Мршавко Штапич

Устойчивое развитие

© М. Штапич, 2024

© ИД «Городец», 2024

* * *

Любимой П. С.

1. Восемьсот четырнадцать тысяч рублей минимум

Все началось осенью, за десять месяцев до поездки на Север.

Сразу стало ясно, что это серьезно.

Вечером пальцы потрескались – сначала на местах суставов, так, что их больно стало сгибать, а к утру уже крест-накрест, глубоко, до мяса, и повсюду, даже на подушечках. По ладоням поползли красные пятна с волдырями: похоже на последствия ожогов или мозоли, но с мерзостью вроде гноя внутри. Безотчетно я расчесывал их всю ночь, и оттого сгустки эпителия и жидкости оставались на простыне и на подушке. К обеду кожа начала сохнуть, лопаться и осыпаться, а сами руки, покрывшись этой коростой, одеревенели.

Только кажется, что эта болячка – ерунда. Закуриваешь утром, когда все вроде бы в очередной раз срослось, и получаешь две трещины: первую на безымянном, когда достаешь сигарету из пачки, вторую – на большом, когда чиркаешь зажигалкой. Забудешься, схватишь ручку двери неосторожно – и по всем соединениям фаланг идут разрывы.

И эта кровь, повсеместно кровь: на полотенце, на чашке, на клавиатуре, каждый раз, когда набираешь текст. И вот тут лучше не останавливаться – пусть потихоньку сочится, все равно не так неприятно, как если пару часов ничего не делать и ранки начинают закрываться, а потом расходятся вновь. В любом случае к вечеру лопается кожа во всех складках, а их на пальцах гораздо больше, чем можно подумать, пока не знаешь об экземе.

Сама болезнь меня мало волновала – я знал, что от трех недель до трех месяцев уйдет на то, чтобы ее купировать, а до той поры придется носить белые хлопчатобумажные перчатки и отказываться здороваться за руку. Скука. Меня нервировала лишь скоротечность этой гадости. Раньше цикл от первой трещинки до состояния ссохнувшейся на солнцепеке глины длился неделю-две. В этот раз все произошло всего за два дня.

Пришел в НИИ дерматологии, зная наперед, что врач опять пропишет мазь с карбамидом и что-нибудь с кортизолом. Может быть, с лошадиной дозой кортизола. Скажет, что нельзя пить, а жрать можно только яблоки, кефир и каши. Наверное, опять отправит на биопсию – и лаборанты будут неделю мариновать кусочек Штапича, отрез с ладони, в какой-нибудь банке, чтобы и в третий раз выдать то же самое: «Экзема, этиология неясна».

Старенький доктор выслушал меня, осмотрел руки и обеспокоенно спросил:

– Что могло за пару дней такое дать? Наркотики? Алкоголь?

– Да нет. Обычно у меня кто-нибудь умирает – и это вылезает. Первый раз – брат, потом бабушка.

Врач оторвал взгляд от рук и посмотрел мне в глаза:

– Любопытно. А сейчас снова кто-то умер?

– Нет.

– Впервые такое вижу. Всего за два дня. Получается, у вас стресс обычно запускает болезнь. Так что же такого с вами произошло?

Можно было бы ждать удара по яйцам во время визита к венерологу, наркологу, психиатру – тем врачам, которые, скорее всего, и должны были меня приговорить. Во всяком случае, я настойчиво пытался себя укокошить именно по этим фронтам, а никак не через кожу. Но ирония такова – именно у дерматолога я понял то, чего не понимал до того момента и что произнес сам себе как диагноз:

– Видимо, я влюбился.

– Вот уж верно говорят, что любовь сильнее смерти, – улыбнулся старичок. – Ничего, мазь с карбамидом выпишем, пятипроцентную. И крем в нашей аптеке купите с кортизолом, это такой гормон…

– Знаю.

– И диета. Пить лучше воду или кефир, кофе и алкоголь исключить…

– Ага.

– И вы знаете, хорошо бы сделать биопсию.

Ни идеальный рот Милы, ни слегка выдающаяся нижняя губа, ни ее глаза (то голубые, то зеленые), ни копна дредов, связанных в пучок на макушке, ни ее неповторимая звериная грация (красивее двигаются только крупные кошачьи), ни маленькие мягкие ладони, ни теплый бархат кожи, ни манера носить мешковатую одежду, скрывающую страстное сильное тело, ни ее готовность к любым приключениям, – ничто, ничто из сотни черточек, качеств, родинок, запахов, вкусов, морщинок, впадинок и текстур, в которые я влюбился, не могло запустить уродливое разрушение рук.

Впрочем, влюбленность и экзему объединяет «неясная этиология». Размышляя об этом, набрал с три тысячи знаков какого-то идиотского закадра про нелепые смерти, записал тайм-коды. Тексты для нашинкованных сетевых видео, которые приправлялись фальшиво возбужденным голосом диктора и показывались по телеку, были моим основным источником дохода. Никогда не вникал в их суть: подборки автоаварий, нарядов звезд, лучших домов из говна и палок – это было вне моего мира; рутинная и отупляющая работа у конвейера, которая приносила столько денег, что хватало только отдать алименты, да еще прокормить и кое-как одеть себя.

Никогда не вникал, но тут меня заинтересовал один кровавый и глупый сюжет, достойный театральной постановки. Два забулдыги, никчемных маргинала, после распития какого-то сногсшибательного количества алкоголя, поспорили между собой о том, кто из них сумеет отсечь человеческую голову с одного удара топором. Поскольку иных людей рядом не было, первым к снаряду подошел один из них и решительно уложил на импровизированную плаху – толстый пень – свою, не отягощенную анализом ситуации, голову. Второй взялся за топор и нанес роковой удар. В споре он проиграл: у него вышло перерубить лишь половину шеи собутыльника, – и, глядя, как из яремной вены хлещет кровь, он попытался что-то предпринять, но что и как, доподлинно неизвестно; известно лишь, что спасением он занимался весьма активно – так, что к приезду медиков был облит кровью с ног до головы и задумчиво допивал самогон, вероятно размышляя, должен ли он теперь отдавать долг за проигранное пари и если должен, то кому. Произошло все это в деревне со сказочным названием Кудымово.

Вот таким дерьмом я зарабатывал на жизнь, все свободное время уделяя сценарию, который надеялся вскоре продать и наконец вырваться из пропасти, уложенной в цепочку «работа-работа-работа-зарплата-усмешка-виселица». Но с тех пор, как я встретил Милу, писать можно было только о том, как тоненькая лямочка ее домашнего платьица спадает с плеча, и это начало, только начало священнодейства бесконечной ласки и нежности, сладости и величия, которые чувствует все мое тело, все мое существо, стремящееся к ней, желающее обнять ее всю, взять ее всю и сразу, погрузиться в нее, утонуть в ней, погибнуть и презреть все сущее, потому что его нет, оно – пустота пустот, оно и на миллионную долю не так счастливо, как я, мы, и потому его нет, а есть лишь любовь, лишенная глагола, есть она, Мила, божество, и этого достаточно, и вечно мало, и это длится не минуту, не час, не страницу, не сто страниц, это – вечность и небытие, это все, чем можно и должно обладать – ею, любовью, и немножко еще – тихим воздухом прохладной спальни, и можно отдать все, что имеешь, только за то, чтобы ее руки немели, и благодарно смотрели бы ее глаза, и плавно бы закрывались веки, и руки ее, чуть погодя, набрав тепла, тянулись бы прижать меня к себе.

От таких мыслей возбуждаешься, но как снять напряжение? Если решишь спустить… о нет, даже и пробовать делать это с экземой – пытка. Нельзя получить удовольствие или хотя бы разрядку, когда испытываешь смесь режущей и саднящей боли, когда чешется не кожа, а нечто под кожей, когда пот разъедает плоть.

Потому, намазав пальцы и ладони кремом, я строчил как угорелый, чтобы сделать недельный план по фаршу из видео за три дня и посвятить остаток рабочей недели Миле, которую тщетно пытался не вспоминать, пока работал. К вечеру клавиши «а», «о», «н», «е», «и», «,» были самыми липкими от крови, крема и жидкости из волдырей. Как будто весь день я печатал одно: «и не она и она, и она и не она». Мое маленькое злое сердце предвкушало ее появление – и сжималось от ужаса ровно оттого же. Она или не она? Она или не она?

* * *

Она. Иного и не было предусмотрено.

Лучшая из бесед – из бара на прогулку, потом в постель, разговор перетекает в завтрак (о, Мила обладает редчайшим даром – способна соорудить из растворимого кофе шедевр), переходит в переписку по телефону, перемежающуюся ссылками на любимые треки, эти треки звучат в ушах на пробежке и смолкают, чтоб услышать ее голос, который растворяется уже во сне, где снова она, и будильник с уже «нашей» песней, на которой мы сошлись, сами того друг от друга не ожидая, – «Где спит твое сердце» «Billy’s Band», и первый звонок по громкой, пока оба чистим зубы, разговор как способ быть рядом, и на третий день, когда я ухожу от нее за полночь, сообщение от меня ей: «Я не хочу уезжать», и ответ: «Тебя никто не гнал», и дальше все перерастает в шуточку – «нет, нет, я не живу у тебя, я просто не могу уйти».

Не могу уйти – хочу сидеть у нее в ногах, бесконечно болтать с ней и упиваться умилением от того, что она есть. «Ты плачешь?» – ее это поражает, ее поражает то, что, глядя на нее, можно тихо плакать, но иначе и невозможно – ведь она есть, и так трудно сказать «люблю», ведь вырывается только «пожалуйста, не уходи от меня», и продолжается этот разговор, наполненный ею.

…Подарила «Маленького принца» – любимую свою книгу; читал, и проникся, и сжился.

* * *

За пару дней до начала экземы Мила должна была выйти на связь.

Дело в том, что Мила потерялась в горах. Беспощадная ирония – девушка, в которую влюбился именно бывший волонтер поискового отряда, пропала в горах.

Верней, это я так полагал: пропала. В первый день я держался, старался отвлечься от мысли, что Мила и ее группа заблудились, и наблюдал за маленькими разрывами, возникающими на коже, еще не сильно беспокоясь. Все-таки там были шесть человек, и, с точки зрения статистики, не так-то велика вероятность, что они могут попасть в настоящую беду. Потому я отвлекался от худших предположений.

Правда, отвлекался я по-своему: дозвонился спасателям в Абхазию, добрался до какого-то замминистра, выяснил, что эта туристическая группа нигде не зарегистрирована, забронировал билет в Сочи, собрал рюкзак, дозвонился до Краснодарского отделения поискового отряда и узнал у них, сколько людей можно будет собрать на поиск. Решил, исходя из знаний об их маршруте и погоде (снегопад на высоте), что в Сочи надо лететь не раньше утра третьего дня. Все эти действия базировались на опыте и совершались холодно, почти автоматически; но внутри меня уже разрывала истерическая паника, а снаружи я натурально трещал по швам.

Память, подстегнутая паранойей, начала выкладывать картинку из осколков воспоминаний о том, что прежде казалось незначительным: окружение Милы. Например, я не обращал особого внимания на то, что к ней внезапно мог прийти какой-нибудь человек, которому нужна была палатка/куртка/лыжи/еда/десять тысяч в долг, и Мила, имея ангельский характер, не отказывала никому и никогда.

Она постоянно устраивала посиделки у себя на даче – с баней, костром, песнями под гитару. Но я, изначально ревнуя к толпе, то есть к двадцати людям сразу, не особенно задумывался, кто же они такие. А теперь, подпаливая пух на перчатках, отчего перед каждой нервной затяжкой мне приходилось вдыхать дым горящего хлопка, я внезапно понял простую вещь – именно таких людей мне и приходилось четыре года искать.

Добрая половина из них попросту не имела определенных занятий, несмотря на возраст – от двадцати пяти до тридцати. Другая половина занятия имела, правда, презентовали они себя «свободными художниками», как это понимают у нас в стране: есть некая деятельность, вроде фотографии или съемок видео, но само качество работ таково, что назвать человека фотографом или оператором не повернется язык, и потому обычно к профессии прибавляют прилагательное, в качестве ограничения – «свадебный фотограф» или «кабацкий певец», а порой придумывают отдельное словцо, которое черт его знает, что значит, кроме того, что руки приставлены не к плечам: «видеограф», например. Впрочем, кое у кого все-таки была вполне сносная работа, но и от тех не пахло ничем, кроме Грушинского фестиваля и желания повыть где-нибудь на полянке незамысловатую песенку.

Ни в ком из них не было задора, огня и ярости, страсти и злости, нормальной тяги к саморазрушению и битве – мифа о себе никто не нес. Никто в детстве не выигрывал соревнования хоть по чему-нибудь; в их компании даже не было хотя бы подобия заводилы, бесшабашного и громкого, неугомонного и сильного; все были одинаково унылы и могли часами тупить в кроны деревьев, поместив жопы в гамаки, телами слившись ритмически с жизнью огурцов. Нетрудно догадаться, что почти все – и мальчики, и девочки – были безотцовщинами. Позже, присмотревшись к ним, я не мог понять, как же они составляют пары друг с другом. Период ухаживания у них может длиться бесконечно; чтобы сказать понравившейся девочке хоть два слова о чувствах, уходят месяцы; не уверен, что у них вообще бывает то, что обычно случается между мужчиной и женщиной в кровати, потому что и для того нужно известное количество страсти.

Надо было прислушаться к их судьбам, к их историям. Вот одна, пожелавшая поменять жизнь, отправилась в Сибирь зимой участвовать в каком-то диковинном «проекте», представлявшем собой что-то среднее между сектой и борделем: два десятка людей строят дом, доят коз, пекут хлеб и пытаются найти свою любовь, отчего-то именно там, на тропинке между хлевом и избой. Разумеется, вся эта затея превратилась в борьбу за выживание, где все хотели отыскать еду, а не любовь, и самые умные удрали с «проекта» автостопом. По возвращении, так и не найдя суженого, девица определила себя в сторонники однополой любви. Впрочем, зажила счастливо, так что «проект» ей вроде как даже и помог. Вот другие – пара, которая развелась, но оба, помыкавшись по чужим холодным постелям, уразумели, что их постель была не холодней и не теплей, и через полгода сошлись обратно, и снова женились, и ссорились молча, прожигая друг друга глазами; верно, оттого и были вместе, что знали друг друга вдоль и поперек – и потому им было удобно ругаться (тоже, впрочем, неэнергично, бесстрастно и как бы жалея сил на ссоры). Вот еще один – человек, отличительной чертой которого является растительность на лице, у него даже кличка в честь роскошных усов; однако, кроме усов и мягкой детской улыбки, он ничем не приметен – никто и никогда не сумеет вспомнить, о чем он говорил, потому что он все больше глупо улыбается да покручивает усы, и может статься, что он и мудр, но почему-то занят компьютерными играми и ничем более.

Стоило прислушаться и к их словарю: «ретрит», «ресурс», «йога», «медитация», «вайб» – этакая погань сразу обнаруживает отсутствие жизнеспособности, оторванность от происходящего вокруг.

Но как-то я пропускал все мимо ушей, а когда припомнил, сопоставил и ужаснулся, Мила уже была где-то в горах, в компании минимально способных к выживанию гитаристов всех мастей, которые, я был уверен, не сумели бы догадаться взять с собой теплые носки на товарища. У них в головах скорее вертелись мысли о перекладывании Стинга на укулеле, чем резонные вопросы: как зарегистрировать группу и кто несет пакет для оказания первой доврачебной помощи. Впрочем, это логично – ретрит не предполагает попадания в ад на земле.

Это были типичные бестолковые москвичи, то есть самые опасные люди страны, взрослые только по паспорту, инфантильные внутри; именно они и пропадают чаще других.

Расчесывая экзему, я вспомнил, как Мила недоумевала, почему на их вечеринках я не включаюсь в разговоры и даже ухожу куда-нибудь в сторону. Однажды, когда мы обсуждали взгляды на идеальные отношения между мужчиной и женщиной, она спросила: «Будешь мне другом?» Интуитивно припоминая жопы в гамаках и дрянную игру на гитаре, не осознавая тогда еще, почему это унылое болото от меня бесконечно далеко, я ответил: «Конечно, нет, я – твой мужчина».

* * *

Мила вышла на связь через сутки после положенного срока.

Группа заблудилась, перепутав отроги, попала в снежную бурю, отыскала какой-то приют.

Масштабы их непредусмотрительности и самонадеянности оказались серьезнее того, что я, даже в злобном исступлении, мог себе представить. «Гуляльщики по горам» – так следовало бы прозвать этот коллектив – не обзавелись:

1) картой или навигатором ни в каком виде (при этом никто из них не был в той местности ни разу);

2) неприкосновенным запасом (и сомневаюсь, что они поняли бы, о чем речь);

3) никакой радиостанцией;

4) ни одним надежным фонарем.

Разумеется, и снег на высоте более тысячи четырехсот метров в конце октября стал для них неожиданностью. В итоге участники ретрита два дня жрали лебеду (то есть даже если б они шли ровно по плану, они бы остались без еды за сутки до выхода). Слава богу, они догадались сократить маршрут, спустились вдоль реки и набрели на какую-то лесную дорогу, откуда их забрал проезжавший мимо лесовоз.

Представить мое бешенство можно, только если знать мое отношение к безопасности: даже когда я пьян в самом дрянном изводе, то есть в дугаря, в хламину, в зюзю, в сопли, в шапито, и это все сразу, и когда могу только ползти на карачках, я все равно ползу на зеленый свет, и мне никогда не случалось ползти на красный. Отмечу также, что ползаю я изумительно быстро.

Мила через треск неустойчивой связи сказала, что уже сидит на берегу моря, скучает, и в голосе чувствовалось такое искреннее желание оказаться рядом со мной, что я не удержался и произнес то, что нельзя впервые говорить по телефону:

– Мил Мил, я люблю тебя.

Ответа не последовало: связь прервалась.

* * *

Не она.

Порой Мила в себе, и разговор стихает; ей надо молчать, просто молчать, и в это время она холодна, и нет тяжелее муки, чем эта, – я живу только внутри нашего диалога, а она все молчит, и так может продолжаться дней пять кряду. К пятому дню у меня съезжает крыша. Она не отказывает в любви, она не против прогулки, она за кино, она с удовольствием отправится куда угодно, но молчит. «Просто настроение такое».

Чтобы нырнуть в ее объятья, я снял свой крепчайший литой доспех, свой кевлар цинизма и отрешенности, я сразу и весь – к ее ногам; а она молчит, потому что ей так удобно и так хочется; но нет, со мной нельзя молчать, я же глохну.

Чтобы вызвать – не полноценную речь, а хотя бы восклицание, хотя бы писк, нужен либо страх, либо восторг, и, понятно, надо действовать вторым, чтоб она не сделалась заикой в нашем разговоре. Цветы, она не любит цветы. Это все из «Маленького принца»? Зачем она его подарила в минуту тишины? Намек, что это я, что ли, та роза, а она – то блуждающее и ищущее одиночество? Не на того напала: я – не роза, я – полярный мак, я продерусь там, где ни одна сволочь не прорастет! Я знаю цветы, я люблю цветы, я рос среди флоксов и маргариток, календулы и васильков, я любовался первыми нарциссами на черной земле огородной грядки в мае, а первого сентября в букете были все пять видов астры, и я решил собирать для нее букеты сам, чтобы ценность была во всем, хоть бы и труде, и, хоть я до нее букетов не собирал, я выучился, это недолго, и я сразу нашел, что ее цветок – фрезия, так легло; я собираю букеты и несу один за другим, я собираю букеты, и флористы в магазине здороваются со мной по имени, я собираю букеты, и Мила повержена, «что-то давно не было цветов» – так прерывается молчание.

Я справлюсь, впереди тебя, Мила, ждет история, ты еще получишь сполна, ты еще увидишь, как мстительна моя любовь, как она злопамятна и щедра, и любой момент, когда уголки твоих губ опускаются вниз – встраивается в память, он будет отыгран и отбит, ты не уйдешь, уголки рано или поздно станут опускаться вниз только из-за меня, это я имею право порождать твое молчание, твое недовольство, и ничто больше. Эта «не она» больше, чем «она».

Она, она.

Нежность – это повтор. Зову ее – Мил Мил.

«Мил Мил, посмотри, я нас на карту нанес». Каждая прогулка, точка встречи, мимолетное, неуловимое, смешное, – все наше важное уточнено и привязано в сетевом сервисе; география бытия необходима. Я старался не гулять с Милой там, где со мной случалось что-то неприятное, стыдное, где координаты приколоты к ошибкам и глупости. Но как избежать всех этих мест, если беспутно шарахался по городу десять лет и был в этом неутомим? Пришлось пересекать векторы ужасного и прекрасного между собою, и тут открылось неожиданно, что прошлого не существует: улицы появлялись на карте только тогда, когда мы по ним впервые проходили. Вся карта стала белой, и закрашивались только те участки, которые стали «нашими»; мы позволили Москве быть; до нас города не было, ни одного посетителя кафе не существовало, ни единой станции метро. Мы подарили Москве Чистые пруды, Мясницкую, переулки Китайгорода и Солянку, подарили Бронные и Спиридоновку, Кузнецкий мост; подарили через красные линии, отметки и комментарии к карте: «первый поцелуй», «водку будешь?», «бери перчатки», «украла стаканы в баре вместе с коктейлями», «уснула в Парке Горького», «тяжело бежать, ты на велике быстрее», «объелась шоколадом», «лучшее место, чтобы погибнуть во время любви». Москва возникла из небытия и раскрыла объятья.

Если «она» – зачем «и», зачем «не»? Зачем ей куда-то без меня отправляться? Как можно в одиночку закрасить пятно на карте?..

* * *

«Люблю», – произнесла Мила, как только открыла дверь. «Люблю» – и запах костра от рюкзака в коридоре ударил в ноздри. «Люблю» – и Мила, укутанная в полотенце, еще мокрая – выбежала открывать из душа, – «люблю» – и полотенце упало на пол. Ее «люблю» – навек – смесь застарело-копченого древесного дыма и свежести мятного шампуня.

Я ликовал. Она – любит, она – рядом, можно сесть к ней в ноги и продолжить бесконечный разговор.

Разбирая рюкзак, она говорила по телефону. Обсуждала новую поездку – через пару месяцев в Грузию.

– Поехали с нами?

– Мил, это, получается, на Новый год? – постарался произнести спокойным голосом.

– Да! Хинкали, каталка, вино!

Сердце совершило кульбит. Какое вино?! Едва наскребал на цветы и прочую мишуру вроде походов в бар и на концерты. Да и загранпаспорта у меня отродясь не было.

– Не смогу, Мил. Заграна нет.

– Жалко!

Жалко? И все? Сказала «люблю» и удерешь на Новый год? Что это вообще такое?

– Мы давно с ребятами договаривались. Ты не обижаешься?

Нет, я не обижаюсь. Я в ярости.

– А загран надо сделать, – внимательно посмотрела, прощупала что-то и развеселилась, – как же я люблю твое лицо, лицо убийцы.

Понятно, ты же не откажешься от путешествий. Но ты правда думаешь, что будешь ездить всюду со своими оболтусами, которые угробят себя и тебя рано или поздно? Ну уж нет.

– Давай составим план путешествий? Куда мы хотим на ближайший год? – бодро, уверенно и легко, тоном человека, который привык планировать все шаги далеко вперед, предложил я.

Миле идея показалась забавной, и список был готов уже через полчаса. Мы оба с радостью вписали Санкт-Петербург, Калининград, Байкал и Венецию. С ее стороны в каталог пожаловали Барселона и Лиссабон, также она – «или катаемся вместе, или я сама» – настояла на появлении любого горнолыжного курорта, который можно определить позже. «Моим» стал Белград – тут Мила не возражала, понимая, как мне охота в Сербию. Я настойчиво предлагал включить Париж – раздухарился и готов был на все ради поездки в город кальвадоса и Тургенева, Лимонова и красного вина; я уже представлял, как сажусь в электричку до Буживаля (не будучи убежденным, что такая электричка есть), но Париж был отвергнут Милой; в этом мне сразу почудилось нехорошее предзнаменование, но это я снес и в отместку добавил в список Бильбао, Мадрид (все равно по дороге из Барсы в Лиссабон) и Пальму-де-Мальорку. Последнее внес скорее Шуфутинский, чем я, и, таким образом, он стал единственным, кто, кроме нас, сумел приложить не руку даже, а песню к списку.

Проблем с голубыми мечтами было всего две. Первая – загранпаспорт, ясно. Но это – проблема меньшая, решаемая, ведь я уже легко представлял электричку до Буживаля, а представить паспорт куда проще. А вот бо́льшая, серьезная проблема проявилась в табличке, куда я кропотливо вписал приблизительную стоимость отелей, виз, перелетов и иных расходов в путешествии по всем выбранными нами местам.

814 000 рублей. Восемьсот четырнадцать тысяч рублей минимум.

Чуть меньше того, что я зарабатывал за год. Если прибавить 10 % на непредвиденные расходы, выходило уже почти вровень с доходом. Учитывая мои алименты, обычные траты в месяц, необходимость заботиться о Миле еще и помимо путешествий, и все прочее, прочее, прочее, нанизывающееся, как чеки в старину – на спицу, выходило, что, за вычетом налогов, мне нужно около двух миллионов, или 165–170 тысяч в месяц.

Таких денег я не зарабатывал никогда. Тем не менее я легко про себя определил, что или сделаю это – или не появятся никакие «мы». А мне нужны были только «мы», я больше не мог быть «я», и никакие другие «мы» для Милы тоже не допускались.

Я прилепился – и желал прилепить ее.

2. Как я стал пярщиком

«Родная» – я сразу принялся ее так называть, хоть это и фамильярно – так обращаться к божеству.

Кажется, она полюбила то, как я умею любить. А я до нее и не знал, что вообще умею. Но это ведь неизбежно – если ты встречаешь не человека даже, а нечто, что больше тебя, лучше тебя, если ты всегда в душе осязал его и не мог до него дотянуться, а тут – въявь, да так, что можно потрогать, хоть и нельзя объять. У тебя нет выбора: ты влюбляешься, и задача одна – быть рядом, чего бы это ни стоило; присвоить, даже если цена тому – твоя жизнь. И все слова распадаются до морфем – настолько сложно об этом говорить; только взаимность божества собирает их обратно в новом, доселе неведомом порядке; только любовь создает текст о себе. Она полюбила то, как я умею любить, а я сумел полюбить только оттого, что она – божество. И ты узнаёшь себя наконец в способности преклониться: как в единственном, для чего ты, убогий, и создан. Но, как только колени твои касаются пола храма, где возвышается твой идол, ты понимаешь, что никого другого в этом храме быть не должно, потому что весь этот храм ужат до тебя, и ты его и воздвиг. В храме любви раб хорош только тогда, когда раб в нем – единственный хозяин.

«Родная», – неловко-восторженно говорил я ей. «Родная, пойдем заниматься танго?» – предлагал я, чтобы хоть как-то воплотить то, что я чувствую, кроме как в постели, потому что, когда любишь, постели ничтожно мало, поцелуй неощутим сразу после отрыва от губ, нельзя все время пребывать в умопомрачительной возне в простынях или в объятиях – при встрече ли, во сне ли, полуслучайно, – все это кусочки и секунды, все это – не плоть любви, не рисунок разговора, а отдельные восклицания.

В Москве на курсах танго не хватает мужчин. Поэтому для женщин условие простое: привести с собой партнера. Бухгалтерши уважаемых контор и прочие офисные дамы за тридцать ищут кого-нибудь – коллегу, друга, соседа, кто мог бы составить им пару. Как правило, не находят. Поэтому основная часть учеников – влюбленные или спасающие отношения пары, которые с первого же занятия, надо полагать, как и мы, задаются вопросом: отчего каждые три минуты надо обмениваться партнерами?

«Не смотреть в глаза, мужчина ведет грудью», – твердят двухголосием преподаватели, мужчина и женщина, которые, видно, устали спать друг с другом, но танцы – их дело и прокорм, и тут приходится оставаться партнерами. Дюжина пар в носках топчется по залу. Уже в середине первого занятия я, ведущий какую-то сорокалетнюю сухую даму, слышу преподавателя-мужчину: «Идеальная партнерша!» Это – о Миле, как же иначе. Преподавательница, сомневаясь в Миле (а может, и ревнуя), отнимает ее у своего коллеги, ведет, будто бы она мужчина, и через полминуты восклицает: «Идеальная партнерша!» Продолжаю наступать на ноги сорокалетней, отрываю взгляд от Милы в руках преподавательницы и принимаюсь рассматривать странную косметическую припарку на шелушащейся коже лица моей ведомой. Играет «Кумпрасита». «Отлично!» – пробуя новый для Милы шаг, кричит с восторгом преподавательница. В эту же секунду преподаватель оказывается рядом со мной: «Не смотреть в глаза!» – полурявкает-полуцедит он тоном армейского прапора, хоть я и не смотрел «в» глаза: я разглядывал морщины, составляющие веко.

В Москве на курсах танго не хватает мужчин. Я стал тем мужчиной, от которого курсы откажутся, даже если я буду последним мужчиной в городе.

Я вышагивал под «Либертанго», «Танго де Роксан», «Эль Чокло», под финские и аргентинские мелодии, под аккордеон и скрипку, – с подушкой по комнате; я шагал и шагал, пока «идеальная партнерша» сидела за компьютером и без всякой тренировки продвигалась с каждым занятием куда-то в поднебесные выси. Преподаватели по очереди показывали мне, что же такое танго, в углу, как отстающему. Они были молодцами и глядели сочувственно, так школьные учителя смотрят на тех, кому надо в класс коррекции, но спецшколы рядом с домом нет, и все это понимают, и ребенка надо как-то тянуть, хоть он и жует козявки, не может раскрыть скобки в квадратном уравнении и портит статистику образцового класса. Но пусть я был из «тупых» детей, зато с твердым характером, и только закалялся: «А медиа луз» и «Пор уна кабеза» входили в мою кровь, я топтался дома с подушкой, мне казалось, что подушка уже чувствует малейшее движение моей груди и идет туда, куда я подумал, только потому что я так подумал. Мы с подушкой могли выиграть чемпионат мира по танго, так считал не только я, но и она, моя нежная, набитая гусиным пухом, подруга. Но как только я расставался с ней и мы с Милой разувались в подвале на Чистых, – я снова слышал: «Идеальная партнерша» и – еще до начала музыки – «Штапич, давайте-ка сюда, сейчас покажу» – опять хором.

Пока преподаватели показывали мне, какой я балбес и неумеха, прочие партнеры менялись между собой. Все хотели танцевать с Милой. Все смотрели на нее как на чудо. Главный «отличник» курсов вел Милу с особенным, нескрываемым удовольствием, осмеливался на сложный шаг. Он любовался собой – и любовался тем, как хороша моя Мила рядом с ним. В это время я, сопя, топтался на ногах его квелой дохлой бабы с впалой грудью. «Ну, сука, я тебя застрелю», – думал я. И, кстати, всенепременно застрелил бы, встреться он мне в момент, когда я оказался бы с пистолетом в руках да без свидетелей. Бог создал нас хорошими и плохими танцорами, но полковник Кольт давно уравнял наши шансы. Я кладу довольно кучно и быстро, я мягко жму на крючок, стреляю я куда лучше, чем шагаю, и каждому зазнайке с «пятеркой» по танго следует об этом знать.

В то время как я мысленно вынимаю пистолет из кобуры, преподаватели бьются над тем, чтобы моя грудь указывала путь партнерше. И вот, когда я, кажется, настолько отвлекся от самого танца, что он начал получаться, меня пускают в общий круг, и я тут же попадаю на Милу. И, конечно же, сразу наступаю ей на ногу. Идеальная партнерша чувствует всех и каждого в этом сраном подвале, всех и каждого, но не меня. Я здесь один такой, неспособный вести идеальную партнершу. В глазах моих туман. В глазах учителей – трудно скрываемое желание оттащить меня от несчастных женщин, которых я – одну за другой – мучаю.

Идеальная партнерша на все случаи жизни и бездарь-недоделок – мы бились полтора месяца, и я бился не на жизнь, а на то, что она сможет, страстно выгнув спину, закинуть икру за мое колено летним вечером в саду какой-нибудь ресторации Барселоны (отчего-то казалось, что в Испании отовсюду звучит танго). Но нет. Идеальная партнерша однажды спросила:

– Абонемент у нас – на десять занятий? Мы же их уже отходили?

– Ну да. Я оплачу следующие, – ответил я, как раз обдумывая, где раздобыть двадцать тысяч на это.

– Давай прекратим. Мне не нравится.

Я молил, чтоб мы продолжили. Ненавижу проигрывать. Но Мила уперлась. Мне показалось – не желала видеть мое самобичевание танцем. Я настаивал. «Хочешь – ходи сам». Но, конечно, в одиночку проходить эти унижения мне уже было не под силу. Я отказался.

Мила слишком хороша даже для танго. Она слишком хороша там, где я не прошел естественный отбор.

Мы с подушкой еще какое-то время не оставляли надежд – и танцевали под «Агонию» Шнитке. Но на то она и агония – чтоб потрепыхаться и застыть.

* * *

Голым в Москве работу получить куда проще, чем одетым.

Когда сидишь в пиджаке, причесанный, несешь какую-нибудь тривиальную мутотень про то, почему ушел из предыдущей компании, – приходится врать и изворачиваться. Например, вместо «курил анашу в туалете, поймали, предложили», или «по собственному желанию», или «по статье» ты должен нудить про то, что «достиг потолка». (О потолке обычно говорят те, кто опустился на дно.) Как только собеседник спрашивает «кем вы себя видите через пять лет», хочется ебнуть ему, уронить под стол и, надавив ногой на грудь, напомнить о том, что он видит через пять лет себя тем же, выплачивающим ипотеку деньгами, которые он получает за идиотские вопросы, а я вот не могу ответить так же по-идиотски, меня тогда не возьмут.

Меня хватило на одно собеседование, которое я покинул до его окончания. Да и работа у меня была; мне нужна была подработка, дополнительный заработок размером в такую же зарплату. За этим я отправился в «Сандуны».

(Вот уж где про пять лет даже спрашивать не будут – и так понятно, что каждый второй четверг я там, приблизительно в одно и то же время, и ничто меня с этого не сдвинет, и через пять лет я вижу себя здесь же.)

О, этот пар!.. Благословение небес спущено на лучший город земли в двухэтажную, невероятную парную, и всякий пришедший купается в пару, нежится и избавляется от шелухи повседневных забот да накопленного зла, всякий наг и прекрасен, всякий обнадежен и обогрет. Здесь все – братья, и оттого тут так хорошо и уютно; здесь соблюдается банный дух, здесь не принято повышать голос и быть пьяным, здесь принято уважать других, и не только потому, что в соседней кабинке может сидеть кто влиятельный, просто таков уклад «Сандунов», самого демократического и спокойного места столицы.

Разморенными, расслабленными людьми здесь ведутся разные разговоры: каким методом лучше выкачать жир из живота и какую новую косметологию «только для мужчин», с секретным входом под вывеской сигарного клуба, открыли в подвале на Кутузовском, на какую выставку сводить молоденькую любовницу-искусствоведа, какие таблетки лучше принимать вместо известных синеньких, когда ждать перемены замминистра в Минпромторге, как бы закупить подшипников в Китае и выдать их за российские при продаже на АвтоВаз. Здесь заключаются госконтракты, оговариваются откаты и планируются распилы, и это не редкость; «Сандуны» нынче могли бы даже зваться модными словечками «платформа» или «акселератор» – в том смысле, что и здесь тоже как разворовываются, так и зарабатываются деньги. Дух старой купеческой Москвы смешался с духом бандитских девяностых, жирных нулевых и равнодушных десятых годов – и оказалось, что этот дух един, и люди – те же.

На входе в первый разряд любой гость, пришедший сюда впервые, непременно остановится – взгляд его будет прикован к портретам знаменитостей; на паре стен здесь собран весь мир в лицах – от Брюса Уиллиса и Жерара Депардье до Далай Ламы. Да, в этих банях бывали все значительные люди, которым случалось оказаться в Москве; если вы бывали в Москве и вас не отвели в «Сандуны», есть повод думать, что вы в глазах принимающей стороны – лицо незначительное.

Серьезные местные приходят сюда по утрам, когда гостей не бывает. Моя обычная компания в то время: еврей, которому принадлежало пол-улицы в центре Москвы (он обычно был вместе с внуком-подростком и раздраженно жаловался на то, что перегороженные из-за укладки плитки на улице помещения первых этажей не приносят дохода, потому что арендаторы посъезжали), парень, который за толику малую строил фермы для выработки криптовалют (ему было интересно одно – где украсть еще электричества), самый крупный добытчик мамонтовой кости в России (бизнес его отлично рос из-за оттайки мерзлот и все чаще обнажавшихся из ледовых и лессовых слоев бивней) и мышан, то бишь высокооплачиваемый носитель папок под мышкой из кабинета на совещание, с круглого стола в торгово-промышленную палату и обратно, трудившийся в администрации самого бессрочного из демократически избранных (этот разговаривал только о сексе и все время норовил показать обнаженных восточных девушек, которые присылали ему фото своих прелестей; ему постоянно напоминали, что показывать обнаженных дев в бане – дело не совсем верное, но, придя в следующий раз, он опять тянулся к телефону). Меня в эту компанию привел торговец бивнем, Семён, знакомый мне уже лет пять как.

Однажды мы вместе побывали в небольшом приключении – наш товарищ по морскому походу, в почтенном уже возрасте человек, схватил инфаркт на арктическом острове, и Семён его оттуда вытаскивал – сначала на корабль, потом на Большую землю на вертушке погранцов. Я же просто провел с пострадавшим пару ночей в судовом медпункте в качестве наблюдателя, надо было дать единственному доктору отоспаться. Семён это крепко запомнил, и с тех пор мы подружились.

Конечно, я никогда ни о чем не просил его; иногда Семён звал меня в ресторан, к его знакомым, или обсудить дела тет-а-тет и посоветоваться. С наскоку озвучивать проблемы с нехваткой денег было нельзя, и я, соблюдая приличия и позабыв о том, что с экземой в баню противопоказано, зашел в парную. Перчаток я снимать не стал, чем вызвал массу вопросов. Рассказал о болячке – ведь здесь принято напрямую объявлять о своих недугах, а после положено вежливо выслушать различные рецепты борьбы с болезнью. Спасти может всякое: банки, припарки, знахарь из Туапсе, полублаженный пастух из Осетии и, конечно, обильные свечи святой Матроне. Покуда я выслушивал все это, а также сопутствующие истории о волшебном грибе чаге, который избавил какого-то дядьку от простатита, кожа на руках разбухла, размягчилась, и на выходе я почувствовал прилив боли будто бы уже в самих костяшках. Унять невероятную резь удалось в кадке с ледяной водой, куда я сиганул и сидел, пока не стало холодно. И вот я в кабинке – продрогший проситель в простынке и мокрых перчатках.

– Слушай, мне неловко обращаться с просьбой, – начал я, когда остальные ушли в парную, – но мне нужна работа. Не у тебя, а что-нибудь по профилю.

Семён молча взял телефон, выдохнул через ноздри, чтобы я понял, что он сейчас задачу постарается решить, и, глядя в упор на меня, будто бы ко мне и обращаясь, сказал:

– Алло, Андрей. А тебе нужен еще человек? Да, о том. Понятно, что не по телефону. У моей проверить? Ладно. Тогда она посмотрит, и я его к тебе пришлю. Уверен. Давай. Давай, да, в ложу – в субботу, – проговорив это, Семён кинул телефон в сумку и наклонился ко мне: – Одному губеру нужен пиарщик.

– Какому?

– Вот тебе какая разница?

– А я потяну?

– Ты уж потяни. Но сначала – мне нужно точное время и место твоего рождения. Не как в паспорте, а точно!

– А разве людей на такие позиции не утверждают… сами руководители регионов?

– Тут не та ситуация. Губера вот-вот посадят.

– Теперь мне будет проще понять, о ком речь.

– Гугли, доходяга.

До того мне случалось уже слышать о натальных картах. В основном – от девушек со слабыми школьными аттестатами и ярким макияжем (отчего-то это часто сочетается). Натальная карта – это когда мошенник, который гадает по звездам, по твоему месту и времени рождения может определить все: от успеха брачного союза до того, стоит ли именно тебе брать алюминий в момент падения котировок на лондонской бирже. Вот и мой вопрос – урожден ли я пиарщиком подсудного губернатора – должна была решить такая гадалка-астролог.

К счастью, оказалось, что Марс или там Юпитер идут как раз по таким орбитам, что мне очень кстати будет именно сейчас отправиться в сибирский город, чтобы предпринять нечто во спасение бывшего уже губернатора. Этот поворот моей жизни правда был решен самой судьбою – ну а как еще можно назвать такое совпадение обстоятельств, когда сумасшедшая, решившая, что планеты с ней беседуют, дала соизволение от лица Венеры одному ревнивцу заработать на путешествия?

* * *

Тонконогая секретарша попросила меня достать телефон и прочую технику, если такая есть. Мой разбитый «BlackBerry» был отправлен в металлическую коробку наподобие клетки Фарадея.

– Что это у вас? – на всякий случай спросил я.

– Ящичек от ФСБ.

– Так я и подумал.

Итак, адвокат Андрей Николаевич Циркун. Как я понял позже, человек бодрый от собственной усталости. Его настолько заколебало объяснять разводящимся футболистам, что часть их состояния он все равно оттяпает в пользу супруг и детей, что он подзабросил прибыльную нишу семейных тяжб и ударился в уголовное право. Даже отучился где-то в Швейцарии, где познал права человека и нормы сутяжничества с государствами.

– Ты знаешь, что такое туннель сознания? – спросил Циркун, красиво разложив руки на столе.

Признаться, я ожидал необычного начала, но подготовиться к такому непросто.

– Это когда свет с обоих концов тоннеля, но идти бесполезно. Сколько ни иди – будет один люкс освещенности, как ночью, – разъяснил Андрей и стал выжидательно смотреть на меня.

Я подумал, что вся эта придурь мне порядком надоела. Осточертели полусумасшедшие, которые хотят, чтобы я что-то понял, что и понимать не надо. Достали те, кто дает мне задание писать закадровые тексты про людей, которые на спор рубят друг другу бошки топором. Я просто хочу купить билеты и побыть с любимой на солнышке или в горах, в разных пейзажах, и я только в самом начале пути, а меня все это уже так раздражает, что руки чешутся с двойной силой.

Чтобы не смотреть в глаза адвокату, я по привычке задрал голову и увидел – высоко за его спиной – картину, репродукцию Айвазовского. Волны с раскатистой, слоистой пеной на гребне, отблески то ли молний, то ли заката, то ли распадающегося на атомы солнца, буря, которая разрывает даже мрак.

– Всех успокаивает, – отметил мою реакцию Циркун и достал листочек А4. – Кофе будешь?

Листочек быстро покрылся кружками – в одном буква «Р», в другом – «М», между ними – «наш», тоже в кружочке, а над всеми ними, без кружочка, появился «Сам».

– Смотри. Этот, М., – раньше решал в администрации Самого. Он был в хороших с Нашим. Сам тоже с нашим был в замечательных, семь раз за два года виделись, никто так часто из губеров с Самим не встречается. А этот, Р., известный пидор, кстати говоря, попал в администрацию Самого после М…

Постепенно я въехал в речь Циркуна. Переводя со странно-скрытно-адвокатского на человеческий язык, историю можно было бы представить так: губер, бывший «красный» директор, пришедший руководить регионом, оказался человеком порядочным, и, что необычно для русского губернатора, – решительным. Он принялся отменять госзакупки на миллиарды, воевать с застройщиками и казнокрадами, и все сходило ему с рук, пока он не напоролся на влиятельную, по-настоящему влиятельную группу – владельцев крупного вещевого рынка. Губер покумекал с налоговиками, и вышло, что около двух миллиардов долларов, оборачиваемых на развале, фактически находится в тени. То есть с этой суммы никто не платил ни копейки налогов. Как уже было заведено, губер принялся за дело с открытым забралом, решил снести рынок и поставить на его месте крытый и легальный. Договариваться с бывшими бандитами, собственниками рынка, губер не стал – отказал даже во встречах. Но у владельцев нашлись влиятельные покровители – в администрации Самого, как выражался Циркун. Снести губера было делом непростым – человек с идеальной репутацией, и, хоть верится в это с трудом, на него не было существенного компромата. Пришлось изобретать уголовные дела, но, к счастью, в Отечестве полно достойных умов, которые собаку на этом съели. Умы, точный состав которых неизвестен, прошерстили документы в поисках криминального следа безупречного губера и нашли. Фактура была такова – три года назад губер без аукциона отдал кусок земли застройщику. Пара гектаров в центре города с советских времен принадлежала психушке, ютившейся в гнилом двухэтажном деревянном бараке. Застройщик построил новую больницу, перевез больных и врачей и получил право на покупку земли. В представлении умов, преступное намерение губера состояло в том, чтобы нанести ущерб региону, не проведя торгов на землю. Нелепость состава преступления напрягала даже Р. из администрации Самого, который и должен был добиться снятия губера с должности и возбуждения дела. Р., поняв, что Сам может не дать делу хода, подгадал момент – и подсунул указ об «утрате доверия» в день, когда Сам был на пике радости – он только что вернул России кусок благодатной суши и пару миллионов душ в придачу. В такой день Сам предательства не стерпел. Поддавшись эмоциям, он подписал указ, подложенный Р.; остальное было делом техники. Теперь же губер находился под домашним арестом, и первое, чего хотели добиться адвокаты – смены меры пресечения на подписку о невыезде.

– Какая у меня задача? – спросил я у Циркуна, получив описанные вводные.

– Нам нужны новости. Суд настолько смешной, что достаточно рассказывать ровно то, что там происходит.

– Так. А с клиентом я могу встретиться?

– Не клиент, а доверитель. Только доверитель. И нет – не можешь. Сделай так, чтобы журналюги притопали в суд.

Тонконогая секретарша, взяв мой паспорт, купила мне билет на самолет. Циркун выдал аванс.

* * *

Миле я сказал, что уже не впервые оказываюсь в истории, будто порожденной воображением Виктора Олеговича Пелевина. Мила села перечитывать «Generation „П“». Я собирался в Шереметьево.

– Мил, вот кредитки с пин-кодами. Там немного, но, если что… активируй через комп кредит на миллион и отправь детям. Представь, адвокат сказал пользоваться только наличкой. Да. И никому не говори, где я и чем занят.

Мила оторвалась от книжки.

– Надо купить тебе нелепую шапочку. Чем нелепее шапочка, тем меньше вопросов к человеку.

Так у меня появилась серая шапка с надписью «LOL». Стало быть – клоун у пидорасов, не пидорас у клоунов.

