустроить наш дом, если он продолжит в том же духе, мы скоро окажемся под водой.

На выходе из квартиры мама сказала: “Иттекимасу”, то есть “Ну, мы пошли”. Она всегда, уходя, так прощалась, это стандартная формула. Я ответила, как полагается: “Иттерасшай”, то есть “удачи”, “всего наилучшего”, хотя раньше никогда так не отвечала. Мама прищурилась, будто почуяв, что я снова что-то замыслила.

Оставшись одна, я подошла к комоду, достала из тайника в ящике с бельем коробку для бэнто и вынула револьвер. Что касалось огнестрельного оружия, у меня был опыт обращения только с папиным дробовиком, но я знала достаточно, чтобы ненароком не направить ствол на себя. Держа револьвер двумя вытянутыми руками, я потренировалась, прицеливаясь то туда, то сюда, а потом проверила барабан, где оказалось четыре пули. Значит, у меня ровно четыре шанса сделать все правильно.

Поближе к приходу разносчика я всю сцену проиграла в уме. Представила, как он войдет, в каком точно месте на столе под кухонным полотенцем будет у меня лежать револьвер, как я поступлю дальше. Странно, но я не нервничала, совсем. Действовала бесстрастно, будто и чувства мои, и эмоции покинули мое тело. Я была морально готова. С того самого момента готова, как увидела мертвое тело Розы.

Что-что, а пунктуален он был, этого не отнять. Стук в дверь раздался, как стартовый выстрел в гонках. Началось.

– Войдите, – крикнула я, заняв заранее подготовленную позицию у обеденного стола.

Он был в коричневом комбинезоне, великоватом ему, и все с той же холщовой сумкой, в которой принес лед. Несмотря на силу и молодость, подъем с ношей на четвертый этаж дался ему нелегко, он запыхался. То ли от физического напряжения, то ли из-за того, как я повернула голову, посетительницу парикмахерского салона он во мне не признал. Прямым ходом направился к холодильнику, поставил холщовую сумку на пол, открыл отделение для льда – и увидел, что недавно доставленный куб еще почти что не тронут.

Тут он понял, что дело неладно, и мигом развернулся ко мне. Уже в стойке, я направила на него револьвер.

Кейзо ничего не сказал. Он только пронзал меня взглядом, а ледяная глыба осталась стоять на полу, расплываясь темным пятном по сумке, из которой он достать ее не успел.

– Подними руки, – велела я.

Он медленно подчинился. Плечи у него были сильные и широкие, как у молодых борцов сумо, которых я видела на соревнованиях в Маленьком Токио. Понятно было, что если он подойдет ближе, то с легкостью меня одолеет.

– Ты убил мою сестру, Розу Ито, – сказала я.

Наконец на его лице отразилось хоть что-то. Его брови сошлись буквой V.

– Никого я не убивал, – сказал он.

– Я знаю все то ужасное, что ты сотворил с сестрой. И с другими нисейками. Тогда тебе сошло с рук. Но теперь – нет.

Голос у меня дрогнул, на глаза навернулись слезы. Черт возьми, Аки, подумала я про себя, не смей.

Кейзо даже отпираться не стал, вскинул вызывающе подбородок.

– И кто меня обвинит?

Да, именно это и защищало его все эти месяцы. Ни одна жертва не отважилась обратиться в полицию. Слишком многое стояло на карте, чтобы рискнуть. Все молчали. И Кейзо, пользуясь нашим молчанием, без помех ходил по домам и гадил.

Могла я спустить курок и убить его? Ведь такой я составила план. Уверена была, что смогу это сделать, но теперь у меня затряслись руки. Кейзо ухмыльнулся, будто знал, что силы мои слабеют.

Он сделал шажок ко мне.

– Ну, давай, пристрели меня.

– И пристрелю, – сказала я. И затем, еще тише: – Пристрелю.

Слезы, переполнив глаза, полились по щекам, затекая мне в рот. Я, трусиха и плакса, отчаянно ненавидела и себя, и тот переплет, в который попала наша семья.

– Это что тут такое? – встряхнул меня родной голос.

По какой-то причине вернулся папа. Я не посмела посмотреть на него, потому что боялась отвести глаза от Кейзо.

– Этот парень изнасиловал Розу. Она от него понесла. А потом он убил ее.

Я опасалась, что отец заберет у меня револьвер, но он схватился за гаечный ключ, который сам же оставил у раковины. Решительно подошел к Кейзо, который так и стоял с поднятыми руками, и вломил ему гаечным ключом сбоку по шее. Кейзо рухнул, и мой папа бешеным псом набросился на него, яростно, куда придется, колотя тяжелым ключом. Когда парень вскинул руку отвести от себя удар, я услышала хруст и треск рвущейся плоти. Кейзо вертелся и извивался рыбой, выброшенной на берег, уворачиваясь от побоев и отмахиваясь так, что время от времени отцу доставалось тоже. На моих глазах вершилось долгожданное возмездие, зрелище вызывало мстительную радость, но вскоре я поняла, что папа слишком увлекся.

– Остановись, ты же не хочешь в тюрьму за его убийство! – крикнула я отцу.

– Гитаро-сан, яменасай! – взвизгнула мама.

Я и не заметила даже, когда она вошла в дом.

Я прицелилась Кейзо в голову, а папа, пошатываясь и спотыкаясь, отошел от него со своим орудием, морщась и хватаясь за правое плечо свободной левой рукой.

Физиономия у Кейзо распухла и превратилась в месиво, в котором было не разглядеть человеческих черт. Руки тоже вверх от запястья измочалены, в ранах.

– Я не убивал ее, – сказал он разбитым ртом. Кровь, сочась из десен, окрасила зубы красным. – Но я видел ее на той станции метро. Я видел, с кем она была.

– Не ври! – крикнула я, по-прежнему целясь ему в голову.

– Это был коп. Это был коп.

– Хорошенькая история, – хмыкнула я. Ко мне вернулась уверенность. Я снова была готова пристрелить его здесь и сейчас, но тут до меня дошло, что он такое сказал. Я быстренько продышалась. – Постой. Подожди. Как он выглядел, этот коп?

Я ожидала услышать, что тот был высокий, темноволосый и крепкий.

– Блондин. Среднего роста. Худой.

Как только он это сказал, у меня сердце упало. Не может быть! Я даже револьвер опустила, пусть на мгновение, но этого хватило, чтобы Кейзо рванул и диким скачком метнулся к двери. Лицо и руки отец ему изувечил, но ноги не пострадали совсем.

– Стой! – крикнул папа с пола в коридоре, где мама пыталась осмотреть его ушибленное плечо, и даже дернулся встать, но мама удержала его.

Оставив револьвер у раковины, я бегом преодолела все три лестничных пролета, но было уже поздно. Он сбежал, пометив свой путь кровавым следом.

Опустошенная и разбитая, я шла вверх по ступенькам, размазывая подошвами капли крови. Платье мое промокло от пота. На площадке второго этажа стоял Дуглас.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – ответила я.

Меньше всего на свете мне хотелось ввязывать в это дело Агентство по переселенцам.

– Подожди, – скомандовал он и скрылся за дверью в квартиру Харриет.

Не в силах с ним препираться, я осталась стоять, и сквозняк из открытой двери холодил мне кожу.

Дуглас вернулся с конвертом, который протянул мне.

– Что это?

– Я забрал в полиции деньги, которые ты нашла на залог.

С благодарностью я приняла конверт, но даже сказать спасибо мне оказалось невмочь.

Когда я вернулась в нашу квартиру, в ванной лилась вода, папа, видно, собирался принять ванну, а пятна крови были начисто смыты с пола. Мама стояла у холодильника, пытаясь впихнуть в морозильный ящик, в добавок к старому, то, что не дотаяло от нового блока льда. Я поспешила на помощь. Потратив немало усилий, мы справились с этой задачей.