3. Отрицательный ущерб

Если по какому-то уголовному делу не находится потерпевший, его назначает прокуратура. В случае губернатора пострадавшей стороной был назначен сам регион, представлять который доверили главной инспекторше налоговой службы. Эта строго одетая уставшая женщина пришла в суд, и в глазах ее был написан полувопрос-полуупрек: когда теперь работать, ведь работу никто не отменял, а полдня в суде – псу под хвост, да еще в конце декабря, когда надо отчитываться за все и вся?

– Как вы оцениваете масштаб ущерба, нанесенного действиями подсудимого региону? – наседает прокурор.

– ФНС не в силах оценить такой ущерб, если он имеется.

Люди в зале переглядываются, на губах Циркуна – ухмылка; губер – сухой, высокий мужчина лет пятидесяти – откидывается на спинку скамьи и, сцепив длинные красивые пальцы, кладет руки на стол, ровно как бы он на совещании спрашивал у нерадивого министра о том, почему работа не проделана.

– Согласно бла-бла-бла номера номера документы документы прокуратура направила вам уведомление с просьбой о проведении оценки ущерба! – пытается давить прокурор, но выходит плохо – необходимость бубнить номера документов выглядит комично и снижает градус необходимой угрозы в голосе.

– ФНС не смогла установить ущерб, так как мы можем проводить оценку только на основании средств, которые не получил бюджет региона. Но бюджет региона был исполнен в этой части, – твердо и спокойно отвечает инспекторша.

Прокурор свою миссию выполнил и, усадив свое желейное, едва сдерживаемое формой тело, уткнулся в телефон с полнейшим безразличием. Настал черед Циркуна.

– Ирина Александровна… а известны ли вам, как опытному налоговому инспектору, способы нанести ущерб отменой аукциона на региональное имущество таким образом, чтобы вы не смогли этого увидеть при помощи имеющихся у вас средств контроля?

– Нет.

В зале начинают хихикать.

– То есть вы исключаете нанесение ущерба со стороны моего доверителя?

– Да, – протянула инспекторша, бросив взгляд на судью. Та, в свою очередь, подняла глаза к потолку – дескать, я теперь за тебя, подруга, не отвечаю, подсказок не будет.

– Ирина Александровна, вы читали обвинительное заключение?

– Да.

– Что вы думаете о нем?

– Что я не понимаю, откуда взялись семнадцать миллионов ущерба, когда в бюджет должно было поступить двенадцать, а поступило семнадцать. Это, получается, отрицательный ущерб, то есть… прибыль.

– Спасибо. У меня все, – уже под откровенный смех в зале победоносно завершил адвокат. Прокурору на реакцию слушателей было наплевать, он тыкал в телефон так часто, что всем и каждому стало ясно: играет в какие-нибудь шарики.

Я догадывался, что дело мне понравится, но и предположить не мог насколько. Многочасовой цирк, где свидетели обвинения подготовлены прокуратурой, но настолько неумело и топорно, что, даже сами того не желая, работают как свидетели защиты. Непосредственных свидетелей защиты – пять десятков, и каждый из них со своей позиции вообще не понимает, в чем состоит чудовищное преступление против города и региона. Хотя в нашей стране, где пресс-службы и прикормленные журналисты называют взрыв «хлопком», а пожар в шахте – «окислением угольных пластов», кто-то из губернаторов, конечно, должен был рано или поздно нанести непоправимый «отрицательный ущерб» и быть за это судим, потому что всем известно, что всякий регион должен показывать неумолимый и крепчающий год от года рост. Вот рост – он может быть отрицательным, а ущерба быть вовсе не должно, пусть он и не ущерб вовсе.

Работа моя была незатейлива: всего-то и требовалось поначалу, что пообедать / выпить кофе или горячительного с десятком журналистов. Управился за пару дней.

Пишущая братия разделилась на три партии. Маленькие, только начинающие издания готовы были писать и ездить на суды – они знали, что новости о деле своего читателя найдут. Региональные старожилы, сидящие на подрядах администрации области или города, писать о событиях такого масштаба были обязаны, но не хотели, и ездить в суд опасались, потому что написать про экс-губернатора – это вам не первая полоса с фото, где мэр перерезает ленточку в новом детском саду, и не репортаж с «Дня огурца». Губер с утраченным доверием – фигура вроде как существенная, но нежелательная; в любом известии о нем слова надо складывать строго по государственной линии, которая пока еще не была прояснена для них, никто их, бедных, в ФСБ или управление внутренней политики не вызвал и темника не вручил, поэтому старожилы были согласны лишь на пресс-релизы и размещали куцую, безопасную выжимку из них. Отделения федеральных и столичных изданий писать не желали вовсе – и отнюдь не из-за страха получить по шапке от своих московских редакций, а скорей потому, что страсть как хотели денег. Денег, разумеется, у нас не было. Поэтому я поил коньяком и кофе малышей – и они первыми выплюнули новость об «отрицательном ущербе».

Дальше нужно было исправно посещать суды – раз или два в неделю, – брать с собой журналистов – то одного, то другого, – и пытаться расширять охват. В общем-то, рутина, которая в первые пару прилетов разбавлялась только другой рутиной – мне по-прежнему нужно было делать сюжеты для телека из user generated content, который по-русски следует называть «какого-шлака-наснимали-люди». Особенно раздражало, когда доставался сюжет о туризме, вроде «30 мест, которые надо посетить в этом году», – и тогда, сукины дети, они снимали вовсе не шлак, а какие-нибудь норвежские фьорды и рыбаков, или парусные яхты, идущие фордевиндом, с поднятыми спинакерами на озере Гарда, или уютные зеленые холмы Швейцарии с овечками, пасущимися на них, или Рождество в Страсбурге, где счастливые люди пили глинтвейн, гуляя вдоль домов с фахверками. А я сидел в аэропорту и писал тексты, полные плохо скрытой рычащей и завистливой злобы, и, наверное, редактор это почувствовал, поэтому перестал давать мне задания о путешествиях – «как-то ты холодно пишешь, без души, схематично… будто описываешь маршруты, которые следует посетить на танке, выжигая все живое вокруг».

* * *

Платежи за работу и деньги на билеты – раз в две недели, авансом – передавала супруга губера в Москве. Не лишенная обаяния, ухоженная маленькая женщина глядела на меня тревожно на встречах в кафе, и ей было важно только одно: «Как он там?» Они не разговаривали по телефону, на этом настояли адвокаты, они не поддерживали связи, чтобы не сказать лишнего; а лишнее было, и адвокаты это позже нашли, и следователи затем тоже; этим лишним оказалась незадекларированная должным образом – по невнимательности – ее московская квартира, обычная трешка в кирпичном советском доме. Хотя и это мало пригодилось обвинителям – за исключением раздолбайского отношения к чиновничьей декларации, к квартире было не придраться. Все боялись, и этот страх наложил запрет на разговор, на самое важное, что есть между двумя близкими людьми. «Как он там?» – спрашивала она и плакала, но не от чувств, а из-за какого-то дефекта в железах или протоках, отчего слеза раз в несколько минут скатывалась по щеке сама, и она утирала ее салфеткой, походя и привычно, как чешут нос, не замечая того сами, как будто плакать все время – это естественно. «Как он там?» – а я должен был что-то ответить, и через месяц уже привык, и сам начинал доклад именно с этого:

– Был у него, он варил пельмени, слушал Высоцкого, чистил ружья.

– О, это хорошо, значит, все хорошо у него. А пельмени с чем?

– Телятина и какая-то зелень…

– Это дикий чеснок, это любимые его пельмени, это все хорошо, хорошо. А какую книгу читает?

– Я ему дал – без просьбы – Евгения Норина; просто сам в самолете как раз дочитал.

– Что за книга?

– История чеченской войны.

– Это хорошо, очень хорошо, он про войну любит, про армию.

Он тоже спрашивал о ней, но стеснялся, спрашивал будто бы между прочим и обезличенно:

– Тебе заплатили, все в порядке?

– Да, спасибо.

– Что-то передавали?

– Она скучает по вам очень.

– И, небось, считает, что надо было предложение принять, согласиться на условный срок…

– Нет, она понимает, что вы не можете иначе.

Ему предложили: признание вины, особый – сиречь непубличный – порядок рассмотрения дела, условный срок. Губер был тверд: никакого признания, ни за что, никогда. Настоящий «красный» директор. Он мне понравился – напоминал моего несгибаемого деда, не терпящего лицемерия, неправды, неискренности ни в чем, ни на пядь. Губер жил в кирпичном доме 1992 года постройки в обычном, никаком не элитном, занесенном снегом поселке в пригороде. Меблировка, отделка, техника – все было довольно дорогим, качественным, но без капли роскоши, и говорило скорее о том, что здесь живет директор завода, привыкший к крепкому устройству всего вокруг, но не чиновник, который пускает пыль в глаза.

Поскольку адвокаты расстарались и губера перевели под подписку, тот мог появляться на публике. Я набросал концепцию наших действий – от походов на хоккейные матчи команды, которую он чудом сохранил для города, до общественной деятельности – полагал, что будет верно и весомо, если он поможет в борьбе с точечной застройкой одному общественному объединению. Но главной целью было возвращение в политическое поле.

Циркун тоже зашевелился и начал искать партнеров, которые могли бы пригодиться губеру в этой непростой задаче. Все мы были бодры и планировали свернуть горы.

Однажды мы втроем – Циркун с помощником и я – вышли из квартиры и должны были разойтись в разные стороны. Я заметил машину, которую уже видел во дворе за пару часов до того: вроде бы и неприметная, но черная «десятка» не должна была стоять у подъезда нового дома на главном проспекте города; тут обычно располагались машины подороже. Внутри отечественного корыта сидели двое мужчин. Как только адвокаты свернули за угол (они пришли на встречу пешком), один из мужчин вышел из машины и отправился за ними, а десятка медленно подъехала к углу дома. Я набрал номер Циркуна.

– Не знаю, прав я или нет, но за вами вроде как следят.

– Ну ты и паникер.

– Андрей, я без шуток.

– Наружку я бы быстрее тебя заметил.

– Ладно. Но посмотри, там мужик за вами идет в серой куртке с высоким воротником и черная десятка едет.

– Давай потом, а? И не пей сегодня больше.

Я отправился на встречу с журналисткой, которая затевала фильм про губера. Мы бестолково болтали, выпив по бокалу вина, когда позвонил Циркун.

– Нас слушают, да похрен… – видимо, так адвокат обратился к пресловутому товарищу майору в эфире. – Смотри, они правда за нами ходят. И сбросить пока не получается. Можешь помочь?

– И как?

– Нужны несколько машин. И вызвать надо не от тебя.

– Окей.

– И позвони на другой номер.

– Адрес?

– Вот за этим и позвони.

При помощи журналистки, ее машины и двух вызванных на разные адреса такси, удалось переправить адвокатов на встречу, которая у них намечалась.

– Они не прячутся, – тревожно резюмировал Циркун уже на квартире.

Наружка может быть настырной и намеренной. Это даже не наблюдение, а преследование: постоянное, явное, наглое, с одной только целью – запугать объект. Однотипные мужчины метр восемьдесят, в темных куртках и шапках до бровей, ходят за тобой по пятам, садятся за соседним столиком в кафе… Такая жизнь требует привыкания и выработки навыка. Мне действительно было не по себе, хоть Циркун и обучил азам ухода от топтунов, это отнюдь не легкий трюк, да и применять его просто так нельзя, ведь полицейские соглядатаи хоть и не самые умные люди на свете, но тоже обучаемы.

Встречаться с нужными людьми стало неудобно: мы не сомневались, что в квартире есть прослушка, а в режиме бегства прийти на встречу вовремя, да в заранее (а значит, скорее всего, известное им) назначенное место нереально. Поэтому я постепенно смирился, что надо просто выбирать для встреч шумные места, и первые переговоры о публичном выступлении губера состоялись в ночном клубе: прямо на танцполе я кричал в ухо собеседнице, устроительнице интеллектуального клуба.

– Зал на двести человек устроит? – орала она под трек «Навернопотомучто».

– Это вам виднее! – орал я в ответ.

– Мы можем все-таки поговорить где потише? – срывая голос, предлагала она.

– Нет, за мной менты бродят! – устало кричал я в ответ.

– Ого!

– Да вон они.

И я показал на двоих одетых в джинсы и пиджаки мужиков, которые, оторванные от любимого пятничного караоке и пельменной, смотрелись в клубешнике как инопланетяне, неспособные двигаться в такт музыке. «Почему не могу избавиться от мыслей о тебе? – кокетливый женский голос весьма кстати озвучивал угрюмые взгляды парочки, обращенные на меня. – Одновременно радостно и почему-то гру-гру-грустно» – это прям про ментов на дискотеке.

Мне даже немножко доставляло, как внимательно они пялятся из-за плеча в экран моего ноута, на котором мелькали ролики для подборки «Топ-7 поцелуев знаменитостей на красной ковровой дорожке». Ведь они же должны были докладывать, чем я занимался весь день. А когда я от обеда до ужина рассматривал Брэда Питта, а потом искал кадры для сюжета «Самые яркие лауреаты премии Дарвина», что там можно было написать? «14:00–16:00, кафе „У Марины“, объект искал ролики с участием американских артистов Брэда Питта и Анджелины Джоли. Многие ролики, особенно ролик, который удалось идентифицировать как открытие Каннского кинофестиваля (Франция), просмотрены большое количество раз». Полковник, курирующий дело, читал этот бред, поднимал на моих друзей глаза и расстроенно спрашивал: «Вы чего, братцы?» – «Товарищ полковник, он как издевается! Будто бы знает, что мне Анджелина, того, нравится». – «Так. А что там у него в телефоне?» – «Шестнадцать звонков на один номер за два дня. Мы установили: это номер Людмилы Пинегиной, проживающей в Москве». – «Кто такая?» – «Девушка его».

Я звонил ей, писал ей, а товарищ полковник, конечно, читал сообщения, и слушал наши разговоры, и плакал оттого, что такая любовь бывает. Может быть, даже показывал жене расшифровки, и она вздыхала и спрашивала, посадят ли меня. «Этот не в разработке, он так… свидетель», – отвечал полковник. А жена его просила принести следующую серию наших переписок и диалогов, нашего неумолкающего романтичного трепа: это было ее вечернее чтиво. Но главного она, как всякий читатель, ведомый эмоциональностью – и своей, и текста, – не уловила. Главное сообщение было написано после разговора с губером о его супруге. «Мил Мил, слышишь, слышишь, я не представляю, что со мной будет, если я не смогу говорить с тобой».

Циркун, конечно, сделал какие-то выводы из слежки и решил дать новое задание.

– Штапич. Нам надо прощупать Администрацию Самого. Присматривают ли они за нашим делом или нет?

– А наружка и оперативник в зале суда нам ни о чем не говорят?

– Это может быть инициативой местных. Нам нужна именно Администрация Самого. Р., этот пидор, оттуда ушел в Думу, неясно, на чьей они стороне.

– А как это… понять?

– А я знаю? Давай, ты же специалист. Помнишь про туннель сознания?

Специалист отправился в Москву, думать. Специалист не хотел терять работу, потому что уже взял билеты в Минводы, но перед тем планировал еще и в Питер успеть.

* * *

Мила постоянно складывала картинки и ссылки на разные вещи, которые она хотела, в специальную папку на компьютере. Конечно, я, прослышав об этой папке, начал регулярно ее проверять и воспринимал как стол заказов.

Получив очередной аванс и купив билеты в Питер, я как раз думал, чем еще можно порадовать Милу, и обнаружил ссылку на новую коллекцию серебряных колец с разными забавными геометрическими выкрутасами и полудрагоценными камнями нескольких цветов. Словом, я решил, что женюсь. Хотя в папочке не было ни файлика «Штапич», ни единой ссылки, ведущей куда-то ко мне. Я шел как бы в придачу к колечку.

– Кольцо – угадал? То? – жадно спрашивал я, уже отликовав и отцеловав Милу после ее молниеносного «да».

– Не совсем то… – Мила, привыкшая быть честной до конца, и не могла ответить иначе.

– Мы добудем то. «Не то» нам не надо.

– А это можно сдать?

– Нет, это важное кольцо, ты ему сказала «да».

В Питере было три магазина с серебром той ювелирной конторы. Конечно, я выяснил, где есть нужное кольцо, и забронировал его. Я проложил маршрут так, чтобы поначалу мы посетили два магазина, где того самого кольца нет. Первая точка – на Лиговском проспекте, прямо у площади Восстания. Мила немного огорчилась – как и было задумано; мы купили еще одно «не совсем то» колечко, с белым камнем, и через бар и пару глинтвейнов, по моей мысли, должны были отправиться на вторую точку, на Каменноостровском.

Но у Милы, как всегда, был свой план: двинуть на барахолку на Удельную. Мы взяли бутылку «Егермейстера», чтоб было нескучно, и принялись бродить между одетых в тройные куртки и теплющие сапоги продавцов, прижимаясь друг к другу, потому что проводные наушники были поделены на двоих. «Би-2» составили нам компанию – «Держаться за воздух» здесь, в царстве хлама и хаоса.

Все-таки удивительное место – барахолка: там люди натурально покупают дешевый мусор, происхождение которого неизвестно, или мусор дорогой, времен Николая II. Каждый раз, оказываясь на таком рынке, я начинаю думать – с какого трупа могли снять эту одежду или с какого пожарища вытащили игрушки. Мила не замечала этой возможной судьбы вещей, их памяти, их рождения; она видела лишь новую жизнь. Так она относилась и ко мне – без предубеждения. Правда, в моем случае она вполне отдавала себе отчет в том, с какого пепелища я, покрытый грязью и сажей, взялся.

Мила вбила себе в голову, что, поскольку у меня нет рабочего стула, надо его купить, и купить непременно здесь, на холоде блошиного рынка. Рублей за триста мы взяли прочный угловатый стул ярко-красного цвета. Мой стул – с судьбой, похожей на мою: с обочины, крутой и явной; дальше для нас обоих случилась бы помойка, но нам обоим повезло встретить Милу. Характером и стилем стул тоже был как я: вроде яркий, но местами потертый, в целом б/у, но еще способный исправно служить, и долго. Не ветеран и не юнец, не модный и не вышедший из моды. Такой себе, обычный, но как пятно – выразителен и может зацепить глаз.

Стул ездил с нами в метро, стул стал нашим партнером по путешествию. Теперь мы могли пить «егерь» сидя. Мила наслаждалась стулом и Питером, ликером и даже морозом. Странно это – с ликером Геринга и мебелью разъезжать по Ленинграду, – но нас это не смущало.

Я нервничал из-за того, что забронированное колечко – отчего-то я так решил – могло нас не дождаться. Но мне удалось взять себя в руки и воплотить план до конца: прибыв на Каменноостровский проспект, там мы взяли еще одно – с другим дизайном, с камешком иного цвета, и, чтобы преодолеть еще одно огорчение от не того кольца и закончившегося «егеря», заглянули в еще один бар. Там какой-то веселый тип предложил за стул две тысячи. Мила категорически отказалась продавать, хотя я был за: все-таки таскать стул по городу, который от снега чистят раз в столетие, – морока.

Наконец, в третьем магазине, на Сенной, установив стул посреди торгового зала, мы обнаружили то самое кольцо. Мила, четырежды окольцованная за два дня, расцвела. Кажется, мне удалось донести до нее то, что я хотел: никуда тебе не деться, я все равно добьюсь, чтоб ты была довольна. Однако мнительность и дурацкая привычка трижды убеждаться во всем заставили меня подпортить момент и проговорить это вслух. Мила, привыкшая уже не обращать внимания на мои глупости, просто благодарно поцеловала в ответ.

Ее голубые/зеленые глаза блестели от счастья. Загадочно и мистически мерцал зимний город, город моего первого вкуса – бананов на Невском, город первой моей музыки – симфонического оркестра в Летнем саду, город, скрывающий в себе планету – огромный глобус в Военной академии на Черной речке, напротив кабинета деда, город моей первой памятной боли – стоматология на Ветеранов, будь ты неладна, город первой тоски – по матери, город первой потери – брата, лежащего на Ковалевском кладбище, город-наркотик, город-сказка, несбыточный, парящий, он встречал нашу любовь – сумасбродную, безотказную, не помнящую себя.

В моем плане осталась лишь одна точка, вернее, даже улица – Рубинштейна. О средоточие баров, о проклятый символ невоздержанности и гедонизма! Прорвавшись через бесконечные сугробы, будто намеренно устроенные поперек тротуаров, протащив за собой стул, мы выбрели к Пяти Углам. Дальнейший маршрут не удалось восстановить и после; доподлинно известно, что он был пьяным, корявым и извилистым, хотя сама улица Рубинштейна прямая. Стул неизменно приковывал внимание посетителей баров и прохожих. Благодаря ему я обнаружил в петербуржцах тягу к покупке странных вещей с рук прямо на улице: за стул предлагали и три тысячи, и пять, а на углу Невского, кажется, он стоил уже семь тысяч, и я готов был его отдать, но Мила, невзирая на мои доводы («цена с утра поднялась в двадцать раз!»), продавать опять не согласилась.

Провалиться в сон – выбравшись из центра, затащив стул в трамвай в Автово, вывалившись из трамвая на Петергофском шоссе, дойдя до дома своего детства, – провалиться в сон, как в новогоднюю иллюминацию, в лампочки, окаймляющие фасады, будто подчеркивающие пустоту и невозможность этой гигантской петровской декорации. Упасть в нежность темноты в той самой комнате, с подоконника которой в детстве наблюдал машины и считал: сколько за час, к примеру, проедет зеленых? Их всегда было мало – любых, потому что улица эта разорвана пополам, улица – двойной тупик, такая, верно, одна в Питере. Считать машины на шоссе – сложно, оно далеко, на шоссе можно считать только трамваи, следующие в Стрельну.

Мила засыпает быстро всегда, будто не имеет за душой ни единого переживания.

Я сползаю в кресло – кресло моего брата, где он всегда лепил из пластилина, и выходило у него отлично; он сидел в кресле, и мы смотрели телек, и там часто крутили клип какой-то группы, где музыканты закидывают землю в могилу посреди леса; так же, только в поле Ковалевского кладбища, мы кидали по горсти на гроб брата. Он приснился мне, спрашивал, зачем мне это надо: второй раз жениться, неужели я не понимаю, что все равно все внутри меня, и ничего поверх того не нужно; корил: ведь у меня же двое детей, и надо заботиться о них, и неужели это может зваться заботой – два раза в месяц таскаться в Тверь и ходить с ними в кино; твердил, что так жить, как я, стыдно, и что все всегда думали, что из меня выйдет что-то большое, и про него так тоже думали; просил, брат просил съездить на его могилу.

– Поехали на Ковалевское кладбище? – сказал ей утром.

– Хорошо, только давай санки возьмем, – неожиданно быстро согласилась Мила.

Ей есть где взять санки в Питере: это ведь и ее город, здесь – ее крестная.

Способ передвижения идеален для Петербурга: снег становится второй плоскостью города. Первая же – реки, третья – крыши, они неизменны и всесезонны, только зима и ее снег сближают плоскости – и город не распадается, становится един: от замерзшего канала в Таврическом саду и до неба.

Санки с Милой проехали вдоль Ильича у Финляндского вокзала, санки забрались в электричку. И стало солнечно, пусть и по-прежнему морозно, и санки с Милой катились по кладбищу, и я рад был прийти к брату, и он мне, наверное, тоже был бы рад, потому что мы любили друг друга – старший и младший. Если б я лег раньше него, я был бы не против, чтоб санки под его любимой скрипели полозьями где-то рядом. Сломал сигарету, оставил ее несовершеннолетнему моему красавцу, зная наперед, что тетка будет ругаться, когда навестит могилу.

– Теперь на третий участок, – указала Мила.

Там – ее дед по матери. Наши покойники – рядом. Странно, но от этого – тепло.

Вернулись в город. Ничто так не подходит прогулке на Исаакий, как Нэнси Синатра и «ужасный звук, бэнг бэнг, мой малыш меня застрелил». Годы летят, а выстрел остается; застрявшая пуля никуда не денется.

Мила шла наверх, под колоннаду купола, она держала меня за руку, она так далека от меня, так близка – ровно на расстоянии провода наушника и никогда не дальше.

Переместились – через мост – на Васильевский остров. Бесконечные линии будто бы созданы для учета длины набережной. Мила, не глядя на указатель, свернула, узнав свой серый питерский угол. Она как петербуржец, который чует свое даже вслепую, только по поэтическому свисту ветра, не иначе, и в каждой линии он свой, особенный, этот полутон.

– В детстве я сидела на подоконнике и считала трамваи под окнами, – говорила Мила, не зная, что я порой брал бинокль, чтоб сосчитать их на Петергофском шоссе. Угол Среднего проспекта и какой-то – не упомню какой – дальней линии Васьки.

Мы в парадной. Мы пьем «егерь». В наушнике, уже вжившемся в ухо, песня АББЫ «Зэ виннер тейкс ит олл». Неслучайная случайность.

Двустворчатая дверь комнаты в коммуналке; все забито книгами – даже пространство между батареей и подоконником. Человек, породивший мое божество, жил так, как и положено было праотцу божества – жил книгами. Все верно. Все точно.

– А ночью окна дребезжали, и пол, и весь дом, только потолка как будто не видно, и он недвижим. Наверное, так казалось, потому что я спала на полу, на матрасе, – вспоминает Мила, запирая комнату.

Этот город, где мы пешком шли с двузначных линий Васильевского до «Спортивной», делает нас ближе с каждой секундой. Питер – это проверка любовников, проверка влюбленных: если он умудряется разобщить парочку, ей точно не жить, не быть, не пресуществиться никак. Москва может соединить, даже случайно, под хмелем, даже весьма романтично, пусть ошибочно, от щедрот, но Питер непременно подставит ножку, если люди не подходят друг другу. Перед нами же Петербург расстилался.

Мы шли в «Камчатку», эту бывшую котельную общежития, не зная еще, что именно сегодня это место празднует какой-то многолетний юбилей в качестве открытого для всех кабака. Собственно, и «Камчатку» было сложно разглядеть за людьми, набившимися внутрь. Петербург хотел праздника для нас и с нами – и в тесном полутемном подвале какая-то плохо отстроенная группа заиграла редкую и трогательную песню местного кочегара Цоя «Разреши мне». И Мила разрешила танцевать, и это не танго, а обычный медляк, покачивание на месте в обнимку.

Город хотел, и хочет, я уверен, чтобы мы остались с ним, потому что убежден, что мы ему придемся кстати. О наш хороший, величественный и скромный, никогда не могущий высказать всего, порой умалчивающий даже свое важное! Мы будто плоть от плоти – твои, и давай это разрешим раз и навсегда, и поймем, что нам не быть вместе.

И мы уезжаем. Я – в Пулково, чтобы попасть в не сравнимый с тобой, Питер, но лучший из сибирских городов к утру, Мила – чтобы забрать стул и дуть в Москву на скоростном поезде.

Летел и думал: «Как Мила зайдет в свой экспресс со стулом? Можно ли туда вообще со стульями?» Оказалось – можно.

Мы обозначаем нашу географию на карте: красная линия – «маршрут стула» из столицы в столицу. Ноль меток, небытие в картографическом смысле – мой полет в Сибирь.

* * *

Беспардонно счастливая прогулка по Питеру резко контрастирует с сибирским аэропортом, где меня, уже по традиции, встречают те двое, в шапках.

Они не знают, что я задумал, до чего ж дотумкал мой серенький мозг. Размышляя о задачке, заданной адвокатом, я решил, что раз надо задать вопрос Администрации Самого, то это нужно делать через знакомые этому механизму каналы. А как понять, за чем же они уже приглядывают? Конечно, за всем, где показывался Навальный. Я был уверен, что всюду, где наследил или был поддержан этот плут, стояли маячки. Порывшись во всех-на-свете-ресурсах, где хоть раз, хоть что-то говорил Навальный, я обнаружил, что есть небольшой, но весьма интересный подсайт в одном коллективном блоге. Подсайт назывался «Расскажу». Туда приходили разные интересные люди – от бывшей проститутки до нейробиолога, от сотрудника НАСА до владельца какой-нибудь фермы улиток. Визит гостя был устроен следующим образом: выкладывается тема, под ней пишутся вопросы, на которые надо ответить в течение суток-двух. Идея поотвечать на вопросы именно там привела меня в восторг. А вот адвоката и губера – нет. Пришлось проводить разъяснительную работу и твердить упорно, что губеру под уголовным преследованием – самое место в компании проститутки, нейробиолога и Навального. Губера возмущали не шлюха и ученый, а именно Навальный: «Почему я с этим шпионом рядом буду?» Аргумент у меня был простой: «За решеткой вы все равно можете оказаться приблизительно в таком обществе».

Я сфотографировал губера с листочком, на котором было его ФИО и подпись «для такого-то подсайта» – так мы верифицировали его личность. Договорились о дате с администратором ресурса – и вот мы сидим в квартирке на кухне, пьем кофе и ждем полудня, когда будет выложен пост. Внизу околачиваются мои двое, в шапках. Ох, не донесли вы полковнику, не узнали, что́ я задумал. Но я, признаться, и сам не понимал, чем все обернется.

Вопросов было не сказать что много – с полсотни. У проститутки и нейробиолога было больше. Многие – будто бы еще действующему губернатору: что будет с тем-то мостом, с такой-то дорогой. Какие-то – о происходящем: кто его надоумил войти в чат, надолго ли его посадят. Некоторые – о действующей власти. «Какого вы мнения о новом мэре?» – «Страшная ошибка». Оказалось, что правды-матки в России достаточно для сенсации – и даже прикормленные администрацией СМИ в тот же день принялись упражняться в мастерстве заголовка на основе «страшной ошибки».

Через пару часов стало ясно, что шалость удалась. Новостей в региональных ресурсах было множество – некоторые к вечеру даже написали о губере дважды; в самом популярном издании новость прочитали сто тысяч человек и оставили больше тысячи комментариев. Позже я их проанализировал: вышло, что 67 % читателей поддерживают бывшего губера, и только 9 % – преимущественно боты – поддержали нынешнего. Прочие были нейтральны или к делу не относились. 67 против 9. Полагаю, в Администрации Самого были неприятно удивлены.

Я улетел в Москву. Утром телефон подозрительно молчал. Открыл ленту новостей: у губера начались новые обыски. Позвонил адвокату, тот отклонил вызов и написал в ответ: «В квартире обыск, не могу говорить».

Вернулся к новостям – и увидел, что Первый канал уже разместил видео, в котором следователи в третий раз за последний год проверяют охотничью лицензию и документы на ружья у губера. Репортаж вышел первой новостью. Значит, команда была отдана из Администрации Самого. Иначе первой новостью, еще до обязательных танцев вокруг мужества президента или его встреч, на Первый канал никакой сюжет не ставится. Исключения составляют авиакатастрофы, испытания оружия и всякие срочные новости вроде победы хоккеистов на каком-нибудь чемпионате мира или удачного выступления очередного клоуна, лучше всего в псевдорусском стиле, символизирующем традиционные ценности, на европейском конкурсе фрик-певцов.

Грицун хотел знать, следят ли за делом. Грицун получил ответ.

Но я радости не испытывал: «В ходе обыска был найден документ под названием „ПЯР-концепция“, в котором содержится план по возвращению подсудимого в политику». Все, что я придумал, что уже начал строить, было сметено и разрушено. Это подтвердилось уже на следующей неделе, когда люди в погонах пришли к собственнику помещения, где должно было состояться собрание интеллектуального клуба (людей было много, четыреста записанных и очередь ожидающих). Люди в погонах пришли – и обрисовали круг последующих проблем в случае, если собрание состоится.

При последней нашей встрече я спросил губера про страну:

– Что будет дальше?

– Холодильник победит телевизор. Может, этой зимой. Может, в следующем году. Холодильник победит.

Что-то в этой формуле мне показалось неверным, плоским, если не лживым, но не разобрал тогда, не обдумал.

Впервые в жизни сделал свою работу настолько хорошо, что потерял ее. И не предполагал, что такой расклад возможен.

В моем случае телевизор и силовики победили холодильник, мой холодильник, который рисковал теперь остаться без гостинцев из поездок, без хамона из Каталонии и просекко из Венето.

– Это же хорошо: за тобой теперь следить никто не будет, – размышляла Мила.

Внутренний скупердяй готов был припадочно верещать в ответ: да я готов камеру себе на голову установить и закрывать ее только во время любовных игр, мне скрывать нечего, кроме того, что колтыхается и кувыркается в моей тщедушной душонке, а до этого всем ментам и спецслужбам мира дела нет. Лучше уж быть тем, за кем присматривают недобрые плечистые молодцы, чтоб досье с описанием мелких грешков лежало у них на полочке, но при этом иметь возможность уехать в место, не связанное ни с чем, кроме как с первым взглядом взаимной любви на него. В конце концов, за всеми кое-кто присматривает.

4. Пухляк

Мне казалось, что пары дней достаточно. Потому что я стоял на беговых лыжах лет с четырех. Я же родился в Вологодской области, нас из чрева матери вынимают готовыми к жизни: все младенцы вооружены безударной «о», умением отличить настоящее молоко от того, что обычно весь мир называет молоком, и лыжным комплектом. Да-да, бытует ошибочное мнение, что люди могут рождаться только головой или попой вперед; но вологодские рождаются лыжами наружу. Маленького вологжанина не шлепают по попе, а ставят на «классику», показывают картинку с изображенной на ней курицей и говорят: это корова. И едва родившийся вологжанин кричит не от боли, не от раскрывшихся легких и даже не оттого, что лыжи – длинные и тяжелые, с креплениями-автоматами вместо ручных, а от обмана: мы не терпим нечестности, и если перед нами корова, то и называть ее следует кОрОвОй.

И вот – кабинка подъемника слегка покачивается на ветру, рядом – Мила, которая вообще-то катается на доске, но тут взяла и лыжи, чтобы подучить меня. Из динамика раздается идиотская и прилипчивая песня: «Ты мной не владеешь, / Не пытайся меня привязать к себе, / Потому что я не останусь с тобой», – безголосая американская певичка из далеких шестидесятых все ноет о своей независимости, а я, наоборот, хочу привязаться.

Мила выдала мне какие-то старые лыжи «чуть короче нужного, но тебе так даже легче будет». Два дня учебы, первые соскребания с Эльбруса, от Гара-Баши, падения и обретение твердости в ногах, врезающихся кантами в лед нижнего участка трассы. Незримое ощущение постоянной опасности: камни на трассу попадают, верно, сверху; спасатели постоянно, по пять раз на дню, везут люльку с очередным переломанным вниз; горы напротив то заволакивает облаками, то мгновенно расчищает от них.

* * *

К утру третьего дня ноги уже не ходят – закисли и икры, и бедра.

– Ты как? – спрашивает Мила, с подозрением косясь на то, как я с трудом натягиваю штаны: по-детски, лежа, одними руками, с заметным сопением.

– Отлично! Сегодня на Чегет? – делано молодцевато и резко вскакиваю я.

– Может, день отдыха?

(Это означает, что надо встретить толпу ее друзей, которые приедут днем, и ничего не делать вместе с ними.)

Ну уж нет! Мы приехали кататься, и каждый день – это траты. Покорю склон на одном скряжничестве; иных сил все равно нет.

На скрипящем, ржавом и неимоверно медленном подъемнике, главная цель которого – последовательно испугать неокрепшего новичка, а потом заморозить его до отупения, до отключения чувства самосохранения, попадаем на вторую станцию, к легендарному кафе «Ай».

Валит снег, и Мила восторженно изрекает: «Пухляк». В этом легковесном слове, да и в его английском аналоге – «паудер», не видится ничего ужасающего – напротив, «пухля-а-а-ак» она произносит со сладким ожиданием в голосе.

Не обсуждая и не договариваясь ни о чем с Милой, я сразу топаю в кафе, чтобы разогреть застывшую кровь глинтвейном. Мила любуется ущельем и рассказывает о песнях Визбора, ставит «Домбайский вальс». Запоминаю строчки: «Мы навсегда сохраним / В сердце своем этот край». Образец типичного бардовского стихоплетства, мурлыканье школьных глагольных рифм под три аккорда, однако не лишенное злого пророчества: забыть этот день я не сумею.

Чегет трудно сравнить с другим горнолыжным курортом. Собственно, это и не курорт, а гора с подъемником, на которой никогда не чистят трассы. После Эльбруса предугадать такое я не мог. Меня немного напрягали повсеместно продаваемые наклейки и магниты с надписью «Чегет – в Европе круче нет», но в этом виделась скорее туристическая бравада, чем угроза жизни. А между тем Чегет оказался и правда настолько крут, что просто не изобрели оборудования, которое может работать на этих уклонах, потому его и не чистят.

Также оказалось, что въезжать на пухляк, когда ты на коротких узких лыжах, попросту опасно. Лыжи проваливаются, и контролировать их совершенно невозможно. Это приблизительно как ходить по вязкому травяному наросту в болоте. Мила наверху кратко, раза в три меньше уделив времени, чем Визбору, разъяснила: «Ты садись назад, на пятки». Это вступило в прямое противоречие с моим двухдневным курсом молодого бойца, где мне объяснялось, что стойка для катания – с полусогнутыми коленями, а голень должна упираться в язычок ботинка, всю массу тела загружая вперед, на носки, и контроль скорости возможен ровно тогда, когда есть контроль носка.

Кое-как, траверсами, сильно отставая от спускающейся рядом, улюлюкающей и верещащей от удовольствия толпы досочников, вслед за Милой я доскребся через непредсказуемый рельеф и торчащие отовсюду камни до леса, который казался спасением – ну не может в лесу быть так же круто?

Там, поглядев вниз, я почувствовал, как тянет в яйцах: просека падает куда-то вперед так, что конца ее не видно. Бугры, которые на вершине горы, на гольце, обдувались ветрами и как-то выравнивались, здесь попросту обрастают снегом и становятся огромными, в метр высотой, и их вершины отстоят друг от друга метра на полтора, то есть как только один бугор сходил на нет, тут же начинался следующий. Между буграми под снегом предчувствовались впадины неизвестной глубины. Хорошо еще, что, несмотря на обильнейший снегопад, трасса была уже подраскатана и растаскана теми, улюлюкающими, и пухляка было не так много.

Мила лучилась от счастья, лучилась от самого снега, а я нервно курил и думал, как же выйти из положения: идти наверх было бы долго, второй станции канатки уже даже не видно – так крут подъем. Ехать вниз – это испытание сродни смертельной битве.

Но Мила уже включила камеру, установленную на шлеме, прыжком развернула борд и отправилась вниз, мягко лавируя по колдобинам. Я постарался не отстать, но преодолевать бугры на неуправляемых коротких лыжах, стараясь достать носки из снега – это скорее эквилибристика, чем катание. По сути, во время движения ты должен выбрать одну из двух возможностей: управляемость в поворотах – или шанс не закопаться и не воткнуться носками. Я выбрал не закапываться. Оказалось, что это неизбежно приводит к бесконтрольному набору скорости: ты не можешь повернуть, не можешь резать склон кантами и лишь радуешься поначалу, глядя на неутопающие, торчащие из снега носки лыж, а когда поднимаешь глаза – скорость уже такова, что дернуться вперед и встать в стойку невозможно, ведь жопа отклячена, и ты просто летишь, обгоняя сноубордистов и ловя их испуганные взгляды…

… летишь ровно до гребаной сосны, которая какого-то черта стоит прямо посреди склона.

Встреча с сосной на скорости в какие-то сорок километров в час не кажется катастрофой при описании, но на деле темнеет в глазах, левая часть грудной клетки трещит так, что, кажется, звук разносится эхом по лесу. Хорошо, что сосна поглощает энергию движения и хотя бы катиться кубарем вниз уже не надо.

Глаза Милы надо мной, и они полны ужаса.

– Господи, ты как? Ты влетел… в два дерева, одно за другим.

– Узнаем сейчас.

– Вставай.

– Нет, сначала пощупаю.

– Что пощупаешь?

Вопрос один: перелом это или ушиб? Она не понимает, потому что видит только разбитый нос и залитое кровью лицо. Рядом с Милой возникают другие лица.

– Все хорошо, – говорю.

Лица сомневаются, но уплывают в снегопад. Пока я расстегиваю куртку и пересчитываю ребра, Мила успевает снять борд.

– Ну, это ушиб, максимум трещины.

Держась за сосну, встаю и вбиваю ботинки в лыжи, вытираю снегом лицо – на носу и щеке царапины, ничего страшного.

Вниз я даже не соскребался – сползал. Мила, не меняя тревожного выражения лица, неспешно катила рядом.

– А я чуть выше однажды… в камни воткнулась. Помнишь, я тебе рассказывала, как пятку сломала? – вспоминает она и ставит передо мной сто чачи.

Я курю и думаю о том, что каталка, видимо, для меня завершена, и, чтобы не выдать отчаяния, отворачиваю взгляд.

– Я на сегодня все.

Откуда ни возьмись, берутся ее друзья, они приехали из Минвод. Все готовы к каталке, веселы. Каждый вспоминает, как он убрался. Из их диалога мне становится ясно, что они – отряд самоубийц-неудачников: один дропнул на камни в непроверенном месте и поломал колено, другой влетел в столб подъемника, катаясь по запрещенке, третья через сезон ломает предплечье, еще одну откапывали из лавины. Чего еще ожидать от людей, которые ходят по горам без карт?

– Тебя проводить, родной? – конечно, Мила собралась кататься со всеми.

– Нет, я сам.

Есть ряд вещей, которые трудно делать с отбитыми ребрами. Например, нагибаться.

Но понятно это не сразу. Там, на поляне, у кафе, я скинул лыжи и воткнул их в сугроб без особого труда; наверное, еще работал адреналин. Когда я подкатил к отелю и отстегнул лыжи пятками, то внезапно понял, что не могу ни присесть, ни согнуться. Единственное, что вышло, – встать на колени и, опершись на лыжи, подняться, тихонько выдыхая чистую боль. Встал, ощущая еще и редкое чувство преодоления без примеси гордости. Поглядел вниз и чуть не заплакал, потому что палки я поднять забыл. Что ж, ощутил редкое чувство еще раз. Нужно сказать, что некоторые штуки лучше ощущать лишь однажды.

Рентген, подтвержденный ушиб, душ, переодевание.

Просыпаюсь в семь утра от боли и хохота. В зале снятого на всю орду дома идет просмотр видео с go-pro Милы. На видео я, полулетя-полупадая по склону, влетаю в сосну. Комментарии и смех утихают, когда Мила подъезжает ко мне и в кадре оказывается разбитое лицо. «Все хорошо», – говорю я сноубордистам, пришедшим на помощь. Снова взрыв хохота. «Все хорошо у него, охуеть», – компания угорает. Мила оборачивается и видит меня. Я тоже улыбаюсь, все-таки мое стремление сохранить лицо иногда переходит разумные рамки. «А это он че делает?» – спрашивает кто-то. «Смотрите, он ребра пересчитывает. Он сравнивает, сколько их с каждой стороны». Мила обнимает меня. «Больно», – шепчу я ей.

Но еще больнее чихать. Диафрагма во время чиха сжимается раз в пять, говорю я вам. А потом резко расправляется, и в подреберье будто разрывается петарда. В доме сквозняк; в некоторых комнатах окна продувает немного, но достаточно для тяги. А в гостиной, где и тусуются все, окно приходится открыть из-за духоты. Моя бедная диафрагма весь вечер упражняется, и давящая повязка ослабевает.

Не могу заснуть. Нимесил, нурофен, двести коньяка. Ни в одном глазу. Любое шевеление в полудреме – и ребра трещат. А Мила и ее компания орут, поют, бесят тем сильнее, чем более я осознаю себя неуместным.

Я как старый дед, хотя я среди ровесников. Господи, где мои пятидесятилетние приятели, хочу к ним. Хочу в «Сандуны». Хочу кряхтеть, пить квас или пердеть, развалясь в подушках с книжкой на диване. Хочу жаловаться на болячки, все равно поднакрыло в последнее время: экзема, теперь эта отбивная вместо ребер, будет что рассказать в бане. Хочу на концерт балалаечника Архиповского. Утку с яблоком в жопе. Плед. Самогон. Сходить на рынок и купить всякой снеди на неделю, чтобы готовить раз в день и носа на улицу не показывать. Хочу секса, чтобы я снизу, не шелохнувшись, только лениво прихватывать то задницу, то титьки. Последняя мысль стягивает сварливого раненого деда с кровати.

Опять бреду в гостиную, из которой разносится… блеянье. Восемь человек в среднем двадцати семи лет от роду блеют: «бе-е-е-е-е-е». Мила не блеет. Но я уже не впервые замечаю, что она как будто – и это, видимо, неизбежно – тупеет в этой компании. Моя богиня меняет свою царственную улыбку на странную, будто надетую сверху на лицо, ухмылку, которая обозначает своего рода идиотию неясного происхождения. Зачем же нужно блеять?.. Что может пробудить это в хомо сапиенс, проживших уже почти полжизни? Принюхался, думая засечь запах каннабиса, но вроде не пахнет.

Оставил это неизвестным, оделся и пошел в дорогой отель неподалеку. Как знал, что там есть беруши. А там не только беруши. Там спа, тапочки и халат в комплекте, шведский стол и звукоизоляция. Покидал отель почти плача – будто лыжи уронил.

Вернулся, решил помыться, но в душ очередь. Посрать? Туда тоже очередь.

– Куда ты ходил? – спрашивает Мила, когда я зло захлопываю дверь в комнату.

– За берушами.

– А чего телефон не взял?

– О, точно! И телефон не взял. Мне кажется, я старый. Я хочу срать, спать, я воняю и болю, чихаю и мерзну. И вся эта хуйня мне не нравится. Я хочу срать, когда хочу, а не терпеть, пока какие-то овцы стоят в очереди передо мной.

– Почему овцы?

– Потому что они блеяли. Это верный признак овцы. Да и выглядят некоторые…

– Ну зачем ты? У них просто воспоминания о Грузии…

– Давай в отель переедем, а? Там шведский стол.

– Но у нас тут оплачено.

– Да пофиг. Тут не отдохнуть, особенно с этими ребрами.

– Почему?

– Потому что нельзя отдохнуть там, где нельзя поспать и посрать в удобное время и где какая-то сволочь все время открывает форточку.

– И как ты себе это представляешь? Будем сюда ходить?

– Зачем?

– Ну время проводить.

– Ты правда представляешь, что я буду сидеть и полвечера блеять? Ты думала, я так обычно отдыхаю?

– Тогда я одна буду из отеля сюда ходить?

– Нет. Мы приехали с тобой отдыхать? Вот и отдыхай со мной.

– Но тут мои друзья.