Потом мы бок о бок у раковины мыли руки, и мама спросила по-японски:

– Этот парень правда убил Розу?

– Наверняка не знаю, – честно призналась я, вытираясь кухонным полотенцем. – Но он точно надругался над ней. И над несколькими девушками еще.

Все еще влажной рукой я взяла револьвер с кухонной стойки и пошла в спальню вернуть его в коробку для бэнто. Никто из нас не проронил и слезинки. Мама ни слова не сказала про револьвер. Мы тихо сидели по разным комнатам, прислушиваясь к плеску воды в ванной, где отмывался отец.

Я просидела дома почти до вечера следующего дня. Родители, оба, позвонив на работу, сказались больными и отлеживались, приходя в себя от вчерашнего потрясения. Мама откалывала куски от нового блока льда, чтобы прикладывать холодные компрессы к ушибленному папиному плечу. Около четырех я села в автобус, который доставил меня прямо к окружному моргу, куда мы с папой отправились, только приехав в Чикаго.

Время близилось к закрытию, и служащие в большинстве собирались на выход.

Коронер сидел за столом, стопки картонных папок выше прежнего толпились вокруг него, как нетрезвые часовые. Я постучалась в открытую дверь. Он поднял глаза. Голубые, они были такими же притягательными, какими запомнились мне все эти месяцы назад.

– О, мисс Ито, – сказал он так, словно только и ждал, что я появлюсь у него в кабинете.

Я застыла в дверном проеме:

– На этой неделе к нашей двери доставили исправленный отчет коронера.

Коронер поправил очки для чтения.

– Да, я попросил одного нашего сотрудника лично это вам передать.

– Там ни слова нет об аборте.

– Так вы, кажется, этого не хотели? Так мне сказал тот полицейский. Он все уговаривал меня упоминание об этом убрать и наконец убедил. Все обдумав, я внес поправки в отчет.

Странно. С какой стати полицию заботит такая деталь?

– Полицейский? Это кто же?

– Сержант Грейвс из участка на Восточной Чикаго-авеню. Он сказал мне, что обращается с этой просьбой от имени вашей семьи.

От морга до “Кларк и Дивижн” я ехала в самый час пик. В автобусе было битком, я стояла плечом к плечу с какими-то секретаршами и думала о сержанте Грейвсе. Уже несколько недель не видела я его аккуратной стрижки и блеклых, еле заметных веснушек. Он выражал сочувствие к тяжелому положению японско-американских переселенцев. Он окоротил офицера Трионфо, когда тот пререкался со мной. Казалось, он всегда готов выслушать и вникнуть в положение. Но почему он вмешался сейчас и попросил убрать упоминание об аборте Розы? Почему солгал следователю и сказал, что просит от нашего имени? И случайность ли, что произошло это примерно в те дни, когда полиция проводила налет на клиники-абортарии?

Когда я вернулась домой, родители были в постели. Должно быть, проснулись, чтобы поужинать, а потом снова легли. На тарелке лежал свежий сэндвич. А рядом письмо мне, пришедшее из Миссисипи.

Я взяла письмо, сэндвич и стул и вышла в общий коридор. Мне больше всего нравилось там сидеть, потому что можно было смотреть в узкое окошко на горизонт. Уже стемнело, но все-таки видны были верхние этажи соседних домов, освещенные окна и движущиеся в них силуэты, свидетельствующие о том, что за пределами нашего здания идет жизнь.

Я съела половину сэндвича, поставила тарелку на пол и вытерла пальцы. Аккуратно вскрыла конверт, представляя, как язык Арта облизывает край клапана. В письмах мой жених был красноречивей, чем в жизни, и стало понятней, почему он пошел учиться на журналиста.

Дорогая моя!

Уже несколько дней от тебя нет вестей, поэтому пишу коротенько спросить, как у тебя дела.

В Миссисипи стало наконец попрохладней. Температура сейчас около семидесяти, не такая уж разница с Чикаго.

Койку рядом со мной занял новый сосед. Его фамилия Фунабаши, но на вид он вполне белый. Его мать ирландка, так что я рассказал ему историю тети Юнис. Он из Нью-Джерси. Его брат служил в армии до бомбардировки Перл-Харбора, и начальство мучилось, куда его приткнуть, пока на Гавайях не сформировали 100-й нисейский батальон.

Поскольку мы оба не были в лагере и оба не с Гавайев, мы здесь – чужаки. Кое-кто из нисеев не в силах понять, что мы вообще такое и как к нам относиться, но нас с ним это устраивает.

С другого боку сосед у меня нисей, который большую часть жизни прожил на Окинаве. Представь себе, его призвали в японскую армию, когда он плыл на корабле обратно в Америку. Его призвали обе враждующие страны! Он неважно говорит по-английски, но каким-то образом мы все-таки понимаем друг друга. У него крупное, массивное тело. Уверен, под конец ему доверят “браунинг” (то есть пулемет).

Странно думать, что нас изолируют друг от друга, как будто мы не должны быть в одном строю с солдатами-белыми. Мы настолько же отличаемся, насколько мы одинаковы. Впрочем, не стану заходить далеко, не хочу подвергаться цензуре.

Пожалуйста, напиши, когда у тебя будет возможность. Я хочу знать, чем ты занимаешься.

Безумно люблю тебя.

Искренне твой,

Арт

Сложив письмо, я спрятала его обратно в конверт. Все письма Арта я хранила в коробке из-под сигар, которую папа принес домой из “Алохи”. Между письмами лежал медальон с песком, оставшимся в моих туфлях после нашего первого настоящего свидания, а под письмами – возвращенные деньги из-под залога.

Я знала, что обручальное кольцо нужно забрать из ломбарда как можно скорей. Продать его на сторону без моего согласия там не имеют права, но не очень-то я доверяла тем, кто ведет дела в районе красных фонарей на Кларк-стрит.

В общем, я поспешила туда, на сей раз надеясь наткнуться на Джорджину и ее друзей. Я больше не боялась Джорджины, особенно теперь, когда знала, как ее зовут. Но танцорам, видно, еще не пришла пора появиться на улице, потому что попадались мне на пути одни только игроки-хакудзины, спешащие перекусить перед очередной ночью за картами.

Ломбард был еще открыт, витрина полна часов и ювелирных изделий, выставленных на подставках, обтянутых черным фетром. С содроганием сердца я стала высматривать свое колечко. Но нет, к счастью, его не было среди выставленных на продажу вещиц. Надо полагать, оно надежно спрятано под прилавком.

Звякнув колокольчиком, я вошла в лавку. Из задней комнаты, что-то жуя, вышел закладчик.

– Я хочу вернуть свое кольцо.

Открыв сумочку, я достала из внутреннего кармана закладную квитанцию, конверт с залоговыми деньгами и двадцать долларов, которые дал мне Рой, чтобы покрыть проценты.

Закладчик, судя по его виду, был удивлен, будто подобное случалось нечасто.

Обмен состоялся, и я гордо, с кольцом на пальце, направилась к дому, всю дорогу размышляя об Арте. Я задолжала ему письмо. Чем мне с ним поделиться? Примет ли он меня такой, какая я есть?

Глава 26

Должно быть, Арт написал еще и своим, попросив их удостовериться, что я в порядке, потому как пару дней спустя мне позвонила Лоис.

– Мы хотим пригласить тебя на воскресный ужин, – сказала она под щебетание попугая. – Ничего особенного, просто запеканка с тунцом.

Поскольку у нас не было духовки, “запеканка с тунцом” прозвучало как нечто изысканное.