– И? Я вроде бы не настаивал, чтобы они были здесь.

– Нельзя же не приходить, они как семья.

– Да ну? А я, мать твою, кто тебе?

Мила задумалась. Я задумался еще крепче. Какая-то ниточка, связывавшая нас, натянулась и беззвучно лопнула – черт его знает почему.

Мила помолчала и нашла своеобразный способ дать мне поспать: увела всех в какой-то кабак. И я действительно заснул.

Утром Мила отказалась идти в отель на шведский стол, и пришлось со всей отарой направиться в какое-то (наверное, единственное во всем Баксанском ущелье) хипстерское кафе, ненавистное хотя бы потому, что до него надо идти через пол-Терскола. На выбор завтраки по настроению: завтрак влюбленных, завтрак спортсмена, завтрак туриста, завтрак сноубордиста и так далее. Каждый завтрак – это омлет с разными начинками: сосиски, какие-то бобы, овощи и прочее. Официант принимает заказы у всех, потом обращается ко мне. Выбрать невозможно. Я уже загадал шведский стол, где есть все. «Дайте мне завтрак очень злого человека», – шучу, но он кивает, и моя потуга оказывается не напрасной: за те же деньги мне приносят завтрак, в котором есть всего помаленьку. Так случайно иногда встретишь гения в своей профессии – и тот официант был им.

Днем я уехал из Терскола. Мне позвонил Грицун. Мила в это время была на горе. Немного волновалась по телефону, и мне едва удалось ее убедить, что я правда уезжаю по делам и это – срочно.

* * *

Ничего срочного, конечно, не было. Позвонил Грицун:

– Когда можешь в Красноярск?

– Да хоть сегодня. Только я на Эльбрусе.

Грицун оплатил и перемену рейса с Минвод до Москвы, и такси до Минвод.

Речь шла о деле, за которое нам не стали бы платить – во всяком случае столько, сколько принято. Грицун скинул двадцать тысяч – стандартную таксу за день, «из своих». Сам он занимался делом на общественных началах и надеялся навести немного шороху в СМИ.

Маленький городок, тысяч в двадцать пять – тридцать населения, который, я уверен, уже на следующий день после развала Союза выглядел так, будто его оставили войска при паническом бегстве, и это сказывается теперь на всем: на безнадежности во взглядах взрослых, на обреченной походке любого случайного прохожего, на пьянстве и загулах, на диком и случайном криминале, на унылом ассортименте магазина, на отчаянных и опасных играх детей, которые отрываются будто бы в последний раз и лезут в трансформаторы под напряжением, на трубы котельной и на спор перебегают оживленное шоссе перед грузовиками: кому удастся как можно ближе перебежать, тот и победил.

В этом городке жил себе железнодорожник Слава. Слава был женат, и супруга его вынашивала первенца. Вместе с сестрой Слава на кое-как скопленные деньги купил помещение, чтобы сдавать в аренду торгашам. Слава рассчитывал на эту ренту, тогда бы он смог наконец бросить работу и отправился бы путешествовать: Слава мечтал пожить в Грузии или в Сочи, на югах. Работа же ему разонравилась по причине объяснимой: за последний год он сбил – пусть и не по своей вине – маму с ребенком и мотоциклиста на переезде.

Но мечты Славы в жизнь так и не воплотились. На помещение положил глаз местный авторитет, главный сборщик металлолома в округе, Сысоев, известный в узких кругах как Сысой и почти повсеместно (но, конечно, за глаза) известный как Сися. Сися сначала пытался напугать железнодорожника Славу и его сестру, потом подал иск, понимая, что не те времена и суды уже гораздо проще и эффективнее, чем подкарауливать на улице и ломать ноги. Сися был близок к победе, и помещение – одноэтажная халупа из кирпича 1968 года постройки площадью 250 метров – вот-вот перешло бы к нему, оставалось дождаться решения от давно знакомого Сисе судьи, бывшего мента, с которым Сися был кентом еще в девяностых.

Железнодорожник Слава, опечаленный таким ходом дел, разумеется, начал пить, представляя, что сбивать людей ему придется как минимум еще несколько лет, покуда не скопит на другое помещение. Пил он по любому поводу, в любое время и в самых ужасных компаниях, что закончилось увольнением. Беременная супруга Славы переносила его пьянство с трудом, и отношения их разладились, а когда он потерял работу, то и брак оказался на грани краха; от ухода Олесю удерживала только вера в то, что происходящее – последствие переживаний, что все это пройдет, когда и если дело со строением разрешится удачно для семьи.

Однажды Слава, в легком подпитии, снял смазливую студентку местного техникума, приехавшую учиться из деревни. Он плеснул ей какого-то пойла, отвез в гаражи и там сделал то, что вряд ли бы помогло помириться с женой. Под утро все еще полупьяный Слава приполз домой, получил положенную порцию упреков и лег спать.

Уже в полдень пришли полицейские. Его подозревали в покушении на убийство Сиси. Оказалось, что, пока Слава развлекался с девицей в гаражах, кто-то подвесил растяжку на входную дверь участка Сиси. По замыслу злодея, Сися должен был подорваться, как только попытается открыть дверь. Но Сися отчего-то в урочное время из дома не вышел или не вошел; вышла его супруга, которой оторвало ногу и изрядно повредило туловище. Полицейские тут же допросили Сисю и составили список его врагов; в числе оных был и Слава. Менты, недолго думая, пробили биллинг каждого из врагов и выяснили, что Слава прямо перед взрывом, да и в момент взрыва, находился в этом же районе, что соответствовало правде: гараж Славы располагался всего в ста метрах от дома Сиси. Будучи приведенным на допрос, Слава ушел в отказ и ни слова не сказал о том, что у него есть алиби. Он верил, что его не могут упечь в тюрьму понапрасну, что найдется настоящий преступник. Ожидания его не оправдались. Славу стали колоть в СИЗО негуманным методами, то есть его попросту пытали: связывали ласточкой, били, капали водой на темечко, и он подписал все, что ему дали. Следователей мало смущало, что Слава не мог собрать взрывное устройство и вообще мало был способен на убийство.

Только в это время в деле появился порядочный адвокат, то есть Грицун. Он сделал все: Слава ушел в отказ от предыдущих показаний, рассказал об алиби, но, на горе, после пыток стал страдать потерей памяти и не мог вспомнить ни лица, ни имени девушки; потому показания не возымели действия: Грицун не смог ее разыскать. Он потрудился и встретился с каждой студенткой того курса, но ни одна не призналась в том, что спала со Славой. Тогда Грицун сумел доказать, что у Славы поехала крыша, и так оно и было – кроме потери памяти, от пыток у Славы развились паранойя и клаустрофобия, потом он вовсе попытался перегрызть себе вены. Зубами, потому что иного подходящего инструмента он не сыскал. Славу отправили в психушку, откуда он успешно сбежал и теперь находился в розыске. Я выслушал эту историю уже по пути из аэропорта в городок.

– А как я с ним поговорю – он же в бегах?

– Мы переговорим с его родственниками. А с ним – нет, – сказал Андрей.

Встретившись с женой и сестрой Славы, я понял, что они знают, где он. Убедить их, что я не сдам его полиции и следователям, было невозможно, хотя бы потому, что меня такая утайка подводила под статью. Любая аргументация разбивалась недоверчивыми женщинами, поэтому я, чтобы усыпить их бдительность, изложил им свой план действий: в какие СМИ мы можем попасть, как именно и что нам это даст.

Настоящий мой план, впрочем, был несколько иным, и я попросил Грицуна остаться на сутки и проследить за женщинами. Тот предсказуемо не захотел этого делать; тогда я пригрозил, что найму кого-нибудь местного, ведь мне нужен был напарник, чтобы следить за двумя сразу, а это чревато.

Резонно спросить: почему же я не думал, что менты должны бы пойти ровно тем же путем? Ведь это так очевидно и легко, что и сами сестра с женой Славы не стали бы рисковать. Но я учел, что русский мент ленив, и ему в общем-то на все наплевать, и уже прошел год, и следователи не будут ничего делать, потому что сами уже поставили себе «галочку».

Вышло все ровно так, как я и думал: супруга привела нас к гаражу. (Опять! О, эта русская тяга обживать гаражи!) Она вошла с двумя пакетами, в которых угадывалась домашняя еда – силуэты судков, контейнеров и термосов просвечивали через полиэтилен.

Мы с Грицуном обсудили, как будет лучше войти: в присутствии супруги или без нее? Решили, что лучше сделать это, пока она здесь; для этого ее следовало поймать на выходе из гаража.

Олеся отреагировала нервно: хоть и не стала бросаться с кулаками на нас, но что-то выговаривала Грицуну; впрочем, я этого уже почти не слышал, мне был интересен только Слава.

Он сидел на старом, продавленном диване посреди обычной по виду меблировки комнаты, которую представлял из себя гараж. Правда, окна в гараже не было, вместо него – огромная фотография березовой рощи, но не плакатная, а именно фотография большого формата, специально распечатанная на плотной бумаге. Плитка для готовки, огороженный туалет с душем, небольшой холодильник.

Но вся эта ерунда не стоит описания, а вот Слава сто́ит. Гладко выбритый, подтянутый тридцатилетний человек в чистом простецком китайском спортивном костюме и укороченных для удобства валенках – он будто был вставлен фоторедактором в этот интерьер; он был чуть светлее всего, что его окружало: от старого буфета до недавно постеленного, не вытертого совершенно линолеума.

Я представился и тут же заявил, что хочу поговорить с ним с глазу на глаз. Олеся была против; Славе, которому деваться было некуда, который должен был испугаться и только и думать о том, сдам я ментам или нет, Славе было интересно; в конце концов мы оказались с ним наедине, условившись с прочими, что я покину гараж уже затемно, пройду три километра вдоль трассы, которая расположена недалеко от гаражей, и поймаю машину от бордюра.

– Я знаю о твоем положении. Я хочу помочь. Если ты выйдешь, мы успеем с журналистами записать твое интервью на видео, мы разместим его везде, куда дотянемся, пара хороших изданий точно опубликует материал, – всегда, когда не знаю, как вернее приступить к разговору, говорю коротко.

– Им-то это зачем? Я обычный парень. Не какой-то оппозиционный политик же.

– Плевать. Ты – жертва. Тебя пытали. И ты невиновен. И, прости, но… пытки, человек в бегах… все это актуально.

– Меня снова примут.

– Примут, но издеваться не смогут. А дальше ты разберешься с этим делом.

– А дальше я буду сидеть. Или в строгаче, или в дурке… Пытки – это актуально, – задумчиво проговорил Слава. – Меня там чуть не трахнули, а ты – «актуально».

По тону, движению глаз в сторону и вниз, по повороту головы после этой фразы, по руке, оказавшейся на затылке и потирающей его, – я понял, что это не «чуть». Его там еще и трахнули. Отлично! Эта крайность делает историю шокирующей, броской, цепляюще-неприятной. Я уже представлял себе, какими могут быть заголовки о насилии, сведении с ума, о преступном следствии…

Оставалось раскачать его, чтобы он был готов раскрыться, выйти и говорить о самых жутких вещах подробно и под запись. Разумеется, Слава был не первым, кто не хотел обсуждать свой болезненный опыт. Потому следовало его поначалу заболтать, взять осадой, а не нахрапом.

Я расспросил его о том, что мне было действительно любопытно: каково это – сбивать людей, будучи машинистом?

– Первый раз я и не рассмотрел; потом с дистанции сообщили. Сказали: двое, мать и ребенок, девочка. Переходили… кто его знает, почему не заметили: там прямая, да и ночь, шум слышно. Я как-то и не брал на себя… А потом они начали сниться, в деталях. Девочка в голубом свитере. Я просил у следователя фотографии с места, сказал, что видел ее в этом свитере, а он отказал; даже не сказал, в голубом или не в голубом, но так посмотрел, как будто в голубом.

Спросил о жене: как познакомились – в школе еще; о сестре: почему такая связь – рано ушли родители, сестра старшая, и т. д., и т. п., и множество неинтересных вопросов, ответы на которые, как плохое кино, предсказуемы и жалки.

– Скажи, а почему ты не признался в… интрижке? – спустя час я сделал шаг к нужной ветке его истории.

– Первое правило – про такие дела молчать.

– А сказать жене – страшнее суда за покушение и нанесение тяжких телесных?

– Кто думал, что меня будут сажать? Ты ж сам понимаешь, что я на дурака, не просек, что все серьезно. Потом этот адвокат по назначению. Придурок. Да неважно, – Слава поднялся с дивана впервые, сцепил руки за спиной.

– А Олеся как узнала, что ты изменил?

– На суде. И сам тогда же понял, что виноват. Перед ней виноват. И прилетело мне ровно за это. Мгновенная карма. Там даже по времени сходится – ровно получилось, что я… в этой девке был, когда взорвалось.

Слава остановился напротив плаката с березами, как у окна, всмотрелся в него, будто пытаясь найти что-то новое, изменившееся с того времени, когда он в последний раз разглядывал эту рощу.

– Она все знает. Все, что со мной там делали. Знаешь, зачем я ей рассказал? Подробно потом, на свидании. Думал: так точно мне простит, так от нее скроется, что я сам-то и виноват. Что просто надо было, всего-то и надо было – не бухать, не трахаться с кем ни попадя.

– Удалось? Простила?

– Кажется, она и не думала злиться. Наши бабы так устроены. Твори что хочешь, но если потом огреб как следует – как очистился. Потому что они признаю́т Бога и наказывать хуже него не будут, – Слава внезапно обернулся и посмотрел на меня, будто желая застать врасплох. – Да тебе насрать: ты думаешь, как меня из гаража выкурить.

– Да, – брякнул я и понял, что уже Слава ведет этот разговор, что я уже погружен в него и думать забыл об осаде.

– Так я тебе скажу, о чем бы я говорил в интервью. Вот об этом. О любви. Нет. Об уроде внутри меня. Я этого урода тут как следует рассмотрел: все время с ним один на один. И вот смотри: я сбежал, Олеся начинает сюда приходить. И тут до меня доходит: я же у нее на шее повис, навек, понимаешь? Как-то накатило на меня, и я ей признался, что манипулировал, когда рассказал, что со мной делали. Она и не поняла, о чем я. А мне стало стыдно, что она обречена в этот гараж раз в два дня годами ходить. И еще спрашивает меня: «Что тебе приготовить?» Что мне, блять, приготовить? Мне! Приходит и… дает. Жри, ебись да спи. Сука. Невыносимо мне все это стало. Говорю ей: откажись от меня, уйди, езжай к отцу, в Анапу, с ребенком, живите у моря, или продай квартиру, купи в Грузии, в Батуми, не знаю, почему там… Орал на нее: «Хули ты ходишь? Избавься!» Она: «Люблю», – говорит. Люблю. Уговорил ее съездить с мелким на море, в отпуск. Думал, посмотрит она, как там жить, может, встретит кого и останется. Когда уезжала, я так и сказал, что может мужем меня и не считать.

Слава расхаживал по гаражу туда-сюда. Ему надо было это кому-то сказать, кому-то кроме жены.

– Как только она уехала, я на следующий день подумал – все. Не вернется. И тут у меня кукуха опять начала съезжать. В башке одна мысль: к ней, догнать, вернуть, куда я без нее. Вышел из гаража, пришел на автобусную остановку – думал, уеду. Но денег-то нет! Вернулся в гараж, а там сестра кормить приехала. Все поняла, заперла – замок только снаружи. И вот сидел я, не жрал ничего, сох. Выл тут. Плакал. Как бездомный пес. Как, сука, последний человек. Но все опять началось потом. Вернулась. Вернулась, дура.

– Тебе не нравится эта жизнь. Тебе придется выйти. Если она уйдет или уедет, ты ж опять за ней помчишься.

– Вот и я так подумал. И знаешь, что я сделал? Кончил в нее. Раз. Два. Три. Она сейчас беременна. Четвертый месяц. А знаешь зачем? Чтобы не ушла.

– Ты не один такой. Многие так делают.

– Многие – сидящие в гараже, которых надо кормить?.. Она аборт хотела сделать. Запретил. Спросил: зачем вернулась, ведь шанс был? Говорит: «Мы ж семья». А если семья, то надо плодиться и размножаться, так? Понял? Она ребенка сюда приводит с папкой поиграть. Погулять с папой. Понимаешь? Семья у нее. По гаражу с папой погулять приводит ребенка. И будет сносить это все годами. Тут с двумя играть буду. Учить бриться. И как сдачи давать. Такая вот жизнь будет. А почему? Раньше любила. «Хули ходишь?» – спрашивал. «Люблю», – говорит. Теперь и я никуда. И ей никуда. И я уже вижу, что заебал ее. Что она хотела аборт сделать. Забоялась. Снимки с УЗИ приносит, говно мое выносит, сосет мне, пообычному-то врач ей запретил…

– Опять говоришь о том, насколько тебе надо выйти и изменить все это, – настаивал я.

– Ты еще не понял? Я тут как крыса. Пока в клетке есть пожрать, где посрать и кого трахать, крыса никуда не выйдет. Я такая крыса, что, когда она три раза подряд ребенка приводила и оставить его ни с кем не могла, я орал на нее, потому что я без минета неделю!

Слава не дал разрешения сделать запись, что вполне с его стороны разумно, его можно было бы вычислить, и у меня мелькнула мысль специально подставить его, если получится достаточно материала, если как следует подготовиться и слить. Непрофессионально? Нет. Результат бы ему помог.

Но я вышел из гаража, не добившись своего, и по сугробам пошел к шоссе. Включил Генделя, сюиту № 4, HWV 437.

Дело меня уже мало беспокоило, и все мысли были только о том, любит ли он ее, и как он это сам понимает, и зовется ли вообще эта смесь страха, ревности, вины и последующей манипуляции затворника любовью, и может ли вообще такой, зависимый, уже раз предавший человек любить ту, которую предал.

Через полтора года Славе все равно пришлось покинуть гараж, и все обернулось для него куда хуже того, что предлагал я. Когда у Олеси родился второй ребенок, весь их городок начал обсуждать, кто бы мог быть папашей; зачесались даже местные менты, которые в два счета его разыскали. Они получили биллинги Олеси и увидели, что она часто ездит в соседний городок.

Слава был признан вменяемым, то есть, по мнению судей, он будто бы выздоровел, сидючи в гараже, и отправился, окрепший в заточении, за решетку на десять лет.

Любопытно, что Сися, он же Сысой, сам выискал человека, который на него покушался и изуродовал его супругу. Медлить Сися не стал и расправился с врагом, но в спешке наследил и тоже сел. Слышал, что они в одной колонии со Славой.

* * *

Я попросил Грицуна оставить меня на пару дней в Красноярске, потому что узнал, что там есть горнолыжный склон, а я все равно при пересадке с рейса на рейс остался с чехлом, в котором лежали «короткие» лыжи.

Ребра все еще болели, но аккуратно кататься это уже не мешало, и я воспользовался случаем, чтобы поработать над техникой. Инструктор выслушал мою историю про Приэльбрусье, поглядел на мои лыжи и сказал, что брать новичка на Чегет с такими огрызками в снегопад – это осознанная и продуманная попытка убийства.

Единственное, что сбивало его с толку – зачем же мне тогда дали шлем?..

Мила звонила и рассказывала, что теперь все заказывают «Завтрак злого человека». Через три дня он появился в меню, но порцию уменьшили.

Уже садясь в самолет, я выслал ей видео со своей каталки. Два часа ежедневно с инструктором плюс по полдня самостоятельно, и катание уже похоже на волевое, преднамеренное действие, а не на попытку зацепиться за склон, только чтобы уцелеть.

Мила в ответ на мое видео спросила, почему я без шлема.

5. Богадельня

Я рос в лесу. Тайга начиналась в тридцати метрах от дома. Зимой можно было услышать вой волков, и всякий раз мы выглядывали из окон и видели только разноцветные пятна света на бело-голубом снегу. Сызмала пил воду из родника и ел рябину, кислицу, малину, молодую хвою елок и мышиный горошек, собирал ольховые шишки – была такая легенда, что их можно будет сдать в аптеку за деньги. Мы строили шалаши, болтались на тарзанке вокруг длиннющей корабельной сосны, и веревкой служила какая-то толстая пачкающаяся изоляция силового кабеля. Мы сдирали колени и локти, резались стеклами, дрались прутиками с крапивой и всегда побеждали, пусть и с ранениями в виде волдырей. Мы вынимали из себя клещей и сжигали их, разоряли осиные гнезда и ловили щурят в плотинке на речке. Детские шкурки наши постоянно были оцарапаны лесом, чтобы с ним сливаться.

Затем я вырос, тух в городе, но все же четыре года таскался по орешнику и ельнику, по пожарищам и околкам, по болотам и мелколесью заросших полей, вытаскивая заблудившихся из низин и ветровала. Жил с компасом, рацией, навигатором и фонарем в руках, в зубах, в карманах. Мотор безупречно работал на кофе, куреве и честном слове, а ноги проходили по двадцать, а то и тридцать километров за ночь. Бывал в экспедициях, снимал кино о природе. Месяц гулял по горам в Сибири, потом отправлялся в степи Забайкалья, был в Арктическом морском походе и так далее. В квартире я порой спал в спальном мешке на полу, потому что какое-то время организм воспринимал спальник как дом.

– До свадьбы нам надо пожить в палатке, – сказала Мила.

– Зачем? – спросил я, внутренне готовый скорее поселить ее в пятизвездочный отель.

– Это как проверка… Если мы не сможем в походе… то не сможем вместе.

Отметив про себя справедливость самого утверждения, я едва скрыл раздражение. Это вам не танго – в палатке я жить могу и умею. Меня проверять палатками и походами – не след. Я не дилетант. Не дышу в спальник, не ставлю палатку с наветренной стороны или на уклоне (а если на уклоне – то сплю башкой вверх), не прожигаю носки в костре, потому что сушу их на груди. А еще я знаю, что восемь градусов в начале апреля на Куршской косе, на узкой полоске суши между Балтикой и заливом, – это не в шезлонге лежать: это ноль по ночам, постоянные ветра и тотальный запрет на костры, как и во всяком другом национальном парке.

Но Мила настроилась не на приключения даже, а на испытания в духе «курса молодого бойца».

– Поедем на велосипедах, – сказала она.

Разумеется, я, взяв билеты на самый дешевый рейс (пять тыщ туда-обратно) и стрельнув двухколесную развалюху у друга, узнал о том, что за велик нужно доплачивать, когда мы уже стояли у стойки регистрации с замотанными в пленку колесами железных коней. Едва успев скинуть велики подоспевшему на выручку приятелю в багажник, мы вернулись на стойку, где нам выдали билеты 1А и 1В. Бизнес-класс был назначен судьбой для тех, кто намеренно, наперекор разумным соображениям, решил нанести удар по собственным почкам в компании кабанов и оленей.

Мила оказалась не готова к бизнес-классу. Как порядочная рабоче-крестьянская дочь, после взлета она отправилась в уборную в хвосте салона. Попросту не знала, что есть еще один туалет, отдельный и комфортный, для богатеев, – в носу. Из-за скоротечности полета тележка с напитками вылетела в коридор стремительно и мчалась, будто сама по себе, уволакивая за собою бортпроводниц. Мила, выйдя из уборной, оказалась взаперти, не в силах обогнуть телегу, и половину полета шла, ровно покорное дитя, за раздачей напитков. Между тем я поглощал безумный коктейль из шампанского и коньяка. Поставленная спонтанно цель – выпить и нажрать столько, чтобы перенос моей тушки в Калининград стал убыточен для «Аэрофлота», – была выполнена.

Я не помню, как выглядит аэропорт в Калининграде. Зато помню злость Милы с сильным оттенком усталости. Она села в свое кресло за пять минут до того, как самолет пошел на посадку. К этому времени я уже был изрядно пьян.

– Что ж ты надрался! Нам же еще на велосипедах ехать, – посетовала родная. – Я же забронировала уже аренду рядом с аэропортом…

Меня как током ударило. Оказывается, наша велопоездка не отменилась.

* * *

В детстве у меня не было велосипеда. Иногда мне удавалось покататься на велике кого-то из друзей. Обычно мы гоняли по нашему поселку – квадратный километр пятиэтажек в тайге – или играли в гаишников во дворе: кто-то становился на проезде и должен был задерживать нарушителей на велосипедах. Порой организовывались погони вокруг дома.

Но одно дело – гонять вокруг пятиэтажки, меняясь ролями с дворовыми друзьями, другое – сорок километров от Храброво до конторы национального парка под дождем, да еще и с рюкзаком за плечами.

В тот раз мне удалось наконец осознать, что такое тяжелое алкогольное опьянение. Прежде я думал, что бывает немного веселое опьянение, очень веселое, стыдно веселое, паскудно веселое и веселое за гранью, а «тяжелое» – это формула для уголовного кодекса. «Тяжелое» – это когда ты сделал гадость в состоянии «паскудно веселом» или «веселом за гранью». У меня же легким и тяжелым бывало только похмелье. Но само опьянение? Помилуйте.

И вот, километре на десятом я ощутил, что такое тяжелое опьянение. Это когда смотришь на разделительную полосу под колесом велика, на само колесо, и у тебя создается впечатление, что эта полоса и колесо – это шестеренки, и одна передает другой энергию, а ты сам – привод, и ты вращаешь их, и вообще крутишь планету через это колесо, которое крутит полоску, и ты держишься, чтоб не блевать, потому что если остановишься, чтоб поблевать, то планета перестанет крутиться, солнце встанет на небе, Мила разлюбит и наступит частный случай апокалипсиса, и Иоанн Богослов явится пред очи и молвит: «Скотина, я тебя предупреждал!»

Кроме прочего, сорок километров на велике – это нагрузка на какие-то необычные, атрофированные в моем организме мышцы и на участки кожи, до тех пор не подвергавшиеся никакому механическому воздействию. Алкоголь постепенно – видимо, через поры – выходил, но легче от того не становилось, становилось даже тяжелее, обезболивающий эффект зелья покидал тело вместе с последними силами. Километре на двадцать пятом задницу жгло, а спина трещала. К тридцать пятому километру показалось, что я разваливаюсь, потому что ноги работали как-то не синхронно, и за ними надо было приглядывать, чтобы уже каждой поочередно давать команду – левая вниз, правая вверх.

Мила же потрясающе ровно, в одном, бодром темпе, крутила педали, будто у нее не ноги, а какой-то механизм. Она оглядывалась и ободряюще улыбалась, и я привставал с руля, на котором последний отрезок пути уже откровенно лежал.

Наконец мы вывалились к берегу залива. Мила принялась готовить, а мне выпало ставить палатку. Дуло метров десять, не меньше, но дуло с моря, так что мы, укрытые дюной и лесом, сидели в уютном и тихом своем углу и пили чай с травяной настойкой, глядя на малюсенький огонек газовой горелки.

– Ты как? – спросила Мила.

– О, каким будет завтрашний день в этом мире большом и враждебном, кто пройдет по бурлящей воде, кто напрасно распнет сам себя? Это судьба, – привстав, я прочитал строчки из песни как тост и чокнулся с Милой.

И правда – судьба. Я чувствовал освобождение и удовольствие. Отчего-то чем крепче устаешь, тем блаженнее отдых, чем труднее задача, тем ценнее ее выполнение. Я допил остывающий чай с наслаждением, большими глотками.

Разместившись в палатке, я приготовился вслух читать на ночь «Соглядатая» Набокова. Эта книжечка была самой тонкой из нечитанных, потому и взяли ее. Мила пожаловалась, что ей в спальнике холодно. Еще бы, он же летний. Мой же – теплый, широкий, сто двадцать сантиметров на двести двадцать, в нем можно и зимовать, причем вдвоем. Мила залезла ко мне, и мы вынужденно застыли, потому что двигаться в таком объеме пространства могут только гуттаперчевые люди.

К утру тело ломило; все затекло, икры и бедра отваливались, а задница горела огнем от стертой сиденьем велика кожи. Вслед за этим подтянулось легкое похмелье. Червяком я выполз из кокона, умудрившись не разбудить Милу.

Стадо кабанов метрах в тридцати от нас наблюдало за жизнью залива и ждало рассвета – и самки, и средние, прошлого года, подсвинки, и еще полосатые малыши стояли у воды; крупные для годичного подроста свиньи – скорее всего, уже взрослые, но слабые самцы, которые иногда прибиваются к таким стадам, – рылись в корнях прибрежных кустов. Я, кряхтя, встал и закурил. Кабаны ничего не почувствовали: ветер дул с их стороны. Тут я ощутил, что горят не только задница, но и ладони, натертые рулем. Пошел к воде, чтоб охладить их, и тут кабаны меня причуяли. Пара тех самых ущербных самцов отскочила рывком метров на пять-семь, но самая крупная самка повернулась ко мне и замерла, и поросята, вслед за нею, тоже.

Кабаны были вечными. Они, колено за коленом, жили на косе, и сильные самцы приходили, и делали кабанят самкам, и покидали стадо, и самки боролись за жизнь стада, и дюны наступали, и коса ползла, теснимая ветрами, а человек только высадил сосны, чтоб немножко задержать это мощное движение. Кабаны пережили племена людей – одно за другим, сменявших друг друга раз в несколько сотен лет. Кабаны жили здесь, когда дремучие прибалтийские болотные люди охотились на них. Кабаны жили, когда немецкие колонизаторы строили поселки, которые казались им уютными, но на деле уютными у немцев бывают лишь кладбища, кресты которых теперь все глубже уходят в пески.

От этого племени до наших времен сохранились только эти кресты, несколько домов в поселках и самая большая в мире птичья ловушка. Гигантская, в десятки метров длиной, сеть, похожая на воронку, каждую весну поворачивается раструбом высотой со взрослую сосну на юг. Птицы попадают в воронку, которая сужается. Птицы, ведомые внутренним компасом, попадают в тупик и не могут вылететь обратно – им попросту не хватает для того ума.

Мы помогали ученым разобрать сеть: разложить ее в песках и траве во всю длину, а потом и поднять, чтобы птицы влетали внутрь получившегося конуса и их можно было окольцевать специальными трекерами, чтобы потом отслеживать, куда же они отправились, и понимать, много ли из них погибло. Работа орнитологов забавна: каждый их подопечный должен попасть в безвыходное положение, чтобы потом оказаться на карте, стать меткой, обрести фиксацию. В картографическом смысле все, чего нет на карте, на глобусе – это небытие, поэтому только ловушка и позволяет птицам быть. Ведь кто такой зяблик? Один из миллиона зябликов, а с меткой – он уже с именем или, по крайней мере, с номером. Миле нравилось разбирать сеть, и, наверное, она не думала о том, что зяблики попадут в ловушку и будут трепыхаться там, им будет страшно, но это все на благо, чтоб сохранить их вид, чтоб не позволить им пропасть; да и коса охраняется как раз для того, чтобы кабаны могли рыть свой квадратный километр земли, целую вечность рыть его, и чтобы птицы не сбивались с пути.

Мы съездили к границе, мы взбирались на дюны, на самые высокие из них, носящие имена – Высота Эфа, например, – мы смотрели на залив, на море, мы прогулялись в роще кривых и низкорослых сосен, мы попали на старое кладбище, поросшее мхом, минутные гости, мы коснулись вечности ценой романтического преодоления, то есть ценой окончательно, уже, наверное, до мышц стертой кожи на моей жопе и слез Милы.

На третий день, и на четвертый день, и на пятый день лил дождь, и в пятый день вроде как мы решили никуда не ехать, но оказалось, что еды маловато, и мы поехали в магазин, который, конечно, был километрах в пятнадцати, то есть это все тридцать туда-обратно, и я стирал задницу уже до кости, но терпел во имя любви или из-за гордости, трудно разобрать мотивы, а Мила отчего-то отстала, и когда я оглянулся, я увидел, что она ревет. Просто ревет. Ревет, потому что дождь.

Мы добрались до палаток, и Мила, рыдая, переоделась и залезла в спальник, чтобы дальше рыдать уже в тепле и сухости. Мила была до крайности безутешна.

– Поедем в отель, – предложил я.

У меня не было выбора. И у нее не было выбора.

– Поехали, – с какой-то доселе невиданной для меня интонацией проговорила. Не проговорила даже, а этак обиженно процедила.

Наверное, я с трудом скрывал ликование. Наверное, Милу зацепила моя фраза, что-то о том, что проверку в палатках кто-то не прошел, а условие-то было, мол, такое, что если проверку не пройдем, то ничего не выйдет.

Радость ее бессилия. Триумф моего превосходства. Ты круче собственной женщины. Любимой женщины. Скажи себе это. А потом подумай над тем, что сказал, посуди сам – и давай-ка четко, Штапич: «Ты, мягко говоря, болен, победитель, блять».

Мы сняли на окраине Зеленоградска единственный доступный номер. Номер для инвалидов на втором этаже, с балкона которого можно было спрыгнуть на дюну и потом залезть обратно.

Мила сидела на балконе в халате, мерзла, пила кофе, угощалась завтраком, смотрела на море, слушала море, все думала о чем-то и молчала. Поскольку я больше смерти боюсь ее молчания, я начал нервничать. Потом она смотрела кино. Какие-то корейские мелодрамы. На вопросы отвечала односложно. «Все в порядке, просто хочется тишины», – говорила. Потом захотела гулять. И мы пошли на ночной пляж и предались там тому, чему нормальные люди, одетые по погоде, в пальто, не предаются на ночных пляжах в апреле, и нас застукали местные подростки с фонарями, и было страшно весело, и Мила заявила, что проверку мы прошли, и оба, ровно как герои Кустурицы, беспардонно романтичные.

* * *

Подавшись в «пярщики» при адвокатах, я случайно попал в точку. Множество людей, которым грозила отправка в места не столь отдаленные, просили о консультациях. Как правило, это были весьма небедные граждане, набившие тугие кошельки совершенно незаконными методами.

Запомнился один бывший полицейский, которого сцапали фээсбэшники. Взяли его за дело: он вымогал взятки с коммерсантов и затем делился с прокурорскими и эскашниками.

Мента звали Ромой, и мы с ним пили водку у него дома, в центре дальневосточного города, потому что браслет на ноге не давал ему выйти за порог. Рома был по-своему благороден: он не стал подставлять друзей-подельников и не согласился участвовать в развитии операции ФСБ.

– А пока я в СИЗО кантовался, эскашники и прокурорские свалили. В Доминикану. С семьями. Даже на адвоката не скинулись. Короче, теперь я хочу с ними сквитаться, – ставил задачу Рома.

– В смысле? Они еще в Доминикане?

– Двое вернулись, погоны сдали. У конторских на них ничего, только я был, надо было их взять с поличным, если б я им денег отгрузил, а показания – ерунда, – с сожалением рассказывал Рома.

– И как ты себе видишь мою работу? – недоумевал я.

– Чтобы они – во всех газетах, в интернете, везде, чтобы все знали этих уродов в лицо. Хорошо заплачу, деньги есть. Я знаю, «КоммерсантЪ» полмиллиона берет за статью. Займись, хоть каждую неделю по статье, – он горел отмщением, и у меня на миг включился калькулятор – заработать-де тут будет несложно.

Но спасать подлинных злодеев я не умею.

– Рома, ты понимаешь, что ты – негодяй в глазах общественности?

– Понимаю. Но! Я как все, а они – еще и пидоры. Слушай, да я хоть до Путина дойду, чтоб они сели. Несправедливо все это!

Живо представил себе, как Рома докладывает Путину о том, что под следствие попали не все виновные. Рома в этом видении – в форме, со своими полковничьими звездами – клянется честью офицера и со слезою в голосе твердит: «Владимир Владимирович, вы же тоже полковник. Поймите, каждый может оступиться. Но не о том нам следует думать. Сегодня Отечество в опасности! Преступники вернулись из Доминиканы!»

– Рома, я не буду работать с этим.

– Ну, давай хоть водки выпьем еще, раз ты приехал, – беззлобно, даже как-то жалостливо попросил он.

Таких бестолковых встреч было с десяток той зимой и весной. Я выходил из очередных квартиры / кабака / бани, садился в такси, ехал в очередной аэропорт, писал в ожидании рейса бесконечные тексты для мерзких видео и улетал домой. Мне начало казаться, что я колешу по стране, чтобы послушать истории попавшихся плутов и несчастных невиновных разного ранга и состояния. Иногда я запихивал истории, с которыми нельзя было работать вдолгую, в скандальные ток-шоу или в газеты. Порой устраивал акции – например, чтоб какая-нибудь баба во время визита чиновника дорвалась до него, схватила за грудки и задала вопрос на камеры. Наверное, я должен был сделать какой-то вывод, раз уж проездился по России, но нет. Одна сплошная полоса – «простыня», как сказали бы на телеке – текста, информации, а я – просто ретранслятор.

Разумеется, рано или поздно должно было попасться большое дело, как с губером. И уж я-то знал, что во второй раз так глупо не проиграю. И оно пришло.

* * *

Напротив меня сидели собственники свежепостроенного завода по производству туалетной бумаги. Их проектировщики промахнулись с очистными сооружениями – и как только поехала бумагоделательная машина, в местную речку начала течь плотная зеленая жижа, иногда внезапно менявшая цвет на бурый. Это мгновенно вызвало панику у жителей небольшого поселка, где был построен завод. Ни в чем не разобравшись, они бросились наперебой писать кляузы в прокуратуру. Прокуратура, по своему, издавна заведенному, порядку, начала прессовать производство: две административки, каждая на восемь миллионов, прилетели так быстро, что у судьи не успел остыть принтер от первой, когда уже шла в ход вторая. Надо сказать, что директор предприятия ничего не предпринимал, чтобы хотя бы начать диалог с жителями или с силовиками. Когда он понял, что третья административка – это уже прямая дорога к уголовному делу, он просто уволился и улетел в жаркие страны. Собственники, вложившие сто миллионов долларов в площадку, не знали, с чего начать, поскольку о происходящем узнали в тот момент, когда бывший директор уже разглядывал печать в загранпаспорте, ответив на вопрос о цели прибытия словами «невер ту кам бэк», и, наверное, радовался, что бывших директоров оттуда обратно на Родину не выдают.

– Ну, давайте соберем жителей и послушаем их боли? – предложил я.

На том и порешили. Мне дали аванс и неделю на то, чтобы я составил план по переводу завода из разряда врагов поселка в разряд его благодетелей. Если план будет признан акционерами удачным, то со мной обсудят гонорар и прочее.

О поселке Кряжево, кроме того, что это был самый заурядный поселок в северной части России, было известно немного. В советское время там был большой завод, на котором собиралась сложная аппаратура и комплектующие для горных машин. В девяностых все, конечно, развалилось, и поселок на шесть-семь тысяч душ пребывал в статусе приходящего в полный упадок. На плаву его поддерживали только близость к райцентру, популярному у туристов старорусскому городу, да то, что стоял сам поселок между трассой и железной дорогой, что и позволяло людям кое-как кормиться.

Вообще, трасса была, наверное, самым важным объектом. Даже самая известная история о поселке и его жителях за последние двадцать лет была о трассе. Местные сколотили банду, которая прибегала к необычному дорожному грабежу: они переодевались в гаишников, останавливали машины, обирали владельцев до нитки, а порой и угоняли сами авто; бывало, что водителей убивали. Банда прогремела сначала в окрестностях, а потом и по всей Центральной России. Любому гостю, впервые оказавшемуся здесь, местные отчего-то сразу описывали именно эту примечательную веху истории поселка. В разговоре обязательно было упомянуть, кем именно какой-нибудь член банды приходился рассказчику. Например, продавщица в булочной, где я пил чай, дожидаясь встречи с жителями, училась с правой рукой главаря в одном классе. «У Серёги – золотая медаль, папка у него начальник гальванического цеха был. Кто б мог подумать…» – так завершила рассказ первая встреченная мною кряжевка.

Купил пирожков и отправился в потрепанный поселковый Дом культуры. Полный зал орущих и негодующих бабок. Только одна из десяти голов не седого или фиолетового цвета. Гвалт как на птичьем базаре. Из отдельных реплик, выступлений и выкриков складывается картина катастрофы, которую повлекло открытие завода для поселка Кряжево:

• вся рыба, водившаяся в изобилии в речке Всполошне́, или перевелась, или уплыла в иные реки;

• бобры, водившиеся также в изобилии, уползли; многие жители лично видели исхудавших зверей, ползущих по лесу, они стонали и только что не молили о помощи человечьими голосами;

• птицы, обитавшие на границе леса у завода дружной компанией, прежде веселившие дачников заливистым пением, разлетелись кто куда (позднее кто-то определил в этих райских и столь нужных птицах галок);

• яблони в огородах пересохли;

• завод источает смрад и черный, а когда и красный дым, от этого у детей – аллергии, а у взрослых – вспышка рака, поэтому что те из них, кто раньше не помирал и не планировал, взяли да и померли, и все – этой зимой;

• жители опасаются, что завод – вообще целлюлозно-бумажный комбинат под прикрытием обычного бумажного производства;

• по поселку непрестанно ездят проклятые фуры, то с сырьем, то с готовыми изделиями;

• бумагу завод делает не ахти – жестковата и нежный зад кряжевца царапает, а когда не царапает, то, во всяком случае, должным образом не ласкает;

• скидок на продукцию местным жителям за их долготерпение завод не предоставил;

• на работу берут не всех, а кого попало, хотя каждый второй – золотые руки, или счетовод в пятом поколении, или просто человек хороший, а меж тем и того и другого для собеседования достаточно;

• среди этих замечательных людей есть даже и те, кто не сидел, а это говорит само за себя, то есть о надежности человека;

• местный пляж с приходом завода обезлюдел (завод начал работать в декабре, а на дворе был март, так что в это я поверил легко);

• собственники завода в сговоре с властями;

• собственники завода еще получат от властей;

• власти и есть конечные бенефициары завода;

• все это происходит только потому, что президент не знает, что все это происходит, но когда донесут в Кремль, то все будет решено с этим проклятым заводом;

• вот раньше был завод (близ которого и был построен поселок) – так при нем и школы строились, и парки разбивались, и поселок цвел и благоухал, и страна звалась СССР, а теперь капиталисты все развалили, да самым подлым образом – когда на руинах прежнего (почившего в бозе десять лет назад) завода построили новый.

Истерика, замешанная на безграмотности, зависти и тревоге. Свалка нездоровых тел, на которых головы налеплены, только чтобы вмещать сомнительные идеи. Крики ради крика, ради разрядки легких. Кажется, начни я громче всех орать: «Даешь советскую власть!» или «Голосуй или проиграешь!» – зал бы подхватил, и меня бы вынесли на руках. Или внесли бы и подкидывали бы к потолку.

Словом, все было безнадежно, но новый директор сидел рядом и лишь посмеивался своими голубыми глазами, полупрозрачными и холодными.

Когда двухчасовая встреча подошла к концу – об этом просигнализировала непреклонная ключница Дома культуры, которая просто открыла двери посреди гвалта, – директор повернулся ко мне.

– Слушай, я как будто побывал в источнике белого шума. Пойдем, где потише, побеседуем, Михаил Валерьевич.

Через замерзшие лужи, через дворы унылых пятиэтажек и до тошноты пестрый рынок поселка, где можно купить всё – от похоронных пластмассовых цветов до одежды на новорожденного, через окрашенные в блеклые желтые и грязно-белые цвета здания учреждений пришли к строению, типичному для детского сада. Однако теперь в бывшем садике располагались кабак «Красная Шапочка», общежитие, баня, пекарня и всякие мелкие лавочки.

– Гляди, – сказал директор, – вот она, сказка. Раньше делали детей. Теперь делают бизнес.

Игорь Дмитриевич Вилесов – так звали нового директора – к своим сорока с небольшим прошел путь от рабочего на линии табачной фабрики до руководителя производства. В послужном списке – и стажировки в Японии, и работа в Германии, и корочки МБА… Собственно, ничто не мешало ему ездить на «BMW» от табачной корпорации где-нибудь по Померании, но он вернулся в Россию.

Мы выпили по триста или четыреста виски.

– Игорь Дмитриевич, а зачем вам… идти на должность под статью?

– Там скучно. А здесь дикий, прекрасный и свободный русский капитализм. Ты вот за границей работал?

– Никогда.

– Вот я тебе про Японию расскажу. Заходит рабочий в цех. Смотрит направо – кричит «хай», смотрит налево – кричит «хай»: объявляет сам себе, что погрузчик не едет. Потом только идет вперед. А я так не могу. Вот это вот орать на каждом углу. Как будто орешь на судьбу, пугаешь ее. И ни ангела тебе, ни беса. И хер бы с ним, если б только на заводе такое. Но они так живут! Распугали все, всю суть. И что в Японии, что у немцев, что у бриттов – задача одна: как можно предсказуемее прожить свою жизнь.

– Но это ж… ради безопасности весь этот «хай».

– Михаил Валерьевич, вот вы спросили, зачем я тут. А вы зачем?

– Ну, деньги, – промямлил, но Вилесов ждал еще. – Да мне и интересно. Бабки галдят, пока ничего не ясно, я еще и завода не видел… Но интересно, как я это разгребу.

– Значит, сработаемся. Решайте давайте с бабками. А мое дело – ебеда, то есть заставить богадельню работать. Тогда у нас с вами тут наступит устойчивое развитие.

На самом деле «богадельня», вырви ее из окружающего пейзажа, выглядела бы недурно. Два огромных, двухсотметровых цеха, часть вытянутого на пару километров вдоль реки старого завода, были выкуплены, отремонтированы, закрыты выкрашенными в серый листами металла и огорожены новым забором. Между цехами сияла белыми трубами и узкими лестницами газовая ТЭЦ. Часть одного из цехов занимал склад, у всех шести ворот которого стояли под загрузкой фуры. Но по пути к этому благолепию надо было с километр ехать вдоль руин обанкротившегося производства, мимо коробок цехов с выбитыми шестиметровыми окнами, мимо котельной, у которой, кажется, даже труба покосилась, мимо обшарпанных гаражей и убогих дачных домишек и огородов, мимо кладбища, где в день моего приезда горела помойка, состоявшая из тех самых, с рынка, пластиковых цветов, и черный дым клочьями летел над проходной, а ровно за обновленными цехами «бумажки» (так уже прозвали местные завод) виднелась еще пара внушительных строений, в одном из которых провалилась крыша. Апокалиптический вид дополняла высокая старинная церковь за кладбищем, которую контровой свет солнца превращал в мрачный силуэт, нависающий над дорогой.