Приглашение я, разумеется, приняла, и когда явилась на ужин, это было все равно как прийти домой в большую, из разных поколений, семью, и не потому, что мы так уж близко знакомы – в конце концов, я была у них в доме всего в третий раз, – а потому, что все они были рады меня видеть. Мне не требовалось доказывать им, что я красивая и замечательная. Их вполне устраивала та Аки Ито, что перед ними. Вот почему я маялась и колебалась, стоит ли посвящать их в то, чем я в последние дни занималась. Мне хотелось сохранить их расположение, но то, какой они меня воспринимали, основывалось на лжи…

Меня страшно мучило, сколь многое из нашего прошлого стерто в прах. Наш дом в Тропико. Папина работа. Наша жизнь в Южной Калифорнии, вращавшаяся вокруг овощного рынка и японской общины. Если я собиралась и дальше существовать в этом мире, приходилось цепляться за осколки реальности – несмотря на то, что порой они вызывали тяжкие чувства.

Меня посадили во главе стола, а мистера Накасонэ – напротив меня, ближе к кухне. Госпожа Накасонэ, все в том же цветастом фартуке, сидела слева от мужа, а Юнис – между мной и ею. Лоис, чьи длинные волосы были заплетены в две косы, заняла место слева от меня. Мы поговорили о том, как похудел Арт, и о нисеях, с которыми он познакомился на этих своих курсах для новобранцев. Вопроса о том, когда его отправят в зону боевых действий, никто не затронул. Ни у кого не хватило духу коснуться такой темы вслух.

– Тут у нас по соседству произошло кое-что интересное, – сказала тетя Юнис, меняя тему разговора. Кожа у нее вокруг глаз казалась тоненькой, как папиросная бумага, а вьющиеся седые волосы были собраны на затылке в пучок. – Арестовали налетчика из нисеев.

Я глотнула воды так нервно, что несколько капель стекло по углам рта, и торопливо промокнула подбородок салфеткой.

Миссис Накасонэ поерзала на стуле, словно недовольная тем, куда зашел разговор.

– Он выходил из винного магазина на Южной Паркуэй. Похоже, за ним следили. Полиция схватила его сразу после того, как он купил пачку “Кэмел”.

– Откуда ты это знаешь, тетя? – спросила Лоис.

– У меня влиятельные друзья. Преступника зовут Манджиро или как-то похоже.

У меня горло перехватило, и стало страшно, что сердце мое остановится вот прямо там, за обеденным столом Накасонэ. Если Манджу в самом деле арестовали за грабеж, что, если кто-нибудь вспомнит, как нисейка, подходящая под мое описание, заходила недавно в “Цветок”, чтобы поговорить с ним?

– В газетах про это не было, – по-японски проговорил мистер Накасонэ, выказав некое сомнение.

– Может, потому что полиция нацелилась на улов покрупнее? – парировала тетя Юнис, которой палец в рот было не клади.

У меня же от новости о Манджу совсем пропал аппетит. Я пыталась проглотить хоть кусочек, но в итоге получилось только гонять запеканку с одного края тарелки на другой. Все, я не могла больше молчать ни минуты, меня прорвало:

– Я хочу, чтобы вы знали, что я не та, за кого вы меня принимаете.

Весь клан Накасонэ перестал жевать и уставился на меня.

– Я совсем не хорошая девушка. А Арт про это даже не знает.

Мутноватые глаза тети Юнис не отрывались от меня все время, пока я говорила.

– Я нацелила револьвер на нисея. Я уверена, это он обесчестил мою сестру. Думаю, он же мог быть и тем, кто мучил Бетти. Я была готова убить его.

В комнате стало душно.

– Но я этого не сделала. Мне стыдно, что я этого не сделала. И мне стыдно, что я так на него напала. Я не знала, как еще поступить. Полиция на этот счет пальцем не пошевелит.

– Чем все кончилось? – спросила миссис Накасонэ.

– Он убежал. Скрылся. Я проверила те места, где он работал, отель “Марк Твен” и “Лед от Бута”. Не выходит на работу, сказался больным.

– Может, и не вернется больше, исчез и все, – высказала надежду Лоис.

Ах, хотелось бы надеяться… Но если он не в Чикаго, значит, где-то в другом месте, и там он готов вломиться в обиталище какой-то еще женщины.

– Хорошо бы он не пытался вам отомстить, – сказала миссис Накасонэ.

– Сомневаюсь, что попытается. Мой отец об этом позаботился, – ответила я, не вдаваясь в ужасные подробности.

Понятно было, что всем любопытно, откуда у меня револьвер, но как объяснить его появление, я не знала, поэтому решила молчать, покуда меня не спросят. И тут госпожа Накасонэ заявила:

– Я рада, что у нашего Арта такая боевитая девушка, – на что мистер Накасонэ хмыкнул и вернулся к еде.

Все молча принялись доедать. Лапша застревала в горле, я с трудом пропихивала ее внутрь. Неужели на этом конец моего общения с семьей Накасонэ?

Миссис Накасонэ и Лоис принялись убирать со стола, и я встала, чтобы помочь, однако тетя Юнис схватила меня за запястье.

– Останься, – приказала она.

Хватка ее была крепкой, особенно для пожилой женщины, и ослушаться я не посмела.

Мистер Накасонэ тем временем удалился в гостиную, в свое царство японских яств.

– Арт что, ничего об этом не знает? – Я покачала головой. – Что, не знает, как ты горюешь из-за смерти своей сестры? – Я поморщилась. Было почти больно услышать эти вслух сказанные слова, но в них крылась правда. – Ты знаешь, что у нас с Реном не было детей, не так ли? – Я не могла ответить ни “да”, ни “нет”, потому что никогда об этом не думала. – Арт и Лоис мне как родные дети. Я знаю их как свои пять пальцев. – От запеканки с тунцом дыхание тети Юнис пахло рыбой. – И я кое-что знаю о браке. Когда у тебя нет детей, ты начинаешь познавать своего супруга, потому что больше никого нет. Нам пришлось нелегко. Родители Рена в Японии наш союз не одобрили. Мои родители – тоже. Так что мы оказались один на один друг с другом. Нам пришлось научиться разговаривать. Хотя английский у Рена был просто ужасный. – Я подавила смешок из уважения к ее серьезному тону. – Брак – дело совсем не простое, Аки. Не знаю, как он сложился у твоих родителей. Не знаю, чему они тебя научили.

Об отношениях такого рода мама разговоров со мной никогда не вела. К примеру, о том, что развод – это позор, я знала исключительно по реакции ее друзей-иссеев на тот случай, когда у одной японской пары распался брак.

– Моя мать вышла замуж по договоренности, – объяснила я. – Не думаю, что она вполне понимает, как это устроено в Америке.

Из кухни доносился перезвон мывшихся тарелок и вилок.

– Что ж, значит, тебе придется быть первой. Если ты вправду любишь Арта – а мне кажется, оно так и есть, – ты должна посвятить его в то, что происходит в твоей головке.

Я опустила взгляд на свои колени. Мне и в мысли не приходило рассказывать Арту о том, что я чувствую по тому или иному поводу. Как я могла, когда мне вечно казалось, что я блуждаю во тьме, кое-как пытаюсь понять, где нахожусь?

– Я верну Арту ваше кольцо, – тихо сказала я.

Тетя Юнис крепче сжала мое запястье.

– Вот о чем я и говорю. Не принимай поспешных решений. Открой свое сердце. Открой рот. Напиши ему. – Тут она отпустила мою руку и крикнула, обращаясь к миссис Накасонэ на кухне. – Я-то думала, у нас на десерт яблочный пирог?