Экскурсия началась со станции БОС, биологических очистных сооружений. Они состояли из огромного, с двухэтажный дом высотой, цилиндрического чана, от которого шел пар, и бассейнов с выгородками-лабиринтами, соединенных между собой. Грязная вода с завода должна была попадать в чан, где ее очищали бактерии, которых заселяли туда на специальных «чипсах» – небольших кусочках специального материала, затем вода отправлялась на фильтрацию в бассейны, где постепенно должна была становиться прозрачной – ровно как в реке, откуда эту воду на завод и забирали. Однако инженеры дали маху с температурным режимом в этом чане – и бактерии на русском морозе начали помирать, после своей смерти приобретая страшные зеленый и бурый цвета. Чтобы они не помирали, предстояло эту штуковину доработать, но на это требовалась уйма времени. Вода же, к моему удивлению, в реку выходила чистой.

– Производство может работать на макулатуре и на целлюлозе. Когда на целлюлозе, водоочистка биологическая не нужна, потому что в воде нет примесей. Но целлюлоза – это и нерентабельно, и неэкологично, – закрывая лючок стока, идущего к реке, объяснял Вилесов. – Сейчас мы – на целлюлозе. А ночные смены – на макулатуре.

– Дьявольский план.

– Ага. Кроме того, я закопал трубу для стока поглубже и поставил камеры около нее. Поэтому мы теперь знаем, кто сюда ходит, снимает видео и выкладывает в группы во всяких «Одноклассниках».

– А списочек этих персонажей можно?

– А то. Побеседуйте с безопасником, Михаил Валерьевич.

* * *

Безопасник, бывший капитан полиции Кошечкин, кудрявый и черноглазый, будто не местный, а из южан, выложил передо мной лист с фамилиями тех, кто состоял в «оппозиции» к заводу.

Список Кошечкина был таков:

1. Косой.

2. Бурматова, совет ветеранов.

3. Отец Арсений Кулев, священник.

4. Рочева, библиотека.

5. Изъюров, глава администрации.

6. Кудымов, волейбол.

7. Дозморов, депутат.

– А в каком порядке они представлены? – спросил я.

– По степени опасности. Да, в принципе, тут только Косой лютый, остальные – так…

– А почему этот Косой – лютый?

Косой, по представлению бывшего мента, был самым лютым, потому что занимал почетный статус главшпана в отставке. Звали Косого Саша Качесов, и он был известен всему поселку как некая смесь Робина Гуда и Стеньки Разина. В девяностых он держал поселок и часть шоссе, и ни одна фура не парковалась в окрестностях на ночь без его ведома. В нулевых Качесов стал солиднее, завел бизнесы и завязал с откровенным криминалом, но пришлых в поселок не пускал. Поговаривали, что именно он сжег три дома цыган на выселках неподалеку, потому что цыгане, по заведенному обычаю, барыжили героином. Но окончательно Качесов утвердился как народный герой, когда на местном рынке объявились узбеки, которые начали торговать фруктами и овощами. Качесов, хоть и не крышевал поселковых торговцев, все равно (совершенно бескорыстно) вступился за местных – и выселил узбеков нехитрым и любимым путем: сжег их машины и разгромил палатки, сделав это уже почти открыто. Когда представители диаспоры явились толпой разбираться, Качесов отреагировал молниеносно – гружеными фурами запер оба въезда в поселок, собрал мужиков и устроил сход; узбеки увидели две сотни русских и предпочли забыть о претензиях.

Наша проблема была в том, что Качесов был против завода, и, хоть в прокуратуру писем не писал, но активно участвовал в небольшом митинге у ворот завода пару недель назад. Именно он, согласно данным Кошкина, напечатал плакаты, привез к воротам бабок и, таким образом, стал серым кардиналом и спонсором протеста.

Выслушав эту историю, я немного сдрейфил. Мой пяр был ничем рядом со старыми методами решения вопросов по Качесову. Однако именно это и заводит в полевой работе – непредсказуемость развития событий и вместе с тем подчиненность любых действий общей цели. Куда бы ни шло, все надо выворачивать на свою сторону. Поэтому я сразу связался с этим Стенькой Разиным и договорился о встрече в той самой «Красной Шапочке» (это кафе, как и второе, имевшееся в поселке, принадлежало ему; второе – тут надо отдать должное главшпану – носило название «Серый волк»).

Качесов и правда оказался косым: левый глаз его глядел прямо на меня, а правый куда-то в сторону. Он сел за стол, отодвинув стул далеко от стола, самой позой давая понять, что разговор будет недолгим.

– Александр Владимирович, меня Миша зовут. Я буду заниматься социальным взаимодействием между заводом и поселком.

Глаз продолжал косить, физиономия не отобразила ничего.

– Собственники понимают, что упустили из внимания интересы жителей поселка. Мы хотим исправить эту досадную оплошность. Я знаю, что вы в поселке – человек уважаемый, и заботитесь о своих соседях. Поэтому хотел бы узнать ваше мнение о том, как завод может помочь поселку.

Глаза поменялись местами, и я не понял, то ли это он поглядел на меня, то ли, наоборот, глядеть перестал, но отныне правый смотрел на меня, а левый вбок. Стало не по себе.

– Рита! Чаю!

Где-то сбоку легонько стукнула дверь и прошуршала девочка, совсем еще подросток, и в голове мелькнул вопрос: «Как тут школьница работает?»

Качесов придвинулся к столу, положил на него локти, скрипнув кожаным пиджаком, и опять переставил глаза.

– Заботиться? Забочусь. Вы вчера тут были в кафе у меня. Как вам стол?

– В каком плане?

– Еда как тебе?

– В порядке. Солянка пристойная. Пирожки хорошие.

– Ага. А вот на заводе в столовой как?

– Признаться, не едал.

«Не едал»? Откуда я такие слова-то беру?

– Ага. Тебя туда и не повели. Московский менеджме́нт не должен так питаться. А ты попробуй. Как там кормят.

Я глянул на часы. Время обеденное.

– А давайте я прямо сейчас?

– Смотри там, аккуратнее на дегустации, – с усмешкой добавил он мне вслед.

…Кормили на заводе ужасно. Порции крохотные. Пюре холодное. Котлеты жидкие. Суп будто разбавленный водой.

– Как если б армейские повара с тюремными устроили конкурс на худшую баланду. Жрать невозможно, – подытожил Вилесов.

– Предложим Качесову подряд?

– А вы такую стратегию избрали, Михаил Валерьевич, – подкуп блатняка?

– Без финансового участия, Игорь Дмитриевич, нет устойчивого развития.

Качесов выкатил цену даже меньшую, чем предыдущий подрядчик. Ежедневное меню состояло из двух супов, трех горячих блюд, трех салатов и нормального, мутного компота или ладного, насыщенного морса.

Первый шаг к победе был сделан. Качесов перешел из стана оппортунистов в число партнеров.

Я отправился в аэропорт, чтобы слетать в Москву на выходные. За рулем убитой в хлам, скрипящей «пятнашки» сидел Жора, колченогий армянин лет пятидесяти от роду. Жора, как и положено армянину, утверждал, что он имеет родственников в Лос-Анджелесе и Париже, да и в Ереване его братья или сватья – не последние люди, но ему, Жоре, нравится тут, на Русском Севере, и он намеренно тут живет, хотя может позволить себе уехать когда угодно, его все ждут и всюду пристроят. Я завидовал Жориной уверенности в себе. Он же, смекнув, что я могу стать постоянным клиентом, оставил телефон и обещал скидку, если я заранее его предупрежу о прилете. Так я обзавелся постоянным водителем.

* * *

– Мил Мил, а это обязательно – всех звать?

Мне сама идея современной свадьбы не близка. Возможно, потому, что моя первая свадьба, сочиненная по всем канонам свадьбы, выглядела как праздник, проводимый для будущего тестя и уважения. Из ста пятидесяти человек гостей я знал лично только половину. Остальные были уважаемыми людьми. Эти уважаемые люди клали деньги на поднос, говорили тосты, плясали, стреляли в воздух, участвовали в конкурсах, били морду тамаде, вставили фейерверк под углом в сугроб так, что ракеты-петарды летели четко в третий этаж жилого здания напротив ресторана, создали и успешно разгребли проблемы с милицией. Меня же не покидало ощущение, что мы с моей первой женой – лишние на этом празднике жизни. Здесь уважаемые люди отрываются, и не след им мешать; будто для них грехи во имя новобрачных мгновенно стираются без исповеди и причастия.

Мы же были устроены иначе. Арендованный лимузин мы использовали, чтоб развезти друзей по домам, и в лимузине, который катался по Москве без уважаемых людей, и происходил наш короткий и почти трезвый праздник, где напилась и плакала только одна подруга, которую вообще пришлось провожать на ее этаж.

Свадьба должна быть либо широченной гулянкой в три дня да человек на пятьсот, чтобы все запуталось и сплелось, чтобы жизнь била ключом и не утихала, чтоб застолье чередовалось с хлопотами, чтоб пиршество завязало еще с десяток свадеб, чтоб музыканты к третьему дню уже считались родней всем и вся, чтоб мир сотрясся от танцев и широты души, которая готова кричать о себе так же, как готова работать, чтоб жизнь и смерть стали единым целым, – либо свадьба может быть скромным, откровенным, коротким и светлым таинством, когда ангел гладит невесту по голове и благословляет ее, когда любовь тихо входит в мир и ведет под руки двух переродившихся или только родившихся для этой жизни юношу и девушку.

Лучше всего, если таинство перерастает в пир. Сначала – с Богом. Потом – с миром.

* * *

Но обычная наша свадьба – это сбор разнузданных комсомольцев; ни в тюрьму, ни в Красную армию; и ни церковь, и ни кабак.

Так видится многим идеал народной свадьбы – когда приличные наши, советские женщины лет пятидесяти-шестидесяти, матери и тетки молодых, стоят рядом со своими причесанными мужьями и хлопают в ладоши под песню «А белый лебедь на пруду», а жениху и невесте неловко, и она шепчет ему: «Потерпи, пожалуйста; смотри, папа плачет, значит, даст взнос на ипотеку». И папа утешен песней, и папа делает первый взнос.

Мила внутренне отвергла традиционный вариант с белым лебедем, но также отсекла и венчание.

Но – надо отдать ей должное – придумала иного рода комсомольскую историю. С комсомольцами, которым никакая партия не дала бы свои билеты.

– Мил Мил, а это обязательно – всех звать? – я смотрел на список ее приятелей и приятельниц; их была какая-то тьма, человек пятьдесят, большинство я и вовсе не знал.

– У нас денег не хватит?

– Деньги мы могли бы найти. Но зачем нам подростковая вечеринка?..

– Давай серьезно. Все зовут друзей.

– Серьезно? Тогда давай серьезно. Зовем родню, коллег, все такое, а не только пьяных подростков. Копим деньги и делаем большую свадьбу. Гонимся за тем, чтобы окупить ее. Будем как все.

…Первую половину субботнего дня мы обсуждали свадьбу нервно и долго. Вторую половину дня Мила молчала.

О, эта ее привычка молчать, особенно когда я соскучился, когда мне надо говорить, да не только о свадьбе, а вообще, о, эта дьявольская привычка, и ведь знала, что в воскресенье мне надо к детям, а потом – почти сразу после них – в аэропорт. Мила молчала и молчала, все обдумывая компромисс.

– Тогда в ресторан позовем родителей и пару близких. А летом устроим свадьбу в лесу. У реки. Или сплав. На два-три дня.

– Подумаем.

О, это блаженное слово «подумаем». Оно нужно тогда, когда надо получить время для решения проблемы или ухода от нее. Это словцо спасло сотни тысяч тех, кто его использует к месту, от попадания в неприятности, от разрастания проблем или от взятия ответственности за неизбежное зло. «Подумаем».

* * *

Софья Андреевна Бурматова, председатель совета ветеранов поселка Кряжево, с трудом поднялась на четвертый этаж административного корпуса. Скромно одетая – шерстяные штаны, какие-то черные валенки в половину обычной их длины с отворотами войлока, тонкий блекло-розовый свитер; стрижка короткая, такие обычно делают пенсионерки-трудяги, которые трезво подходят к возрасту и не молодятся. От чая и кофе отказалась. С порога командирским голосом требовала отчета. Я сразу смекнул, что это – центр того урагана гвалта, который обрушился на нас в Доме культуры.

Хотелось сказать ей приблизительно следующее: «Бабуль, ну что ж ты ни черта не разобралась ни в чем и кляузы пишешь? Ты понимаешь, что производство встанет после третьей административки? А каков масштаб ущерба от этих дохлых бактерий, знаешь? То-то, никто пока не знает! Все, что сделали власти, – это взяли пробы воды. В литровые банки из-под каких-то огурцов или из-под варенья, явно не химические пробирки. Банки! Голыми руками брали пробы. Выше по течению от трубы. Этот идиотизм они еще и на видео сняли. Потом нашли в воде фенол. Который в их лабораториях проявляется теми же маркерами, что и лигнин. А что такое лигнин? Это дерево. А что такое бумага? Ага. Ничего не срастается? То есть они нашли дерево в воде. Повышенное содержание дерева в воде. А дерево в воде должно быть, потому как без мертвой древесины нет кислотности, нет органики… да и в воде с бумажной фабрики будет лигнин, и это нормально, потому что – ну как без него, без волокон? Я же уже вник, бабуль, я же разобрался, я же вообще за природу! Да, разобрался пока отчасти, но планирую за счет завода сделать экологическую экспертизу… Вы, правда, в нее не поверите, завод же заказал… Но я не думаю, что бобры уползли из-за бактерий, хотя бы потому, что ползать и орать – это нормальное поведение бобров-подростков, когда их выгоняют из дома, из хаты, и они ищут партнера, потому что как еще найти партнера в огромном лесу, если не орать? Надо же привлечь партнера, а бобр – не павлин, у него нет внешности, он неяркий, этот зверь. Бабуль, ладно, отвлечемся от бобра! Ваши люди кричат, что с завода выходит какой-то черный дым. Бабуль, я прошел по цехам. Тут ничего не жгут! Это же бумажный завод, тут вообще нельзя ничего жечь, даже курить можно только на улице. А из трубы идет пар, и только пар. А черный он, когда темно. А красный – когда заря. А если я зеленый прожектор поставлю, он будет зеленым. Пар окрашивается в тот цвет, которым на него светят. Облака тоже бывают розовые! Бабу-у-у-уль, это физика, отзови своих псов!»

Хотелось ей все это сказать. Но я не стал. Зато я быстро нашел ее слабое место: она любила власть. Бабка просто с ума сходила от возможности распоряжаться, созывать, организовывать и вести за собой. При этом ей было плевать, куда и зачем вести. Она балдела оттого, что за ней идут, а уж на митинг или на верную гибель – ее совершенно не волновало. Просто возможности эффектно отправиться к праотцам за идеалы у нее не было – и она пользовалась теми формами крестовых походов, маршруты которых были протоптаны.

Она хотела власти, и она ее получила.

– Давайте вы будете главным представителем по связям между жителями (тут я представил сотню бабуль) и заводом? Вы получите возможность проводить инспекции прямо на производстве, когда захотите, сможете приводить с собой людей, мы будем открыты для вас, по вашему звонку.

– Людям-то, конечно, надо завод показать, как же иначе. Но только надо все по порядку сделать: чтоб на автобусах привезли, чтоб встреча с руководством, ну и памятное что-то об экскурсии, – Софья Андреевна быстро перешла к условиям.

– Конечно. Экскурсия. Встреча. Вы возьмете слово, потом директор скажет. Памятное – придумаем.

– И чаепитие.

– И чаепитие!

* * *

Поворчав, Вилесов условия согласовал – и через два дня мы принимали первую экскурсию. Шестьдесят человек – бабок и внучат обоих полов под предводительством Софьи Андреевны – прошли через цех санитарно-гигиенической бумаги, где огромная, многотонная, десяти метров в высоту и метров тридцати в длину, бумагоделательная машина, в центре которой вращался нагретый стальной барабан, выдавала трехметровые бобины бумажного полотна. Дальше эта бумага, бумагаоснова, отправлялась на линии-конвертинги, где она режется, прессуется, проходит тиснение – и получаются салфетки, полотенца, протирочные материалы, туалетная бумага и другие изделия. Новехонькое оборудование, наливной пол, череда аккуратных газовых погрузчиков, а также шум и мощь бумагоделательной машины вызвали если и не восторг, то легкий трепет. Дети в касках и жилетах глядели во все глаза. Завод блестел – к экскурсии цеха были отмыты, а бумажная пыль, извечный враг бумагоделателей, собрана пылесосами с металлических конструкций и со всех темных углов за оборудованием.

Однако въедливые бабули в красивую картинку не верили и пытались отыскать изъяны. Основной задачей им представлялись поиски загрязненной воды и некоей печи, в которой все (что?..) должно было сжигаться и откуда бы исходил черный, красный или иного цвета дым. Печь найдена не была, а бабулям было разъяснено, что пар берется из бумагоделательной машины, в процессе сушки массы и превращения ее в бумагу. Весь процесс на таком производстве открыт – и всякий попавший сюда мог бы увидеть, как в огромный гидроразбиватель, сосуд с широченными ножами внутри, подается целлюлоза или макулатура, то есть сырье, и там уже смешивается с водой и разбивается ножами до состояния волокон, а затем при помощи насоса выбрасывается на сетку, через которую проходит только вода, а сами волокна задерживаются, и уже затем с сетки подается на барабан бумагоделательной машины, которая выпаривает оставшуюся влагу. Бабки прошли мимо всего этого оборудования с начальником цеха, который объяснил им весь этот процесс, как малым детям. Прошли мимо всего этого, а затем отрядили Софью Андреевну с вопросом: «А как же дым?» Втолковать им, что дыма нет и взяться ему неоткуда, было нельзя, поэтому делегация отважных бабок была отправлена на крышу, где им был дан доступ к трубе, ровно над бумагоделательной машиной. Бабки нюхали воздух, разглядывали пар, а одна из них даже достала какую-то пустую бутылку из-под лимонада, сжала ее, потом распрямила и вроде бы как взяла, выходит, образец воздуха; ничему бабки не поверили, но устали настолько, что захотели чаепития, после которого, притихшие, выслушали благодарственную речь Софьи Андреевны:

– Мы, конечно, люди-то простые, мы видим что видим, а что видим, часто и понять не можем. Завод новый, видно, рабочие в чистом, везде порядок… Ну а насколько тут вредное все для поселка, это пусть специалисты разбираются. Спасибо, что приняли, доставили. Автобус очень хороший. Удобный. Вот можно ли бы нам, пенсионерам, детям войны, иногда давать автобус для поездок по нашим историческим местам – в усадьбу поэта Шишова, к Лелькиной роще, в краеведческий музей, на Красные болота?

– Разберемся, – протянул Вилесов.

Каждый гость получил подарочный пакет с упаковками продукции – и полотенец, и бумаги, и салфеток. А чтобы завод закреплялся в умах местных жителей как часть поселка, мы организовали бесплатную фотосессию для бабуль – кто с подругой, кто с внуками. Снимали их на фоне цеха еще часа два. Каждому участнику был положен снимок с логотипом завода на магнитной подложке. Хочешь не хочешь, а себя любимую или внука на холодильник повесишь – таков был расчет.

Через пару дней фотограф позвонил и попросил увеличить гонорар: «Миш, это Сайлент Хилл, тут пять квадратных километров морщин, я в жизни столько не ретушировал».

Софья Андреевна Бурматова и предводимые ею фурии из числа врагов вышли и кляузы на завод строчить перестали. Конечно, было ясно, что она будет использовать свое положение, но это уже мелочи, детали.

Автобус же я у Вилесова выторговал и договорился, что экскурсии станут регулярными.

6. Сладолед

Свежие, чистые, выбритые, гладкокожие, будто после каких-то процедур, акционеры и представители их собрались в сине-белом офисе в стеклянном небоскребе в Москва-Сити. Пара секретарш в белоснежных блузках расставили кофе и чай.

Я тоже был нарядный, но не так повседневно, привычно нарядный и аккуратный, как они, а как человек, который редко носит пиджак. Поэтому новая серая рубаха топорщилась на поясе, ремень не очень подходил к брюкам, а единственный мой, шерстяной, купленный Милой для «сибирского дела», пиджак был слишком жарким. Но рубаха топорщилась, и снять его я не мог. Так и стоял, изрядно потея, у экрана с презентацией, собранной Милой бессонной ночью.

Я распинался, рассказывал, что нам предстоит еще масса работы – провести нормальную социологическую оценку ситуации, заказать независимую экологическую экспертизу у известного института и опубликовать ее, заблокировать СМИ на время, выяснить, как еще мы можем помочь поселку, и начать точечно проводить программы в духе инициативного бюджетирования, наладить взаимоотношения с властями и чиновниками регионального уровня – с Росприроднадзором, Природоохранной прокуратурой, Департаментом промышленности, депутатом Госдумы по нашему округу и прочими, прочими, прочими. Все это скопом гордо звалось Программой реализации пунктов устойчивого развития на производственной площадке пгт Кряжево.

Нормальную, в общем, работу предлагал вести. Правда, плохо понимал, как все это сделать. Но ничего, где наша не пропадала. Акционеры подмахнули смету и внесли всего одну коррективу: в поселке необходимо открыть магазин продукции завода. Отдельный. Я возражать не стал, хоть и с трудом себе представлял, что такое магазин туалетной бумаги. Зато Вилесову мысль страшно понравилась:

– Миш, никто и никогда еще не открывал подтирочный бутик. Уникальный проект. Тебе надо только придумать, как ты в резюме это красиво распишешь.

* * *

В следующую поездку я прихватил с собой эколога Германа, который должен был составить план экспертизы и провести ее. Герман – робкий, но толковый парень тридцати лет – работал в какой-то конторе при МГУ, что обеспечивало статус исследований.

Заселив Германа в гостиницу над «Красной Шапочкой», я отправился к третьему врагу завода из списка Кошкина. Враг располагался в церкви Сергия Радонежского прямо напротив заводской проходной. Врага звали отцом Арсением, и этот ширококостный, мясистый мужик был староват для такого небольшого прихода; ему было около пятидесяти. Однако это объяснялось просто: он был из местных, причем из бандитов, бывших подручных Косого, и поздно пришел в служение, да и не нуждался в продвижении по церковной иерархии. Он это место занял прочно и на всю оставшуюся жизнь.

Заложив руки за спину, он принялся водить меня вдоль кладбища, размышляя вслух о том, что современный человек привык получать блага ниоткуда, не задумываясь, за счет чего эти блага создаются.

– Помнишь, Адам получил от Бога задачу наречь всех животных? Тогда он стал хозяином, охранителем их, то есть что Бог дал Адаму таким образом? Он дал ему обязанность за всем этим миром присматривать. Когда человек не созидает, когда человек – не хозяин, он грешит, самой бездеятельностью грешит. Потому наш протест против загрязнения реки – это единственно верное решение, это дело настоящее. Мы – хозяева этой земли, и потому должны ее оберегать.

– Отец Арсений, но как же можно представить себе промышленность без вреда природе?

– Вопрос непростой. Полагаю, так. Хозяину, который печется о своем хозяйстве, нужно соизмерять то, что ему было дано, то, что он с земли получит, и то, какая будет земля после него, что он оставит.

– Батюшка, но ведь вред неясен еще, его ж никто толком не посчитал. Вот, я эксперта привез, чтоб он оценил. Вред неизвестен, а польза какая? Завод перерабатывает макулатуру. Мусор. Это ведь полезно. А для поселка что? На год заложено в фонд оплаты труда больше двухсот миллионов рублей. Каждый третий сотрудник – местный житель, то есть треть всех денег останется здесь. Людям не надо уезжать никуда в поисках работы, они останутся тут. Ровно как хозяева остаются на своей земле.

Отец Арсений согласился посетить завод; оглядел цеха, восхищался орбитальными ножами, которые разрезали рулоны бумаги и сложенные полотенца. Даже задержался у них – все смотрел и чесал бороду, будто бы стараясь мысленно применить ножи для какой-то домашней задачи.

Потом побродил по макулатурному цеху. Мы даже увлеклись и вместе разобрали пару кип, в которых, среди архивных уголовных дел, увидели книги. Кто-то избавился от библиотеки: Людмила Улицкая, Дина Рубина, какие-то малоизвестные писатели, целая серия «Новое литературное обозрение», томов, наверное, в двадцать, множество книг Акунина, Дмитрия Быкова. Отчего-то эти книги были все сплошь с твердыми переплетами, которые переработке не поддаются, и, когда люди избавляются от таких книжек, то в подготовленную массу отправляются только страницы. Обложки становятся шламом – так называется этот отход, похожий на жеваную бумагу. Шлам тоже можно использовать, например, в производстве кирпичей, в качестве выгорающей добавки, от которой потом в кирпиче остаются поры.

По привычке я читал аннотации и хвалебные отзывы друзей и товарищей авторов на задней стороне обложки, а когда наконец отвлекся и поднял глаза, увидел, как отец Арсений внимательнейшим образом изучает уголовное дело.

– Можно я это с собой заберу? Оказывается, местный архив. Я тут… знаю кое-кого.

– Это надо у директора спросить, батюшка.

Тут к нам подошел начальник цеха и принялся отчитывать за разрушение кип, которые должны быть связаны для перевозки по ленте, ведущей в гидроразбиватель.

Выходя из цеха, отец Арсений обернулся, оглядел пространство, остановил взгляд на кране, взял под мышку папку с делом и спросил:

– А завод-то освящен?

* * *

Разумеется, уже через пару дней завод был освящен. В кабинете директора по этому случаю накрыли стол, отец Арсений в компании руководителей цехов и служб поел, затем – уже только в моей и директорской компании – выпил коньяка, немного поговорил с Вилесовым и расслабился. Я поймал его в момент готовности вести доверительную беседу:

– Батюшка, вы нам помогли, завод освятили. Скажите, чем мы можем помочь вашему приходу?

– А можете. У меня кресты есть, так их надо сжечь.

– Простите?..

– Когда памятник на могилу ставят, кресты, оставшиеся с похорон, убирают. Обычные, деревянные. Их положено сжигать или закапывать – как епархия определит. Наша определила сжигать. Вот возьмите да сожгите на заводе.

– Отец Арсений, но это бумажный завод, мы тут ничего не жжем, – возразил Вилесов.

– А если не жжете, откуда дым?

Я взглядом указал Вилесову попридержать объяснения, которые ни к чему бы не привели. Кряжевцы просто отказывались верить в пар, а вести пьяного священника на крышу и доказывать существование пара наглядно представлялось не лучшей идеей.

– Отец, мы сожжем кресты. Когда забрать?

– Да хоть завтра приезжайте.

* * *

Или кресты отец Арсений долго копил, или в поселке умирало очень много людей. Крестов было пятьдесят шесть штук. Я очень хорошо помню это количество. Каждый крест помню.

Нанятый самосвал задом уперся в церковную ограду. Трое работяг, которых я подрядил на рынке, бодро загрузили кресты. Их старший, рябой детина, подошел ко мне.

– Командир, давай аванс.

– Мы так не договаривались.

– Да мы никак толком не договаривались. Дай аванс, кресты мы же закинули, все одно ниче не теряешь.

Дал ему из расчета 50 % – это по пятьсот рублей на нос. Работяги сели в убитую «шаху» и поехали на точку сожжения. На территории завода, конечно, Вилесов жечь что бы то ни было запретил, потому отец Арсений сам договорился с местными пожарными, что мы сожжем кресты на той стороне реки, на невысоком пустом холме около грунтового отворота к какой-то деревне.

Мы поехали следом, на самосвале. «Шаха» быстро скрылась из виду. На положенном месте ее не оказалось.

– Кинули? А ты зачем им аванс дал? – равнодушно как-то, будто с самого начала зная, что имеет дело с идиотом, спросил самосвальщик, когда я уже оставил попытки дозвониться тому рябому бригадиру.

– Слушай, может, подсобишь? Оплачу.

– Нет, дело какое-то… не то. Нет.

– Дружище, сам посуди, как я эти кресты перетаскаю туда?

Самосвальщик взглянул на холм метрах в пятидесяти от дороги. Подумал.

– Нет. Кресты… с могил… ну нет.

– Сколько хочешь?

– Нет, нет, дело-то не в деньгах.

– Слушай, а поближе можем подъехать?

– Нет.

Он вывалил кресты, подняв кузов, забрал оговоренную за перевозку плату и уехал, оставив меня с канистрой бензина в руках и горой распятий, лежащих на обочине грунтовки.

Следовало не давать аванс. Следовало надевать не красивую новую куртку, а старую, а под нее не пиджак, а свитер. Следовало качать руки или хоть зарядкой заниматься. Следовало вообще многое в этой жизни сделать иначе. Ровно все нужно было вести куда угодно, лишь бы подальше от того, чтоб носить чужие кресты.

Большинство из крестов были грубо отесаны, не то что не отполированы, но даже не обработаны рубанком. Дерево вбирало влагу, и основание было тяжелее вершины с перекрестьем. А поверхность у обычного бедняцкого креста – это ворс из заноз, что тоже осложняло работу, нужно было не просто нести, а нести нежно, чтобы не ссадить всю спину.

Пятьдесят метров вверх на холм с крестом на спине. Пятьдесят метров вниз – без. Пятьдесят метров – и открывается вид на поселок и завод, пятьдесят метров – и их будто бы и нет.

С собой можно взять только один крест; нет, можно бы и больше – если волоком, но волоком не хотелось; в этом чувствовалось какое-то неуважение, непочтение к усопшим.

Конечно, каждому дан тот крест, который он может нести; мне на эти два часа досталось носить кресты чужие, кресты, год простоявшие на могиле.

Из крестов я сложил костер. Мне показалось, что вернее будет расположить их не хаотично, а друг за другом, поставив каждый на поперечину и основание боком к другому, такими елочками, по три штуки, а потом сверху – следующую елочку, для плотности. У меня вышел почти ровный круг, похожий на солнце с лучами, и центр его я залил бензином, израсходовав половину канистры, и поджег. В сумерках эта геометрическая конструкция горела, как загадочное произведение искусства.

В этот редкий момент, когда мне внезапно удалось остаться наедине с самим собой, быть с собой отчего-то не хотелось. Мысли в голову лезли все не те, какие-то дурные; единственная понятная из них о том, что вот гонка закончилась на миг, и такого, наверное, допускать нельзя, надо все время быть в движении, даже в бесцельном, лишь бы не останавливаться и не позволять начинать душе работать, потому что как только она начинает, то пустота внутри становится очевидной. Я даже не понимаю, чем я движим и зачем; куда – тоже неясно; есть вот любимая, с которой будет семья, но это со временем, потому что семья – это с ребенком, а без ребенка – и не семья вовсе; вот есть она, есть я, она хороша, любит, ей и не надо ничего, а я себе что-то придумал, приключения, такую работу, и далеко от нее, якобы чтоб стать ближе, но вот вместо этого оказался дальше, и работы тут вал, и придется тут жить неделями, в поселке на той стороне реки, в поселке, который сейчас покрывается тьмой, и пар над заводом справа чернеет.

В середине костра «елочки» прогорали, и я подталкивал основания крестов ближе к центру, чтоб они быстрее занимались. И все равно горел этот костер часа три, но так и не выгорел дотла, да и не мог. Когда остались уже обугленные, тлеющие красным огарки, я задумался: как же это тушить? Пришлось носить понемногу снег из ложбинки, где он еще оставался.

Вышел на дорогу и пошел к шоссе. Позвонил Жоре, и только в этот момент сам себя спросил: а чего ж раньше не позвонил? Ни Жоре, ни Вилесову, ни отцу Арсению, ни кому-то еще, чтоб попросить о помощи? Решил, что это все для того, чтобы остаться с собой.

Проходя мимо деревни, я увидел ее название – Кудымово. Не сразу вспомнил, где я его уже встречал. Позже уточнил. Да, то самое Кудымово.

* * *

Утром я продрал глаза в «Красной Шапочке». Спина ныла, а вдоль позвоночника, чуть наискосок, шла красная с синим отливом полоса.

Предстояло несколько встреч с журналистами, в городе.

Официантка, лет шестнадцати, такая тонкая и свежая, что это бросалось в глаза, слишком уж скоро подала завтрак, и я понял, что она знает, что я с завода, а у Качесова с заводом бизнес, и я вроде как был свой потому для нее. Запихнул в себя блин, яичницу, зачем-то отдельно съел варенье из плошки и только потом выпил чай. Завтрак был что надо, но, против своей привычки, я не насладился им, а лишь грубо насытился и тут же принялся думать о том, чего это со мной.

Жора вез меня в город; час пути прошел под Дживана Гаспаряна. Песни, сыгранные на дудуке, удивительно подходят бесконечной русской равнине, ее полям и лесам, проглядывающим кое-где церквям – то разрушенным, то восстановленным, остаткам бывших колхозов, деревням, половина домов в которых покинуты, и порой, особенно когда глядишь на дома-двухсемейки, в которых одна часть еще жилая, а вторая уже готова обрушиться – находит такая тоска, как будто долю души отъяли, и вся жизнь – она только отчасти, она не полная, она какая-то недостаточная, несчастная.

* * *

Обычно в регионе пять-шесть каких-никаких изданий. Тормознуть их благородный порыв писать всякую чепуху можно несколькими методами, но самый надежный – заказать им материалы и долго тянуть с заключением договора («У нас тако-о-о-ой контроль на предприятии! Все эти системы, утверждение у финансового директора, у генерального, у начальников отделов, все о-о-о-очень долго проходит, я бы и сам рад побыстрее, но они пока прочитают, пока галочку в системе поставят, это все недели, а если кто найдет не ту запятую, то вообще начинается такая свистопляска, что просто вешаться хочется, все по новому кругу»). Пока они ждут договоров и оплаты – ничего не печатают и не снимают. Потому тушить пожар в СМИ одного региона в такой ситуации – когда есть деньги и возможность впоследствии предложить длинные контракты лучшим – легко и приятно.

С соцсетями сложнее: нужно платить быстро, с карты на карту, и пабликов может быть много, и эти скоты друг друга еще часто цитируют, тут нужны сноровка, оперативность и наличные. Но тут мне было плевать на соцсети, потому что ядерная аудитория протеста – бабули, бандит, администрация и так далее, по списку – не пользовались никакими группами «Скучное Кряжево» или там «Подслушано Кряжево».

За день обошел шесть редакций, вручил визитки, раздал коньяк. Все шло неплохо, и помешать могло лишь то, что я вонял костром, ровно геолог, месяца два не выходивший из леса. Душок я осознал (не почувствовал, а именно осознал, что он есть, потому что за вечер так привык к нему, что и чувствовать перестал) уже в первой редакции, где угостился чаем и посидел у батареи, отчего душок проявил себя со всей силой. После этого Жора отвез меня в местный гипермаркет, где я переоделся, вымылся в раковине, залил себя одеколоном и вновь отправился в бой.

* * *

Та же официантка, девочка-подросток Рита, мелькнув косичками, мгновенно принесла ужин. Передо мной сидел заждавшийся эколог. Поначалу Герман показался мне задротом: по пути в поселок – и в аэропорту, где я хлестал пиво, и утром в машине – он был не словоохотлив и говорил как-то квадратно; а тут побегал четыре дня и оживился.

– Очистные – биологические. Даже если слить их целиком и сразу, то это все равно что пукнуть в театре: неприятно, но только на пару минут и только тем, кто сидит рядом. Пробы воды и прибрежной почвы уже отправил, но, думаю, там все будет в порядке, судиться можно легко. Нагрузку на экосистему здесь, скорее всего, оказывает сельское хозяйство выше по течению – там и ферма, и поля, и черт знает, чем его удобряют. Мы туда слазим. Вызвал коллегу. Вы же не против? Вот. Что касается бобров – они тут норные, популяция устойчивая вроде как, это мы с лесничим проговорили. Так что вы правы, они просто расширяют ареал обитания. Птицы! Это действительно были галки. За кладбищем у дач годами формировалась несанкционированная свалка, вот они и развелись. Там еще и сараи были, но как раз из-за стройки вашего завода все снесли. Свалку убрали – галок нет.

– Какую помойку надо собрать, чтобы вернуть галок?

Герман впал в ступор. Наверное, такие экологические задачи не решают в учебниках.

– Надо с орнитологами поговорить, но я бы не стал… Да и подрядчика нелегко будет найти на такую задачу, если вообще возможно. Так… яблони! Там какой-то вредитель, фото отправил уже специалисту, но это точно не воздух, то есть не загрязнение. Развелся какой-то жук или бабочка, кто знает, что там эти яблони жрет. Ну и последнее – по вспышке рака. Не наша зона ответственности, но вы там в письме все перечисляли. Коллеги посоветовали обратиться в Департамент здравоохранения, взять там данные, посмотреть, действительно ли такая вспышка есть. Сразу обозначу, что прежде на бумажных производствах и при них такого не было. Ну, во всяком случае в литературе упоминаний нет, мои знакомые медики не нашли, а их слово железное.

В моем календаре уже стояли десятки встреч и мероприятий, уточненных или предварительно назначенных.

Надо было: подготовить празднование 9 Мая от завода; провести встречи с поселковой администрацией, школой, Домом культуры, больницей, библиотекой, с депутатами муниципальными, с депутатами районными, с депутатом региональным, с депутатом Госдумы (русский парламентаризм повсеместен, русский парламентаризм – бездна), с главой района, устроить еще три экскурсии для бабуль и не только, открыть фирменный магазин туалетной бумаги, съездить к прокурору, к природоохранному прокурору, к представителям какого-то речного бассейна (до сих пор не понимаю, чем они занимаются), в Росприроднадзор, к представителям лесничества, в департамент промышленности, отец Арсений звал на литургию, и как тут отказаться, техникум из райцентра жаждал пристроить студентов на практику, очень просила о встрече местная волейбольная команда и почему-то еще и сообщество пограничников. Все это вращалось, звонило, писало и требовало внимания. Как и откуда половина из них обо мне узнала – оставалось тайной, но они все являлись ниоткуда и не желали уйти обратно, они жрали время, они добивались своего, а цель их была одна – донять меня, отнять душевные силы и поставить какие-то невероятные задачи, о существовании которых я бы сам не догадался.

Только девять дней не были заняты. Девять дней: свадьба и неделя в Сербии. При этом возвращаться предстояло перекладным рейсом – из Тивата сразу сюда, на Север. С будущей женой я должен был расстаться сразу после свадебного путешествия, прямо в аэропорту. А тут еще этот региональный Минздрав, будь он неладен.

Ладно. Минздрав. Вернее, департамент. Статистика по раковым заболеваниям.

* * *

Мила все устраивала свадьбу. Каждое второе утро начиналось с обсуждения грядущих планов. Пока Рита в «Красной Шапочке» подливала мне кофе, Мила в трубке тараторила о том, какой наряд она хочет мне выбрать.

Между тем я все думал о статистике департамента здравоохранения. Весь предыдущий вечер я читал о раке в России, о том, в каких регионах и какие виды его встречаются чаще, какие есть «массовые» факторы, как меняется ситуация со временем. Исследований было немного, но я весь проник в рак и не решался даже лишний раз покурить тем утром, потому что и на пачке сигарет было намалевано предупреждение о раке.

…И, значит, зауженные штаны и пиджак, и непременно, обязательно – шляпа, лучше серая. И кеды, кеды с «советскими» резиновыми носами. Можно – белую майку под пиджак, такую тоже советскую. – Мила каким-то верным чутьем определила меня в этом наряде: советское, кондовое, но аскетичное, простецкое и даже в чем-то идеалистическое начало моей натуры идеально укладывалось в кеды и майку. Выпендрежность и панковость выражал костюм. А глупая шляпа на голове, согласно философии Милы, означала снятие вопросов ко мне со стороны мира, то есть любого стороннего наблюдателя.

Строгая чиновница из департамента выслушала меня – и отрезала, что информация закрытая; но потом, после моих стенаний и мольбы, мне принесли какие-то таблицы, из которых невозможно было понять, кто, где и чем болел в прошлом году в масштабах региона. Для пущей неразберихи таблицы были напечатаны шестым кеглем. Я глядел в столбики и строфы и задавал вопросы, на которые она не могла ответить. Она позвала кого-то, тот позвал еще кого-то, пришедший не мог объяснить ничего, кроме того, что в таблице указаны какие-то то ли человекочасы разных специалистов, то ли человекоприемы, а затем, запутавшись, пришедший списал все на то, что данные неполные. Что-то подсказывало, что и полные данные такого формата ничего не прояснят. Однако чиновница была удовлетворена. Она сделала все, что могла. Все, от нее зависящее.

Мы с Жорой поехали в районную больницу, где вроде как должны направлять к региональным онкологам и наблюдать пациентов в ремиссии. То есть какое-то знание о числе больных по онкологической части у них должно было иметься. Главный врач, сухая дама лет пятидесяти, по имени Елизавета Германовна, запрос поняла и без лишней волокиты дала данные по району, только пошла через статистику смертей. Год к году, четко – сколько людей с онкологическими диагнозами были вскрыты моргом. Оказалось, что в районе количество онкологических больных неудержимо росло все последнее десятилетие.

– Молодой человек. У нас алкоголиков все меньше. Поэтому люди доживают до ракового возраста – и умирают от рака. И это – хорошие показатели. Вот такой парадокс: чем больше рака, тем, получается, лучше.

– А какие-то аномальные виды рака в районе есть?

– Да все как у всех. У мужиков – предстательная железа, у женщин – грудь. Это чаще всего. Рак мозга, поджелудочной – редко. Ничего особенного.

Как все это рассказывать людям? Мол, сами виноваты: вы бросили пить, и поэтому умираете от рака, а не от водки. Убрали помойку, и нет галок. Бобры вообще ползают в поисках любви. Все, в общем, у вас налаживается, а вы в панике. Радоваться надо, что бобры кричат, галок нет и есть рак!

– Елизавета Германовна, а если мы вас позовем выступить, сможете жителям разъяснить все это про рак?

– А почему нет?

– Спасибо. Чем мы можем помочь больнице?

– Продукцией, дорогой, продукцией.

И не раз она, родимая, выручала. Продукция завода санитарно-гигиенической бумаги – это вообще неплохой подарок. Не помню, чтоб кто-то отказывался. Напротив: всякое заведение желало получить хотя бы с десяток групповых упаковок, и мы быстро создали специальный фонд – несколько паллет в месяц можно было от щедрот раздавать.

* * *

На свадьбе, а если быть точным, то во время похода в ЗАГС и кормления десятка родственников в ресторане, присутствовала и пара друзей Милы. Они должны были сделать фотографии и для того купили пленки (в наше-то время!), – но потом благополучно засветили эти пленки, и я злобно и самодовольно хохотал. Но это все было неважно, все равно вышло событие для галочки. Бабушка поела, бабушка поплакала, бабушку отправили домой.

О, моя любовь! В белом платье, с букетом фрезий, с оранжевым сорокалитровым рюкзаком за плечами, она вошла в аэропорт – и приковала к себе все взгляды. Она была решительна, моя жена, моя единственная. Даже в ее слегка шатающейся из-за шампанского походке чувствовалась уверенность.

– У нас свадьба. Дайте нам бизнес-класс, – смело глядя в глаза парню за стойкой, как будто требуя своего, сказала Мила.

– Поздравляю! Но, девушка, у нас нет такого правила, чтобы давать бизнес из-за свадьбы.

23 А, 23 Б. Полет нормальный. Предвкушение праздника.

«Ты в „букинге“ не разбираешься, я все сама закажу», – так говорила Мила, когда мы спорили, кто найдет и закажет отель.

Когда мы оказались на улице Караджорджевича в центре Белграда, то не сумели найти адрес, по которому должен был располагаться отель. Такого дома просто не было. Местные, в основном двухметровая пьяная молодежь, объяснить ничего не могли и найти адрес не помогали. Мы поблуждали около Бранкового моста, слегка поругались из-за ее мастерского обращения с сервисом бронирования, потом помирились, напились ракии и решили, что нам все-таки надо где-то переночевать.

Пешее пьяное путешествие по городу жениха и невесты с туристическими рюкзаками за плечами обязано было закончиться тем, чем оно закончилось: попыткой плотской любви на предрассветной улице и попаданием в полицию. Впрочем, нас отпустили, не взяв ни динара, когда поняли, что мы пьяненькие русские новобрачные, которые только пять часов в Сербии.

Мы забрели, верно, в последний работающий кабак, кафану, где человек тридцать, девушки и парни, не сказать чтоб сильно пьяные, кто с пивом, кто с вином, кто с ракией, пели песни, – вот так, запросто, не будучи одной компанией, они все вместе распевали песни. Проходя через столики к бару, чтоб взять и нам ракию – в маленьких «чоканях», графинчиках на пятьдесят миллилитров, которые служат сербам рюмками, – мы шли через музыку, через фортепиано и голоса, которые пели «да ли се сечешь, какво било нам е пре, после свега шта сад остало е мой Београде».

Утренний Белград встретил нас забитыми до последнего номера отелями средней руки. Дорогие отели были нам недоступны. Мы искали довольно долго, покуда нам не подвернулась розовая вывеска «Хостел Лили». Внутри, в тесном холле, сидели шесть байкеров, одних взглядов которых было достаточно, чтобы понять – тут если и не все занято, то нас точно не ждут. Тем не менее я спросил по-английски, мол, нет ли мест. Один из байкеров покачал головой.

Мы с Милой принялись обсуждать, что делать дальше, прямо в этом холле, разглядывая карту города, висевшую на стене. Внезапно один байкер заговорил порусски:

– Ви откуда?

– Мы из России, из Москвы.

– Давайте мой друг даст вам собу.

Миодраг – так звали этого парня – позвонил своему знакомому, который отвел нас в дом в соседнем квартале, открыл дверь и показал комнату с двухэтажной кроватью. Спать хотелось жутко, и мы решили провести первую брачную ночь в этой задрипанной комнатушке, стоившей тысячу двести динаров за ночь.

С брачной ночью, впрочем, с первой попытки не задалось: во-первых, наступило утро, уже светало, во-вторых – Мила сразу же вырубилась.

Я же сперва подключился к вай-фаю и доделал срочную работу – кажется, это были сюжеты про марсианские пейзажи на Земле. Пейзаж за окном тоже был не самым живописным: ободранный белградский вокзал, убитая дорога, кругом серые дома.

Позже я убедился, что Белград может претендовать на звание самого серого и неуютного, неустроенного города Европы. Это балканский брат Петербурга, но не такой величественный. Их роднит иное: комфортно чувствовать себя почти невозможно, всегда что-то не так – или сосульки с крыш зимой, или пыль и пробки летом, или наледь при первых заморозках. А в комнате за тысячу двести динаров утром обнаружится целая колония тараканов.

Вместе с тем – нет ничего лучше зелени у реки Савы, рассвета у старинной крепости Калемегдан, нет ничего более страстного, чем сердце Белграда, скрытое в кафанах.

В первый же день мы прониклись духом этого города, несколько раз пили кофе походя, как тут принято, потом в случайном ресторане встретили попутчиков из самолета и отправились с ними на маленькую пирушку в кабак на Скадарлии, в «Шешир мой», где играли и пели цыгане.

Официант, который вызывал нам такси, переспросил адрес. И второй раз переспросил. Потом позвал повара, который знал русский.

– Ви уверены, что едете туда?

– Да, а что не так?

– Это рейон станице, и в том доме живут само сирийцы.

Так выяснилось, что та наша комнатка, сообразно цене, расположена в маленьком гетто.

Попав сюда во второй раз, Мила даже протрезвела немного от вида нашего пристанища. Оно оказалось много ужаснее, чем в первую ночь. Туалет был так мал, что если внутри находится человек, то дверь не закрывается. Окна тоже не закрываются.

– Надо это сфотографировать.

– Чтоб не забыть, где мы провели первую брачную ночь?

– Да, чтоб хвастаться потом.

Мы выдвинули кровать в центр и обвели ее кругом (на подоконнике обнаружился предусмотрительно оставленный кем-то мелок). Утром мертвые тараканы лежали ровно на линии, будто шли жрать нас этой ночью, но магический круг их остановил.

– Это в духе Кустурицы. Андеграунд.

* * *

Он, Кустурица, и был нашей целью в этом путешествии. Ну, кроме всего прочего. И цель эта лежала за холмами, за Чачком и Ужице, на границе с Боснией и Герцеговиной, чуть не доезжая до Вышеграда, в селе Мокра Гора – это административно, в Дрвенграде – это если фактически.

Наша цель – Эмир Кустурица. Просто познакомиться с ним, может, выпить чаю, сказать: «Старина Эмир, такую глупую и странную пару, как мы, объединяет твое кино, похожее представление о любви, наше представление и твое о такой любви, о такой истории, где герои могут не меняться, и все равно любят друг друга, хотя они, в сущности, не героические, твои герои, Эмир».

Поскольку мы русские, мы привыкли к двум вещам, которые противоречат любым путешествиям по Балканам: пунктуальность транспорта и легкость преодоления расстояний. На Балканах расписание автобусов создается только для того, чтобы заполнить пустую табличку на остановке, а сами автобусы ездят так медленно, как только это возможно, и даже с начальной точки отъезжают тогда, когда самый терпеливый пассажир, который вообще, вероятно, спал и у которого ближайшие дела только через неделю, начнет ерзать и задавать вопросы, когда же отправление.

Кроме того, на Балканах часто трудно приехать на своем рейсе еще по одной причине, о которой мы узнали в первом же автобусе, где мы громко и долго обсуждали «Жизнь как чудо».

– Ви русские? – обратилась к нам сербка, српкиня, высоченная, на каблуках, при полном параде.

Ее звали Милица, мужа ее – Александар, и они наперебой (Милица на русском, Александар на сербском, который постепенно становился все понятнее) принялись объяснять, что Кустурица – это вообще экспортная культура, что сербы его одомашнивают, например, заставили креститься, и теперь он не Эмир, а Неманья, и оно этак правильнее, и вообще нам следует посмотреть настоящее сербское кино, например «Ко то там пева» – «Кто там поет», это культовое кино, посвященное тому, как сербы едут на рейсовом автобусе через страну. Словом, вместо намеченного маршрута мы вышли в их городе Чачке и провели там сутки, гуляя по баште, среди сливы и винограда, выпив ведро ракии и съев по килограмму мяса.

Пьяненькая Мила, с чоканем в руках разглядывая цветущие деревья, задалась справедливым вопросом:

– Почему, почему они с нами так?

– Как?

– За что они нас так любят?

– За то, что мы, русские, пару раз им помогли.

– А почему мы не можем любить себя так же, как они нас? Уж себя мы из такого дерьма вытаскивали…

– Мы слишком хорошо себя знаем.

– Тогда надо, чтоб каждый из нас стал немножко сербом, и тогда мы полюбим сами себя, – Мила подняла чокань. – И стаканчики, нам нужны такие же стаканчики, чтобы можно было пить и танцевать. Иначе мы начинаем танцевать, когда уже не можем больше пить, и это всегда ужасно.

* * *

Кустурицу мы не застали. Нам сказали, что «профессо́ре», так его там зовут, уехал всего за день до нашего приезда, – но он снимает в Вышеграде, в Республике Сербской, это недалеко, надо просто пройти границу с Боснией и Герцеговиной.

Но даже если профессоре нет на месте – его кинотеатр работает, и там ежедневно можно посмотреть «Жизнь как чудо», или «Черная кошка, белый кот», или «Марадону».

Прибавьте к этому отличный пейзаж – лесистые зеленые холмы, удивительный городок Дрвенград, где есть площадь Никиты Михалкова, где рядом с нашим номером на стене висел портрет Че Гевары, а через дверь – портрет Гагарина, где посреди городка стоит красивейшая деревянная часовня Святого Саввы, где вообще все легко, и все доказывает, что мир мал, и все великое – Россия и Сербия, свобода и любовь – связано между собою одной душой, Господом Богом, который говорит Гагарину: «Юра, и еще, когда будешь падать – не бойся падать».

* * *

Можно ли пересказать, что такое сербская кухня?

Это восторг тела, который начинается с языка.

Это мясо во всех его видах – кобасице или чевапчичи, ражничи и вешалица, плескавица или ягнятина под сачем, это прилагаемые закуски – перечный айвар или перечно-сырный урбенес, пироги – грибаница, буреки (мясные и картофельные), бундевара (тыквенный), это лимонады без сахара.

И, конечно же, ракия, которая бьет здесь из земли, как в России нефть. Ракия с огромной палитрой вкусов, как у детских газировок: сливовица, лозовача (виноградная), кайсия (абрикосовая), дуня (айвовая), крушка (груша), клековача (можжевеловая), медовача (медовая).

В Сербии нельзя прекратить есть или пить. Как только ты открываешь глаза, ты обязан найти источник еды и приняться за дело.

– Мы тут меньше суток, а едим в пятый раз. Надо начать двигаться, – сказала Мила за завтраком.

Я такой необходимости не видел. Я предпочитал ждать Кустурицу, сидя не далее пятидесяти метров от ресторана. К чему порыв, если ты абсолютно счастлив?

– Пойдем на холмы, – твердила она.

– Че, прямо так? Без карты?

– Да. Погуляем, – Мила невозмутимо махнула рукой через долину.

Чтоб не умереть с голоду, я взял с собой две больших котлеты-плескавицы у сомуну, то есть полкило мяса с хлебом, бутылку лимонада, бутылку ракии и пару пива.

– Мы чего, до утра? – спросила Мила, но уже через полчаса, у склона холма, увлеченно ела воздушное мясо, перед приготовлением томленное в минеральной воде целые сутки, запивая ракией и лимонадом.

Среди деревьев, далеко, на холме, она увидела какую-то крышу. Я определил довольно большое здание, этажа в два-три, и немалое по габаритам.

– Пойдем!

– Мил, там же, наверное, жилье каких-то богатеев – посмотри, посреди холма, один дом… – парировал я, но скорее потому, что просто лень было идти.

Но ей какое дело? Она уже привыкла пинать меня и сподвигать на дело. И я поплелся за этой неутомимой ланью, поскакавшей наверх. Но плелся я солидно, каждые сто пятьдесят метров делая по глоточку прозрачной «лозы».

Я немного отстал, увлекшись дегустацией, и услыхал крик Милы из-за деревьев.

– А-а-а-а-а! Быстрей сюда!

Перед нами была станция «Голубичи», домдекорация из фильма профессоре. Рядом с ней располагалась узкоколейка с тупиками для машины-дрезины и велосипеда-дрезины.

Мы испытали редкий восторг – чувство дураков, которые отчего-то и путеводителя не прочитали, и не знали, что станция есть, и случайно выбрели на нее в лесу.

Мы балдели там вдвоем, сидя на небольшой выстланной досками террасе, глядя на долину и крыши Дрвенграда на холме напротив. Чистое, как солнечный луч, чувство соответствия всея всему, гармония и радость были таковы, что мы включили, едва скачав, песню «Рука Бога» из фильма профессоре «Марадона», в исполнении самого великого аргентинца, и мы танцевали, пьяненькие, с чоканями в руках. И каждый из нас был Марадоной, презревшим законы игры, потому что как, если не плевать на них, мы были бы вместе?.. Каждый из нас будто вколотил англичанам по голу своей пятерней.

– Ты слышишь? – сквозь песню спросила Мила.

Это еще одна весть счастья. Кто же мог предположить, что «Шагранска осьмица», железнодорожная восьмерка, узкоколейка, работает, и петли ее, опоясывающие холм, проходящие через туннели, поднимаются все выше и выводят дорогу к горным селам, на сотни метров выше Мокры Горы.

Поезд остановился на станции, хотя и не должен был тут делать остановку по дороге туда. Позже нам объяснили, что машинист удивился, когда увидел, что мы там танцуем, да еще под песню о Марадоне, и решил нас подвезти, причем – бесплатно. «Оле оле оле, Дьего, Дьего! Оле оле оле оле мано де диос!» – неслось над поездом, над всем миром, и я прижимал ее к себе на площадке вагона, и маленький локомотив тянул вагончики через тоннели куда-то вверх, и конца этому не было, нет и не будет никогда. И поезд выходит из темного тоннеля, и перед вами открываются мягкие, залитые солнцем, уютные, родные холмы Сербии. И ты смотришь на благословенные долины, на красивых людей, и вроде бы ты и в Сербии, но будто бы и на Родине, и сердце бьется в тебе, потому что есть на земле Россия, и жив ты только поэтому, и жить стоит только потому, что она есть, и цель жизни и ее смысл, и первопричина жизни твоей – это то, что ты русский, и больше ничего и не надо для счастья, кроме как им быть, под аргентинскую песню о свободе и справедливости среди балканских гор, а жена твоя – самый верный компаньон в этом чувстве, потому что с ней можно наделать ребятишек и продлить это великое чувство в вечность.

* * *

Еще три дня мы провели в Дрвенграде, наели по нескольку килограммов и решили продолжить ленивую погоню за Кустурицей.

Водитель автобуса, который вез нас в Вышеград, так обрадовался, что мы русские, что достал люту, то есть крепкую, двухлетнюю лозову – и угостил нас, отчего мы шатались в автобусе, даже сидя. Радость его была действительно велика – он предложил везти нас до Источно-Сараево, где обещал познакомить с местной кухней, но мы все же были не столь пьяны и вывалились в Вышеграде.

В Вышеграде профессоре не оказалось – выяснилось, что он уехал в Требинье, это уже ближе к Черногории и к морю, и теперь снимает кино там. Хозяин одной кафаны даже устроил нам экскурсию – мол, вот тут сидел Кустурица, пил кофе, но вот теперь не пьет, столик свободен, а вы-то садитесь, а на этом вот стуле сидела Моника Беллуччи.

Но какой толк от столика, когда мы задумали вручить подарок великому режиссеру – настоящую кожаную сумку Олимпиады-80 с надписью «СССР». Мы прогулялись по легендарному средневековому мосту через реку Дрину, попытались взобраться на утес, откуда нас согнала криком какая-то бабка, и взяли билеты на вечерний автобус (который, конечно, оказался полуночным).

В Вышеграде я осознал правило, которое безукоризненно действует в Сербии. Чем дальше от Белграда, тем хуже простые люди относятся к английскому языку. Если ты вздумаешь обратиться на английском к кому-то на Савамале, в центре столицы, тебе помогут. Если ты захочешь купить что-то в Чачке, тебя просто не поймут. Если же ты начнешь трепаться по-английски в Республике Сербской, можешь и по лицу получить. Поэтому я предпочитал обращаться по-русски, и это всегда выручало. Правило это такое же железное, как и увеличение портретов Владимира Путина: если в Белграде в сувенирных лавках вы всегда найдете фото формата А4, но редко больше, то в Республике Сербской в ресторане может висеть полотно полтора на полтора метра.

В городе Ужице, куда мы выбирались из Мокры Горы за пару дней до Вышеграда, произошел случай, который ярко иллюстрирует разницу между английским и русским в Сербии. Нам захотелось добраться до крепости, стоящей на горе. Мы просили местных указать нам дорогу – взяли первого, второго, третьего языка. С нами не разговаривали. То есть эти суровые двухметровые люди просто проходили мимо. Мы отправились по первой найденной тропе в гору и окончательно заблудились. Встретили единственного прохожего, которому я перегородил дорогу и потребовал указать: «Хау ай кэн пасс ту зе фортресс?» Мужчина повел бровью, молча сдвинул меня с пути и отправился дальше, вниз, к городу. Конечно, вслед ему я уже по-русски разрядился: «Блять, что ж вы тут все вредные такие». Он развернулся, заулыбался и спросил: «Рус? Треба ти е помочь?» Я показал на крепость. Он проводил нас туда, обвел кругом, что-то, пусть и неясно до конца что, рассказывал. Потом проводил вниз, в город, отвел в бар фанатов «Црвены Звезды», напоил какой-то особой ракией, которую мы пили за дружбу русских и сербов под портретом Путина среднего размера.

Однако есть вещи, которые и по-русски сербу не объяснишь.

– Мороженого бы, – подставив лицо заходящему солнцу, протянула Мила, пока мы ждали автобуса до Требинье.

В магазинах и кафе не было привычных холодильников, этих прямоугольных ящиков с прозрачной крышкой. Я вступил в тяжелейший из диалогов на сербской земле. Существование слова «мороженое» сербы отрицали. «Айскрим» не понимали. Все синонимы – вроде «эскимо» и «стаканчик» – конечно, были бесполезны. Словосочетание «мороженое млеко» вызывало недоумение в глазах. «Холодное млеко» мне даже принесли – холодное кислое молоко. Собственно, что заказывал.

На кухне кафе, куда я бесцеремонно вторгся, я разыскал холодильник, открыл морозилку и показал на наморозившийся лед. «Лед, лед» – через «е» говорил серб. «Вкусный лед», – интуитивно произнес я. «Сладолед, укусан лед!» – серб пришел в восторг оттого, что понял меня наконец. Он ушел, принес откуда-то мороженого и, конечно, бутылку ракии. Денег не взял. Звали его Предраг, и он простоял с нами на остановке ровно до автобуса, и мы покачивались втроем, хлебали живительную ракию и ели мороженое. В Требинье мы прибыли еще пьяными.

Гору Леотард можно увидеть в картине Кустурицы «По Млечному Пути». Вот эта гора и нависает над городом Требинье. Но, конечно же, он все снял, не дожидаясь нас. Нам так и сказали: «Профессоре и Моника Беллуччи еще утром были тут, но уехали».

Мы пошли в гору, убили на это полдня, а спускаясь, набрели на винодельню Вукойе, где убедились, что в Сербской Краине и с вином все неплохо, да настолько, что пересечение границы с Черногорией мы провели безумно и стыдно, но ровно так молодожены и должны пересекать границы – слившись.

В последней точке путешествия, маленьком средневековом городе Котор, который больше напоминает Италию, чем Балканы, мы расслабились, мало гуляли, сидели в креслах, как разожравшиеся лебеди, ели рыбу в апельсиновом соусе и тратили последние деньги, которые почему-то все не заканчивались, хотя нельзя было сказать, что мы много взяли с собой. Правда, экономии была существенная причина: русскому в Сербии часто наливают просто так, без платы.

Вообще не понимаю, отчего русские игнорируют Сербию, которая полна любви к нам, к Богу, которая видится мне страной, взаимодополняющей Россию. Ездят русские в какую-то Турцию – абсолютно чуждую, вредную, пакостную страну, в какой-то Египет – непонятный, жаркий, в Таиланд, в Доминикану, еще куда-то. Им нужны «ол инклюзив», но что такое «все включено»? Можно ли в Турции зайти пьяненьким в церковь, как в Сербии, и плакать от счастья? Можно ли ощутить всю мощь истории и борьбы за свободу в Египте? Остановится ли поезд ради вас в арабских странах, да где угодно – где вообще поезд остановится ради русского человека? Нахрена мне «все включено», когда в Сербии, если вежливо попросишь, без гроша в кармане, нальют где угодно, за пределами любого отеля? И я налью любому брату-сербу при малейшей возможности, и наливаю, и люблю их, и спорю всегда только об одном: чьи женщины красивее. Знайте, любители «все включено»: я вас презираю, потому что вы меняете любовь на мелкие удовольствия, на рахат-лукум, на шезлонг.

* * *

Кустурицу мы поймали в Москве, через неделю после прилета.

Он давал концерт со своей бандой, а мы напросились у администраторов в коридор, где находилась гримерка, и там вручили Эмиру-Неманье его сумку. Он немного смутился. Если б знал, какой путь мы проделали, гоняясь за ним (ну, гоняясь вперевалку), смутился бы уже серьезно.

Путешествие стоило того, чтобы Мила, звякая пятью новыми серебряными кольцами на концерте профессоре, сказала, что, пожалуй, на Балканы стоит вернуться. Это последнее, что я помню с того концерта. Когда Мила сказала это, на сцену на разогрев вышла группа «Рекорд Оркестр», начала орать песню «Лада седан», что вынудило меня взять коктейль «Зеленая фея», и он выключил мне долговременную память. Мила говорит, что весь концерт она видела меня то тут, то там в зале, и то и дело на высоту двух метров взлетала моя голова в шляпе, а потом снова ныряла в толпу.

* * *

Жора встретил меня в аэропорту.

Дудук как-то перестал соответствовать настроению, и я врубил сербскую музыку на телефоне, Чолича, «Ти можешь све, аль едно не».

Стало весело – всюду появляется зелень, двухцветная Россия уступает место цветущей. Скоро Девятое мая, работа идет по плану, митингов у завода больше нет, недовольных мы превратим в довольных, и все будет хорошо. А потом лето, и к лету у поселка уже будет хороший пляж, и все будут воспринимать поселок и реку как место для отдыха, и вода будет прозрачной, и дно чистым, и спасательный пост будет на месте.

На встрече с муниципальными депутатами все было тихо и спокойно, они смотрели презентации, ели пирожки и кивали, а затем охотно прогулялись по заводу. Глава поселка, Изъюров, присутствовавший на той же встрече, удовлетворенно жал руку Вилесову и фотографировался для районной газеты, радовался, что мы согласились профинансировать пляж, и предлагал уже в конце недели показать место и рассказать о проекте лично.

Но уже на следующий день на встрече в прокуратуре рыхлая и преждевременно, уже годам к тридцати, подурневшая прокурорша показала мне жалобу на завод, подписанную муниципальными депутатами утром, ровно за час до моего визита. В жалобе были указаны очередные напасти, свалившиеся на поселок из-за завода: тараканы, муравьи (домашние), подозрительно быстро скисающее молоко (это из-за качества воздуха, так было сказано в жалобе), разбитые фурами дороги (будто без фур там всюду было шоссе). Я спросил, что будет делать прокуратура. Прокурорша ответила, что будет проводить проверку. Считать муравьев, что ли, до и после строительства завода и пытаться связать эти факты?

В поисках поддержки я отправился к депутату от нашего округа в столицу региона. Этот двадцатипятилетний парень, бывший кавээнщик местной команды, оценивающе посмотрел на меня, пригладил и без того залакированные волосы и попросил построить физкультурный комплекс ценой в тридцать миллионов рублей. Я сказал: «Подумаем. Мы об этом подумаем».

Было трудно понять, кто из властей может вести эффективный и конструктивный диалог. Ответ «никто» Вселенная не принимала.

* * *

В пятницу утром шел мимо Дома культуры и видел, как очередной рейс с бабулями и внуками отправляется на экскурсию на завод. За несколько недель удалось перетаскать туда пять партий – почти триста человек, или пять процентов населения поселка. Я верил, что разум победит, и хотя бы часть лично побывавших на заводе будет честно говорить, что печей не видали, а очистные сооружения есть, и им объяснили, что уже к концу лета все заработает как надо, а пока завод работает на целлюлозе и это для местной природы безопасно.

Мне предстояла встреча в администрации поселка. Я уже там бывал: наносил визит вежливости толстолобому, крепкому шестидесятилетнему главе поселка – Ивану Сидоровичу Изъюрову. Вел он себя в полном соответствии с тем, как выглядел, а выглядел он как директор колхоза из советского кино: шерстяной костюм, рубашка, галстук и резиновые сапоги. Такая респектабельность, не отрицающая весенней грязи.

– Чаю будете? – спросил не сказать чтоб участливо и тут же сам продолжил: – Нет? Вот и хорошо. На речку пойдем.

Глава без оглядки на меня и на то, как я обут, бодро шагал через лужи и обогнал меня метров на пять, будто избегал разговора. Выйдя к берегу и впервые увидев этот спуск к реке, с довольно высокого берега к пойме, я позавидовал технике спуска по скользкой глине, которой глава владел в совершенстве. Он четко вбивал пятки, передвигался при этом полубоком, аки горный козел, а я скользил в лыжной технике, не успевая остановиться.

– Вот здесь, – глава махнул рукой, – и есть пляж. В советское время даже песок был. Землемеры на той неделе проведут измерения, потом надо будет дно почистить повдоль и за границу пляжа, метров на тридцать. Потом здесь оборудуем лежаки.

– Надо ступеньки еще сделать.

– Ну, это дополнительно можно, конечно, но не обязательно. Главное, про пляж-то ясно? Надо потребность в песке обсчитать, осметить и потом уже приступать. К началу купального сезона успеем?

– Успеем, наверное. Если завод не закроют.

– А такое возможно?

– Еще как, Иван Сидорович. Мне стало известно, что все жалобы на завод подписаны депутатами и вами.

– Так оно и есть.

– А вы не видите противоречий между тем, чтоб жаловаться на завод в прокуратуру и просить у завода пляж?

– Так мы же не можем против воли жителей. Мы же работаем с населением, с избирателями, они жалуются, коллективные жалобы составляют, депутатам несут, потом уже собрание депутатов выносит решение на рассмотрение, а я не могу их игнорировать.

– Иван Сидорович, вы можете провести разъяснительную работу? Вы же были на заводе, вы убедились, что дыма нет, что вода чистая выходит.

– Все верно. Но мнения жителей я игнорировать не могу.

– Но это мнение основано на догадках, а иногда на прямой лжи и введении в заблуждение.

– Это тоже правда.

– Отчего вы тогда подписываете жалобы в прокуратуру, основанные на лжи?

– Это не ложь, а мнения, Михаил.

Мне нужно было одно: чтоб кто-то починил эту сломавшуюся часть государственной машины. Ну, может, и не починил, но заставил бы работать. И я не представлял, где найти такого специалиста. Глава, откуда-то уже раздобывший палку для удобства ходьбы, оперся на нее, наклонился к воде и замер.

– Река пахнет.

Я подошел к берегу. От реки чуть пованивало отдаленно знакомым запахом, определить который, впрочем, я не мог.

* * *

По-моему, туалет на заводе туалетной бумаги должен выглядеть как павильон на выставке достижений народного хозяйства. Элегантный, итальянский, наверное, унитаз должен возвышаться на роскошном постаменте среди блестящей плитки, а кругом – диспенсеры с бумагой – однослойной, двухслойной, трехслойной, под любой вкус, под всякую задницу…

Но сортир на четвертом – директорском! – этаже административного корпуса не был достоин имени туалета, он не походил даже на уборную. Это был именно сортир. Впрочем, до статуса гадюшника пока не опускался.

Пол там мылся нерегулярно, и, встав над унитазом или сев на него для отправления нужды, ты неизбежно прилипал подошвами. Мало вещей столь же неприятных, как омерзительное отлепливание ботинок от этой липкой пленки. Но главный пиздец был в другом: раз, другой и третий я сталкивался с тем, что туалетной бумаги там нет. На заводе туалетной бумаги! – в туалете, куда ходит директор и его гости! – нет туалетной бумаги.

Зашел к Вилесову и сказал, что этот пиздец нельзя никак иначе как пиздецом назвать.

– Непорядок, – согласился Вилесов, – сходи, Михаил Валерьевич, и уладь. Это тебе в АХЧ. Там Глаша, она у нас уборщицами заведует.

Глаша, лет сорока женщина с аккуратным каре, остроносая и бойкая, но какая-то сломленная, что ли, глянула на меня с тоской.

– У меня не хватает уборщиц. Зарплата – копейки, идут только… алкоголички. Взяли на прошлой неделе, и они вдвоем не вышли на работу. На всю неделю не вышли. После аванса. Что делать, где их найти?

– Сколько денег вам надо, чтобы нанять нормальных уборщиц?

– Хотя бы по пять тысяч добавить. У меня их шесть, то есть надо тридцать тысяч в месяц.

– То есть триста шестьдесят в год?

– Да.

– Дорого стоят чистые туалеты, надо сказать. Если я переведу вам из бюджета на пяр, наймете?

Глаша наклонила голову – дескать, ты че, серьезно?

– Найму, – без доверия сказала, так, плоско, потому что иного ответа вопрос не предусматривал.

– И давайте график введем, как в «Макдоналдсе». Убрала, галочки поставила, что все есть – бумага, мыло, что пол чистый.

– А… зачем? Я и не знаю, какие там графики…

Я погуглил картинку и показал ей в телефоне.

– Вот такие таблички надо будет в каждый туалет. Там время указано, заходишь и видно, когда в последний раз убирал и кто.

Собрался было уйти, но Глаша меня остановила. Посчитала, что раз я так пекусь о состоянии сортиров, то, наверное, и о людях тоже.

– Михаил Валерьевич, у меня еще вопрос есть. У нас тут один рабочий заболел, а средств надо много, не хватает.

– Чем заболел?

– Рак легких диагностировали.

* * *

Линейный рабочий с линии полотенец Z-сложения, Иван Колегов, человек уже за пятьдесят, лежал на кровати. Бочкообразная фигура жены Колегова заняла дверной проем и отрезала мне дорогу к отступлению.

– Вот, лежит, ничего не делает! – воскликнула жена, как будто на кровати был не человек после химиотерапии, а лентяй.

– Иван Андреич, я с завода, меня Миша зовут. Мы хотим узнать, какая помощь вам требуется.

Колегов продолжил лежать без движения, изредка вздыхая.

– Ну вставай, Ваня, ну люди же пришли, давай на кухню!

Колегова повела меня на кухню их маленькой грязной квартирки, за которой совсем никто не присматривал. Бардак был всюду: в прихожей на вешалке висела, наверное, сразу вся верхняя одежда семейства – и весенняя, и зимняя, и летняя, и огородная, и «на выход». Коридор был завален хламом, вокруг старой стиральной машины, барабан которой лежал отдельно, выросла гора барахла. В кухне – свисающие обои, отклеившиеся у потолка, запыленный торшер, запыленный же холодильник, даже разделочный стол, и тот был в пыли. Чистой была только стопка не до конца распакованных из оберточного картона новых беленьких книг с идиллическим русским пейзажем из непропорционально маленьких берез у огромной церкви о трех куполах на белой мягкой обложке. Называлась книжка «Россия – Родина Елен».

– Это так, коллективный сборник… там моего немного.

– А вы… поэт?

Колегова подняла на меня недоуменный взгляд.

– Так-то самая известная, наверное, в Кряжеве. Лауреат районного конкурса.

– О! Издаетесь?

– Понемногу. Но что об этом… сейчас. Вы же пришли, чтобы предложить нам помощь?

Завод и профсоюз уже запланировали выплаты Колегову – и четыре оклада, и страховку, и что-то из кассы взаимопомощи. Но этого было мало, рак попался запущенный, и часть легкого решено было удалить сразу после химии. Химия тоже требовалась какая-то особенная, нужно было везти Колегова в Москву. Мы обговорили предварительно сумму помощи, требовалось что-то около полумиллиона, и можно было выплачивать эти средства частями.

– Можете деньги мне на карточку перечислять? – спросила Колегова, наливая мне чай в грязную кружку.

– Ну… этот вопрос надо проработать… и мнение Ивана Андреевича узнать бы.

Колегова поставила передо мной кружку, к которой было опасно притрагиваться, достала какое-то поломанное печенье из недр шкафа и отлучилась, прикрыв за собой дверь. Из комнаты почти сразу донесся ее визгливый голос. Я отлил чай в раковину, чтобы не показаться брезгливым, и стал изучать список авторов книги. Там действительно были одни Елены, перечисленные в алфавитном порядке по фамилиям.

Через пару минут Колегова вернулась.

– Иван Андреевич не против, чтобы вся помощь перечислялась мне на карточку.

– Что ж, мы… рассмотрим эту схему действий. Тогда я… пойду.

Колегова вручила мне книжку, старательно выведя какой-то длинный автограф. Мы вышли в прихожую, где Иван Андреевич, превозмогая себя, тщательно и медленно тер пол тряпкой, кое-как закрепленной на швабре.

– Наконец. Встал. Соизволил, – прокомментировала Колегова.

Колегов в ответ принялся оглушительно кашлять, снимая тряпку со швабры.

На улице установился штиль, такое первое весеннее безветрие, которое часто становится предвестником наступающей теплой поры на Севере. В такое время хочется втянуть поглубже воздух – чтобы запомнить его надолго. Но тем вечером над поселком нависло облако вони – той самой, что я почувствовал днем на прогулке с главой. Вонь эта предвещала начало нового витка безумия в поселке. Я мигом представил горящие фуры туалетной бумаги, хищные вороньи крики бабок, отца Арсения, предающего завод анафеме, и Качесова, у которого оба глаза встали на место, чтоб он мог целиться прям по проходной из «сайги».

Набрал номер эколога Германа.

– Ты в поселке?

– Да, в «Красной Шапочке».

– Выйди на улицу. Тут воняет, повсюду. Запах от реки. Надо найти источник. Срочно.

* * *

Тих кряжевский вечер. Ой, как тих. Если бы не завод, монотонно урчащий бумагоделательной машиной в своем чреве, да не редкие пьяные крики дерущихся у «Серого волка», можно было бы подумать, что я оглох.

Шагал из одного конца поселка в другой – от двухэтажного деревянного барака Колеговых до гостиницы. По пути встретил Глашу, которой махнул рукой. Мелькнув фарами, мимо проехал джип Качесова. Здесь все друг друга знают, и я уже начал входить в этот круг.

Разумеется, новость о том, что один из рабочих завода болен раком, мгновенно разнесется по поселку. Биться против сарафанного радио бессмысленно. Все равно все узнают. Особенно если учесть темперамент и характер супруги Колегова. Конечно, жители будут валить все на дым или на бумажную пыль, тут два варианта мифотворчества. Итак, отныне от жизни рабочего, который и проработал-то на заводе всего три месяца, зависела судьба завода. Колегов нам нужен был живым. Победа над раком, таким образом – это не какая-то высокая цель человечества, а приземленная задача одного отдельно взятого сельского пярщика.

Однако вонь могла перечеркнуть все предыдущие усилия, даже и потенциальную победу над раком. Вонь могла перекрыть и договоры со СМИ, и любые экскурсии жителей, и вообще все.

* * *

Придя домой, открыл книжку Колеговой. Автограф был таким:

Отовсюду, где б ни была,

Возвращаюсь к тебе всегда.

Предо мною все – Всполошня,

Детства, юности, жизни – река!

Только прочитав это, я понял, что на выходные не уеду. Или не так. Выходных не будет. Река жизни, Всполошня, занимала все мысли. Набрал любимую.

– Мил Мил, я не приеду, билеты сдам.

– Ого. Чего так?

– Да нравится мне тут… Мало того, что тут и без того было нескучно, теперь еще и река воняет, и работники от рака мрут.

– Ты шутишь?

– Какие тут шутки. Погоди, в дверь стучатся.

На пороге стоял Герман, измазанный в грязи.

– Кажется, нашел. У тебя машина есть? А то таксист сказал, что больше туда не поедет…

– Мил, я перезвоню, – сказал я и набрал номер Жоры.

* * *

Через полчаса Жорина «пятнашка» буксовала на раскисшем поле. Комья влажной земли летели во все стороны, как будто не мелкий «жигуль» встрял в грязи, а какая-то армейская техника рыла окопы. Жора сбавил обороты.

– Пешком придется, Миша-джан. А я тут подожду, – Жора закурил, выждал, пока мы выйдем, и уже вслед крикнул: – Каких-нибудь палок с собой захватите!

Через полчаса плавания по ночной грязи Герман остановился.

– Вот оно! – он указал прямоугольный земляной вал. – Это накопитель, такой бассейн для навоза. Видишь, он переполнен? А так быть – что? Не должно.

– То есть эта жижа течет в реку?

– Ну, сейчас мы отследим ее путь для пущей уверенности.

– Как ты это вычислил?

– Проехал мосты вверх по течению, нюхал реку – и установил участок, где начинается вонь. Потом погуглил спутниковую карту. Все.

Ручей коровьего дерьма впадал в реку бурным, журчащим потоком. Оказалось, что Всполошня этой весной обзавелась дюжиной таких притоков.

На следующий день мы с Жорой и Германом ехали во главе колонны из четырех машин с журналистами и операторами к озеру дерьма, которое, как в кратере, расположилось внутри вала. Шел дождь, и это было весьма кстати: ручьи дерьма стали полноводнее и выглядели еще убедительнее.

Директор колхоза – похожий на главу поселка, словно брат-близнец – переминался, стоя по щиколотку в грязи, и готовился говорить с репортерами. Логика его оправданий была такова: в прошлом году на субсидию губернатора были куплены буренки какой-то хорошей голландской породы, и буренки эти, как выяснилось в процессе жизнедеятельности, гадят куда больше наших. Потому навоза скопилось больше обычного, но, если б зима не была такой снежной, то все бы ничего, однако проклятый снег валил безостановочно, всю зиму, и оттого при таянии образовалась большая масса жижи, которая, однако, не пролилась, а стояла ровно по краю вала, и все бы ничего, если б весна была солнечной и жижа испарилась бы постепенно, но, как назло, весна выдалась холодная и дождливая, и оттого потоки дерьма голландских коров пролились в русскую речку Всполошню, из которой воду забирали для нужд поселка и райцентра ниже по течению. Все беды, в общем, свалились на колхоз – и коровы много какали, и дождик сильно лился. К битве с говном и осадками одновременно колхоз оказался не готов.

Почему он молол такую чепуху? Потому что в колхозе не было пярщика. А без пярщика любой колхоз в стране может пойти прахом.

* * *

Я видел пиарщиков, работая в телеке. Люди в белых рубашках, аккуратные, белозубые, с ровными ногтями, люди с коктейлями, где слоями налиты ингредиенты, или не послойно, вот, например, виски сауэр, с правильно мягким лимоном, с нужной температуры льдом, с равномерно взбитым яичным белком, спрыснутый соком поверх пенки для аромата и – обязательно! – в толстодонном стакане, краешек стенки которого смазан цедрой.

У тех пиарщиков есть какое-нибудь английское образование в городе, название которого и не запомнишь, навроде Хайстрагглингшира, или не английское, а какое-нибудь польское, из города с названием-звуком, например Брдыжь. Отчего, кстати, вузы для пиарщиков за кордоном часто расположены не в столицах? Это странно, ведь студентов-пиарщиков в глуши скорее, чем в столице, могут укокошить из-за их высокомерия, потому как именно оно главное в глянцевом варианте профессии: бездельник должен взрастить в себе невероятное высокомерие и тщеславие ради того, чтобы потерять самые зачатки совести, ни за что получать огромные деньги, да еще и считать, что ему кто-то должен доплачивать за выпендреж.

У тех пиарщиков есть форумы и конференции, дорогие, но особенные машины: пиарщики не ездят, например, на крузерах или гелендвагенах, у них бээмвэ или миникуперы, еще у них богатые безликие боссы – корпорации, а в их словарях – куча специальных терминов, которыми они сыплют на советах директоров и никогда – в барах между собой, потому что боятся, что кто-то из коллег поймет, что они и сами-то смысла своих слов не знают.

Те пиарщики, которых я видел, совсем не похожи на меня, приехавшего с колхозного поля и держащего в грязных пальцах бутылку пива «Букет Чувашии» в кафе «Красная Шапочка» субботним днем.

Может, я и вовсе не пиарщик в их глазах, потому что доморощенный, самопальный, получивший первый подряд в бане.

И общественность у меня для связей какая-то не такая: работяги, священник, бывшие сидельцы, торговки, дальнобойщики, пенсионеры-заводчане, учительницы, продавцы смартфонов из сетевых магазинов в областном центре.

Да и заказчик – не модная контора айтишников, не селебы, не новый пафосный бар, где делают лучший коктейль дайкири в России.

А дайкири, между прочим, вообще ничто рядом с «Букетом Чувашии». Во всяком случае, я убежден, что ни один русский человек, проваландавшийся с час в ночи по колено в смеси говна и суглинка, по приходе в бар не крикнет: «Рит, дай дайкири!» Человек, пришедший с поля, либо веско скажет: «Сто пятьдесят калининградского и лимон», либо скажет: «Светлого».

Может, я и не пиарщик вовсе.

Ведь ни одного бизнес-завтрака, ни одной вечеринки, ни единого пресс-показа я тут не устроил.

Мои коммуникации – это не контакт, а попытка добазариться.

Моя цель – чтоб все было ровно.

У меня тут не медиаполе и не целевая аудитория, а гребаные газетенки и орда недовольных людей.

У меня здесь не кейс, а пиздец, и такому не учат в британских вузах, они в своих британских вузах пиздеца-то толком не видели. Ну и как они могут разгрести то, о чем и представления не имеют?

Но я, честное слово, кое-что усек, кое-что на ус намотал, кое-в-какое говно наступал и кое-какие кресты сжег – и потому могу о сельском пяре на Руси кое-что сказать.

Пярщику в России не нужны виниры оттенка «олений хвост», потому что эти зубы могут выбить, и в 100 % случаев будут правы, потому что пярщик должен избегать прямого противостояния. Никто не должен хотеть выбить ему зубы, но это Россия, братья и сестры, и она соткана из противоречий и парадоксов, так что здесь тот, кто не вызывает желания выбить ему зубы, одним невызыванием такого желания может мгновенно вызвать это желание.

Русский сельский пярщик должен безупречно отличать паль от настоящей водки, бандита от гопника, беспредельщика от пацана, блядину от честной проститутки.

Пярщику надо проникать в разные стороны жизни России и понимать ее языки. Например, в словарике пярщика должны быть «шишига», «сайга», «маталыга», «тумбочка», «кунг», какие бывают лычки и звезды – поверьте, это все пригодится, потому что большинство мужчин в нашей стране воспринимают «срочку» как главный жизненный университет, и просмотр дембельского альбома с его владельцем – это крепкий фундамент для доверительных отношений. Это только армия, а ведь есть еще тюрьма, мир чиновничий, мир сельский, научный, промышленный, – их, этих миров, тьма, и у каждого свой диалект.

Пярщику не нужен смартфон, потому что надо привыкнуть хранить информацию в том месте, которое для того и создано – в голове. Посему голову надо беречь и плотно закрывать руками, если ее кто-то пинает.

Пярщику нужен нал, и только нал. Это безопасно, честно и уважительно – иметь нал.

При этом в России пярщик должен молчать о том, кто он такой, должно даже неумолимо стесняться своей профессии – не только из соображений безопасности, но прежде всего потому, что в России наймит не решает вопросы шефа. В любом диалоге, внутри разговора – пярщик сам себе шеф, у него есть Слово, и он его будет держаться, он человек твердый, с ним можно иметь дело.

Сельский пяр в России – это вопрос ее космоса, а не кейса. Космос же непредсказуем, загадочен и бесконечно велик, и Вселенная имеет тенденцию неумолимо расширяться, и оттого все и всегда будет впервые и вновь, и щедрость Вселенной на новые задачи безгранична.

Пярщик должен знать, что проблемы и препятствия в его работе будут появляться сами собой – а не как в сказках, удобно и последовательно, когда появляется злодей / дракон / Змей Горыныч, который захватил царевну, или царь, который претендует на красавицу, и герой добывает себе меч-кладенец, и обзаводится волшебным помощником, каким-нибудь Коньком-горбунком, и преодолевает препятствия, и побеждает, и получает свою Василису.

Если б и была сказка про Ивана-дурака, подрядившегося в полевые пиарщики, то повороты такой сказки были бы неожиданны, против канона, но неизменно тяжелы. Конек-Горбунок оказался бы немощным калекой, и Ивану пришлось бы еще и лечить этого бесполезного зверя, и таскать у себя на плечах; Соловей-Разбойник оглушил бы Ивана, и так бы он, глухой, выучившись читать по губам, продолжал бы свой путь; один бы царь соответствовал сказке и давал бы идиотские, невыполнимые задания. «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». И да, Иван бы справился.

7. Свободное пространство

Мы с вилесовым сидели в его кабинете. Держатель самого крупного пакета акций завода, невысокий облысевший мужчина по имени Матвей Лукич, вышел на связь через скайп.

– Михаил Валерьевич, хотелось бы поговорить о ваших успехах.

– Матвей Лукич… я высылал отчет.

– Ознакомился. Коротко: отдали столовую местному бандиту, освятили завод, дискредитировали местный колхоз, пообещали подарить пляж главе поселка, который продолжает писать на нас жалобы, занялись лечением рабочего. Никаких договоренностей с серьезными людьми вы не достигли. Все ли я верно понял?

Вилесов не сдержался и хмыкнул, и я тут же про себя обругал его по матери.

– Матвей Лукич, я же работаю с лидерами мнений… трое из семи самых активных уже на нашей стороне, – я попытался вскрыть суть работы, но даже самому показалось, что звучит все как оправдание и не возымеет никакого действия на разум Матвея Лукича.

– Прокуратура, природоохранная прокуратура, Росприроднадзор, глава района – на нашей стороне?

– Работаю над этим.

– Допустим. Но это долго, судя по всему. Давайте мы решим все вопросы с местными чиновниками разом? Ваша задача – устроить мне встречу с губернатором. Он из силовиков, значит, его и ведомства послушают.

– Хорошо.

– За услуги они нас о чем-то попросят. А я предпочитаю платить авансом. Поэтому узнайте, сколько, кому и как.

– Матвей Лукич, вы же наняли меня для работы с общественным мнением.

– Миша, у тех людей, которые нам мешают, нет своего мнения. В этом есть плюс – их мнение можно установить. В их парадигме для этого есть губернатор.

– Вас понял.

– Да! И магазин откройте! Это не ваша задача, конечно; приедет маркетолог. Вы просто осветите.

Он отключился. Вилесов налил себе чаю. Я спросил его, как добыть наличных на решение ракового вопроса Колегова. Вилесов откинулся в кресле.

– То есть тебе, Михал Валерич, плевать, что там Матвей Лукич пробубнил?

– Не то чтоб это прям подростковый бунт. Просто если мы поимеем громкий скандал с раком на заводе, огребем все. Так что помогайте с деньгами на здоровье нации.

Вилесов подумал и вызвал финансового директора. Финансовый директор будто бы сразу распознала во мне врага и махинатора и сказала, что наличных мне не выдаст, потому что это невозможно, потому что на такие цели средства надо брать из чистой прибыли, а из чистой прибыли она мне ничего не даст, и что вот если есть у подразделения бюджет, то надо этот бюджет использовать, а не просить чистую прибыль. И вообще я вызываю у нее много подозрений, потому что перекинул часть бюджета на пяр в зарплатный фонд с отметкой «уборщицам», и она пока не понимает, что происходит, но если найдет, что зарплату эту не выплатили, то доложит руководству. Словом, я пропотел от ее речей, и второй раз за день ощутил себя виновным, и, как и в первый раз, не понял почему.

Вилесов откинулся в кресле и вызвал начальника строительного департамента. Пятидесятилетний мужик в обычной спецовке и форменных ботинках с железными носами, тот походил на рядового сотрудника и даже каску носил не белую, как положено руководителям, а оранжевую. Будучи случайно встреченной, его физиономия была бы воспринята мной как простецкая, но тут, в кабинете директора, в каждой черте читалось природное, врожденное плутовство.

– Ну это надо щебня закупить, – такой рецепт выдал он, по самой своей профессии строителя призванный быть прохиндеем.

Означало это, что я переведу средства из графы бюджета «пяр» в графу «строительный департамент», а они через подставную фирму закупят сколько-то машин щебня и, с удержанием самого малого налога и небольшой мзды за обналичивание, выдадут мне денег.

– А как мне отчитываться перед руководством? – спросил я.

– Да кто там на твои копейки посмотрит, Михаил Валерьевич, – успокоил меня Вилесов. – Щебень, гравий, бетон – это наш обычный ход финансирования некоторых вещей, благополучно проебанных в бюджете.

С той поры всякий раз, когда мне нужны были наличные, я шел в строительный департамент, и они покупали щебень и тонким слоем размазывали его по всей территории завода. Такое дело налоговой проверить было не под силу. Щебнем оплачивалась вся социалка от завода поселку.

* * *

Путь к губернатору и вообще к любому региональному чиновнику, до которого непросто дотянуться, всегда может быть проложен через секретаршу, помощника или пресс-атташе. В моем случае проще было зайти через секретаршу.

Маша – незамужняя девушка за тридцать (что, согласно провинциальному укладу, потихоньку переводило ее из разряда девушек на выданье в разряд старых дев) – была классическим секретарем, бойцом невидимого фронта, и неустанно выполняла ту работу, которую, казалось, никто и не подумал бы делать, если бы Маша вдруг куда-то запропастилась. Между тем, не будь ее, работа аппарата губернатора встала бы мгновенно. Маша была из той породы русских женщин, которым, кажется, и дела нет, чем занят мир вокруг, и даже если все будет полыхать адским пламенем, такие Маши будут невозмутимо исполнять свои обязанности. Неудивительно, что Маша досталась нынешнему губеру в наследство от прошлого.

Позвать Машу на встречу оказалось проще простого: во-первых, она сама была родом из Кряжева, во-вторых, у нее попросту отсутствовала личная жизнь. Поэтому в тот же вечер она сидела в единственном панорамном кафе города в единственном же доме-свечке. Из окон было видно сереющую к ночи тайгу, широкую и могучую северную реку и кусок полосы аэропорта на широком увале. Самолеты касались полосы и исчезали за кромкой леса на пригорке.

– Николай Вадимыча на месте почти не бывает, – грустно сказала Маша. – Он все в Москве. Говорят, хочет стать министром МВД.

– И как успехи?

– Кто его знает? Он тут раз в две недели на пару дней показывается, каждый раз не в настроении, кричит на всех на совещаниях и улетает обратно.

Я быстро погрузил Машу в скорби и тяготы жизни завода в Кряжеве и решил задавать вопросы напрямую.

– Как вытащить его на завод?

– Никак. Я уже полгода встречу на молокозаводе переношу. А у них там банкротство, они вообще области принадлежат. Николай Вадимыч не едет.

– Полгода?

– Ну вот как назначили его, так и переношу. Говорю же, он в правительстве все время. Но я могу попробовать вписать вас на инвестиционный форум. Сколько надо? Полчаса? Час?

– Толк от этого будет?