Пирог мы все-таки съели, под кофе. После признания настроение у меня чуточку поднялось, я даже подержала на коленях белого пуделя Полли, в то время как Лоис наглаживала котика Крокетта. Дюк сидел рядом в ожидании, что на пол свалится что-то съестное. Неужели когда-нибудь каждодневная жизнь станет вот такой беззаботной? Это казалось недостижимым, но я была благодарна за то, что время от времени меня впускали в этот мир, чтобы напомнить о том, каким он умеет быть.

Солнце уже зашло, так что пора было уходить. Попрощаться со мной у двери собралась вся семья.

– Вот. – Мистер Накасонэ вручил мне упаковку сушеных кальмаров. – Это для твоего отца.

Миссис Накасонэ обняла меня.

– Все будет хорошо, девочка. Ты и твоя семья хлебнули лиха. Не пытайся в одиночку решать все проблемы. Ты всегда можешь прийти и поговорить с нами. Правда можешь.

Лоис вышла со мной на веранду, Дюк и Полли за ней. Возник и Крокетт, выделывая восьмерки между ног Лоис.

– Так ты действительно думаешь, что Бетти мог обидеть тот же мужчина?

– Голову на отсечение не дам, – ответила я, – но думаю, что вполне мог.

– Они перебрались на ферму при кондитерской фабрике.

И я вспомнила: Рой упоминал, что кондитерская компания, в которой он работал, владеет сельхозугодьями, где выращивают картофель. Это под городком Маренго, неподалеку от границы с Висконсином. Оставалось надеяться, что Бетти обретет там покой. Впрочем, я слишком хорошо знала, что от беды не уйти, сколько ты ни старайся.

Из дома Накасонэ я вышла с легким сердцем. Я и не подозревала, что мои тайны, связанные с поисками того, кто убил Розу, так сильно меня тяготят. Родственники Арта оказались удивительно чуткими, но кто знает, как воспримет все это сам Арт. Может, почувствует себя виноватым из-за того, что находится за сотни миль отсюда и ничем не может помочь.

Дальше по улице стоял и манил к себе каменный особняк с маленьким перед ним двором. Я прошлась туда, взглянула на двор, заросший сорняками и одуванчиком. Но проход к крыльцу был опрятный, чисто выметенный. Я отперла низкую металлическую калитку, подошла к двери. Никого не стану винить, если меня прогонят.

Нажав разок кнопку у двери, услышала пронзительный звон. Сразу никто не вышел, и я приняла это как знак, что мне лучше уйти. Но, развернувшись, услышала, как открывается дверь. “Здравствуйте”. Чернокожая женщина возраста примерно моей мамы, в очках с овальными стеклами и с чуть неправильным прикусом, как у Филлис.

– Здравствуйте, я Аки Ито. Я работала с Филлис в Ньюберри.

– Ах да, девушка-нисейка! А я – мама Филлис.

Я удивилась, что миссис Дэвис сказала “нисейка”, а не “японка”.

– Филлис дома? Я была в гостях у Накасонэ, которые живут выше по улице, и решила заглянуть к вам.

– Входи, дорогая.

Миссис Дэвис провела меня в элегантную гостиную с толстым бордовым ковром и резной мебелью, наводившей на мысль о елизаветинских временах. На стене висел большой крест, а также фотопортрет молодого чернокожего в военной форме – надо полагать, брата Филлис.

Ее мать усадила меня в кресло, в котором я почувствовала себя королевой на троне, и позвала Филлис в гостиную.

– Аки!

Филлис спустилась по лестнице из темного дерева. Как обычно, было никак не понять, рада она мне или нет.

– Девочки, принести вам что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, – сказала я. – Я только что с ужина у Накасонэ.

– Что ж, оставлю вас вдвоем. – Миссис Дэвис улыбнулась и ушла наверх.

Филлис села на диван с ножками в виде львиных лап, таких же, как и у кресел. Ее волосы снова были уложены в “виктори-роллс”, только валиков теперь было не два, а несколько.

– Ну, здравствуй, – сказала я.

– Здравствуй.

– Ты, наверно, удивлена, что я здесь.

В комнате стоял запах духов, на мой вкус крепковатый.

– Да. – Филлис была не из лицемерок. С ней лучше действовать начистоту. Я стиснула деревянные подлокотники.

– Я скучаю по вам с Нэнси. У меня не так много друзей.

До них у меня была только одна подруга, Хисако, и я понятия не имела, где она сейчас.

Сидя очень прямо, Филлис все смотрела на меня, не выдавая своих чувств. Никогда не поймешь, что у нее в голове.

– Мы тоже скучали по тебе, – произнесла она механически, как будто печатала на машинке. – Возвращайся к работе. Нэнси говорит о тебе непрестанно. Она рассказала у себя дома о том, что случилось с твоей сестрой, и, что ж, теперь все понимают, почему ты хотела посмотреть в глаза этому врачу.

– Да, я из тех, кто любит доводить дело до конца, – призналась я.

– Ты бы лучше ей позвонила. Да, и сегодня же вечером. В Ньюберри еще никого не наняли тебе на замену, так что ты вполне сможешь вернуться.

Нет, поздно уже, по крайней мере по моим меркам. Я сделала шаг дальше, решила пойти в школу медсестер. Но мне все равно хотелось, чтобы они обе остались моими подругами. Я взглянула на фотографию Реджи в рамке.

– Скажи, как там твой брат?

Филлис выдавила улыбку.

– С ним все в порядке. Скоро приедет в Чикаго. В отпуск по ранению.

– Представляю, как тебе не терпится его увидеть.

Филлис кивнула.

– Ему будет полезно побыть дома. Ради мамы.

И ради тебя тоже, подумала я, но вслух этого не сказала, а поднялась на ноги.

– Думаю, мне пора.

Филлис проводила меня до двери.

– Пока, Аки, – сказала она.

В свете вечерней зари я вдруг разглядела, как она хороша, Филлис, с ее темными проницательными глазами. Отчего я так долго умудрялась этого не заметить?

От Дэвисов я ушла с мыслью, что выполнила один из советов тети Юнис: открыла рот.

Когда я вернулась домой, родители снова спали.

Папа уволился из “Алохи” и устроился санитаром в больницу Хенротин. Начинал он работать в семь, так что теперь у них с мамой было одинаковое расписание. У меня гора упала с плеч, что он больше не причастен к незаконным делишкам на Северной Кларк пять дней в неделю.

Позвонить по телефону было еще не поздно, что я и сделала. На этот раз трубку сняла Нэнси, а не кто-то из ее домашних.

– Ох, Аки, я так рада слышать твой голос. Филлис сказала мне, что ты, может быть, позвонишь.

И Нэнси с разбегу принялась болтать обо всем на свете – от семейных дел до профессора по прозвищу Рип Ван Винкль.

Как человек, который нашел момент включиться и поучаствовать в прыжках через две скакалки, я втиснулась в разговор, когда Нэнси взяла паузу.

– Знаешь, мне очень жаль. Прости, что я втянула тебя в эту историю.

Но, похоже, с того происшествия минуло уже достаточно времени, чтобы Нэнси смогла разглядеть в нем и положительные черты.

– Что ты, так интересно оказалось побыть арестанткой! Я подружилась с девушками, которых везли со мной в автозаке, особенно с секретаршей из приемной врача. Вот ты знала, к примеру, что полицейские шантажировали тех девушек, кто сделал аборт? Можешь себе такое представить?

Это откровение дошло до меня не сразу.

– Повтори еще раз.

– Полицейские, узнав, кто сделал аборт, приходили к девушкам на дом и вымогали у них деньги. Мне секретарша рассказала об этом.

Нэнси, гордая этой новой дружбой, болтала без умолку, рассказывая, как она утешала молодую женщину все то время, что они провели за решеткой.