– Какие-то распоряжения даст, все направим.

– Нам бы прокурору отписать и Природнадзору.

– Думаю, можно. Вопрос – послушают ли. Они все к нему так, не всерьез.

– Почему?

– Говорю же – он постоянно в правительстве, будет министром, команда у него своя, отсюда брать никого не будет. Начхать ему на нас.

Вообще я бесконечно люблю Машу, коллективную русскую Машу. Она сомкнулась со своими несчастьями и бедами, смирилась уже в детстве, смирение – ее черта, ее плоть. Маша не может соблазнить, сделать пакость или направить по неверному пути; все, что есть Маша, – это труд ее и маленькие ее удовольствия, впрочем, честные и простые, легкие и не порицаемые моралью нигде и никогда. Маша – идеальная жена и мать; даже выпив сверх меры, все, о чем она может говорить – это болото с клюквой. Маша прекрасна. Ее серые, почти бесцветные, полупрозрачные глаза, которые будто пытаются впитать цвет тайги, или ягоды, или озера и все никак не впитают, не усвоят его, не наполнятся; ее неловкая юбка, всегда чуть отстающая от моды, всегда вчерашняя; ее не исполненные изящностью или грацией движения, которые при этом – вся скромность и покой; ее неспособность усвоить собственное положение и полная готовность быть с любым наравне. Господи, ты же создал Россию ради Маши, ради простого и ясного человека, да?

И Мила моя как Маша, они одной породы, и потому я скучаю, и звоню Миле, пока иду к машине Жоры, и говорю: «Прилетай хоть в конце недели, я тут кончусь, мне тут надоело, хоть и весело, то есть мне решительно весело, но без тебя невмоготу», и я беру билеты, и Мила скоро прилетит. Всего-то пара дней.

Иду к машине и думаю, как мы сейчас поедем в «Красную Шапочку», сказочную гостиницу, где утром меня ждет завтрак, на котором эколог постарается задушить меня своими терминами, а Маргарита скажет: «Три яйца, это для Миши» – Маргарита уже знает, что надо три яйца и пошехонского сыра, последнего настоящего пошехонского сыра с еще существующего советского завода, и большую кружку кофе, и белый хлеб с маслом, и вот думаю я о завтраке, а Жора заводит машину и включает песню певца Боки «Молодость»:

Ничего ты больше не воротишь,

Ничего обратно не вернется,

Только молодость свою во сне ты встретишь,

А она возьмет и отвернется.

Жора опять угадывает с музыкальным сопровождением, и как-то грустно становится и тяжело, и уже даже завтрак не хочется.

* * *

Утром я получил от Маши официальное письмо на бланке губернатора и позвонил Матвею Лукичу, чтоб доложить, что мы званы на инвестиционный форум в конце следующего месяца.

– Миша, вы плохо поняли.

– Наверное. Но что именно, Матвей Лукич?

– Это чиновники. Им надо дать денег.

– Матвей Лукич, у вас уже назначена встреча. Зачем тратиться? К тому же, как мне известно, губер вот-вот уйдет, и вообще в регионе он только отбывает номер перед назначением в министерство…

– Миша, просто дайте денег. Три миллиона ваш бюджет. Работайте. Это не самая сложная задача – дать денег.

– Будет сделано, Матвей Лукич.

На следующий день примчался рекламщик компании Матвея Лукича – Кафельников.

Он вел себя так, будто каждый день открывал фирменные магазины туалетной бумаги и полотенец в поселках вроде Кряжева. Мясистая, щекастая физиономия, здоровые часы на широченном браслете, гладко выбритые щеки и подбородок, неизменная у таких персонажей рубашка поло, – Кафельников излучал уверенность, когда выходил из своей «бэхи», разъезжая по поселку в поисках помещения для аренды магазина.

Больше всего его беспокоили цвета логотипов компании, указанные в брендбуке, беспокоил и шрифт, и кегль, и то, как встанет прилавок тех самых нужных цветов с той самой, выверенной донельзя надписью. За эти важные вопросы отвечал он.

За другую часть важных вопросов – сколько будет стоить продукция, какая именно из ста единиц номенклатуры попадет на полки и в каком количестве – отвечал седой, низкий, в странных, полуразваливающихся кедах, но в дорогом костюме из какой-то поглощающей свет черной ткани, маркетолог Ширшин. Лицо его тоже поглощало свет, и, вкупе с привычкой бормотать, а не говорить, он походил на артхаусное кино, которое смотришь и чувствуешь, что оно тебя презирает и кичится своей невнятностью. Чтобы понять, что именно бормочет Ширшин, какую же мысль пытается передать при помощи осколков слов, надо не только расслышать, что за звуки он извлек, но и перевести их на русский. В большинстве случаев он бормочет по-английски, перемежая термины цифрами, но хотя бы их, к счастью, он произносит по-нашему.

Эти два человека и должны были произвести нечто замечательное для Кряжева, нечто невообразимое для России и спасительное, по мнению акционеров, для завода: открытие первого фирменного магазина туалетной бумаги, полотенец и салфеток. Поскольку они, конечно, не могли справиться с поиском помещения для аренды (Кряжево не соответствовало никаким учебникам, велевшим иметь к магазину отдельный вход, сколько-то квадратных метров и отдельную разгрузочную зону), я свел их с Качесовым, который косил на встрече в «Красной Шапочке» то на одного, то на другого и вообще не мог понять, что же за хуйню мелют эти люди: Кафельников с его восемнадцатью квадратными метрами рекламной поверхности и Ширшин с его проходимостью. Качесов слушал их битый час, в итоге понял, что пацанам просто нужно место под магазин, и повел показывать, что там в Кряжеве вообще есть.

Отправив их блуждать по Кряжеву, мы с Вилесовым пошли в библиотеку, где должно было состояться наше первое распределение грантов. Мысль моя, не отличающаяся оригинальностью и дерзостью, была такова: самым активным противникам завода под предлогом инициативного бюджетирования мы раздадим денег, до ста тысяч рублей на проект. Правил было немного, и все простые:

1. Проект должен быть полезен для жителей поселка.

2. Деньги участникам в руки не даются, все закупки совершает завод.

3. Получатель гранта обязан принять личное участие в его осуществлении.

Жители Кряжева должны были принести заявки с обоснованием расходов, а ответственное жюри (Вилесов, председательница совета ветеранов Бурматова, глава поселка Изъюров и представительница профсоюза – наша Глаша) выбирало лучшие проекты и удостаивало их финансирования.

Защита грантов и отбор их происходили в главной поселковой библиотеке, которой заведовала Галина Владимировна Рочева. Она была легка на уровне человеческого общения и бесконечно уперта в социальном смысле, то бишь я ее сразу, на первой встрече, очаровал, и чашки чая да моих знаний о влюбленностях Тургенева было достаточно, чтоб она распознала во мне человека, с которым можно пить чай еще и еще, но доверия ее ко мне было маловато, чтоб она признала завод за полезное для поселка учреждение. Главным минусом ее было то, что Рочева имела химическое образование, и на нее почти не действовали никакие простецкие убеждения – вроде того, что лигнин и фенол одинаково проявляются в лабораториях Росприроднадзора. Рочева совершенно логично твердила:

– То, что маркеры работают одинаково на лигнин и фенол, вовсе не означает, что у нас в воде из-за вас именно лигнин. Это уловка.

Рочева отняла у меня вечеров пять, но я решил бить врага его же оружием, а Герман помог с поиском аргументации. Оказалось, что нормы содержания фенола в питьевой воде и в промышленных стоках в России отличаются в сто раз. То есть в питьевой воде фенола натурально может быть в сто раз больше, чем в той, которую выбрасывает в реку завод. Таким образом, превышение концентрации фенола в стоках не означает, что эту воду нельзя пить, во всяком случае, по мнению властей. Кроме того, нормы содержания фенола в России ниже, чем в Германии, Голландии и других так называемых развитых странах. То есть мы, русские, благодаря своим законам обязаны сбрасывать в реки воду чище немецкой. Все эти выкладки я приволок Рочевой, которая изумилась, перечитала распечатки и пришла к выводу, что если справедливость и разумность существуют, то точно не в отношении вредных веществ в водных ресурсах нашей необъятной Родины.

– Что-то тут не так, – загадочно проговорила она, когда впервые увидела мои выкладки. В это время выражение ее лица сказало: «Нет, нас на мякине не проведешь».

Но при этом Рочева согласилась провести процедуру распределения грантов на своей территории – поэтому перед нами, перед комиссией, собрались:

• бабушки из хора, которым нужны были средства на пошив нарядов для выступлений на фестивалях и конкурсах;

• команда КВН, которая шутила с учетом регионального колорита, то есть, по принятому в этой глупой игре канону, изгалялась над своей малой родиной, и команда эта нуждалась в билетах до Сочи и оплате взносов на какой-то фестиваль;

• пограничники, которые хотели установить памятник, собственно, пограничникам, то есть столб красно-зеленого цвета посреди Кряжева; надо отметить, что от Кряжева ближайшая граница государства находится в тысяче километров;

• футбольный тренер, мечтавший восстановить небольшие трибуны на единственном в поселке поле;

• волейбольная команда – самые здоровые лбы поселка, которым нужна была форма;

• дети безо всякого взрослого, которые просили установить им во дворе качели и другие штуковины; удивительно, но дети пришли с черно-белыми картинками качелей, которые нашли в интернете; для убедительности заявки девочка тоненько спела песню «Крылатые качели»;

• сама библиотекарша Рочева, которая сетовала на отсутствие закупок книг. Вот уж лет десять как ежегодно районные власти покупали всего по две-три книги. Рочева была готова принять книги и из макулатурных кип, но только если это будут детективы и иное легкое чтиво – на это спрос был самым большим;

• директор детского сада № 1, который просил построить веранду, укрывающую детей на время дождя;

• директор детского сада № 2, который поначалу хотел баскетбольные кольца для шестилеток, но, выслушав директора детского сада № 1, мнение переменил и захотел такую же веранду;

• местный фельдшер, представлявший свой фельдшерский пункт (вернее, то, что от него осталось), где единственный кабинет нуждался в ремонте;

• прочие коллективы, секции, тренеры, учителя и отдельные активные люди вроде умельца, который просил дерева и бензина, чтоб выпилить фигуры сказочных героев для единственного сквера.

Всего – больше сорока заявок.

Моя задача была подлой: сделать так, чтобы гранты получили противники завода, те, кто бастовал. То есть, проще говоря, вредители.

Вилесов, переговорщик толковый и председатель комиссии, все понимал, куда метить, знал и дело свое готов был исполнить.

Но простой задача оказалась только в теории. Тут же я начал думать, что, конечно, надо помочь детям, потому что их веру в человечество надо подпитывать. Ребята сами пришли, распечатали где-то фотографии, некоторые – старшие, наиболее догадливые – приоделись и причесались. Нельзя не дать грант фельдшерскому пункту, потому что даже от фотографий кабинета веяло смертью – обвалившаяся штукатурка, стол годов пятидесятых выпуска, грязные разводы на побелке, разрушенный кафель на полу. А как не помочь детским садикам? Как это вообще возможно? Это ж наши дети, русские. Они и правда не должны мокнуть, им нужно гулять.

Когда мы всех претендентов выпроводили, заперлись и я уже по-хозяйски, знакомый с обиходом библиотеки, заварил чай, комиссия (в которой я не мог по условию, по честному условию самой комиссии и рта открыть) выдала мне следующее, совершенно несправедливое, но отвечающее задаче решение. Денег дать:

• волейбольной команде (в которой состоял самый вредный муниципальный депутат, к которому я как раз еще не подобрался);

• футбольному тренеру (который, как знал Вилесов, повадился ходить к заводскому стоку);

• команде КВН, которая также участвовала в протестах в лице руководительницы, напудренной сверх меры женщины, этакой полубабушки-полутети неясного возраста;

• библиотеке.

Мы вышли на улицу с Вилесовым, а в голове у меня все качались «Крылатые качели».

– У тебя качели были во дворе? – спросил я Вилесова.

– Были.

– И у меня были. Правда, потом сломали, но я помню, как старшаки там нас солнышком раскручивали. Опасно и глупо. Но качели были.

– Задел этот парад бедности?

– Давай им купим качели. И больнице поможем. И садикам. Прикроешь?

– Миш, у нас двенадцать гектаров. На такой площади можно распылить хоть тыщу тонн щебня.

* * *

Кафельников с уставшим лицом и Ширшин с лицом-кашей, лицом, ни единой черты которого никто не сумел бы запомнить, сидели в «Красной Шапочке». Кафельников пил колу из банки, наверное, из брезгливости, чтоб не пить из местных чашек.

У них получилось найти помещение, торговое оборудование они заказали, все наклейки, плакаты, вывески и прочую шелуху – тоже. Они решили открыть фирменный магазин туалетной бумаги 9 Мая. День показался им подходящим.

Ширшина беспокоило, какие же цены выставлять, и он, развернув огромную таблицу, бубнил что-то о матрице, о себестоимости, но его слушал только Вилесов, который, благодаря западному образованию, мог переводить этот поток сознания из невнятных англицизмов в осмысленную речь.

– Я, конечно, не маркетолог, но, может, нам стоит поставить цены чуть меньше, чем в «Пятерочке»? – предложил Вилесов.

Ширшин принялся жевать свою английскую ерунду, из редких русских вкраплений в которой мне удалось вынести, что ему, собственно, и продажи не нужны, ему нужна вывеска, красивый угол с ценами, которые будут вровень с другими магазинами, где цена и без того акционная, то есть крайне низкая.

– Но это бессмыслица… никто ж приходить не будет, – возразил Вилесов.

И снова английская каша, околесица, непередаваемый бред, а я постепенно понимаю, что да, и правда, никто ведь не пойдет в наш бутик подтирки, если она стоить будет ровно как в «Пятерочке», расположенной в том же квартале.

«Если сделать отпускные цены ниже, чем в „Пятерочке“, они станут выбирать бумагу тоннами и продавать», – примерно так можно было перевести на человеческий язык ответ Ширшина.

– Нам-то какое дело? Они не смогут нас разорить, мы же все равно чуть выше себестоимости отдадим. А маржа на то количество, что они могут забрать, вообще будет незаметна, она размоется, – спорил Вилесов.

– Слушайте, так это гениально. Ведь торгуют в Гусь-Хрустальном хрусталем, а в Подпорожье, например, рыбой. Но почему бы Кряжеву не стать такой столицей туалетной бумаги? Чтоб весь большак знал – тут ею торгуют, ее производят, и слава о кряжевской туалетной бумаге полетела бы по Руси, – говоря это, я, наверное, сиял, потому что Вилесов как-то светло ухмыльнулся.

Но унылый маркетолог не знал модели ценообразования для такой торговли, а уверенный рекламщик твердил, что лежащая на капотах «Жигулей» у трасс продукция будет выглядеть не так уж и презентабельно и оттого слава по Руси пойдет не самая лучшая.

– Зачем же мы этот магазин вообще открываем? Мы же вроде как жителям должны продавать продукцию дешевле, чтобы они приняли завод, чтоб они чувствовали, что от него есть польза их кошелькам, – я приготовился спорить до конца.

– Мы делаем это, потому что так решило руководство, – отрезал Кафельников, – это наша зона ответственности, и мы сделаем все так, как предполагают наши должностные обязанности. А вы занимайтесь своими делами – пиаром и производством.

Вилесов от наглости Кафельникова не потерялся:

– Тогда ставьте магазин на баланс московского офиса, а не завода, – отыграл производственник и, выходя уже, добавил: – Михаил Валерьич, пойдем.

* * *

Ко мне приехала Мила.

Я встретил ее как положено.

За день до ее приезда, то есть вечером восьмого мая, я навел порядок, вымыл пол, взял у пигалицы-официантки Риты пару дополнительных подушек, вымыл посуду (ну, четыре чашки и две тарелки, и вилку одну нашел). Уборка номера проводилась только раз в неделю, потому пришлось самому мыть пол и вытирать пыль.

Жоре я заказал горгонзолу, бри, хороших фруктов, бутылку просекко, и он все привез из областного центра.

Рано утром мы с Жорой забрали Милу из аэропорта и повезли под заранее подобранный плейлист: Стинг, Элтон Джон, Андрей Губин, Сироткин – весь предыдущий вечер я скачивал на флешку ее любимые треки.

Мы спешили, потому что уже в 9:30 от администрации начиналось шествие «Бессмертного полка», а в 10:00 у памятной стелы участникам Великой Отечественной войны должен был пройти митинг. Мы въехали в поселок около девяти утра, а люди уже стекались в центр. Отметил, что хорошо, что Мила приехала в праздничный день – так у поселка есть шанс ей понравиться, а это важно, это страшно нужно, потому что я планировал предложить ей переехать ко мне. Да, в гостиницу «Красная Шапочка». Да, на окраину вселенной, далекую от Центрального округа Москвы, в котором она живет с детства. Так и представлял себе, как сделаю ей такое предложение: «Дорогая моя жена, ты же можешь работать на удаленке? Так переезжай ко мне, сюда, в Кряжево, я куплю тебе навороченный комп, поставлю тут, в гостинице, а это, между прочим, лучшая местная гостиница, потому что единственная, и ты будешь тут работать, а вечерами я буду являться, иногда по колено в говне коровьем, и мы будем гулять по безопасному маршруту, то есть максимально удаленному от разливайки на соседней улице и от кабака „Серый волк“, и это будет славно, и, кстати, экономно, и в гостинице чаще всего удается поспать, когда нет беспокойных соседей, а если есть, то стены тут такие тонкие, что можно с соседями и поговорить».

Мила захотела принять душ, а я растянулся на кровати и в телефоне еще раз перечитал речь, которую заготовил для Вилесова. Он должен был произнести ее у стелы, после ветеранов и администрации. Упор в речи делался на «детей войны», чтобы завоевать их сердца и дать понять Бурматовой, что мы всеми силами будем укреплять сотрудничество. Мила вышла из душа мокрой.

– Миш, от воды воняет.

А вот это я упустил из виду: предупредить ее, что мыться, вообще-то, нельзя. Вода воняла ровно как речная. Побежал за водой, но питьевую в пятилитровых бутылях раскупили, тогда я вызвонил Качесова, потому что в кафе уже никого не было, тот дал номер повара, который и помог мне с водой. В итоге через двадцать минут я внес в номер кастрюлю с горячей водой, а потом и ведро с холодной. Несчастная, вонючая Мила сидела, завернувшись в полотенце, и плакала.

– И это из-за вашего завода такое? – это уже после процедур спросила.

– Нет, что ты, это колхоз.

– То есть вы не одни тут в реку сливаете?

– Родная, это долго объяснять, пойдем, нам еще на митинг.

На шествие-то мы уже опоздали.

День выдался насыщенный. На митинге в меня тыкал пальцем пограничник, которому мы не выдали грант на пограничный столб. Мила все спрашивала, чего он пальцем на меня указывает каким-то трем мужикам. Вскоре это само по себе прояснилось.

– Ты, может, подумал насчет гранта? – он подошел ко мне прямо в тот момент, когда Вилесов читал речь: «Мы должны помнить о подвиге бойцов, о трудовом подвиге народа в тылу. Как промышленник, как заводчанин, который прошел дорогу от линии до директорского кресла, я с трудом представляю, как дети войны стояли у станков в двенадцать, в четырнадцать лет. И мы можем только радоваться, что в Кряжеве сегодня можем общаться с ними, учиться у них стойкости, трудолюбию, альтруизму, любви к Родине и людям…»

– И вас с праздником. Но решение – не мое, гранты распределяло жюри.

– И че? Ты же мог повлиять, Михаил, мог.

– Послушайте…

– И повлиял. Думаешь, мы не знаем, что ты детским садикам все равно денег дашь? А чем мы… – тут он запнулся, потому что сбился с мысли. – Мы тоже, в общем, важное дело хотим сделать. И для людей. Для памяти. Мы тоже ветераны, понимаешь?

– Мы подумаем.

– Тщательнее думайте, Миша.

Когда он отошел, Мила озвучила мои мысли:

– Он как-то недобро просил подумать. Даже как будто угрожал.

– Ты не переживай, тут люди простые, так общаются.

Митинг завершился. Пока мы проходили через толпу, чтобы отправиться к нашему магазину, Мила удивлялась, сколько людей со мной здороваются.

У магазина уже столпились люди, многие с пакетами и сумками – как я позже выяснил, они ожидали чего-то вроде распродажи, но когда маркетолог и рекламщик перерезали ленту и люди оказались внутри, оказалось, что у нас никаких скидок нет. Библиотекарша Рочева в невежливых выражениях поведала мне о том, что завод, то есть мы, то есть и я в конечном счете, намерены заработать на жителях, раз цены не ниже, чем в «Пятерочке», а везти продукцию нам никуда не приходится. Бурматова, которая, как я видел, хорошо восприняла речь Вилесова, зло посмотрела на меня и прошла мимо. Одна из бабушек, которую я тоже помнил по грантам, коротко бросила мне: «Сволочи», потом обернулась, добавила: «И грабители» и была такова. На Милу все это подействовало удручающе. Маркетолог и рекламщик сели в «бэху» и уехали, оставив нас с еще одной пусть и невеликой, но проблемой. Как только они уехали, ко мне подошел Вилесов.

– Они поставили магазин на баланс завода.

– Твою же…

– Это значит, что лезть не будут. Я же тогда их специально раззадорил, чтоб они сбагрили нам этот проблемный актив.

– Да мы уже огребли.

– Не ссы, мы цены уже меняем.

На обеде Мила молча размышляла о чем-то и выдала:

– Родной, а чем именно ты занимаешься?

– Как сказать… Сельский пяр – так я это определяю.

– А если понятно?

– Вилесов говорит, что это устойчивое развитие.

– А это что такое?

– А это программа ООН, которая придумана, чтобы заколебать промышленников по всему миру. Ты должен заниматься социалкой, экологией, образованием, вообще всем на свете, сертифицироваться, стандартизироваться, обо всем заботиться. И, кажется, еще и победить голод.

– А зачем это все заводу?

– Да вообще все эти пункты – это нормально, там вообще план жизни Советского Союза расписан, за все хорошее против всего плохого. Но сама программа так придумана и подведена под такую сертификацию, чтобы мешать, чтоб мы были как варвары, че-то да не выполнили, а какая-нибудь сраная «Кока-Кола», от которой дохнут, как от курева, выступает как светоч мирового капитализма, гуманного и нежного. Короче, «устойчивое развитие» от ООН – это нормальная штука, завернутая в такой фантик, который есть только у межгалактических компаний.

– Так вы же… все делаете сейчас.

– Делаем, да у нас не хватит ни сил, ни времени за это отчитаться.

Мы отправились на завод, и тут я в очередной раз отметил, как я люблю Милу. «А куда пар девается?» – спросила она, глядя, как наматывается на гигантскую втулку бумажное полотно. Пар – не дым, а именно пар, и сама сообразила, умненькая моя.

После завода сходили на концерт в клуб, где выступали самодеятельные коллективы. Никогда на таких сборных концертах, посвященных 9 Мая, не бывал, потому сделал несколько выводов: во-первых, самодеятельностью в поселках вроде Кряжева заняты только дети и бабушки, причем бабушки много активнее детей, создают коллективы, конкурируют и поражают широтой репертуара; во-вторых, на сборных концертах, посвященных Дню Победы, я могу рыдать от начала и до конца, с небольшим перерывом на Колегову.

Настроение у Милы выровнялось, и я решил для пущего эффекта показать ей строительство пляжа. Там уже очистили от кустов площадку, осталось дождаться, когда вода еще немного сойдет, чтобы углубить дно, насыпать песочка и установить лавки и лежаки. Миле увиденное должно было понравиться, но от воды воняло.

– Я этот запах на всю жизнь запомню.

И ведь только кажется, что это могло быть точным итогом дня. То есть уже случилось достаточно всего, чтоб Мила отказалась переехать в Кряжево. Но у меня был еще какой-то призрачный шанс, какая-то идиотская надежда, такая же идиотская, как надежда изменить что-то в Кряжеве в лучшую сторону. Я включил «Поля золота» Стинга, откупорил бутылку вина, достал сыр, поднял бокал и… услышал громкие стоны за стеной. Там шпилили не женщину – сирену, оперную диву – не знаю, но орала так отчаянно, будто речь не об удовольствии или продлении рода, будто само присутствие мужика рядом для нее – пытка. Мы тихо выпили, и даже разговаривать как-то не хотелось, чтобы вдруг не сбить парочку в соседнем номере.

Вскоре они и сами прекратили и начали бубнить, и бубнеж разогнался, всего пара минут – и они уже орут, затем раздается глухой звук, крик, какие-то шлепки, еще крик, уже четко: «Нет», – и потом хлопок дверью, потом какой-то то ли плач, то ли хрип, и вот уже я иду посмотреть, что там такое, открываю соседний номер и вижу голую бабу, в крови, с порезами на руках, на лице и раной на животе. Рядом нож.

Мы принялись оказывать ей помощь – простынями закрыли все раны; впрочем, глубоких, к счастью, не было. Пока я возился, поддерживая Дашу – так ее звали, – и пытался вести диалог, чтоб выяснить, что случилось, Мила вызывала скорую. Даша, несмотря на то, что была в сознании и не сильно пьяна, отвечала плохо, односложно, нехотя и ободрилась, только когда я спросил, кто был с ней.

– Виктор Канев.

– Парень твой?

– Парень… да не мой… женат.

– Он тебя пырнул?

– Он, он.

– Тебе повезло, рана неглубокая.

– Да?

– Да, жить будешь, все будет нормально. А руки да лицо – просто порезы, ерунда. Так, сейчас Мила скорую вызовет и полицию, мы тут с тобой побудем до приезда.

Тут Мила, которая уже вызвала скорую и диктовала свой номер для связи, вскрикнула и отскочила. В дверях стоял здоровенный мужик, весь в крови.

– Даша, Даша, ты как? – он сразу рванул к ней.

– Нет, нет! – прокричала она. – Уйди!

– Мужик, отойди, отойди, ты уже наделал дел.

– Это не я, она сама себя порезала.

– Уйди. Мы уже ментов вызвали.

– Так, так, я понимаю. Да. Я в коридоре подожду.

– Иди лучше на улицу.

Витя послушно ушел и сдался полиции.

Дашу додержали хорошо – потеря крови была невелика.

А Мила до утра не смогла заснуть, попросила купить ей билеты и улетела в первой половине дня. Вот такое 9 Мая было у любимой: вонючий душ, трогательный концерт, порезанная баба и муж, который меняет ценники в магазине туалетной бумаги.

Иногда я пытаюсь посмотреть на нашу жизнь ее глазами и каждый раз изумляюсь: сколько же у нее терпения и закалки, сколько спокойствия. Вот и простыни она сворачивала так, будто уже приходилось ей сворачивать простыни, чтоб остановить кровь.

* * *

Предлагать Миле остаться жить в кряжевской гостинице при таких обстоятельствах было как-то неуместно, и я решил переехать. Нашел себе домишко со скважиной (то есть со своей водой!), с баней и сараем, на шести сотках, с маленьким огородом и семью яблонями. Этот домик за копейки сдавала библиотекарша, которая унаследовала его от умершего в прошлом году брата. Все было сделано за день – собственно, и дел-то было – дать аванс и перенести вещи. Правда, позже пришлось докупить посуды, постельного белья и еще кое-какого барахла. Сюрпризом стала животная нагрузка: в сарае жили две курицы, которые остались от покойного, а забирать их домой, на квартиру, Рочева не хотела.

– И как их зовут? – спросил я после инструктажа по уходу за птицами.

– Да бог их знает, они безымянные.

– Как так?

– Ну пусть будут… Сирин да Гамаюн.

– Тогда им придется петь.

– Вот и репетируйте с ними. Научите петь – сделаю скидку. Да. И сарай надо поправить, там что-то с дверью.

Оглядев куриц, новые занавески, вполне себе уютную кухню с печкой и мысленно произнеся «готово», для воодушевления прослушал пару треков «25/17» – и позвонил Миле по скайпу, показав ей все, включая Сирина и Гамаюна. Курицы ее немного повеселили, но больше она интересовалась судьбой порезанной Даши, и я ей кратко рассказал, что, скорей всего, она и правда сама себя порезала, чтоб подставить того Виктора, который отказывался уходить к ней от жены. Мила поразилась таким мексиканским страстям маленького Кряжева. Посреди разговора, когда я сидел у окна и выключил свет, чтобы показать освещенный двор, лицо Милы напряглось, она принялась всматриваться в темноту.

– Кто там стоит?

Я обернулся. В кустах у забора стояла официантка Рита.

– Рита, ты? Что тебе надо?

– Вы договорите, я подожду.

– Мила, я не понимаю, что не так со мной или с этим поселком, но тут все время что-то происходит.

– Это я уже поняла.

Мила попрощалась, и Риту я позвал в дом. Она выглядела уставшей, двигалась тяжело, охотно согласилась выпить кофе. Мне показалось, что ее слегка трясет, когда она взяла в руки чашку.

– Рита, ты… чего пришла?

– Купи мне вина.

– А сама?

– Меня тут все знают, и мне восемнадцати нет.

– Как будто тут о возрасте спросят.

– Они продадут, но точно расскажет кто-нибудь папе и маме.

– А почему ко мне-то пришла?

– А вам без разницы, вы не расскажете.

Сходил, купил ей вина, недорогого легкого белого. Она тут же, одна, даже не предложив мне, щедро хлебнула из бутылки, как заправский пьяница. Спрятав бутылку в сумочку, так, что горлышко торчало, она отправилась к заводу. И почему-то мне стало интересно, куда же она идет. А она пришла на берег реки около завода, и села там, и принялась пить в одиночку. Я подошел.

– Рит, с тобой все в порядке?

– Ты следил?

– Я заметил, что тебя трясет, и как-то тревожно стало.

– Давай музыку послушаем просто.

– Ну, давай.

Она дала мне наушник и включила песню «Неделимы». Лютейшая попса, но Рита рыдала так, что пузырились сопли, рыдала, и пила, и слушала. А я решил не оставлять ее тут одну, в ночи, у завода, на берегу.

Я смотрел на тот берег, где я жег кресты, и представлял, каково это было бы – посмотреть на действо отсюда. Маленькая фигурка таскает кресты, складывает, потом разжигает, вот подходит с канистрой к ним и вспоминает, что из канистры лить в огонь нельзя, и оставляет это дело, и греется, и курит, и смотрит на завод и на трубы.

С Ритой мы просидели на берегу часа полтора, я хотел проводить ее, но она отказалась, а я так и не узнал, что же с ней произошло.

* * *

Не видел Милу две недели – до вылета в Венецию. Приехал домой с охапкой цветов, каждый раз так возвращался, через цветочный, где Раиса Александровна, кареглазая, хитрая, золотозубая, всегда была мне рада и постепенно учила собирать букеты. Она утверждала, что я в совершенстве овладел стилем «прованс», и это, наверное, так, если «прованс» подразумевает буйные, непредсказуемые сочетания без явной геометрии. «Прованс» – должно переводиться на русский как «бардак», так я думаю. Но, скорее всего, Раиса Александровна меня просто поддерживала и хвалила, чтоб я еще приходил. Мила поставила «прованс» в вазу, выдала чемодан и уже через пятнадцать минут мы сидели в такси.

Нельзя летать в Венецию через Милан. Точнее, через Милан путешествовать вообще никуда нельзя. Хуже, чем транзитом через Милан, только намеренно лететь в Милан. Это мрачный, угловатый, плохо построенный город. Кроме того, он населен дорого одетыми снобами, рядом с которыми ты кажешься себе каким-то бедненьким и сирым, а это безотрадное чувство. Замок Сфорца, по зубчикам которого сразу видно, что именно итальянцы строили Московский кремль, абсолютно пустой, хотя высокий и нарядный; вот именно таков весь Милан – нарядный и пустой. Величия и праздника – ни на грош, ни в какое сравнение с Питером, Казанью и уж тем более с красавицей Москвой. Мы полетели туда только потому, что дешевле было оказаться там и добраться потом до Венеции на электричке, чем лететь прямо в аэропорт Марко Поло.

Венеция – противоположность Милана. Это город с душой, цельный, полный деталей и живой истории. Первое, что видишь в Венеции, выйдя с вокзала – уютная площадь, первое, что чувствуешь – восторг. Мы слушали Вивальди, «Зиму», Allegro non molto – и эта музыка будто стирала туристов, орды их, прибывших на вокзал Святой Лючии на поезде или на круизных лайнерах, этих огромных многотонных чудовищах, заслоняющих сам город от солнца и мира, подавляющих его, и их, кстати, Вивальди тоже удаляет до самой линии горизонта, и открывает город, уютный и в прошлом могучий, увядающий, и ведет проулками до площади Сан Марко.

Венеция гостеприимна, и уже через двадцать минут, не добравшись еще на другой конец острова, мы открыли для себя новое развлечение – просекко тут разливалось из кег, ровно как пиво в барах. За евро или два можно взять стаканчик, потом другой, третий, пятый, подставить лицо солнцу – и вот ты уже напоросечился и готов к неясному еще, непонятному Биеннале.

Через бесконечные мосты, ведомые музыкой Вивальди, стараясь обходить запруженные туристами улицы, мы добрались до площади Сан Марко, самого центра Венеции. После площади и Дворца дожей туристов стало меньше, и у Жардини – садов, где находятся павильоны стран Биеннале, – идти можно было уже свободно. Мила была весела, с нетерпением получила в кассе билет – и мы отправились смотреть архитектурную экспозицию.

Что такое Жардини? Это куцый старинный сад метров триста на триста, в котором возведены павильоны стран: Германия, Британия, Франция, Япония – все жирные и богатые мира сего; в том числе есть и павильон России. Сами здания невелики. Внутри каждого своя экспозиция на заданную тему, в этом году – «Свободное пространство». Австралийцы, например, поняли это «свободное пространство» так, что и внутри, и снаружи своего павильона насажали одинаковой травы. Это все. Просто трава снаружи и внутри здания. Какая-то страна построила террасу над своим павильоном, и оттуда можно было посмотреть на Венецию. Швейцария представила какую-то невнятную хрень – белые комнаты с белыми же дверями. В чем смысл всего происходящего, всегда можно прочитать на бумажках в каждом павильоне, где авторы расписывают, что же они имели в виду, когда везли за десять тысяч километров какую-то траву, чтоб посадить ее на полгода внутри дома. Но из бумажек ничего не ясно, там какие-то умные, но лишенные смысла слова, переплетенные друг с другом в громоздкие формулы вроде «экспроприация космоса в отдельно взятой точке пространства, где местное опознает себя через событие, не связанное с общим порядком, и таким образом становится трансцендентно Вселенной».

– Родная, а в чем суть всего этого?

– Для меня? Мне просто мыслей поднабраться, посмотреть на вещи под другим углом. Тебе как?

– Словоблудие.

– Да не читай ты эти таблички! А в целом?

– Биеннале – это ВДНХ для бедных. У нас павильон «Белоруссия» больше, чем у них тут «США» и «Германия», вместе взятые.

– У них просто земли нет.

– Да вон, на берегу, земли полно, пять километров. Строй че хочешь на континентальной части, в Местре. Выделываются просто.

Биеннале – вообще мероприятие в моем опыте уникальное: был там трезвым, был там пьяненьким, но так и не понял ничегошеньки, особенно то не понял, зачем им там некая тема; все происходящее, выставленное и созданное казалось кусочками какой-то неведомой абстракции, оценить которую я не смогу никогда. И как-то мутно – то ли от этого, то ли от бесконечного напоросечивания – становилось на душе.

Но Мила была счастлива, рассказывала о мосте Вздохов из Дворца дожей, и мы вышли на площадь, и смотрели на кафе «Академия», где, кажется, любил бывать Бродский и где кофе сейчас стоит как наш обед на двоих. Там, в галерее, стоял ослепительно белый рояль, на котором кто-то лабал мелодию прямо с дискотеки на первое сентября в 1995-м, прямо пахла мелодия моим первым одеколоном «Коза Ностра», и, конечно, это была песня Александра Серова «Я люблю тебя до слез». Это забавно, глупо, несовместимо, как идиотская трава в доме, эта песня на этой площади, и мы танцевали, и ладно, пусть тут проводят эти нелепые выставки.

Дальше наш путь лежал через мост Академии, через пару баров, в то место, куда мне хотелось попасть больше всего – на набережную Дзаттере. Эта набережная стала находкой Бродского, который написал эссе «Набережная неисцелимых» по заказу венецианского совета, открыв заново забытую историю этого уголка города, и на эту же набережную в компании вооруженных сербов высадился Лимонов, что описано в рассказе «Самовольная отлучка». Бродский в Венеции написал множество стихотворений Рождественского цикла, в Венеции происходят события романа Лимонова «Смерть современных героев». Бродский бывал здесь каждое Рождество и женился на местной, Лимонов явился сюда прямо с войны, в декабре, как заправский контрабандист, с моря, чтобы встретить католическое Рождество, то есть выпить и найти себе девку, и написал об этом необычный рассказ. И даже, может, и было так, тогда, то ли в 1992-м, то ли в 1993-м, что злой, похмельный Лимонов с ворохом франков в кармане, в компании дюжих сербов, шел по Дзаттере, и где-то неподалеку, там, где сегодня висит памятная табличка «Иосиф Бродский, великий русский поэт, лауреат Нобелевской премии, воспел „Набережную неисцелимых“», то есть в паре сотен метров от места, где пришвартовался катер, стоял и курил Бродский и, может, даже мурлыкал себе вполголоса новые стихи, и хлопьями падал снег, и понятно, отчего ему полюбилось это место в городе – потому что здесь пролив до Джудекки широк и напоминает Неву, и тот берег, сама Джудекка, частью скрытая за пеленой снега и тумана, похожа на Петроградку, образ тоски, страны, что его вскормила, и города, который его забыл, а Лимонов – так и пишет, что они просто напились с товарищами и решили смотаться из Книнской Краины в Венецию, ровно как из Москвы в Питер, классический сюжет, академическое развитие московской пьянки. Они оба любили Венецию: один – как образ упадка империи, как увядающую красоту, как оставленную Родину, другой – как место для приключений, как место смерти европейской культуры. И, может, даже и было так, что выпивший Лимонов, вывалившись из траттории, прогулявшись к церкви Агнессы – это совсем рядом, за углом, – шел в компании девиц и сербских воинов и был не заметен в этой толпе на фоне двухметровых сербов, а навстречу прошел, вжимая плечи, немного сутулясь, Бродский. Он повернул к мосту Академии, а Лимонов отправился на катер. И не встретились в тот раз два наших гения: радикальный гений действия, гений познания в движении – и гений созерцательности, гений тоски и откровения.

* * *

Второй день Биеннале не дал ответа на вопрос, кому это вообще нужно. Мы зашли в павильоны второй выставочной площадки – Арсенали, увидели сто макетов разных небоскребов, раскрашенных в разные цвета, и Мила бросилась их фотографировать, а я ушел в соседний район Кастелло, в бар, откуда глядел на остров-кладбище Сан-Микеле.

Туда мы и отправились, как Мила вернулась, там и лежит Бродский, в могиле с одиноким розовым кустом, лежит не на участке, где похоронены местные, не на участке, где русские, а лежит в таком месте, где вообще непонятно кто упокоен, какие-то неприкаянные, вернее всего.

Блестели на солнце воды лагуны, разрезаемые неуклюжим водным трамваем – вапоретто. От Сан-Микеле мы шли на Мурано, потому что там знаменитый стекольный завод, а я устал есть в туристических забегаловках, и у меня появилась мысль, что в заводской столовой должно быть вкусно и дешево – ведь у нас в Кряжеве на заводе теперь превосходная перловая каша, может, даже лучшая на свете. Ожидания были не напрасны, хоть в столовой рядом с заводом выбора нет, никаких тебе устриц и дорогих вин: одна паста, один суп, один салат на обед. Атмосфера – отличная: кругом только местные, мастера-стеклодувы, столов всего с десяток, единственный официант здоровается со всеми и без устали, судя по реакции публики, о чем-то шутит. Мы заказали еды, Мила взяла сока, а моя душа требовала граппы.

– Энд ван граппа плиз, эз сун эз посибл.

– Ю ноу, ю хэв ту дринк граппа афтер динер, – возразил официант.

Он минуты три объяснял мне, что такое дижестив: это такие напитки, которые после еды, мистер, знаете, иначе их не пьют, это для послевкусия, для желудка. Аргументы его иссякали, я настаивал и спрашивал, почему мне нельзя выпить граппы прямо сейчас, до еды. В процессе разговора я понял, что хочу уже не одну порцию, а две.

– Плиз ту граппа иммидиатли. Ай вонт ту дринк ту граппас иммидиатли.

– Из России, что ли? – внезапно официант перешел на чистейший русский.

– Да.

– Сейчас принесу.

Оказалось, что парень – из Томска, зовут Вадимом. Я предложил ему граппы, но он отказался, думаю, потому что местные увидели бы и потом задавали бы ему вопросы, чего это он граппу до обеда пьет, неужели забыл, что это дижестив. После вкуснейшего обеда (лучше я в Италии ни в эту поездку, ни после не ел) вышли вместе покурить. Оказалось, Вадим тут уже пятнадцать лет, влюбился в Москве в венецианку и приехал к ней, она обрадовалась и радовалась до тех пор, пока не поняла, что он намерен остаться и ему все трын-трава. Звали ее Лючия, что для Венеции, наверное, традиционно, ведь покровительница города – святая Лючия, великая мученица, мощи которой частично покоятся в городе. Так вот Лючия, когда поняла, что парень отчаянный, тут же рассталась с ним, а он уже влюбился в Венецию так, что и не подумал вернуться. Сначала хотел стать гондольером, но это невозможно: Венеция, наверное, единственный город на земле, где приезжему стать таксистом не просто сложно, а недоступно, невероятно. И вот он работает, пятнадцать лет работает уже, копит, чтобы выкупить ресторанчик на Лидо – и жениться, наконец сделать то, что непременно нужно сделать в Венеции. А Лючия уже постарела, южанки стареют быстро, развелась с мужем, живет одна, иногда они видятся, и вроде как она теперь хочет с Вадимом жить, но уже поздно, он давно уже сжег свое сердце и остыл; Лючия привела его в город Лючии, и этого ему достаточно.

* * *

На третий день мы отправились на Лидо – на косу, которая закрывает венецианскую лагуну и острова от моря.

Катались там на велосипедах и проехали весь остров туда и обратно, вдоль залива и вдоль моря, и я думал о том, что, наверное, тут, на Лидо, где проводят кинофестиваль, Сергей Александрович Соловьёв, который был в жюри в 1983 году, встретил Эмира Кустурицу, и его награждали столь высокой наградой впервые в жизни, и именно Соловьёв с американцем Богдановичем настаивали, чтоб награду дали Эмиру, и профессоре, тогда еще парень в трениках, приехал утром перед церемонией, и у него не было смокинга, и ему искали смокинг, и наградили, и это прекрасная судьба, начало ее, и, конечно, награду Кустурице должен был дать Соловьёв, потому что они очень похожи, очень свободны и делали лучшее кино о любви, с дураками героями, наивными и неуместными, которые поперек всего, но не потому, что хотят чему-то противоречить, а потому что они просто вот такие, эти дураки, дураки от Бога.

Мила взяла сразу два «апероля» в ресторане, который работает, как это заведено в Италии, только в обед и ужин, в определенные часы. Мы ели «ньокки четыре сыра», это чудеснейшее блюдо, которое русский человек отнесет без стеснения к разряду «жорево», а плохо приготовленное и к разряду «хрючево», вот мы ели жорево, пили как не в себя, и я думал, что хрен мы дотащимся на велосипедах обратно, а Мила вскочила и пошла купаться, хоть я и ворчал про заворот кишок после жорева и про пьянство и купание, которые в сочетании добром не заканчиваются, но мы купались, а потом ехали по бетонной прогулочной дорожке вдоль моря и видели какие-то деревянные шалаши на берегу, где сидела молодежь с пивом и гитарами, и как-то счастливо стало, и я опять просил ее:

– Живи со мной, а, жена? Я же снял дом, даже с курицами, с водой.

– Но я не могу, у меня же встречи с заказчиками, в офис надо ездить.

– Договорись, все сегодня по скайпу дела решают.

– Слушай, Миш Миш, я не хочу жить в Кряжеве.

– Но ты моя жена.

– Я замуж за парня из Кряжева не выходила.

– То есть в Венецию со мной можно, а в Кряжево нет? Да тут даже вода пахнет так же, только тут каким-то тысячелетним навозом, а в Кряжеве – свежим.

Мила обиделась и замолчала. И я был раздосадован: зачем попрекал ее Венецией, если нам сегодня так хорошо вместе? Зачем я вообще все это делаю, зачем я ее «прилепил»? А теперь вот и ей будет совестно, и мне.

Мила, хоть и надулась, но задумалась и, в самолете уже, на обратном пути, сказала:

– Миш Миш, мне без тебя тоже плохо.

* * *

Гамаюн и Сирин без устали клевали зерно, а я курил, пил чувашское, смотрел на крест церкви, виднеющийся над садами, и на трубы завода за крестом, чесал руки, потому что экзема снова начала вылезать, но пока немного, только в виде волдырей и пары трещин.

Из-за высокого соседского забора к калитке вышли четверо в зеленых беретах, одетые в камуфляж разных эпох: молодой был в «цифре», старший – в стертой до дыр летней «афганской» форме. Все четверо покачивались, двое оперлись на забор.

– Здравствуйте, Михаил Валерьевич! – сказал высокий и крепкий, лет пятидесяти, и я тут же вспомнил его – это он приходил просить грант на установку пограничного столба, а потом подходил ко мне 9 Мая. Пока он здоровался, другой, седой, хоть и помоложе, уже отодвинул щеколду калитки и вошел. За ним последовали остальные. Только тут я догадался в ответ поздороваться:

– Здравствуйте, товарищи.

Пока я прокручивал в голове вопрос, откуда взялось во мне само это слово «товарищи», все пожали мне руку, а старший достал затертый пакет, который тут же звякнул, выдавая намерения товарищей.

– Михаил Валерьевич. Мы пришли обсудить гранты еще раз. Помнишь, говорили… Не, там дети, больница, все понятно, что ты нам ничего не дал, тут без вопросов. Но мы вот сегодня собрались и подумали, что надо презентовать проект серьезно. – Это все – тоном извиняющимся – проговорил здоровый мужик в берете мне, додику. И, обращаясь уже к своим спутникам, продолжил: – Ну че, готовы? Давай, Мить.

Молодой поднял за гриф гитару, вольно прислонился к тесовой колонне крыльца и заиграл. Трое встали в ряд и запели. На первый план вышел хриплый голос старшего:

Опять тревога. И вновь мы ночью вступаем в бой.