Чем еще Нэнси со мной делилась, я и не слышала, сосредоточиться не могла. Я могла думать только о том недостающем звене, которое она мне предъявила, о причине, по которой Роза в мае нуждалась в деньгах. А также о том, почему сержант Грейвс хотел уничтожить все указания на то, что перед смертью она сделала аборт.

Назавтра утром я первым делом спустилась на второй этаж к Харриет. Повезло, что Дуглас, когда она мне открыла, был там. Я от двери увидела, что он сидит на ее кровати, без обуви, и почему-то от вида его ног в носках мне сделалось ужасно неловко.

Харриет пригласила меня войти, и я передала им слова Кейзо о том, что он видел Розу на станции метро перед самой ее смертью, и о том, что в тот момент с ней рядом был полицейский. Про револьвер я ничего не сказала, потому что, хотя и стала доверять им побольше, полностью все-таки открываться остереглась.

– Мне сказали, что полиция прибыла на место происшествия через пятнадцать минут. Но если полицейский уже был с Розой, почему такая задержка? И почему он не объяснил никому, что именно там случилось?

– Действительно, это странно, – согласился Дуглас. – Но прошло уже больше пяти месяцев. Даст этот Кейзо показания окружному прокурору?

– Ни за что не даст, – покачала я головой. – Но у меня есть соображения, кто мог быть этим полицейским.

Дуглас глубоко вздохнул.

– Опять ничего весомого, Аки. Если кто-то в самом деле толкнул Розу под колеса того поезда, я не меньше тебя хочу, чтобы его взяли за жабры. Но без авторитетного свидетеля? Не думаю, что есть шанс.

– А что, если сделать так, чтобы полицейский сам в этом сознался? – спросила я.

– И с какой бы то стати? – вступила в разговор Харриет, которая до того только мрачно кусала губы.

Мы вертели ситуацию так и эдак. Харриет считала, что план, который мы с Дугласом сочинили, дурацкий. Может, так оно и было. Но я не могла не сделать хотя бы попытку.

Вернувшись домой, я удивилась, обнаружив, что мои родители еще там, сидят за обеденным столом. На столе между ними стоял на подложенной под него прихватке металлический чайник, а рядом – две японские чашки без ручек и еще маленькая синяя коробочка. С моим кольцом. Я приклеилась к ней глазами.

– Ты оставила это на комоде, – сказала мама по-японски.

Отец выглядел усталым. Его волосы, в которых до войны почти не было седины, совсем побелели, а на макушке так поредели, что кожа просвечивала.

– Это от Арта, – сказала я. – Мы обручились.

Я ждала, что мама вскрикнет от счастья, но они с отцом сидели, как статуи, на своих жестких стульях.

– И когда вы намерены пожениться? – спросила мама.

– Наверное, когда он в отпуск приедет.

Я понятия не имела, когда это может быть.

– Ты уверена в этом?

Я нахмурилась.

– Я думала, вы обрадуетесь. Особенно ты, мама. Ведь ты если и говорила о чем с нами с Розой, так это о том, как выйти замуж.

– Я не хочу, чтобы ты торопилась.

– Не убегай из-за Розы, – вставил отец по-английски.

– Мне нравится Арт, и папе он нравится, – продолжила моя мама. – Но произошло так много перемен. Слишком много перемен. Может, не стоит вносить еще какие-то новые.

Я цапнула коробку со стола. “Что вы вообще понимаете? – хотелось сказать мне. – Вы-то сами поженились не по любви!” И хотя в глубине души я понимала, что в словах матери присутствует здравый смысл, мне было не до того, чтобы в него вникнуть.

Дуглас нанял посыльного и тот доставил в полицейский участок конверт, адресованный сержанту Грейвсу. Записку я написала от руки:

Уважаемый сержант Грейвс!

Прошу вас прийти ко мне домой сегодня в два часа дня, чтобы обсудить крайне срочное дело, касающееся моей сестры Розы. У меня имеются доказательства того, что ее смерть не являлась несчастным случаем. Это было не самоубийство. Я собираюсь передать эту информацию прессе, но надеюсь, что прежде вы встретитесь со мной лично и мы обсудим этот вопрос.

Искренне ваша,

Аки Ито

Это письмо сержант Грейвс принял всерьез; я в окно видела, как без нескольких минут два он идет к нашему дому. Уверенной рукой он постучал в дверь. Когда я впустила его, он, обойдя меня, прошел в коридор и проверил ванную и спальню. Убедившись, что кроме нас двоих в квартире никого нет, уселся напротив меня за обеденный стол.

– Ну, в чем дело? – спросил он.

С его лица как смыло всю теплоту и сердечность, которыми светилось оно в наши прежние встречи.

Я достала Розин дневник.

– Это дневник моей сестры. Тот, что я сделала для нее в лагере. Кто-то вырвал из него последние страницы, поэтому я не знала, о чем были записи в последние дни ее жизни. Но недавно соседка Розы по комнате прислала их мне по почте.

Я достала поддельные странички из дневника, которые аккуратно сложила так, чтобы они помещались в стандартный конверт.

– Тут она пишет, как вы с ней поступили. Шантажировали ее тем, что она сделала аборт. Она ходила по всем знакомым, просила денег, но не смогла собрать столько, сколько вы требовали.

– Вы чего добиваетесь?

Грейвс прожег меня взглядом такой силы, которая в обычных условиях выбила бы меня из колеи. Но не сегодня.

– Еще объявился свидетель. Он сказал, что видел вас с моей сестрой. На станции метро “Кларк и Дивижн”, за мгновение до того, как ее убили.

Грейвс так резко вскочил, что чуть не свалил стул.

– Вы на что намекаете?

Я знала, что ступаю на тонкий лед. Со всей осторожностью мне требовалось доказать, что улик у меня достаточно, чтобы я представляла угрозу.

– Я знаю, что вы солгали коронеру и побудили его исключить упоминание об аборте моей сестры из отчета о судебно-медицинской экспертизе. Вы не хотели, чтобы кто-то заинтересовался этой стороной ее дела.

– Кто такой этот свидетель? А дневник? Это может сфабриковать кто угодно!

Определенно, Грейвс не собирался сознаться ни в одном из своих преступлений. Терпение мое лопнуло, я больше не могла это выносить.

– Вы столкнули мою сестру под поезд на станции “Кларк и Дивижн”, – прокричала я так громко, чтобы и соседи услышали.

Грейвс потряс головой и забормотал ругательства, сначала тихо, а потом в полный голос, так, будто читал заклинание.

– Что-то у вас с головой, и у вас, Аки, и у нее. Никто не велел ей бросаться под поезд, и я ее не толкал. Она сама это сделала.

Я едва успевала осмыслить то, что он говорил. Так, погодите-ка, Роза что, все-таки убила себя? Из-за того, что не удалось достать денег? Или потому, что не могла допустить, чтобы сержант Грейвс безнаказанно продолжал свой шантаж?

Эти мысли совсем меня оглушили, и я упустила момент, когда сержант Грейвс, протянув руку, шустро вырвал у меня конверт с якобы страницами из дневника Розы и тут же спрятал его во внутренний карман своей полицейской куртки.

– Все равно вам никто не поверит. Считайте, что дело о смерти вашей сестры закрыто, мисс Ито, и больше не беспокойте меня, – заявил он и направился к двери.

– Вам это с рук не сойдет!

Отступать я не собиралась.

Грейвс отпустил дверную ручку и повернулся ко мне.

– Я скажу вам то же, что сказал вашей сестре. Если б ее арестовали, дорога в Чикаго вашей семье была бы закрыта. Я мог помешать вам приехать. Но я этого не сделал. – “Благодетель, черт бы его побрал”, – с горечью подумала я. – Вы же понимаете, что в моей власти основательно усложнить вам жизнь, вам и вашей семье. Вы же наверняка не хотите, чтобы что-то случилось с вашими домочадцами, и особенно с вашим отцом. У него, знаете ли, имеются некоторые проблемки с алкоголем и азартной игрой.

У меня холодок пробежал по коже. Похоже, сержант все это время держал нас под наблюдением.

Грейвс ухмыльнулся, как, возможно, ухмыльнулся Розе, когда она сказала ему, что у нее нет денег откупиться от шантажа, и я увидела ее перед собой, как она стоит там, на платформе, и слушает, как Грейвс сулит несчастья нашей семье.

Она была не из тех, кто позволил бы ему победить. Прыгнув под поезд, она разрушила его власть над собой.

Он ушел, дверь неслышно за ним закрылась. Все еще дрожа, я подошла к окну. Убедившись, что Грейвс на улице, открыла наконец шкаф. Скип, друг Дугласа, репортер “Чикаго дейли трибьюн”, стоял там между наших пальто. В отличие от Дугласа, он был плотный, с мясистыми щеками, в измятой и неопрятной одежде. Выйдя на свет, он уселся за стол и сразу принялся торопливо строчить в блокноте. Мешать ему было не в моих интересах, и я пошла на второй этаж за Дугласом, который ждал меня у Харриет.

– Я видел, как он вышел на улицу, – сказал Дуглас уже на лестничной клетке. – Все записали? Признался сержант, что убил Розу?

Я смахнула слезы.

– Это оказалось не то, что я думала, – пробормотала я и потащилась вверх по лестнице.

Дуглас шел сразу за мной.

– О чем ты?

Ах, Роза, зачем тебе было непременно брать все на себя? Но именно так она всегда поступала, несла нашу семью на спине. Для этого даже есть особое японское слово: онбу – короткое, ласковое и сильное. Мама рассказывала нам, что так же делала на рисовых полях ее мать, наша бабушка, которую я никогда не знала. Укладывала маленькую маму себе на спину под кимоно и приматывала особым, длинным-предлинным поясом. С ребенком, надежно примотанным к голой спине, бабушка всегда знала, ровно ли дышит ее дочь и все ли в порядке.

Когда мы пришли, Скип сидел, отвалившись на спинку стула.

– Ну что? – спросил его Дуглас.

Репортер улыбнулся. У него был вид пса, стащившего с хозяйского обеденного стола стейк на косточке.

– Он почти что признал, что шантажировал Розу Ито. И если другие девушки подтвердят, что они жертвы шантажа, у нас будет статья.

– А как же убийство… – начал Дуглас.

Скип покачал головой.

– Нет. Как ни верти, в этом не было смысла. Глупо толкать под поезд источник дохода.

С этим мне пришлось согласиться.

– Да, все за то, что она сама себя погубила.

Вымолвить такое вслух было больно.

– Она сделала это ради нас.

Глава 27

Репортер времени не терял. На той же неделе на первой полосе “Чикаго дейли трибьюн” вышла статья под заголовком “Раскрыт преступный план полицейского шантажа”, подписанная Скипом Купером. Три оставшиеся неназванными особы женского пола и одна средних лет домохозяйка дали показания, в которых указали на сержанта Грейвса. Имя Розы не упоминалось в статье: поскольку ее не было в живых, ссылаться на нее было недопустимо. Я позвонила Скипу сказать, как я ему благодарна.

– Статья бы не удалась, если б я не смог поговорить с секретаршей из приемной врача и с другими девушками, – сказал он.

За это мне следовало поблагодарить Нэнси Ковальски. Это она убедила секретаршу доктора Макграта довериться Скипу. Та, в свой черед, предоставила ему сведения о тех, кого Грейвс шантажировал, угрожая им тюрьмой за участие в незаконной операции.

– Окружной прокурор намерен предъявить Грейвсу обвинение во мздоимстве, – продолжил Скип. – Как и ряду других полицейских этого участка.

Меня ничуть не удивило, что одним из них оказался Трионфо.

Мы попрощались. Я боялась опоздать на утреннюю встречу в Агентстве по переселенцам.

Там, когда я туда явилась, по всему коридору тянулась все та же длинная очередь. В Чикаго прибывало все больше японских американцев; говорили, их число доходило до нескольких тысяч. Как агентство всех разместит? Куда? Между нисеями и местными профсоюзами уже возникали конфликты. Вопрос стоял так: неужели мы приехали в Чикаго затем, чтобы стать разнорабочими на низкой оплате и отнять у американцев рабочие места? Хотя, впрочем, большинство из нас так же родились в Америке, как они.

Я не встала в хвост очереди, а просунула голову в дверной проем и помахала Харриет, которая раздавала листочки со списком вакансий. Она жестом пригласила меня, и теперь, в отличие от первого раза, я не чувствовала неловкости, войдя в приемную без очереди. Мне была назначена встреча.

Харриет представила меня хакудзинке примерно возраста моeй мамы, с кудрями цвета медных монеток. Клетчатый костюм подчеркивал формы ее мощного тела.

– Это миссис Саппенфилд. Она представляет Национальную программу образования японско-американских переселенцев.

– Ну, здравствуйте. – Миссис Саппенфилд тепло пожала мне руку. И рот у нее был не накрашен, и лицо совсем без косметики, такое открытое, что мне сразу стало слегка полегче. Как будто она знала, что ей не нужно стараться произвести на меня впечатление. – Вы можете называть меня Линдой.

Я, конечно, ничего такого не собиралась, а она стала раскладывать передо мной брошюры, призывающие принять участие в тех или иных программах подготовки медсестер. У меня сердце забилось. Оказалось, довольно много больниц принимают нисеек на подготовку и что при посредстве такой организации, как Служба медсестер США, меня могут освободить от платы за обучение.

Миссис Саппенфилд дала мне заполнить анкету.

– Как я поняла, вы обучались на медсестру в больнице лагеря Манзанар. – Я кивнула. – Мы уже рассылали таких, как вы, выпускниц, в школы по всей стране.

Тепло разлилось у меня в груди. Так, наверное, дает знать о себе надежда?

С замиранием сердцем я пообещала вернуться с заполненной анкетой. Неужели вправду у меня начнется новая жизнь? Осенний ветер, когда я вышла на улицу, сметал с земли мусор и старые листья. Я подумала о своей подруге из Манзанара, Хисако Хамамото, первой, кто сказал мне, что из меня получится медсестра.

– Похоже, Хисако, к этому и идет, – пробормотала я, надеясь, что однажды смогу ей лично это сказать.

По дороге домой я заглянула в отель “Марк Твен”, как обычно делала, проходя мимо. За стойкой стоял все тот же курносый портье-хакудзин. Джорджина, с бигуди в волосах, сидела в вестибюле в зеленом кресле и читала журнал.

– Милая Аки! – вскричала она. – Какими судьбами?

– Ты не видела Кейзо, Джорджина?

– Кого?

– Ну, ты знаешь, Кейзо. Нисея, который стоит на приеме.

Джорджина прикусила нижнюю губку.

– Если подумать, я видела его уже бог знает когда…

– Он насильник. Надругался над многими девушками. В том числе над моей сестрой.

Джорджина опустила журнал на колени.

– Мы будем держать ухо востро. Мы позаботимся о том, чтобы ноги его не было в районе “Кларк и Дивижн”.

Родители, когда я вернулась домой, собирались на проводы Роя.

Я спрятала брошюры в ящик комода и вынула оттуда письмо, которое написала Арту. Я не знала, что с нами станется, но решилась в подробностях рассказать ему все про Розу. Даже призналась, что первый его визит ко мне домой был основан на лжи – вовсе я не болела, а отсиживалась, пока не пройдет синяк, который я получила в “Алохе”. Представила себе, как Арт в Миссисипи, в пропотевшей и грязной форме, читает мое многостраничное послание. Останется ли в его сердце место для подлинной Аки Ито?