Когда же дембель? Я мать увижу и дом родной.

Когда забуду, как полыхают в огне дома?

Здесь в нас стреляют, здесь, как и прежде, идет война.

За перевалом в глухом ущелье опять стрельба,

Осталось трое лежать на камнях, ведь смерть глупа;

А может, завтра меня такая же ждет судьба.

Здесь в нас стреляют, здесь, как и прежде, идет война.

Они пели спокойно, так, как люди рассказывают проговоренные уже не раз истории. Парни и не смотрели на меня; каждый глядел в свое небо, какое-то другое, нездешнее, которое всегда выше и где звезды больше, и только усталость была в их голосах, усталость и острая тяга к жизни, то есть к самой памяти, к способности сохранять.

Они пропели всю песню. Молодой положил гитару на лавку и сел на кортаны, смотреть на куриц, как-то пришлись ему по душе Сирин да Гамаюн. Старший велел второму разлить. Мне выдали пластиковый стаканчик. Старший встал:

– Чтоб никто не забыл. И ничто не было забыто.

Мы выпили. Мы выпили еще. И еще. Мы почти уничтожили запас из четырех бутылок водки в пакете – и послали младшего за добавкой. Митя побрел, шатаясь, в сторону завода, то есть в сторону, противоположную магазинам.

– Разберется, – отрезал окосевший старший.

Мы пили за этот день, День пограничника. Мы пили еще и еще, и я вынес все шесть бутылок чувашского, что у меня были. И парни рассказали о своем прошлом, и там было все: Афган, Чечня, вторая Чечня; у молодого вообще случилось Изварино во время «котла» 2014 года. А мы устали, все устали, и старший взял слово уже из последних сил.

– Ты пойми, Миша. Это не нам памятник, а всем, кто был. И всем, кто будет. И кто есть. И кого не стало, – так сказал старший, его звали Андреем, позывной у него был Жара, и это, кстати, дурацкий позывной, потому что слышать в рации «Жара идет в штаб» – это же прогноз погоды, а не сообщение.

– А может, что другое? Пограничный столб так далеко от границы – странно… – пробормотал я, имея еще некое сопротивление, хотя это чисто внешне: песня меня сломила еще до второго куплета.

– Брат, граница всегда внутри нас, где бы мы ни были. Россия – это всегда граница. И мы на этой границе стоим. И ты на ней. И хуй с тобой, что у тебя берета нет.

– Но почему про памятник решаю я, братцы? Я что такое?

– Ты что такое? Я думал сначала, что ты, типа, такой решала причесанный. А потом шел мимо, смотрю, ты уж тут, во дворе, дверь в сараюшку делаешь, курицы вот у тебя. И детям денег дал, и много кому, и мы знаем, что ты дал больше, чем планировали. Значит, ты выбил, значит, ты – наш. Местный почти.

Потом вернулся молодой без денег и без выпивки. Поэтому я позвонил Жоре, и тот привез все, что было угодно нашим душам, то есть жидкости покрепче, какой-то колбасы, сосисок, сыра, хлеба. Жора не пожадничал и притаранил абрикосовой настойки из домашних запасов, целых три литра, и денег не взял.

А пацаны рассказывали. Про войну. Про войны. Каково это – глотать пыль в афганской пустыне, в чеченских горах, под Изварино. Каково это – терять товарищей, слышать свист мин, видеть на расстоянии в десять метров от себя стрелка противника и убить его, опередить, уничтожить, спастись.

Я слушал и был сражен их историями. Особенно историей Серёги. Он ушел в 1993-м или в 1994 году, срочником, не пофартило – попал на Кавказ. Залетел в боевые действия: как тогда и на той войне водилось, без брони, без ни хрена, всего лишь с двумя магазинами, жрать нечего, кошмар, раздолбанная в пыль Чечня, рядом умирают молодые, совсем молодые, а он залетел за пару месяцев до дембеля и ждал дембеля, но, после заветной даты, после приказа, остался; думал, что на неделю до смены остался, но потом понял, что уже столько по нему стреляли, что он готов лучше, чем совсем птенцы, и он подписал контракт, но не в погранцы, а в мотострелки, и снова жрать нечего, и рядом голодают и умирают его пацаны, только уже не те, кто, как он, сделал выбор, а те, кто попал, потому что попал, но он-то уже сержант, и ему двадцать один, и давай он заботиться о младших, когда сам в жизни ничего не видел, и солдатские матери кричат, и приезжают за гробами или вынимать ребят из плена, и единственная мать его обняла, когда своего забирала (верней, вместе забирали, Серёга даже переоделся в гражданку), единственная мать, сын у нее был, Петька, единственная мать его лицо в руки взяла, обогрела, поцеловала и сказала «спасибо», хотя за что, и тут тоже – неправда, но эта мать как Петьку схоронила – вернулась и на свою пенсию кормила пацанов, и только одно грело его – что его девочка там, в Кряжеве, ждет, писала письма, и, наверное, еще пишет, только не доходит ни хера, но он ждет, и вот война закончилась – и он приехал обратно, и эта девчонка, на год младше, из единственной местной школы, блондинка, редкость, коса до попы, попа на загляденье, эта девочка, с которой были первые робкие поцелуи на берегу около нынешнего нашего второго цеха, прям напротив того места, где я жег кресты, эта девочка его не дождалась, выскочила замуж за бандита, за того, который потом стал отцом Арсением, и обиды на него нет, да и на нее нет, но вот жизнь пустилась под откос, это да, а зарплаты от контракта чеченского ему хватило на кроссовки, билет домой и бутылку водки, и даже к той бутылке ему сигарет и половинку дарницкого прибавила жалостливая продавщица, и вот он живет, долго уже, невыносимо долго, и жены у него нет до сих пор, была одна баба, работала в кафе, потом в магазине, потом он выяснил, что ебется со всеми, но ему такое не надо; а его тогдашняя, заветная, любимая, которая теперь «матушка», – у нее дети, дочка Рита, и Рита работает в «Красной Шапочке»; а он как-то решил, что надо в церковь, и надо уже, наверное, покончить с мирскими страстями, – и пошел к отцу Арсению, и тот принял его исповедь по листочку, в котором значились грехи и имена погибших пацанов, а про Петьку и его мать особенно, но там были все пацаны его, все, с каждым из которых Серёга сделал что-то не так и не то, и отец Арсений, который все прекрасно знал о Серёге и о его любви к матушке, отец Арсений отпустил, и потом сказал ему: «Брат, ты меня прости», и Серёга услышал в этом, что и Арсению стыдно и совестно, и простил его тогда, раз и навсегда, и Арсений даже женщину ему помог найти, свел со своей прихожанкой, да та умерла вскоре, через полтора года совместной жизни, а в церковь Серёга ходит теперь раз в две недели, и совестно ему, когда в пост пьет, и кается, и пьет, и кается, и пьет, и не уповает больше на жизнь земную.

Мы пили брагу как воду и потом пели, они пели, иногда и я, когда знал текст; а когда она, брага абрикосовая, закончилась и пальцы молодого перестали попадать на струны, они ушли, и каждый на прощание обнялся со мной.

И я сидел и думал, что, наверное, так и надо работать сельскому пярщику, чтобы обниматься с людьми. Чтобы все ровно. Чтобы вместе – колбасу и абрикосовую.

Жора всех развез, сказал, что позже сочтемся, что он все понимает, и молодого затащил на переднее, и на третий этаж пятиэтажки пообещал доставить.

Когда развалюха Жоры отчалила, я подумал, что надо позвонить Миле и сказать нечто важное. Я, когда пьян, вечно порываюсь говорить важное, но это только подводит, потому что и трезвый я ничего важного не скажу, а как выпью абрикосовой, то тем более. Но я подумал, что надо позвонить и сказать нечто такое: «Слушай, слушай, родная моя. Я люблю тебя, я трещал от этого по швам, я скучаю по тебе, я не могу без тебя, я вот тут живу, и вместо того, чтобы получить тебя, я получил двух куриц и арендованный дом в поселке, я получил тут незабываемый опыт, это да, это надо быть благодарным, но тебя-то тут нет. И какого черта вообще я тебя видел только день в России и пять в Италии, и мне теперь, что же, летать в Италию, если я только там тебя и вижу? Я хочу, чтоб ты тут, в поселке, в резиновых сапогах, чтоб ты утром задала корма Сирину и Гамаюну, чтоб тут сбывалась наша тихая любовь, чтоб мы тут смотрели на церковь и трубу завода за ней, я не хочу без тебя».

Я подумал, что надо позвонить Миле, и не позвонил. Потому что зачем множить пустоту.

Она позвонила сама. Сказала, что скоро июнь и мы должны сыграть долгожданную лесную свадьбу с какими-то людьми, которых она называет друзьями. Надо будет приволочь с собой палатки, спальники и гамаки, а может, и удочки. Я прослушал длинную речь, смотрел, как Гамаюн и Сирин устраиваются на насестах, не стал вступать в споры, пусть гамаки и удочки, только бы с ней и чтобы ей было весело, и ответил только одно: «Если время будет».

8. Через реку

Производственная планерка – это особый жанр собраний. На порядочном производстве на таких собраниях будто бы ничего и не происходит, все спокойно общаются, обращаясь по имени-отчеству, и обсуждают поступательное движение к цели.

Русские умеют работать, производить, добиваться своего и выжимать все возможное в предложенных обстоятельствах. И бумажная отрасль – прекрасный тому пример. В СССР, а потом и в России была такая туалетная бумага – «53 метра», производили ее на итальянской линии, которая отрезала и мотала ровно такую длину, потому бумагу, не заморачиваясь, так и назвали. Линия эта работала тридцать лет. Как-то раз на завод, где она стояла, приехали итальянцы, и у них глаза на лоб полезли: оказалось, что во всем мире только в России осталась рабочая линия такого типа. Только у русских оборудование не вышло из строя. Производители попросили продать им линию для музея, но предприятие отказало: наши умельцы за эти годы доработали ее, отладили и разогнали до скорости в три раза больше проектной, так что она ехала с мощностью, почти не уступающей современным образцам. Итальянские инженеры только руками разводили – они столкнулись с русским промышленным чудом, со смекалкой Левши.

И вот рядом со мной на планерках по понедельникам сидят они, такие же левши, светлые головы, начальники цехов, голубая кровь производства – инженеры автоматизации и систем управления, внимательные технологи, ловкие закупщики сырья, достающие макулатуру порой из воздуха, складские работники, которые на моей памяти ни разу не напортачили, сидят они, прекрасные и трудолюбивые русские люди, у которых везде порядок и план, отпуск по расписанию, трудовые книжки, рыбалка и охота, секции у детей и день рождения тещи, саженцы яблонь на дачу и походы по грибы, любимая собака, пятничное пиво. Они счастливые, у них есть расписание, строгое руководство, показатели, тиски, которые и делают человека человеком.

И между ними отчего-то я, со своим непаханым полем, с выбором действий, трат, на вечном перепутье, и каждая моя задача – это цирк шапито, хаос, кабаре, панк-рок, пожар, и дышу я чаще не бумажной пылью, а дорожной, но они все равно считают меня своим, пусть и этаким свободным радикалом, но своим, а мне отрадно иметь отношение к переработке, к промышленности, пусть и не космические корабли делаем, а простую туалетную бумагу, но это же продукт, это создание чего-то из ничего, это невероятно, и шумит, разговаривает за стеной, в цехе, бумагоделательная машина, сердце завода, и я порой любуюсь ею и захожу в комнатку с мониторами и лампочками и смотрю на табло, на котором значится скорость: 2000, две тыщи метров в минуту. Чтобы слиться с заводом и его людьми хотя бы отчасти, я вытребовал себе спецовку, я ею горжусь и в цех вхожу только в ней, а они, работяги и управленцы, сначала посмеивались, а потом поняли, что я это всерьез, и перестали, и руку стали жать крепче.

Планерка закончилась, и Вилесов попросил меня зайти на разговор.

– Слушай, у нас на заводе завелся пидор, – безотлагательным тоном сообщил он.

– Игорь Дмитрич, зачем мне эта информация?

– Михал Валерич, ты че, не понимаешь с первого раза? У нас на заводе есть пидор – а это значит, что и до убийства недалеко.

– Я тоже все эти вещи не поощряю, но убивать-то нахрена? Говорят, хороший мозгоправ может помочь.

– Тебе все шуточки?

История меж тем была серьезной. Один из рабочих нашел в макулатуре подборку каких-то журналов вроде «Плейбоя», только с мужиками, которые сношают других мужиков. Влечение и похоть, а может, и жадность заставили его забрать с дюжину выпусков с собой. Он упрятал их в личный шкафчик, чтобы потом, по одному, незаметно пронести через проходную. Рабочие так поступали – тащили эротические журналы (и это в век интернета, когда каждый второй сайт – это порно), и начальство смотрело на это сквозь пальцы, ведь макулатура стоила около пяти рублей за килограмм, то есть журнал обходился в рубль, и потери предприятия от такого воровства выходили невеликие. Работягу-гомосека уличили: один товарищ увидел обложку журнала в прозор шкафчика, рассказал второму, последовали взлом и разговор, и работяга-гомосек вместо того, чтобы сказать: «Пацаны, да я это в шутку взял, Семёныча приколоть», принялся оправдываться, краснеть, сопеть и с головой себя выдал. Слух промчался по заводу со скоростью звука, и все смены дружно, через руководителей объявили, что если гомосека к ним занесет, то хана ему, грешному, на него уронят цельнолитой полуторатонный вал тиснения или закинут его тушку нетрадиционной ориентации в гидроразбиватель. Вилесов оказался между молотом и наковальней: уволить человека просто так ему было нельзя, если за кражу журналов – мелко, за такое хоть половину макулатурного участка можно уволить, но и ожидать визитов прокуратуры и полиции после убийства на завод не хотелось. Посему Вилесов принял, как ему казалось, вернейшее решение – эвакуировать бедолагу куда-нибудь подальше, дать выходное пособие и уволить по соглашению сторон. Заняться эвакуацией должен был я, потому что к какому цеху может относиться подобная задача, как не к пяру? Я думал было отказаться, но, представив заголовки в криминальной хронике: «На заводе Н-ской компании в Кряжеве убили гомосека», решил, что проще его и правда куда-нибудь отправить.

Бедолагу звали Фёдором. Через Вилесова я позвонил ему и договорился о встрече у меня дома.

И вот пидор Фёдор явился. С виду – обычный рабочий. Крепкие руки, красный дачный загар, слегка шаркающая походка. Только стрижка и борода разве что чуть аккуратнее, чем у прочих.

Мы с Фёдором обсудили, куда его эвакуировать. Фёдор был уверен, что надо в Грузию: «Там сейчас все нормально». Уточнять, что же именно там «нормально» с точки зрения гомиков, я не стал. Наверняка, у пидора Фёдора были основания так полагать. Вилесов по телефону спросил, сколько стоит билет, и мы утвердили план бегства. Все было обговорено, данные загранпаспорта пидор Фёдор мне предоставил, и, в общем-то, говорить нам с ним было больше не о чем, но…

– У меня есть парень, – внезапно сообщил он.

– И?..

– Он на заводе работает. Когда все узнают, его изобьют или того хуже.

– А почему они узнают?

– Ну, он же начнет себе искать кого… когда я уеду. Уговорите его со мной поехать?

– Так сам и уговори?

– Он со мной отказывается на контакт выходить, боится, даже переписки потер, – жалостливо оправдывался пидор Фёдор.

– Может, он тебя не любит?

– Любит. Но боится. Такое бывает.

Пидор Фёдор глянул на меня так, будто ждал сочувствия, но это он напрасно; два больных человека заслуживают моего сочувствия, только если хотят излечиться, а если не хотят – то и жалеть о них нечего.

* * *

Вилесов сидел в кабинете; он повеселел, ему, наверное, казалось, что история закончилась и скоро мы отправим любителя сугубо мужских журналов за гряду Большого Кавказа.

– О, Михал Валерьич! Организатор гей-туров! С чем пожаловал?

– У нас эпидемия.

– В смысле?

– Пидор-то не один. Есть у нашего Фёдора дружок возлюбленный.

– Да твою мать, че они тут все…

– А два пидора на завод в триста пятьдесят душ – это много или мало?

– Это два трупа вместо одного.

Было решено вызвать Аркашу, Фёдорова дружка, на ковер. Хорошо, что Аркаша был раздолбаем и к руководству на ковер его вызывали постоянно, – поэтому никто из коллег не обратил на это внимания. Начальника цеха пришлось поставить в известность, но он мужик надежный – мы знали, что он не выдаст нашу операцию по спасению заднеприводных. Мы обрисовали Аркаше ситуацию с его разоблачением, и Аркаша, видно, готов был убить Фёдора. Потом остыл, но в Грузию не захотел.

– Я Родину люблю! – заявил пидор Аркадий.

Ситуация окончательно вышла из-под контроля.

– Несговорчивые какие, одно слово… – но начальник цеха не успел вымолвить это слово, его остановил Вилесов.

– Слушай, Аркаша, ты поедешь с ним в Грузию, мы тебе два оклада на увольнение, там сыграете себе свадебку и живите. Тут тебе жизни не дадут.

– Во всяком случае я, – добавил начальник цеха.

– Но в Грузии нельзя, вообще-то, нам жениться, – пытался отстоять свою точку зрения Аркаша.

– Ты это не спеши, они со всей дури вон в Европу интегрируются и вот-вот доинтегрируются. А у нас… таких людей… точно женить не будут никогда, – урезонил Аркашу Вилесов.

– Не позволим, – утвердительно добавил начальник цеха.

Аркашу удалось уговорить. Вместе с Вилесовым он отправился оформляться в отдел кадров, а мы с начальником цеха вышли покурить.

– Прикинь, – затянулся он, – если пацаны узнают… Они же спросят приблизительно так: «Че это получается, сунул мужику под хвост – и тебе путевка в Грузию и два оклада? А если с бабой спишь, так ничего не положено? Вы там че попутали-то, а?»

Вернувшись обратно, я зашел к лидеру профсоюза Глаше: чаю попить и обсудить, как там дела у нашего ракового больного, Колегова. Но вместо этого Глаша с порога огорошила:

– Михаил Валерич, я говорила с отцом Арсением. Мне кажется, после Фёдора Калмыкова нам завод надо еще раз освятить. Отец Арсений точно не сказал, надо ли, у него таких случаев пока не было, но для людей, наверное, надо все-таки.

Никто, как говорится, не застрахован.

* * *

Кроме экскурсий, публикаций в СМИ и всяких группах в соцсетях завода, постоянных закупок по грантам и контроля за выполнением работ по ним, мне надо было ответить на прелюбопытный вопрос: как дать взятку губернатору, когда он ее даже и не просил? С этим я обратился к доброй русской девочке Маше. Отправил за ней в город Жору, и вот это было ошибкой.

– Михаил, ваш водитель решил, что я его… что я к нему имею… что я его… как сказать-то, господи. Что у меня страсть.

Женское расположение, по мнению Жоры, выражалось в том, что Маша дважды посмотрела в его сторону за часовую поездку. Первый раз она попросила его не курить. Второй раз – переключить дудук на другую музыку. Плешивый Ален Делон решил, что, если Маша на него смотрит, а уж тем более с ним говорит, значит, желает соития; поэтому Жора принялся намекать на секс. Хоть тут, хоть прямо сейчас.

Впоследствии наш разбор полетов звучал так:

– Жора, ты нахрена секретаря губернатора домогался?

– Миша-джан, она сама хотела, прям глядела, глазами жгла, я же чувствую, когда женщина не против.

– Дорогой Жора, она – мой гость; давай мы договоримся, что ты больше не будешь домогаться моих гостей.

– Ты тогда другого водителя найди, страшного. Потому что на меня женщины бросаются, – обиделся Жора.

Я извинился перед Машей, провел ей экскурсию по заводу и попытался как-то логично изложить историю про взятку. Как ни странно, она ничуть не удивилась:

– Так ты про пул. Да, есть такое. Только этим не губернатор занимается.

Оказалось, что есть такая практика, когда предприятия финансируют политическую партию, занимающую бо́льшую часть мест в законодательном собрании региона, и оттого с партией у предприятий выстраиваются «доверительные отношения», и партия как может способствует предприятиям. Налаживает подобные связи спикер парламента.

– Маш, а это законно вообще?

– Ну, кто-то же финансирует политиков.

– Маш, а со спикером можешь свести?

– Так ты же знаком с нашим комиком? Это Сергей Кашенцев. Пусть он и сведет.

Кашенцев – тот самый молодой депутат, бывший кавээнщик, который попросил построить физкультурный центр за тридцать миллионов рублей, – предложению обрадовался. Привез делегацию депутатов на завод, мы сделали пару новостей о «депутатском» контроле производства. А затем – внесли три миллиона в партийную кассу. Для этого, разумеется, пришлось купить щебня, потому что перечислять партиям деньги напрямую можно, только если у компании нет иностранного капитала, а у нас он был, проведенный через швейцарский фонд. Поэтому пришлось купить щебня и сделать взнос от физического лица. Адвокат Грицун подсобил, нашел какого-то бедолагу, который в жизни таких денег в руках не держал, и бедолага внес через банк три миллиона рублей, за что ему было честно заплачено пять тысяч.

Матвей Лукич отправился на встречу с губернатором, уверенный, что его выслушают и предпримут меры. Губернатор действительно его выслушал и потом (к слову, благодаря настойчивым напоминаниям Маши) направил нужные письма в природоохранную прокуратуру.

Представители законодательного собрания тоже проконтактировали с силовиками – в бане, снятой нами на берегу озера. Вилесов принял участие в той встрече и в красках расписывал, какой чудесный мужик областной прокурор, и что тот обещал приехать на завод, и что все у нас теперь на мази, и мы все вместе выпьем еще не раз, и у них с прокурором схожие интересы – любят покатушки на внедорожниках по пересеченке…

Однако, как и говорила Маша, прокурорским было плевать на указания губернатора, который вот-вот уйдет. И неудивительно, что всего через неделю после сауны Вилесов получил уведомление о необходимости утвердить лимиты на сброс вредных веществ в речку Всполошню.

Вообще-то, все было ровно по закону: если предприятие сбрасывает некое количество вредных веществ, которые превышают нормы, но при этом делает все возможное в рамках существующих технологий, то есть чистит отходы как может, но лучше этого уже никак, то оно должно утверждать лимиты на превышение норм. Но Матвей Лукич рассчитывал, наверное, как, «подружившись» с властями, мы сможем делать все что вздумается.

– Михаил Валерьевич, я час проговорил с первым лицом региона за три миллиона рублей. За три миллиона рублей мы получили это письмо о лимитах. Как вы оцените необходимость такого предприятия? – Матвей Лукич сверлил меня глазами через скайп.

– Матвей Лукич, я не могу дать полную оценку этой ситуации…

Ну не напоминать же ему, что можно было бы и бесплатно поговорить ровно так же, без всякого толка; он же уверен, что у губера все схвачено.

– Михаил Валерьевич, оценку дадут компетентные люди. Вы устроили очень дорогую встречу, которая ничего, кроме проблем, не принесла. Вообще каковы ваши успехи? Вы второй раз освятили завод. Открытие магазина не очень сработало, прямо на троечку. Еще на вас жалуется финансовый директор: вы там переводите средства строителям постоянно… Я вообще понять не могу: чем вы занимаетесь? Мне доложили, что вы купили пограничный столб… Это зачем? Не заставляйте проводить дотошную проверку. Представьте отчет – и не в конце месяца, а через неделю. Я буду на заводе, лично представите. И подумаем о вашем контракте.

Матвей Лукич отключился, а у меня сердце легло плашмя.

– Я и сам не понимаю, чем занимаюсь, если уж честно, – ответил я потухшему монитору.

– Слушай, ну он отойдет… – постарался успокоить меня Вилесов. – Прорвемся. Ты хорошую работу провел, без тебя тут у ворот митинги были бы каждый день.

– Теперь-то митингов и без меня уже не будет.

– Миш, ну им такие, как ты, нужны, только когда уже жопа горит.

– Ну не могу же я эти жопы специально поджигать, чтобы у меня потом работа была?

– И то верно. Но теперь, пока лимиты не получим, задницы у нас у всех будут полыхать и без твоей помощи.

Меж тем Матвей Лукич напомнил мне о важном, и я позвонил пограничникам. Потому что столб-то был уже готов, и земля от администрации под памятник отведена. Пацаны приехали на завод, осмотрели столб и сошлись на том, что он как настоящий. Мы купили выпить и пошли ко мне, и Вилесов тоже приехал, и пили мы вшестером.

* * *

Вечером у меня стали часто бывать гости.

Приходила библиотекарша Рочева, с которой мы бодались по поводу списка книг в библиотеку. Она радела за покупку внушительного числа детских книг, около пятидесяти штук, включая полное собрание «Гарри Поттера» – очкарик с волшебной палочкой гарантировал приход читателей-детей. Также Рочева желала приобрести штук тридцать однообразных женских романов, где хорошая и разнесчастная главная героиня, непременно с больной матерью и просроченной на три жизни вперед ипотекой, встречает оскотинившегося олигарха, далее он изгаляется над ней страниц двести, и – о чудо! – она делает его лучше (потому что хуже, наверное, некуда), и он становится агнцем Божьим, он становится ласков и выплачивает ее ипотеку, а ей заводит цветочную лавку, а она теперь его немного контролирует и иногда подкидывает советы, как империей управлять или его пароходством. Подобную литературу охотно брали женщины, и тридцать-сорок таких романов гарантировали прирост читательских билетов и числа взятых книг в этой, самой читающей, аудитории. Также Рочева хотела побольше детективов, нехитрых, но справедливых. Заумную либеральную литературу Рочева брать не думала вовсе, в поселке на нее не было спроса. А вот немного исторической была взять не прочь – книги про Сталина, великие битвы, корабли, самолеты, конспирологические монографии пользовались спросом у ведущих некую интеллектуальную жизнь мужчин. Также нужны были – но в небольшом количестве – жития святых, любые сочинения о Ксении Петербуржской и Матроне Московской, отдельные книги по истории церкви, например, историософия митрополита Иллариона, книги о старцах Оптиной пустыни. Я же настаивал, что в библиотеку надо купить побольше Лимонова и Прилепина, а из молодых – обязательно Рябова. С ужасом я обнаружил, что «Кыси» Толстой в библиотеке нет. В процессе чаепития и изучения фонда библиотеки мы сошлись на том, что я выберу двадцать книг, остальные сто восемьдесят – сто девяносто оставались за Рочевой.

Приходил футбольный тренер Галабурда, с которым мы смотрели матчи и трепались. Однажды он пришел, когда мы с Рочевой сидели за списками; так в перечне закупок появились книги по истории спорта. Галабурда был сухощавый, невысокого роста, с крепкими икрами, вечно в шортах, даже если плюс двенадцать и дождь. Он мечтал победить районный «Спартак», считал, что у него подобралась неплохая команда 2006–2007 годов рождения. Именно эти двенадцатилетние пацаны помогали ему ремонтировать трибуны на средства гранта.

Бывала у меня и Бурматова. Ее визиты носили характер обязательных. Она звонила и спрашивала, но таким особым, утвердительным тоном, каким может спрашивать нерадивого солдата политрук, знающий ответ наперед: «Михаил Валерьевич, вы сегодня вечером дома?» Если я отвечал «да», она подводила итог разговору не терпящим возражений тоном: «Я зайду»; пила чай, строго глядела на меня и на обстановку, проговаривала еще раз то, о чем уже договорено (например, опять дать автобус для поездки по памятным местам). Однажды по телефону я брякнул, не подумав, что меня дома не будет, и она настойчиво спрашивала, где же это я собираюсь быть, не в «Сером волке» ли, и как к таким моим вечерам относится моя супруга, а потом еще и пришла проверить, и застала меня и Галабурду на крыльце, с пивом, и пристыдила.

Кряжево захватывало меня при помощи своих жителей. Они распространяли знание обо мне, курящем на крыльце, о Сирине и Гамаюне, клюющих корм рядышком. Я стал вечерним филиалом завода. Столом заказов. Бюро находок. Я был не я, я работал как учреждение. А Мила звонила мне и изумлялась, как я, с моим нелюдимым характером и склонностью к одиночному пьянству, все время окружен новыми друзьями. Объяснить Миле, что я на самом деле в заложниках, было невозможно. Но я и правда не мог закрыть двери, не мог обидеть никого, и не принять, и отказывать подолгу, потому что от отношения людей ко мне стала зависеть и моя работа, а значит, и средства, которые я тут добываю, а эти средства – они ж нужны, чтоб ее, Милу, прилепить. То бишь я сдался в плен русской провинции, чтобы быть с любимой.

Но самые дикие визиты наносила Рита. Во второй раз она пришла после одиннадцати часов вечера и заявила, что два вечера кряду ожидала, когда меня покинут гости, чтобы зайти, но не дожидалась, и вот пришлось ей прийти в одиннадцать. Просьба ее была все той же – купить вина. Попытался отказать, и у нее так затряслась губа, ровно как у трехлетки, которую обделяют шоколадом. Попросил ее пить внутри. Мне не хотелось, чтобы она опьянела на реке одна, и не хотелось, чтоб кто-то ее увидел возле дома и обо мне пошла молва, что я, мол, дочь священника к себе по ночам таскаю. Чтобы Рита не болталась в кустах у забора, я дал ей свой номер. Всего таких визитов, включая самый первый, было четыре, и мне стало не по себе – приходит подросток, пьет, уходит. Ума не приложу, как ее родители не заметили, что она навеселе по вечерам. Я надеялся, что однажды она все-таки расскажет, что с ней стряслось.

* * *

Глава района Константин Кругляков сидел на своем месте крепко, давно, лет двадцать, и уходить никуда не собирался. У него все были в кулаке – и полиция, и ГАИ, и местная прокуратура, и предприниматели. Район, правда, был в полном раздрае: дороги местного значения убиты, благоустройство на нуле, свалки в неположенных местах, но это все ему прощалось, так как все считали, что и при другом главе будет все то же самое. Частично это верно: к примеру, предприятия района отдавали в казну около трех миллиардов рублей в год (и это до строительства нашего завода), а район получал полмиллиарда. Но все же Круглый – так его звали за глаза – мог бы работать усерднее. Раз в десять усерднее мог бы, и только тогда отработал бы свое жалованье.

Одной из бед поселка, связанных с нашим заводом, принято было считать фуры, бесконечным потоком проезжавшие по окраинной, а иногда и по центральной улице, прямо под запрещающие знаки. Мы сделали все, чтобы фуры прекратили ездить как попало. Разместили на шоссе щит с огромной стрелкой и ясной схемой проезда. Писали письма в компании, которые предоставляют карты для навигаторов, с просьбой отметить, что там ездить нельзя, и компании вежливо отвечали, что сделают это при ближайших обновлениях, но, судя по всему, карты обновляют раз в год, а нам надо было найти решение скорее. Уведомления, разосланные по нашим партнерам – покупателям и поставщикам, – были бесполезны: специфика работы дальнобойщиков в России такова, что существенная часть из них получает заказы на бирже, то есть работает с разными клиентами. Те, кто впервые к нам приезжал, сразу получали нагоняй, если являлись со стороны поселка, а не объездной дороги, ведущей прямо от шоссе через поля; раз получив внушение, они уже ездили по верному маршруту, потому что завод мог и оштрафовать. Но в большинстве случаев приезжали именно перворазники, ухватившие заказ на бирже, и проблема не решалась.

Не найдя способа избавить поселок от докучавших людям большегрузов, мы с Вилесовым еще в мае отправились в районное ГАИ и попросили с месяц подежурить у съезда с шоссе в поселок, чтоб застращать дальнобоев, которые потом сами бы распустили слух, что поворачивать напрямую в Кряжево опасно. Гайцы, разумеется, встали чуть поодаль съезда с шоссе, чтобы не предотвращать нарушение (зачем?), а сразу уж наказывать за его совершение (тут как раз понятно зачем). Вот только съехавшие с шоссе фуры даже после выписанного штрафа уже не смогли бы развернуться, поэтому теперь их все так же пропускали, но, конечно, после взятия мзды. Таким образом, точка превратилась в отличное место кормежки гайцов, но присутствия фур в поселке это никак не отменило. Спустя какое-то время слухи в среде дальнобоев наконец-то сработали и поток фур иссяк, но прикормленные гайцы уже почуяли запах добычи, немного потрудились и нашли себе новое рыбное место. Оказалось, что по мосту объездной дороги, аккурат перед заводом, фуры тоже ездить не могут, там вообще должен стоять знак с ограничением до двадцати тонн. Знака этого там отродясь не было, но гайцы порылись в документах, отыскали это слабое место и влепили знак у моста. Теперь завод оказался заперт с обеих сторон. С одной – через поселок – движение любого грузового транспорта запрещено, с другой – запрещено движение свыше двадцати тонн. За мостом, в кустах, приготовив кошельки, встали гайцы. Теперь и опытные, уже бывавшие у нас водители неизбежно попадали на поборы.

Процесс развивался не самым стремительным образом, но логисты начали предсказывать, что рано или поздно мы просто вынуждены будем доплачивать водителям, которые уже в курсе, что завод заперт. Таким образом, наши действия привели к тому, что вскоре завод должен был бы платить гайцам ежемесячную дань – это было бы проще и дешевле, чем доплачивать дальнобойщикам «на штрафы». Мы с Вилесовым снова отправились к ним, но руководство ГАИ уже увидело перспективу постоянных платежей и убирать экипажи и знаки отказалось в невежливой форме, мол, отчего мы тут должны перестать служебный долг выполнять, когда есть перспектива рубить с завода штрафы, помноженные на число фур, пусть и со скидкой за опт.

Вилесов заказал экспертизу моста, чтобы доказать: по нему можно ездить и фурам. Такому предположению было логичное объяснение – с объездной за мостом был отворот на другой поселок, к которому именно по этому мосту в конце восьмидесятых доставляли бетонные плиты для стройки. Экспертиза показала, причем и документально, с бумагами из архивов, и инструментально, то есть после осмотра и проверки, что мост выдержит и сорок тонн. Но гайцам на экспертизу было плевать.

Тут-то мы и обратились к главе района: помогите, мол, гаишники промышленников обижают. Круглый лишь нахмурился: мол, не мешайте людям делать свое дело. Обсудили возможность взятки Круглому и посчитали, что так будет дешевле, чем платить ежемесячную дань гайцам. Но в процессе разведки выяснили, что Круглый взяток не берет и не ворует, он честный дебил, и это одна из ключевых причин, почему в районе упадок.

Также в процессе разведки стало известно, что Круглый, как и положено дебилу, имеет немного страстей, но все они крепкие. Первая его страсть – бабы. Вторая страсть – водка. Третья страсть – рыбалка, рыба, уха. Тут все и сложилось: неспроста главным праздником района считался фестиваль ухи.

Как правило, на фестивале побеждала команда администрации, то есть команда Круглого. Но те, кто занимал призовые места, оказывались в фаворе. Опростоволоситься же было непозволительно; если Круглый попробовал уху и она его разочаровала, то к нему можно было и не подходить до следующего фестиваля: иметь дело с бестолочами, которые ухи сварганить не могут, Круглый не хотел. Поэтому дорожники, прокурорские, менты, гайцы и предприниматели готовились всерьез. А чтобы никто из них не оказался худшим, они намеренно выставляли пару очень слабых команд, которые должны были приготовить отвратительную уху; для этого они договаривались с молодыми: если ты открыл в районе небольшую гостиницу или цех распиловки, то должен был, по понятиям, в первый год сделать отвратительную уху. Такая коллективная тактика обеспечивала безопасность старожилов.

«Да начнется большая игра», – подумал я и принялся искать рецепты ухи. Для начала переговорил с организатором фестиваля. Выяснилось, что за многие годы участники не готовили уху разве что из акул, медуз и крокодилов. Тогда я обратился к этнографу, знатоку Русского Севера из областного музея. Этнограф оказался рыболовом и выдал рецепт ухи, равной которой, по его мнению, нет и не будет: юква, тройная уха по-коми. Весь секрет – в бульоне, который последовательно наваривается на трех видах рыбы.

Собрались втроем с Вилесовым и Глашей, чтобы определить круг вопросов и разделить обязанности по подготовке. Острее всего стоял вопрос с поваром.

– Михал Валерич, узнай, сколько стоит выписать хорошего повара из Москвы или Питера, – рисовал задачу Вилесов.

– По регламенту нельзя, – пресекла жульничество Глаша, – надо непременно из коллектива, который представляет команда.

– И кто у нас лучший повар в коллективе?

– На пикнике готовил Аркаша с макучастка…

– И зачем мы этого пидора в Грузию отправили? Ладно. Какие еще варианты? Кто в рыбе-то понимает?

– Щусенков – хороший рыбак, он выигрывал соревнования.

– Зови.

Пред нами предстал лаборант технолога производства Щусенков, невысокий мужичок лет сорока, которого следовало бы наградить титулом «самый робкий человек Кряжева». Наверное, потому и рыбачил хорошо, что людей сторонился.

– Андрей Алексеич, – обратился Вилесов к Щусенкову – и одним обращением вогнал его в краску: он, верно, решил, что его к директору ведут линчевать. – Андрей Алексеич, нам нужна ваша помощь.

Тут у Щусенкова, судя по выражению лица, чуть сердце не лопнуло.

– Да ты садись, садись, – приласкала его Глаша.

Щусенков сел и принялся смотреть на стакан и бутылку воды, стоявшую перед ним, ровно как и перед любым другим местом в совещательной комнате. Он так смотрел на эту воду, будто язык его от сухости прилип к небу.

Вилесов задавал вопросы – готовит ли? – Кивок. Хорошо ли? – Снова кивок. Готовит ли уху? – Кивок. Вилесов объяснил ему задачу, показал рецепт. В случае победы обещал премию.

– Поможешь?

Щусенков кивнул и заозирался: будут ли еще вопросы?

– Спасибо! – Вилесов пожал ему руку, и, когда тот вышел, обратился к Глаше: – А он у нас немой?

– Нет, он просто забитый какой-то. Жена вот от него ушла… в третий раз.

– М-да. Победитель по жизни, судя по всему.

Уху надо было отрепетировать, и лучшего места, чем у меня дома, почему-то не нашлось. Вилесов, Глаша, несколько женщин в фартуках из состава будущей команды, острые ножи, костерок, Рочева, которая пришла поглазеть, глава поселка Изъюров, который порой бывал в составе жюри на фестивале, – все было готово. Щусенков робко, будто на цыпочках, подошел к забору и ждал приглашения.

– А вот и наш повар, – объявил Вилесов.

– Игорь Дмитрич, не кричите так, он в обморок может упасть, – попросил я Вилесова вполголоса.

Дело не пошло: у Щусенкова все валилось из рук, несмотря на поддержку женщин. Первая порция рыбы выпала из марли, в которой она должна была вариться, и пришлось ее вылавливать. Вилесов мрачнел, глядя, как неуверенно руководит Щусенков, и чем больше мрачнел Вилесов, тем больше ошибался повар, и вторая порция рыбы выпала на траву. Глаша покосилась на Вилесова, который погружался в депрессию, и Щусенкова, которого уже начинало потряхивать, все сопоставила, подошла ко мне и шепнула: «Убрать бы отсюда Вилесова». Я увел Игоря Дмитриевича в дом пить пиво и держал там часа полтора, даже разрешив курить внутри. Наконец Глаша позвала нас пробовать уху. Вилесов взял ложку, попробовал, втянул, сделав губы дудочкой, воздуху, будто бы это он вино дегустирует, поболтал во рту, подцепил кусочек рыбы, съел еще несколько ложек, и щеки его расслабились.

– Щусенков, я лучше этой ухи в жизни не ел.

Щусенков расцвел и развел руками: мол, стараемся, вашеблагородие.

– Слышишь, Щусенков, – Вилесов подошел к нему вплотную, – ты молодчина, молодчина, Алексей Андреевич. Мы справимся, я тебе зуб даю, просто делай ровно то же самое.

Изъюров, не обращая внимания ни на кого, ел уже третью порцию.

Вилесов налил рюмку водки Щусенкову, и тот, только пригубив, поменялся в лице. Водка поставила его грудь колесом, развернула плечи и будто бы даже закрутила вихор на голове… Через двадцать минут, или через сто пятьдесят грамм, Щусенков уже обнимал Вилесова запанибрата и в неожиданно богатых выражениях обещал, что мы сомкнем ряды, всех опрокинем и всякий, пожелавший биться с нами на фестивале ухи, уедет домой на щите.

* * *

На площади у монастыря, где проходил фестиваль, команды участников ставили тенты, палатки и даже небольшие шатры.

Гаишники, как назло, разместились рядом с нами, поставив на видном месте, на столике, контейнер с рыбой в голубом льду. Вообще у них все было красиво: они даже нашли палатку в тон скатертям и посуду темного, насыщенного синего цвета, похожего на их форму. Некоторые и сами были по форме – те, кто не участвовал в готовке, в том числе и их злобный начальник.

Когда был дан старт, несколько гайцов подошли к нашему костру и принялись пристально смотреть на то, что делает Щусенков, который от такого внимания растерялся, отчего, конечно, вынужден был хряпнуть водки, после чего тут же преобразился. Глаша тихонько убрала от него бутылку, чтобы Щусенков не перевоплотился до конца, но то и дело упускала повара из виду, и он прикладывался понемногу.

По завершении отведенного времени взыскательное жюри отправилось на пробы. Круглый шествовал во главе процессии. Всего было положено распределить три призовых места, а также наградить отдельно за лучшую сервировку и лучшую подачу.

Когда жюри подошло к нашему столу, накрытому по всем правилам – с пирогами, зеленью, водкой, морсом, все в красивой посуде и с хорошим прибором, – Щусенков уже успел надраться и стоял с видом задиры из советского детского фильма, чуть запрокинувшись назад, скрестив руки, глядя на жюри через нос. Глаша щипала Щусенкова и на ухо шептала ему, чтоб встал почеловечески, но наш повар был непреклонен. Жюри проследовало к палатке гайцов, которые встали по-холопьи, чуть ли не в полупоклоне, держа фуражки и колпаки на опущенных руках, потупив глаза. Я пожалел, что эту часть – как надо встречать барина – мы не проговорили заранее.

Когда со сцены начали объявлять победителей, настроение Щусенкова переменилось – он сел на стул, обхватил голову руками и уставился в землю. «Лучшая подача» досталась команде химического производства. «Лучшая сервировка» осталась за транспортной компанией. Третье место ушло администрации; объявляя это, Круглый строго оглядел собравшихся у сцены, выискивая своего повара, который заслужил лишь третье – худшее за всю историю проведения фестивалей – место. Второе место – ГАИ. Тут Щусенков еще и ногами начал трясти, а Вилесов, стоявший рядом с ним, наоборот, посветлел лицом. Первое место наше! Щусенков и команда выходят на сцену, он поднимает над головами женщин кубок одной рукой и, вернувшись с довольной усмешкой победителя, выпивает сто грамм.

Уже через пару минут Круглый протиснулся через ряды гостей фестиваля (им положена была уха, бесплатно, потому там было людно) к нашей палатке и протянул руку с тарелкой и литровым термосом.

…Круглый ел, закусывал расстегаем, и глаза его самопроизвольно закатывались. Вилесов поднес ему рюмку, Круглый опрокинул ее в себя и зажмурился на такой долгий промежуток времени, что впору было проверить, не помер ли он сидя. Когда веки поднялись, глаза его сияли, как наша золотистая уха, он натурально глядел на мир сквозь ее блеск.

– Еще, – на выдохе прошептал он одними губами, как шепчут друг другу любовники.

Вилесов отдал ему свою рюмку. Круглый снова бахнул, допил бульон через краешек тарелки и простонал:

– Мне нужен рецепт.

В это время зазвучала музыка, у сцены начались пляски, центром которых стал уже наклюкавшийся как следует Щусенков.

Круглый был наш, целиком и полностью, глаза в поволоке ухи.

Мост уже через неделю стал выдерживать сорок тонн, еще раньше гайцы заняли место на шоссе и довольствовались малым.

Нельзя недооценивать силу северной кухни, силу русской кухни, силу кухни народа коми. Северные пироги, как ни назови – шанежки или калитки, да сканцы, уха, щи и борщ, блины, сульчины или алабашники, клюква в сахаре, морошка и пареная брусника могут сделать человека если не рабом, то, во всяком случае, сговорчивым партнером, который кого надо на место поставит, кого надо приголубит. Наша кухня – это оружие, бьющее в самое незащищенное место: прямо в брюхо. Наша еда, ровно как и вся наша страна, – это чудо, созданное из понятных, казалось бы, вещей, но таким дивным образом, на таком огне, с такой выдумкой, что никакие специи и никакая мода тут ничего коренным образом не изменят; прекрасное станет тем, чем Богом ему быть назначено, даже если снаружи кажется простой сырой свеклой.

* * *

Первую половину месяца скучал по Миле до тесноты в сердце и писал ей все время; старался – что-то интересное, но короткое, веселое; Мила начала уже высказывать мысли, что мне как-то чересчур сильно нравится жизнь, которой я живу (это она после истории о том, как на куриц повадилась охотиться лиса, но я ее ночью увидел, когда курил, спугнул, а куриц запустил в дом, и Сирин с Гамаюном обживали кухню, но заглядывались на спальню).

Во мне же росло и крепло убеждение, что я занимаюсь какой-то ерундой, охраняю куриц от лисы, я не на своем месте, и это напрасно, это просто деньги, деньги, которые нужны для нее, но которые отрывают ее от меня. Да и создан я был для другого. Я должен был писать книжки или сценарии, снимать кино, читать, придумывать истории, дышать чем-то другим, уж точно не тяготами Кряжева и завода. При этом я не испытывал к Кряжеву ничего дурного: я рос в похожем поселке, и тут все казалось немного родным, каким-то понятным, известным мне с детства, тут чуйка меня не подводила.

С каждым нашим разговором Мила становилась все холоднее: таяли ее надежды сыграть свадьбу в лесу. Мне было некогда, просто некогда – не мог я выделить четыре дня. Да и сама свадьба не казалась мне нужной. Но так ведь не объяснишь, и причиной отказа от свадьбы формально стало иное: с учетом запланированной в начале июля поездки на Байкал я вообще ничего не успевал.

Меня выдала музыка: если раньше я присылал ей треки, которые могли бы ей понравиться – всякое нежное, что нас связывает, от Вивальди до Серова, или что-то под мой настрой, от «Короля и шута» до какого-нибудь дикого китча восьмидесятых или девяностых, – то теперь это переменилось, и я все чаще слал ей нечто откровенно тоскливое. Впрочем, даже тоска не грела, тоска – это хотя бы состояние, я же чувствовал себя опустошенным. Мила почувствовала, что я устал, и предложила хотя бы слетать на Север, в ее родовое гнездо, в деревню. Это отняло бы только два дня. Плюнул на все и полетел.