– Поживей, Аки, не будь гузу-гузу, – поторопила меня мама. – Мы же не хотим опоздать.

Мы потратились и взяли такси – ведь кто знает, когда мы снова с Роем увидимся? – почти вбежали в вокзальное здание и поспешили к тому самому месту, где Рой встречал нас троих в тот ужасный майский день. Провожать его собралась небольшая толпа друзей-нисеев. Айк и Кэтрин теперь официально были парой. Чио осталась в стороне. Когда ее родители перебрались в Чикаго из Харт-Маунтин в Вайоминге, Чио переехала к ним из квартиры на Кларк-стрит и, как она и предвидела, больше не могла бегать по танцулькам и вечеринкам. Она стала активнее посещать новый буддийский храм в нескольких кварталах отсюда, где собирались даже создать отделение Ассоциации молодых буддистов.

– Мне нравится, что ты снова отрастила брови, – сказала я ей на платформе.

– Правда? А по-моему, они дурацкие. Но мама сказала, что с выщипанными я похожа на девушку по вызову.

С другой стороны, исчезла, вследствие обязательной армейской стрижки, непокорная шевелюра Роя. Младший из братьев Белло, парикмахер, поработал над этим, и именно моей маме привелось смести срезанную красу и выбросить ее в мусорное ведро.

– Надеюсь, с утратой волос ты, в отличие от Самсона, не утратишь своих достоинств, – сказал Айк.

Это глубокое замечание моя мама по достоинству оценить не сумела. Она просто поклонилась Айку впечатленная тем, что видит перед собой будущего врача. Хотя Рой, по правде сказать, с новой прической выглядел совсем не так плохо. Просто он стал другим, и этот новый Рой уж точно оставил позади и овощной рынок, и Манзанар.

– Что-то в последнее время мы только и делаем, что прощаемся, – вздохнула я.

– Настанет и время встреч, – утешил меня Рой.

– Хотя все-таки, наверно, не здесь.

– Нет, не в Чикаго. Мы встретимся в Калифорнии.

Рой упомянул наш родной штат, и внутри у меня потеплело. Удастся ли и вправду вернуться домой?

– Скоро зима, Аки. – Рой поудобней перехватил ручки своего вещмешка. – Что-то я сомневаюсь, что ты справишься с чикагской зимой.

Я вспомнила, как Рой перепугался, что отморозил себе пальцы, когда резко похолодало в начале года.

– Еще как справлюсь, – сказала я.

В чем в чем, а в этом я была абсолютно уверена.

Благодарности

Прежде всего, я в долгу перед Эриком Мацунагой и Бобом Кумаки, которые стали моими проводниками по чикагской японской Америке, и в прошлом, и в настоящем. Эрик, как и я, увлечен историей общества, картами и географией. Поищите его работы о Чикаго на веб-сайте Discover Nikkei. Эрик также познакомил меня с Кэтрин Гранджордж из библиотеки Ньюберри в Чикаго, которой спасибо за то, что она обратила мое внимание на документальные свидетельства того, каково было работать в библиотеке в сороковые.

Боб и его жена Мэри Коллинз любезно приняли меня в своем доме и познакомили с ключевыми местами жизни американцев японского происхождения в Чикаго: буддийским храмом, благотворительным фестивалем “Курица с терияки”, кладбищем Монтроуз и различными районами Чикаго, включая Аптаун, где до сих пор горит вывеска танцевального зала “Арагон”.

Мой редактор в издательстве Soho Crime, Джулиет Грэмз, подталкивала меня к тому, чтобы голос Аки Ито звучал как можно естественней и безыскусней. Честно сказать, процесс оказался непростым, но я так счастлива, что прошла через него ради того, чтобы почтить память американцев японского происхождения, которые изо всех сил пытались наладить свою жизнь после освобождения из военного времени американских лагерей для интернированных. Спасибо директору издательства Soho Press Бронуэн Хрушке и всем, кто трудится под ее началом, включая тех, с кем я непосредственно общалась, – Амаре Хошиджо, Рэйчел Коваль и Стивену Трану.

Кинорежиссер Дженис Д. Танака щедро поделилась со мной своими находками, фотографиями и газетными вырезками. И это, и всякие забавные случаи помогали вдохнуть жизнь в персонажей “Кларк и Дивижн”, за которыми кроются реальные люди.

Джанет Сэвидж, Амиса Чиу, Джейн Ямашита и Эйлин Хирайке – все они внесли вклад в процесс отделывания романа, делясь своими знаниями и наблюдениями. Некоторые конкретные подробности сообщили Гвенн Дженсен; Клемент Ханами и Джейми Хенрикс, оба из Японо-американского национального музея в Лос-Анджелесе; Карен Канемото из Чикагского японского общества взаимопомощи; Тим Асамен; Майкл Масацугу; Дункан Уильямс; Юкио Каваратани и Лили Хейви. Какой была бы японо-американская историческая наука без Артура А. Хансена и Брайана Нийи? Спасибо обоим за внимательное прочтение моей книги.

Индивидуальный грант города Пасадена в области искусства позволил мне приняться за эту книгу, а также участвовать в дискуссиях в Центральной библиотеке Пасадены и библиотеке-филиале “Ла Пинтореска”. Я благодарна библиотекарям Кристин Ридер и Мелвину Рейселису, а также Шэрон Ямато и Линеллу Джорджу, которые вели эти встречи.

Публичная библиотека Лос-Анджелеса остается важным источником материалов, выдавая на руки даже литературу из архивных фондов, изданную в Чикаго в 1930-х и 1940-х годах. Сценаристы Кристен Китчер, Ким Фэй и Дезире Саморано помогли мне создать некоторые части черновика уже тем, что творчески присутствовали рядом. Спасибо филиалу публичной библиотеки Пасадены на Хилл-авеню, что мы могли там встречаться. В доведении книги мне помогали партнеры: Сара Чен и члены авторских союзов “Писательницы долины Сан-Габриэль” и “Цветные авторы детективов”.

Поскольку я допустила огромную оплошность, не поблагодарив Кэтрин Мацумото в моем последнем романе о Масе Араи “Мальчик из Хиросимы”, я обязана наверстать это здесь. Приношу извинения за свое упущение.

Мой агент, Сьюзан Коэн, всегда поддерживала этот проект, не уставая мне повторять, что история, подобная той, что случилась с Аки, заслуживает места на полках библиотек и в личных собраниях книг – как электронных, так и бумажных.

Я благодарю моего мужа Уэса, мою маму Маюми, моего брата Джеймса и невестку Сару за то, что они помогают мне остаться в здравом уме, а также лучшего из племянников, Роуэна. И не было замечательней компаньона в прогулках, чем наш пес Туло, в пандемию 2020 года.

Рекомендации по дальнейшему чтению

Тем, кто заинтересовался периодом японского “переселения” в Чикаго, я прежде всего настоятельно рекомендую Проект изустной истории Национального музея Японии “Возрождение: Восстановление семей, сообществ и гражданских прав американцев японского происхождения в эпоху переселения” (Rеgenerations Oral History Project: Rebuilding Japanese American Families, Communities, and Civil Rights in the Resettlement Era), возглавляемый Артуром А. Хансеном и Дарси Ики. Сбор материалов в Чикаго был организован и в основном проведен Мэри Дои, которая проделала великолепную работу. Все это доступно онлайн на Calisphere.

Обширный исследовательский материал, собранный Чарльзом Кикути, включает в себя записи бесед с шестьюдесятью четырьмя американцами японского происхождения, которые в сороковых переехали в Чикаго из лагерей для интернированных времен Второй мировой войны. Эти документы входят в состав Специальных коллекций Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и доступны в онлайн-архиве Калифорнии.

Эрик Мацунага составил карту исторических сообществ американцев японского происхождения в Чикаго и задокументировал жизненный путь многих известных личностей, проведя интервью с ними. Вы можете ознакомиться с его картами и историями онлайн на сайтах Discover Nikkei и @windycitynikkei в Instagram.

Комитет социального обслуживания американцев японского происхождения в Чикаго располагает лучшей коллекцией исторических материалов, касающихся заселения “под одну крышу”. В цифровом архиве представлены фотографии 1940-х годов, запечатлевшие жизнь молодых нисеев в Городе Ветров. Более того, веб-сайт Райана Йокоты Nikkei Chicago является кладезем “нерассказанных историй об американцах японского происхождения в Чикаго”. Один из материалов Nikkei Chicago, статья Эллен Д. Ву “Забытая история японских американцев, предпочитающих «зут»-костюмы” (Ellen D. Wu “The Forgotten Story of Japanese American Zoot Suiters”) особенно ярко описывает персонажей, подобных Хаммеру Ишиминэ. Могу также от души порекомендовать книгу того же автора “Цвет успеха: американцы азиатского происхождения и истоки образцового меньшинства” The Color of Success: Asian Americans and the Origins of the Model Minority).

Элис Мурата, автор книги “Американцы японского происхождения в Чикаго” (Alice Murata Japanese Americans in Chicago), опубликованной издательством “Аркадия”, щедро проиллюстрировала ее фотографиями. Ей также принадлежит несколько эссе о жизни нисеев в Чикаго.

“Великое неизвестное: зарисовки об американцах японского происхождения” Грега Робинсона (Greg Robinson The Great Unknown: Japanese American Sketches) раскрывает малоизвестные факты, в том числе истории тех, кто жил за пределами Западного побережья и был смешанной крови. Кроме того, его первооткрывательский труд “Прорыв после лагеря: американцы японского происхождения в жизни и политике середины века” (After Camp: Portraits in Midcentury Japanese American Life and Politics) анализирует опыт тех, кто вышел из военного заключения. Кроме того, могу порекомендовать книгу Валери Мацумото “Городские девушки”, свидетельствующую о жизни нисейских женщин до и во время Второй мировой войны.

Шарлотта Брукс также провела обширное исследование о жизни американцев японского происхождения в Чикаго. Обратитесь к ее статье “В сумеречной зоне между черным и белым: переселение американцев японского происхождения в Чикаго, 1942–1945” (Charlotte Brooks,“In the Twilight Zone between Black and White: Japanese American Resettlement and Community in Chicago, 1942–1945”), опубликованной в Journal of American History за март 2000 года.

Densho остается лучшим цифровым источником по истории японских американцев в целом. Энциклопедического охвата статьи “Общежития” Брайана Нийя (Brian Niiya, “Hostels”) и “Переселение в Чикаго” Эллен Ву (Ellen Wu, “Resettlement in Chicago”) сжато информируют по соответствующим вопросам.

Для представления о том, какие течения преобладали в различных сообществах Чикаго в послевоенную эру, книга “Чикаго конфиденциально” (1950) (Chicago Confidential) весьма показательна. Кое-какие формулировки там могут выглядеть несколько резковато, но скептический взгляд со стороны позволяет увидеть то, о чем идет речь, без прикрас.

Из информации об афроамериканских солдатах во время Второй мировой войны могу порекомендовать книгу “Невидимый солдат: опыт чернокожего во время Второй мировой войны”, составленную и отредактированную Мэри Пеник Мотли (The Invisible Soldier: The Experience of the Black Soldier, World War II, ed. Mary Penick Motley). “Мосты памяти: Первая волна миграции чернокожих в Чикаго” (Bridges of Memory: Chicago’s First Wave of Black Migration) содержит интересные устные рассказы об афроамериканских переселенцах в Чикаго.

Что касается истории абортов в США, то обязательно прочтите книгу Лесли Дж. Рейгана “Когда аборт был преступлением: женщины, медицина и закон в Соединенных Штатах, 1867–1973” (Leslie J. Reagan, When Abortion Was a Crime: Women, Medicine, and Law in the United States, 1867–1973). В ней рассказано о конкретных фактах ареста по этому поводу в Чикаго сороковых.

Тропико, районом Лос-Анджелеса, я заинтересовалась с тех пор, как услышала это название от одного из нисеев, у которого брала интервью. Там живет моя хорошая подруга Хизер Линдквист, и ее любовь к прогулкам вдоль реки Лос-Анджелес, особенно во время пандемии, помогла мне понять, чем Аки было дорого это место. Наша дружба завязалась, когда мы готовили выставку в национальном музейном комплексе “Манзанар” и вместе писали книгу “Жизнь после Манзанара” (Life after Manzanar), куда вошли некоторые материалы о Чикаго. Еще одна моя подруга, Донна Грейвс, посвятила свой труд первым годам заселения Тропико японскими иммигрантами. Из других источников информации могу назвать труд Лоры Р. Баррадоу “Создание долины Сан-Фернандо: сельские пейзажи, городское развитие и привилегии белых” (Laura R. Barradough, Making the San Fernando Valley: Rural Landscapes, Urban Development and White Privilege), книгу Кевина Родерика “Долина Сан-Фернандо: американский пригород, Лос-Анджелес” (Kevin Roderick, The San Fernando Valley: America’s Suburb, Los Angeles); и две книги издательства Arcadia, “Глендейл в ранние годы” (Early Glendale) и “Этуотер-виллидж” (Atwater Village).

Еще одна книга издательства Arcadia, написанная Викторией Гранацки “Польский центр Чикаго” (Victoria Granacki, Chicago’s Polish Downtown), в сотрудничестве с Польским музеем Америки, дает обобщенный взгляд на это этническое сообщество, тогда как монография Эдварда Р. Кантовича “Американская политика по отношению к полякам в Чикаго” (Edward R. Kantowicz, Polish-American Politics in Chicago) содержит более подробный анализ.

Для тех, кого интересуют архивы правоохранительных органов Чикаго, могу порекомендовать работу “Полиция и группы меньшинств” (The Police and Minority Groups), изданную департаментом полиции Чикаго в 1946 году; труд “Задачи полиции Чикаго” (Chicago Police Problems), подготовленный Гражданской комиссией по вопросам деятельности полиции Чикаго и опубликованный издательством Чикагского университета в 1931 году; “Уголовное правосудие в Америке / Отчет Кона: Преступность и политика в Чикаго” под редакцией Аарона Кона (Criminal Justice in America/The Kohn Report: Crime and Politics in Chicago, ed. Aaron Kohn).

И, наконец, любопытные подробности можно найти в периодических изданиях сороковых годов, и не только в ведущих газетах. Все десять газет, выходившие в американских лагерях, где содержались интернированные японцы, доступны на веб-сайте Densho и в некоторых библиотеках. Архив прошлых выпусков Pacific Citizen также доступен на сайте этой газеты.

Notes

1

Американский комитет друзей на службе обществу – организация, аффилированная с религиозным обществом Друзей (квакеров), которое по всему миру поддерживает беженцев, отказчиков совести и борцов за гражданские права (Здесь и далее прим. перев.).

2

Уолтер Лумис Ньюберри (1804–1868) – бизнесмен и филантроп. На завещанные им средства в Чикаго была создана публичная научная библиотека, получившая его имя.

3

Чикагская “Петля” – участок надземной железной дороги, охватывающий исторический центр города.

4

85 градусов по Фаренгейту равно почти 30 градусам по Цельсию.

Content

Наоми Хирахара
Кларк и Дивижн

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Благодарности

Рекомендации по дальнейшему чтению

Notes