* * *

И вот мы идем, нагие, вдоль заливного луга, по самой кромке реки, настолько плавной, что она и песчинки с отмели не унесет, и белая ночь – вовсе не ночь, солнце только успевает показать, что его может не быть, мы идем, бесстыдные, немного пьяные, и в эту минуту я счастлив, что свободен от всего, я принадлежу только ей, моей девочке, да чистой северной реке и бесконечному мягкому свету, который будто берется ниоткуда. Странно, но купола монастыря на другом берегу сияют, и если остановить взгляд на них, то сияние все сильнее, но не может стать ярким вполне, ярким до удара в глаз, до солнечного зайчика. Ткань тишины осязаема и настолько непроницаема, что, хоть и слышны лязг лодочной цепи и даже шаги лодочника, идущего по пристани с той стороны, эти звуки дополняют тишину, не нарушая ее, потому что у нее есть хоть и неведомый, но источник, и он где-то рядом, совсем рядом, но не хватит ни одному человеку способностей и сил, чтобы взять нить ее и прийти туда, куда она ведет.

* * *

Мы в Северном краю; Мила отсюда родом. Она – естественная часть Севера; как только мы очутились здесь, она как-то встроилась всею собою в пейзаж так, что стало ясно: и она, и река, и старое село, и холст неба над ним, и могучие сосны, – все создано одним художником. Мила – воплощение русской северной силы: она терпелива, молчалива, вынослива, спокойна и вместе с тем восприимчива к чужому.

Может, поэтому где-то в сенях пикнула кнопка на переносной колонке, и по вековому дому разнеслась грузинская песня «Ра́нина». Нежный мужской хор отчего-то щемяще точно отправился по огромному поморскому срубу-крепости, срубу-твердыне, как бы исследуя его; добрался и до меня, разглядывающего крытый двухэтажный двор с сеновалом, хлевом и задними воротами.

Я курил и дивился прочности ушедшего быта. В здании поражало все: фундамент основательной печи, расположенной на втором этаже; подклеть с помещениями под погреб и склады; ни на пядь не покосившаяся за сто с лишним лет наружная, идущая вдоль стены лестница на второй, жилой этаж; искусные резные «полотенца» на коньке и резные же наличники. Все это, сделанное старательно, подогнанное, прилаженное, обтесанное, было создано для жизни и теперь, без человека, отчуждалось от собственной сути. Но, кажется, войди кто сюда, чтоб остаться надолго, и все будет готово, только распорядись правильно да живи.

Мила вошла во двор, обняла меня – сзади, плотно прижимаясь, сцепив руки у меня на груди – как я люблю, и я обычно даже не поворачиваюсь к ней лицом, когда она входит, чтоб она обняла именно так.

– На кладбище надо, – отнявшись от меня, Мила принялась ходить по настилу. – Веник не видел?

Веник нужен был, чтобы смести с надгробий сосновые иголки. Мила прибралась на одной могиле, на второй, на третьей, пока я бродил по без видимого порядка расположенным захоронениям в бору и с удивлением подмечал, что, верно, каждый пятый, лежащий тут, – родственник Милы, то есть Пинегин. Ушли мы нескоро, потому что Мила успокоилась, только когда вычистила полкладбища: у Пинегиных имелись многочисленные родственники.

С холма открывался широкий вид на пойму реки с лугами по обе стороны, на песчаные отмели по краям ее и на монастырь, стоящий на высоком берегу. Пока Мила шуршала веником, я курил и смотрел на лодку с монахами, пересекавшую реку, и думал об истории, которую рассказала мне Мила по пути сюда.

Там, в монастыре, где-то под спудом, спрятанные от большевиков, а после так и не найденные, покоятся мощи местного святого, житие которого разительно отличается от житий большинства известных святых. В обычной крестьянской семье в шестнадцатом столетии жил ничем не примечательный мальчик двенадцати лет. Был он тихим и не особенно охотно играл с детьми. Однажды он пошел с отцом работать на заливной луг. Вскоре началась гроза, и после разряда молнии мальчик упал замертво. Селяне запретили семье хоронить его в ограде кладбища – считалось, что убитый молнией или громом нечист, и его надо определить в заложные покойники, то есть хоронить без предания земле – в срубе. Так и поступили: отец отнес сына и положил его тело на настил, где-то вдалеке от села, среди болот. Через десятки лет монах, собиравший грибы, увидел в лесу свечение и вышел к нетленному телу мальчика. Его забрали из леса, и начались чудеса: он излечивал хвори разного свойства. После была построена церковь, вокруг нее монастырь. Все, что мне приходилось до этого читать или слышать о святых – это истории о подвиге, о том, как люди не предавали веры, побеждали вражеские войска или претерпевали невзгоды и гонения за веру. Но здесь – мальчик, ничем не отличившийся, ушедший по случайности, признан святым. «А как он от грома-то погиб?» – недоумевал я. «Он от испуга умер; так говорят», – отвечала Мила, которая с детства знала эту историю назубок: в их семье жило предание, что они – потомки брата святого, то бишь его, самая близкая из возможных, родня.

* * *

Ночью мы идем, нагие – так захотела Мила, идем вдоль заливного луга, по берегу реки.

Свет и звук связаны, и тишина – это то же самое покрывало, что и свет, текущий сразу со всех сторон.

Мила стоит в реке по колено, ладошками зачерпывает воду и растирает плечи, она умывается, как умывается зверь – целиком, с сознанием того, что река навсегда ее, и можно не входить, а только спокойно омыть себя, и вот она смотрит на меня, она уже все поняла, она уже прочитала, что я там навертел в голове. Она всегда все понимает, как чуткий нос лесного животного схватывает присутствие чего-то лишнего, не вполне еще определив, чего именно.

Мила – по щиколотку в воде – движется, наслаждаясь всем, вдыхая Север, растворяясь в нем. Я иду – и думаю только о том, что не заслуживаю ее и как мало сил у меня осталось, чтобы что-то еще ей дать; ничего не имея, кроме себя, швырнув уже всего себя к ее ногам, я понимаю, что любить – это обнимать душой, а моя – превратилась в дырявую серую тряпку, и латать ее бесполезно, и это, верно, произошло еще до Милы.

И вот я взял ее, ухаживая постоянно, плотно, даже агрессивно, как я умею – о, я умею быть заботливым, – а она повелась, безмолвно и покорно отдалась пустоте пустот.

Мы женаты всего два месяца, а я истощен настолько, что и нет меня, есть лишь необходимость держать ее при себе, сохранять радостный, бушующий, полный крови настрой; но на деле я сдох. То есть я здорово завожусь – тронь она меня, посмотри своим особым взглядом; мне нравится смешить ее; я обожаю плакать с ней над фильмами, ровно на той восемьдесят третьей минуте, которую придумали создатели фильма для слез; я звоню ей раз в полчаса, если она далеко, а далеко – это дальше трех метров.

О, я люблю Милу.

Но у меня больше нет на это сил.

Проще было бы – раз, и пузом на пулемет, как и все в нашей стране смерти с культом мертвецов, с культом средоточия любви в предсмертном акте. Я мог бы собраться, выползти из окопа – пожалуйста, покажите мне этот дзот, покажите раскаленное дуло – да на глазах у нее, ради нее – и точка, все на этом, любить на миг, поставить смерть рядышком, в секунде от любви, а не как сейчас, волоча ноги по песку.

Мила входит в воду и плывет; она прекрасно плавает – мягко, ловко, так, будто вода не чужеродна для нее.

Гребаное нытье, уйди куда-нибудь, чтоб мы пили припасенный бренди и я слушал про детство Милы до утра, чтоб мы сладко заснули, разбросавшись сколько можно по большой, но какой-то покатой старинной пружинной кровати, и поочередно скатывались с нее, пока не догадались бы спать крест-накрест, чтоб проснулись и купили молока у соседей, чтоб мы объелись шанежек в придорожном кафе, чтоб потом не могли найти попутку обратно, чтобы лето лилось в глаза и глотку безостановочно, безотрывно, будто высунул башку из окна машины на полном ходу, чтобы, добравшись наконец до дома, мы уже проголодались, но с Милы бы слетело белье, чтоб казалось, что все эти глупые мыслишки и настрой – случайная запинка на ровной, широкой дороге.

Мила плывет вдоль берега, фыркая, чуть выгибая спину, потому что бережет волосы от воды, их долго отжимать, сушить, да и голову после речки мыть придется, ей вся эта морока ни к чему.

Скажи ей, что чувствуешь, а? Ты же знаешь, что все ровно так, как ты думаешь, но пестуешь свою пустоту дальше. Вот и не говоришь ей, прячешь лицо, чтобы она не уловила, бережешь свой корявый страх, потому что знаешь, что она просто обнимет, что она заплачет вместе с тобой, она не отринет, не обидится, она просто всеми силами постарается понять любую ересь, что ты несешь, она попытается проникнуть – не опрокинуть, нет, – проникнуть в твое сомнение, и тут ты полюбишь даже сомнение, и опять твоя внутренняя пропасть схлопнется, и опять ты вернешься в дом ее детства, и опять будешь плакать у окна, просто глядя на реку, плакать, потому что ты не выносишь такого счастья…

– Зайди, – говорит она, она всегда говорит так, что будто бы и просит, и дает выбор, и оттого хочется ей подчиниться, – развейся.

Не люблю плавать. Иду в воду. Никогда не погружаю голову. Вода легкая поначалу. Надо развеяться и сплавать на тот берег. Метров триста-четыреста, наверное; справлюсь. Тепло. Плыву в сторону монастыря.

Как же тяжело было отцу нести мальчика! Расслабленное тело, откинутая голова, ручки, которые пришлось сложить одна на другую на животе. И ведь нес, через ручьи, через высокотравье продирался, перешагивал через ветровал, и слезы текли по его бороде, и руки едва держали сына, его сына, которого нельзя отчего-то, по какому-то дурному закону, похоронить по-христиански, – его сын, тихий, спокойный, безгрешный, светловолосый мальчик, его помощник, считается нечистым. Нес, и не впервые нес, ведь с поля, в грозу, в ливень, через пашни, он тоже шел, прижимая к себе своего хрупкого тоненького мальчика, а тот остывал, и последние остатки жизни уходили из него, и отец чувствовал это кожей, и не понимал, что же произошло, что застыло в раскрытых испуганных голубых глазах. И в лесу снова, все по второму кругу, вот только снести надо подальше, как велели селяне, и сделать заранее сруб, такой, чтобы зверь не добрался, не растащил тело, а это несколько дней работы, и то если ему помогали. А дерева для сруба надо много, и крепкого, а если рубить тут же, то появится прогал, и будет видно издалека, но отцу наверняка хотелось скрыть место, где лежит мальчик, и рубить пришлось поодаль, а потом тащить, стесывать, приставлять, прилаживать. И вот наконец, день на четвертый или пятый, он нес сына, забрав его из бани, нес, чтобы уложить в последнюю постель, приготовленную им, отцом, для вечного сна своего мальчика.

Заплыл уже далеко, но как же хорошо думается и представляется все, пока находишься в воде! Забыл о страхе, о главном своем страхе воды. А ведь и голову не погружаю, потому что боюсь, потому что тонул в детстве. Мы пошли с братьями на родник, куда ходили летом. Но была весна и половодье, величественное, северное, когда реки растут в семь раз, и наша, та, которую летом можно было в забродниках по дну или в кедах по камушкам перейти, в мае обращалась в грозный поток. Мы шли на родник и думали пройти по мостку из двух скрепленных железными скобами толстых бревен. Вода, которая летом была внизу, почти в двух метрах, в этот раз мутным потоком облизывала дно мостка. Пошел первым на правах старшего и не посмотрел, что сам мосток расшатан – наверное, река приносила какие-нибудь коряги, и они застряли между дном и бревнами, и давили в него, пока мосток не сместился и деревья не заволокло под него. Дальний конец мостка лежал в полуметре от прежнего положения. Я дошел до середины, поскользнулся – и мосток поехал в другую сторону. Устоять было невозможно, и я улетел в воду. Меня тащило, перед глазами, в коричневой, полной взвеси воде, мелькнули размытые очертания берега, знакомый, в рост, валун, целиком скрытый водой, и ветви ивы, лежащие на поверхности. Тут что-то заставило меня согнуться, съежиться, и я упал на дно, от которого тут же оттолкнулся и, уже помогая себе руками, вынырнул. Я схватился за голые ветки и подтянулся, едва вдохнул. Братья испуганно озирались по сторонам и орали наперебой: «Брат! Брат! Брат!» Я понял, что они меня не видят, поток занес меня под иву, и я повис рядом с ее корнями, закрытый ветками и кустами. Спиной почувствовал что-то твердое, обернулся – и увидел бревно, торчащее поперек потока, совсем рядом. Повис на нем, выблевал воду, вдохнул пару раз уже свободно и только тогда прокричал: «Я здесь, идиоты!» Именно так и прокричал. Братья – тогда им было шесть, семь и восемь лет – бросились доставать меня, девятилетку, потому что сам я вылезти не мог; так и лежал на бревне, пока они не нашли палку и не подтянули меня к берегу.

Навстречу идет лодка – один монах сидит на двух веслах, уверенно, без размаха, сноровисто, гребет спиной ко мне. Надо дать в сторону, чтобы монах не увидел моей бледной задницы. Да и задницу надо опустить, чтоб не была видна, а то эта подлая часть как будто всплывает. Пытаюсь плыть с опущенной, и – видимо, от такого кособокого плавания – у меня сводит икру. Вроде бы и можно плыть на одних руках, и так учили, но становится страшно; пытаюсь подтянуть носок на себя – не тянется. Нога как обесточена, хотя свело только икру. Вторая сразу становится бессмысленной, хотя это не должно быть так, но мозг отказывается нормально ею управлять, как будто ее не с чем синхронизировать, а только это мозгу и надо. Лодка монаха тем временем подходит ближе.

– Э-э-э-эй! – обращаю на себя внимание и направляюсь к нему, как будто ползу по воде, несуразно, цепляюсь за лодку. – Довезете до берега? Ногу свело.

Монах, подняв весла, смотрит на меня и на сверкающую, должно быть, как луна, всплывшую жопу.

– Залезай.

– Я… голый.

– Да что мне?

И вот я сижу на носу лодки, к монаху спиной, тяну носок руками, икра отщелкивает в обычное положение. А на берегу курит одетая уже Мила, и огонек видно издалека, как настоящей темной ночью. К Миле подходят несколько монахов – верно, лодка шла забрать братию в монастырь.

– Почему считалось, что смерть от грозы – для нечистых? – спрашиваю у монаха.

– Считали, что покойники, кто пьяница, утопленник, кто от молнии убитые, кто сам на себя руки наложил, бродят по земле и места найти себе не могут, других в могилу тащат. Да это все не то, это все дикое. Наоборот же. Господь-то спорил с дьяволом. Говорил, что всюду его найдет и громом поразит – тот отвечал: «А я в камень». – «И камень расшибу». – «А я в раба». – «И раба не пощажу, но за то возьму его в царствие небесное».

– А кто утонул? Или убили?

– Попустил, значит, Господь. Да все одно – зла в том нет. Лодку одержи.

Неловко вылезать нагишом, чтобы одержать лодку на пристани, одной рукой прикрывая срамной уд, другой взяв цепочку – носовой конец лодки, ногой мягко отталкивая ее. Но монахи на то и монахи, чтоб не заметить очевидной дури в такой сцене. Старший из них, с длинной бородой, важный и размеренный в каждом движении, кивает гребцу на меня.

– С вашего берега? – любопытствует.

– Нет. Силенок ему не хватило, – улыбаясь, отвечает тот.

Иду к Миле, которая, ровно монах, без оценки смотрит на происходящее.

– Пропасть. Внутри меня пропасть, – говорю и обнимаю ее крепко-крепко.

– Оденься, соседка уже доить встала, – через минуту объятий просит Мила.

Мы будем говорить не о ее детстве. А о моем нутре. Она спросит:

– А что ты сам для себя хочешь? Только без глупостей.

– Хочу, чтобы это был «он», какой-то он, смотреть за ним со стороны. Не я, а «он». Потому что наблюдать за всем этим весело, а жить все это стыдно.

– Так это «он» будет со мной?

9. Мыс любви

– Михаил Валерьевич, я понимаю, что результаты вашей деятельности оценить непросто. У вас нет четких KPI… – Матвей Лукич, кажется, не оценил презентацию, где описывались все мои успехи.

– Матвей Лукич, позвольте не согласиться. Мы проводили социологию дважды – когда я приступил и сейчас. Можно я вам результаты покажу?

Я подготовился, я знал, что надо будет сделать еще один шаг, добить, потому успел пригнать социологов в поселок для повторных опросов. Они даже сумели провести качественное исследование – это интервью у лидеров мнений заинтересованных сторон. Но качественная социология никому не интересна, хотя она и порождает решения; всем интересны лишь циферки процентов. Их-то я и представил в первую голову. Выходило, что в апреле за закрытие завода выступали 35 % жителей, но к июню ситуация изменилась – и за закрытие выступали лишь 23 %.

– Вот эти двенадцать процентов, Матвей Лукич, и есть моя работа.

– Михаил Валерьевич, что такое двенадцать процентов? Это только треть недовольных.

– Главное, что именно эта треть – самая активная.

Матвей Лукич вынул из аккуратной папки листочек. Это была очередная жалоба в прокуратуру – за подписью Олега Кудымова, капитана волейбольной команды, и Василия Дозморова, одного из муниципальных депутатов.

– Михаил Валерьевич, я вижу, что вы об этом документе ни сном ни духом. Даю вам последний шанс. Еще одна такая бумажка – и ваш контракт завершится досрочно.

Я пришел к Вилесову и сунул ему жалобу.

– Игорь Дмитрич, ты об этом что-нибудь знаешь?

Вилесов вскинул брови.

– Так мы ж им помогли…

– А похуй им, видать.

Прокурорские опять разговаривать отказались; хотя предыдущая жалоба, где из-за завода скисало молоко и плодились муравьи, была ими завернута после визита на завод, где они не нашли причин размножения муравьев и скисания молока, новая кляуза, где говорилось о не менее идиотичном вывозе загрязненной воды или, может, даже сливе ее в почву (податели сами разобраться не могли), опять была принята к рассмотрению. Нас ждал очередной визит прокуратуры.

Закралась мстительная мыслишка: найти в поселке конченых и отъявленных кретинов, человек пятнадцать, придумать дурацких жалоб – что на заводе обитают инопланетяне, что завод распространяет чуму и тому подобное, – и завалить прокурорских работой, а затем растиражировать это все в газетах, чтобы и прокурорских начали принимать за идиотов. Но вовремя осекся: прокурорские ведь могут иронии не понять, и правда приедут, и будут весь день искать чуму, а ночью сядут в засаду на зеленых человечков, может, и бумагоделательную машину ради этого остановят, а кем заказаны статьи – все одно раскопают и поимеют на нас зуб.

Кошечкин, начальник службы безопасности, выдал мне информацию по Дозморову и Кудымову. Первого я видел на заводе – тип лет пятидесяти с серым лицом, в домашней вязки свитере, он приходил в составе делегации депутатов, кивал, смотрел, подобострастно слушал Изъюрова. Со слов Кошечкина, Дозморов имел влияние на Изъюрова и через это получал на свою строительную фирму небольшие подряды; для того и избрался в депутаты. Портрет его дополняли бесконечные тяжбы с собственной родней – то по поводу наследства, то по поводу какого-то свадебного подарка, который он решил вернуть после того, как поссорился с новобрачными. Также Дозморов был известен своими деловыми инициативами – он то пытался выкупить детский сад для коммерческих целей, то собирался перенести рынок и даже арендовал для этого кусок поля вне поселка на сорок девять лет, то заводил ферму баранов, то открывал пекарню… Я сформировал устойчивое мнение, что это клоун, у которого иногда, тихой сапой, выходит обделать дело.

Кудымов, соавтор кляузы Дозморова, – двухметровый двадцатидвухлетний капитан местной волейбольной команды, безработный. После срочной службы хотел податься в менты, но характеристика из армии была из рук вон плохой – неустойчивый, недисциплинированный, амбициозный, – и ему отказали. Пытался устроиться и к нам на завод, но и сюда его не взяли, потому что компетенций было ноль, а в погрузчики он идти не захотел. С ним я тоже был знаком, он охотно снимался в репортаже про матч между кряжевской командой и областной в региональном чемпионате; на форме игроков тогда уже был нанесен логотип завода, мы регулярно давали им для поездок на матчи автобус. С него, как с простого пациента, я и решил начать; позвонил, пригласил на завод.

Кудымов явился на неухоженной, местами ржавой, дребезжащей «девятке», прошел по всем цехам, побеседовал с Вилесовым, который ответил на его вопросы.

– Олег, как видишь, мы открыты, нет и следа того, о чем вы писали в жалобе. Если будут еще вопросы, пожелания, идеи по взаимодействию завода и жителей – пожалуйста, мы всегда на связи.

С Дозморовым было сложнее – он приходить на завод да и вообще встречаться отказался – сказал, что все видел и все про наш завод знает. Я попросил Изъюрова повлиять на него. Изъюров обещал провести беседу, но не гарантировал успеха, потому что Дозморов, став председателем совета депутатов, чувствовал себя чуть ли не главным человеком в Кряжеве, а на ближайших выборах и вовсе планировал составить конкуренцию самому Изъюрову. Обдумав это все, я понял, что Дозморов за счет завода, наверное, хочет создать себе образ борца за экологию – дескать, он остался последним, кого не купил завод.

Через день меня разбудил звонок Вилесова: «Приходи на завод, у нас тут люди с камерой шарятся у стока». Пришел – и что же я вижу? Месье Кудымов, этот тупоголовый детина, который всегда с трудом связывал слова в предложения, дает интервью телевизионщикам! Почему-то это привело меня в бешенство, и оно только усилилось, когда на микрофоне я с удивлением опознал логотип областного канала, с которым у нас был договор и который выпустил уже несколько сюжетов про гранты и завод. Аккуратно послушав интервью, стоя метрах в пяти за камерой, я позвонил редактору.

– Здравствуйте, Павел. Это Штапич Михаил. Вам платежи за все репортажи пришли?

– Здравствуйте, Михаил. Да. Все в порядке.

– Вас сотрудничество устраивает?

– Да… вы это к чему?

– К тому, что какая-то рыжая журналистка с вашего канала сейчас берет интервью у одного человека, который резко и несправедливо обвиняет наш завод во всех смертных грехах.

– Минуту, я все узнаю.

Оказалось, что у канала есть программа «Народный контроль». Это когда любой дегенерат может доложить о том, что ему не нравится, и съемочная группа приезжает, чтобы снять про это сюжет. Программу контролирует отдельный редактор, который находится на связи с правительством региона и отчитывается, сколько недовольных позвонили, о чем сняты репортажи.

С каналом мы договорились, что сейчас же пустим рыжую на завод и директор даст интервью. Так вышел репортаж о том, что стоки и помыслы у нас чисты, завод замечательный, рабочие румяные и солнце всегда в зените. Кудымов вынужден был бродить по заводу, осматривать биологические очистные, прозрачную воду в лючках стоков и на камеру говорить, что да, все в порядке. Финальным аккордом в репортаже стал стендап, где рыженькая бодро вещала о том, что вот бывают недопонимания, но благодаря их распрекрасной программе Кудымова пустили на производство и вопросов теперь ни у кого быть не может.

* * *

Пятый визит Риты напряг меня сильнее прошлых. Она пришла в легком светло-зеленом платье, на первый взгляд свободном, но на деле облегающем в движении молодое тело, да в кедах с какими-то резиновыми штуками на шнурках, торчавшими в разные стороны. В этот раз она явилась раньше и как-то не скрываясь, уверенно шагая по середине улицы, будто желая обозначить, что она, такая привлекательная, явилась именно сюда; походка ее была тверже обычного, и в голосе тоже звучали оттенки крепче прежних:

– Привет. Возьми того же, что в прошлый раз.

Вино у меня было припасено, я ж знал, что она явится. Рита взяла бутылку и по своей привычке принялась пить из горла, закинув крепкую икру на коленку, чуть подтянув бедро, красивая линия которого виднелась сквозь полупрозрачную ткань. Это меня и доконало.

– Слушай, Рита, я не знаю, зачем ты сюда ходишь. Но мне это не нравится. Я думал, что с тобой что-то стряслось, думал, что тебе, наверное, просто некуда деться, потребуется место, чтоб отсидеться, помолчать. Но нельзя же припираться так, чтоб весь поселок видел, бухать каждый раз. Люди же увидят и подумают…

– А тебе мнение людей важно?

– Конечно. Если меня тут будут считать педофилом, который спаивает ребенка, то просто сожгут нахер.

Рита поставила бутылку на колено, лбом уперлась в горлышко и замерла в этой позе. Я закурил. Подумал, что, наверное, она задумалась крепко о чем-то там, но через полминуты она встала, пряча от меня лицо.

– Извини, я пойду, – сквозь слезы.

– Эй, эй. Оставайся. Только во двор не ходи.

Усадил ее в кухне, сам ушел в комнату. Через полчаса зашла, с трудом остановила блуждающий взгляд на мне.

– Пошли на реку. В доме смотреть некуда, то есть, понимаешь, чтобы взгляд не упирался.

– Музыку слушать?

Молча развернулась и направилась к выходу.

* * *

Села на берегу, вульгарно расставив ноги так, что платье сползло с колен, упершись ногами в валун, под углом торчащий из земли.

– Дай сигарету.

Прикурить не сразу смогла, потому что не затягивалась. В итоге не прикурила, а скорее подожгла мой «LM». Пыхтела, кашляла, так и не набрав воздуху в легкие. Двумя пальцами держала за фильтр.

Пыталась, почти вышло, кашляла, плевалась, выбросила. Откинулась на землю всей спиной, но тут же собралась, колени к груди подтянула.

– Курю вот первый раз.

Отыскала непотушенную, недокуренную сигарету в траве, подняла, но не курила; сигарета тлела.

– Меня изнасиловали, – произнесла и отчего-то добавила: – В мой первый раз.

В первый раз там случилось все: первая вписка, первое шампанское (от пузырьков хорошо), первая водка (а от нее голова гудит), потом отключка, проснулась одна на кровати, без трусиков, на кровавом пятне, так и поняла, что стала женщиной. Сделал это ее друг, парень из параллельного класса, вроде он, с ним не обсуждала, но знает, все говорят, что он спал в той комнате с ней, но никто не знает, что у них все было без согласия, что она и не помнит ничего, может, и согласие было, но думает, что не было – синяки на руках, на бедрах синяки, и подруга говорит, что она ушла спать и точно заснула, только потом он в комнату пошел, подруга думает, что он ее разбудил, а еще он ничем не дал понять, что что-то было, если б было по согласию, он бы, наверное, стал парнем, стали бы гулять, но он не разговаривает, не подходит, не пишет, а она ходит и думает об этом и пьет, это позволяет забыться. Маме не говорит, потому что та скажет папе, а если папа узнает – просто убьет его, не смотри, что он священник, убьет точно, убьет страшно – и следа не найдут, а она не хочет, чтобы убили, потому что и сама точно не знает, и если бы помнила, как ее насилуют, она бы решилась, но она не помнит, может, это даже не было неприятно, еще боится, что если в поселке узнают, так о ней слухи пойдут, всякое говорить будут, а этого не хочется, да и отцу такое может навредить, и это тоже плохо.

– Только ты никому не говори, – попросила. – И в полицию не ходи.

– Ну как я могу сказать, я же даже его имени не знаю…

Живо представил, как пишу заявление: неизвестный изнасиловал девочку Риту, она мне рассказала, потому что я ее вином напоил и научил курить, следов неизвестный не оставил, сама Рита заявление подавать не хочет, посадите негодяя.

– Рит, а что если с ним все-таки поговорить? С тем парнем?

– Я думала, все варики прокрутила. Он же не скажет, что насиловал, ну, может, по лицу если только понять. А если скажет, что все было по согласию, и встречаться еще попросит, – мне как? То есть я-то правды не знаю, а если на самом деле… он сделал все сам? То есть это я потом че, замуж за насильника пойду? Это кринжово. Да и, скорее всего, он изнасиловал… потому что иначе-то он по-любому сам бы звонил потом или писал. Хотя… а если все по согласию, а ему просто не понравилось со мной? Кому это понравится вообще, такая кровища, там все было в крови, потом отстирывать заколебалась, еще же хрен выведешь, кровь приставучая…

– Подумай. Я могу с тобой сходить.

– Ты тут боишься, что все узнают, как я хожу сюда, а на встречу готов?

– Это разные вещи.

– Че ж разные? Если вот он не насильник, а ты со мной приходишь, какой-то дядя, даже не брат, не отец, – это как?

Так и не добрались до истины, не поняли, что ей делать дальше.

* * *

Утром позвонили с незнакомого номера.

– Это Олег Кудымов. Дружище, я подумал. Я знаю, как сделать так, чтобы больше никто в прокуратуру не жаловался. Давай встретимся и обсудим.

– Хорошо. А предмет обсуждения поконкретнее? – я был не в духе и видеть этого наглого амбала желания не имел.

– Я ж сказал: знаю, как заставить всех перестать писать жалобы. Есть простые ходы, проверенные. Станем типа партнерами. Ты ж видел, я и журналюг позвать могу, и все такое, я так-то непростой.

– Слушай, я не в поселке, – я судорожно соображал, что делать. – Буду на днях, я тебе дам знать, как вернусь.

– А. Уговор. Жду. Ты по этим цифрам звони.

Очевидно было, что Кудымов хочет денег, а это значило, что его можно прищучить. Уже через минуту я звонил Жоре, собираясь уехать на время из Кряжева, чтобы Кудымов не засек, что я в поселке, и ничего не заподозрил, а я бы мог выиграть время и связаться с Вилесовым и Матвеем Лукичом, потому что без них тут было не обойтись.

Из окна гостиницы открывался изумительный вид на город, трубы заводов на окраине и бесконечный лес. Могучая, непроглядная темная тайга роскошным ковром расстилалась по увалам северной земли, то вставая стеной, то снижаясь к распадкам и болотам. Тайга хранила рассеянный, серый свет, подобный полусумрак был и в номере, откуда я не выходил двое суток, чтобы исключить возможность своего обнаружения. Я курил у окошка, заказывал пиццу и морс, трещал по телефону с Милой и ждал, когда приедут безопасники Матвея Лукича, которые должны были договориться с областной полицией о проведении операции. На третий день они дали указания по телефону: назначить Кудымову встречу на следующий день, на 14 часов. Кудымов согласился встретиться у проходной.

Утром безопасник Илья Дмитрич – отставной мент, целый полковник, с чайным пузом впереди фигуры и мясистым лицом – вошел ко мне в номер. За ним последовал тоже Илья – молодой, невысокий, проворный в движениях, немного суетливый оперативник. Они решили так: на меня нацепят скрытую камеру и дадут диктофон, я схожу на встречу с Кудымовым, а они посмотрят, что тот будет делать, и подумают, удастся ли на основе этого возбудить уголовное дело по вымогательству или какому другому составу. Камера и диктофон были сертифицированы особым образом, равно как и куртка, в которую они были встроены, потому менять все это было нельзя. Куртка была демисезонной, горизонтальными полосочками прошитая болонь.

– Вы уверены, что носить это в июне логично? – спросил я.

– Меряй давай, нам не до логики, – Илья Дмитрич был суров.

Мой обычный размер – 44–46, а куртка была – 50–52. Рукава доходили до кончиков пальцев, сама куртка висела на мне как на вешалке.

– Ну, рукавчики-то подверни, – критически оглядев огородное пугало, которое получилось из сложения меня и куртки, велел Илья Дмитрич. – Во, гляди, так уже нормально.

Я посмотрел в зеркало – и вспомнил анекдот про диверсанта, которого разоблачили по парашюту, волочившемуся у него за спиной.

Кроме того, камера, вмонтированная куда-то под шильдик на левой стороне груди, была как-то криво поставлена; вдобавок от нее к нижнему внутреннему карману шли провода, подключенные к увесистому аккумулятору, что этот самый карман оттягивало и перекашивало всю куртку. Вся эта конструкция была ненадежной, какой-то кустарной, и от этого уверенность в успехе падала. Ну, как падала – и толики ее не было.

– Скажите, может, у нас есть другие варианты?

– Нет, вариантов нет, – отрезал Илья, который не Дмитрич.

Менты были заодно. Они хотели все запороть.

– Слушайте, ну я же пярщик завода, у меня ж есть деньги, чтоб нормально одеться… да и какая куртка в июне, а?

– Ты, Миш, не переживай, он трястись больше твоего будет, – успокоил Илья Дмитрич и показал, как включать кнопку камеры. – Аккумулятор слабенький, поэтому ты включи прям перед встречей.

Натаскивали меня уже в пути.

– Ты общайся, как привык, как обычно. Не подбирай слова, просто вынь из него, че хочет. А там посмотрим. Ну и любые улики, вдруг что подвернется, хватай.

– Простите, может, я тогда встречу на вечер перенесу? Чтобы куртку оправдать? – я же человек творческий, я ищу выход из положения.

– Ты как? – обернувшись к коллеге, спросил Илья Дмитрич.

– Да, в принципе, можно, – ответил Илья.

– Ну вечер так вечер.

Я тут же позвонил Кудымову и передоговорился на вечер. Кудымов же настоял на том, чтобы говорить не у проходной, а отъехать от завода на машине.

…Я сел в его «девятку», и мы направились через объездную в сторону ближнего поселка. Дорога раздваивалась на грунтовку и асфальт, и Кудымов свернул на грунтовку.

– Покурим? – спросил он, остановившись среди леса и, уже выйдя из машины, продолжил: – Бывал тут?

– В лесу?

– Это начало Красного болота.

– Давай к делу.

– Значит, я хочу договориться, что вы мне компенсацию платите, а я, ну, провожу работу с людьми.

– Ты ж понимаешь, что я такие вопросы не решаю? Давай, как мне конкретно передать руководству.

– Ну так скажи, что вот… – он достал листочек бумаги с напечатанным текстом, – тут как бы расчет, сколько, за что.

Я посмотрел на листочек. Там значились разные услуги: работа с людьми, защита от прохода к стокам, защита от журналистов, защита от депутатов, контроль поселка. Каждый пункт имел свою таксу, затем все было перемножено на двенадцать, то есть это был как бы годичный контракт, который после слова «итого» оценивался в 1 540 000 (миллион пятьсот сорок тысяч рублей). Мой мозг отказался складывать все это в единую картину самостоятельно:

– Та-а-а-ак. А что такое контроль поселка?

– Ну это чтобы в поселке люди не катили бочку на завод.

– А как ты это… исполнишь?

– А это я сам разберусь, поверь. Мы с ребятами все порешаем.

– А защита от депутатов?

– Это я отвечаю, что ниче писать не будут.

– Ты, по сути, хочешь крышевать завод?

– Не, это компенсация. Я не дурак. Крыша – это статья. А вдруг ты ментам сдашь?

– А почему руководство должно принять решение тебе платить? Мы стоки не сливаем. Мы вообще закон не нарушаем.

– Да не заливай, вы в землю все сливаете.

– Ты же был на заводе.

– Да, хорошенько вы все спрятали.

– Слушай, это не аргумент для руководства.

Он эффектно щелкнул пальцами, сигарета улетела в лес. Выпустил дым вверх, развернулся ко мне и сказал:

– А вот тебе аргумент. Я знаю про выхухоль.

Кудымов выжидательно посмотрел на меня, даже снисходительно, уже заранее с некоторой долей жалости, будто я должен был, прикрыв глаза, прошептать: «Откуда, откуда ты знаешь про выхухоль?»

– Объясни, – попросил я, и Кудымов стер свою гримасу, сменив на другую – человека, которому лень объяснять.

– Они поймут.

Половину обратной дороги я молчал. Вторую половину говорили про волейбол и правила, которые планируют ввести для позиции либеро, чтобы на поле можно было держать целых двух таких игроков; у этой позиции, как известно, есть слабая сторона – нельзя отправлять мяч над сеткой, то есть атаковать, но зато именно либеро можно бесконечно заменять в течение игры. Со стороны можно было подумать, что два обычных кряжевских пацана – кстати, один низкий, либеро, другой высокий, наверное, диагональный – едут домой из бани. Но на самом деле ехали вместе два врага, и первый знал про выхухоль, а второй только о ней и думал. О либеро тоже думал. Вот бы замену, а, ну или хоть неделю без дурдома, чтобы заниматься только плановой работой, а не курить с каким-то полудурком-вымогателем на краю болота.

* * *

Илья Дмитрич и просто Илья, прослушав записи и изучив бумагу со «счетами» Кудымова, обсуждали диспозицию:

– Клоун, конечно, но в принципе можно возбудиться, – подытожил Илья Дмитрич.

– Я бы не стал, мало фактуры, – отбивался Илья, которому и предстояло бы возбудить дело, ведь Илья Дмитрич был без погон и выступал лишь как консультант.

– Че ты паришься? Отказной, если что, будет, и все.

– Порядки уже не те, что в ваше время.

– Охотятся за нашим братом прокурорские? – Илья Дмитрич явно наслаждался, что ушел со службы до того, как главной целью прокуратуры стала вечная, непрестанная порка ментов по любому поводу.

В нашей стране прокурор должен найти нехорошего мента и заставить его чувствовать себя дерьмом. По сути, прокуроры главным образом мешают операм, потому что опер – а их я видывал немало – это творец, это художник; настоящий сыщик должен быть заряжен нарушать всякие невеликие правила, чтоб добиться своей цели – упечь негодяя. Но прокуроры стоят рядом, в руках у них браслеты, которые они готовы накинуть на запястья опера, и потому творцы и свободные духом опера выживают с трудом, а хорошо только тем, кто сумел стать мастером крючкотворства, протокола, бумажек и изящного слога.

– Да. Начальник так и сказал после встречи с новым прокурором – пятнадцать взысканий влупить за месяц. Это на сто с небольшим человек. Пятнадцать! – Илья ясно давал понять, что прокурорские в районе лютуют, у них большая разнарядка по нарушениям со стороны полиции.

– Ну, лишат тебя премии, мы тебе возместим, – Илья Дмитрич порядки полицейские знал; обычно за мелочевку больше чем лишением премии не наказывали. – Короче, так, – он повернулся ко мне. – Давай ты второй раз ему встречу назначь. Надо, чтоб он угрозу сформулировал более четко. Типа – или бабки, или хана заводу.

– Вы же слышали, что он про выхухоль что-то говорил.

– А что эта хрень значит? Кликуха кого-то с завода?

– Понятия не имею.

Этот вопрос – что же означает знание о выхухоли и какого лешего это может быть угрозой в адрес завода – мне предстояло разрешить.

Для начала Вилесов, у которого тоже предположений не было, собрал технических специалистов, службу безопасности и кадровиков. Оказалось, что кличек таких ни у кого нет, никакое оборудование ни в номенклатуре, ни неформально «выхухолью» не называется. Не существует способов воровства, мошенничества, иных преступлений, связанных с промышленностью, которые бы звались «выхухолью». Также в местной топонимике нет ничего подобного. Дома ни у кого из сотрудников выхухоль не живет.

Ответ добыл эколог Герман, вызванный из Москвы и отправившийся изучать выхухолевый вопрос к местным коллегам. Оказалось, что часть завода, а именно луг и немного леса, для чего-то отнесенные к дальнему цеху и огороженные, находились на территории всеми забытого выхухолевого заказника, который, впрочем, существовал только на бумаге. Дело в том, что заказников в районе – целых четыре, но на самом деле персонал там один и тот же, и контора одна. Главный заказник – «Красное болото», там останавливаются во время пролетов гуси и журавли. Сотрудники заказников проводят учеты зверья на подведомственных землях, и если на учет гусей, журавлей, лосей, медведей на «Красном болоте» их хватает, то до выхухолевого участка руки не доходят уже десятки лет, и они просто от балды вписывают якобы учтенное поголовье выхухоли в отчеты, только для того, чтоб никого не лишили премии. На самом же деле уже лет тридцать выхухоль ни живой, ни мертвой тут никто не видел. И если ее там, в норах на берегу Всполошни, нет и настоящий учет будет проведен, то можно все это подать как массовый падеж и свалить на завод, хотя, по мнению Германа, на выхухоль и ее жизнь больше влияет не качество воды, а ее уровень, и резкие перепады, например при строительстве гидроэлектростанции, способны погубить зверя. Герман даже разведал, что уровень воды чересчур резко вырос лет двадцать пять назад, во время необычайно высокого половодья, но даже если местная популяция выхухоли погибла именно тогда, доказать это будет невозможно.

– Идем искать зверя, – постановил Герман, и мы отправились на поиски, вооружившись надувной лодкой.

Три дня провели на реке – там, где должен был водиться зверь по отметкам на картах 1974 года. Норы выхухоль проделывает так, что вход расположен под водой. Норы маленькие, как у раков, и вот мы ощупывали берег вручную, а порой и ныряли с масками и осматривали через мутную воду грунт. Мы отыскали одну бобровую нору, причем обитаемую, но выхухолевых не обнаружили.

* * *

– Теперь точно надо Кудымова сажать, – так прокомментировал Вилесов отсутствие выхухоли.

Я назначил Кудымову вторую встречу с целью прояснить ряд вопросов. Меня одели в ту же куртку. Ну, раз я уж завел себе привычку ходить в куртке в июне, глупо от нее отказываться, наверное. Инструктаж от Ильи Дмитрича звучал так:

– Разговори его на прямые угрозы. А еще лучше – подстегни, чтоб он начал действовать.

– Если он начнет ковырять выхухолевую тему, нам может прилететь.

– Ты не ссы, на всю катушку он отрываться не будет, ему ж надо денег стрясти, а мы этого пальцем деланного шантажиста до того прикроем.

Кудымов ждал меня у проходной. Опять поехали к Красному болоту; там нет камер, нет глаз, логично перетирать такие темы в подобном месте.

– Че, подумали твои? – спросил жадно, в ожидании, Кудымов.

– Не верят тебе.

– Поясни.

– Ну мне было сказано, что ты ничего не можешь. В оскорбительной форме. Меня самого чуть на хуй не послали, – я решил быть на его стороне, избрал себе роль этакого проводника.

– А ты объяснял, что я журналистов вызвал, что у меня депутат в союзниках?

– Ну а че твой депутат? Приходил на завод, улыбался. А журналистов я же отбил, и снова отобью, тебе ни одно местное СМИ не даст что-то мутить. Сказали, кстати, волейболистов больше не финансировать, раз ты так. Даже жаль – играете-то неплохо.

Он отмолчался, видимо, не ждал такого поворота, думал, что будем сговорчивее. На шаг вперед не планировал.

– Но я знаю про выхухоль, – пошел с единственного козыря.

– Они, как оказалось, тоже. Этот риск давно просчитали, еще когда завод строили. Так что плевать всем на нее, – я уже приободрился и лепил что хотел, хотя и представить себе сложно, чтоб люди, продолбавшие настройку очистных и лимиты, могли бы выхухоль предусмотреть. – Ты на меня не злись, я просто помогаю решать вопросы, ничего личного. Впрямую мне говорят просто забить на тебя, сказали даже и не встречаться.

– Ну и че ты тогда позвонил?

– Мы же договаривались. К тому же я чувствую, что ты угроза, что они зря тебя игнорируют, что ты можешь отчебучить.

– Могу. Ниче, я им объясню, что я человек серьезный. Ты нам встречу устрой.

– Не станут с тобой встречаться. Я ж тебе сказал, что им плевать. Пойми, ты для них просто… парень из поселка, вот и все.

– Поехали.

Молча домчал до проходной. Высадил меня и вдавил педаль в пол. Повелся.

* * *

Вскоре по поселку пошел слух, что Кудымов собирает митинг у проходной, и мы подготовили ловушку. Вилесов велел Кошечкину ничего не предпринимать, то есть вся охрана была настроена на полнейшее бездействие, чтобы у ворот выстроилась длинная колонна фур и завод выглядел беспомощно на любой картинке.

Оставалось надеяться, что Кудымов хоть кого-то соберет. Наши действия по работе с населением имели недурной эффект, и, судя по тому, что рассказывали мои информаторы, Кудымов с трудом набирал всего десяток сумасшедших.

Пришлось придумать трюк: встретился с Бурматовой, организовал экскурсию в областной центр, в краеведческий музей, ровно на то время, когда Кудымов со своими психами думал оказаться у проходной. Когда девять человек его пришли, заняли въезд и растянули какой-то плакат, заводской автобус, который должен был отправиться за бабулями к кряжевскому клубу, выехал и уперся в них. Водитель остановился. Я позвонил Бурматовой – мол, тут нас задержал митинг, ничего не можем сделать. До этого все шло как по маслу, но я просчитался именно на бабках. Идея была проста: бабки придут, толпа станет больше, и я наделаю фотографий, чтоб потом угроза от действий Кудымова смотрелась убедительнее в материалах уголовного дела. Бабки и правда пришли, но настроены были воинственно и разогнали митингующих самостоятельно, используя троекратное численное превосходство. До рукоприкладства не дошло: бабули просто, как стая чаек, облепили несчастных психов и отогнали с дороги. Кудымов – единственный, кого бабки отогнать не сумели, – возвышался среди восклицающих и ворчащих старух. Бурматова пробралась к нему через своих, схватила за ухо и, как нашкодившего школьника, увела прочь.

Пока безрадостные, поверженные кудымовцы брели к поселку, бабки загрузились в автобус и уехали в город. Фуры скопиться толком не успели, на фото было всего пять или шесть машин, и вся постановка вышла не такой масштабной, какой должна была. Но Илья Дмитрич сказал: «Достаточно». То есть завод, по логике уголовно-процессуального уклада, мог от такого испугаться не на шутку и заплатить полтора миллиона рублей.

Фото Бурматовой, которая ведет за ухо Кудымова, мы не стали прикладывать к материалам.

* * *

Менты сказали ждать звонка и не рыпаться. Но Кудымов не звонил, видимо, зализывал раны после стычки с Бурматовой. Время поджимало: у меня были куплены билеты на Байкал. Надо было действовать, чтоб доказать Кудымову, что завод перепуган, завершить начатое и улететь в Иркутск. Вилесов велел нанять еще восемь охранников и усилить видеоконтроль места стока. Кудымов повелся и позвонил.

– Подумали твои над моим предложением?

– Ответ положительный.

– Что? Да? – не поверил в свое счастье сразу. – Когда?

– Завтра у проходной. Но никуда не поедем. Они хотят быть уверенными, что я отдам деньги тебе, поэтому я выйду с сумкой и отдам тебе.

– Они че, думают, что ты спиздишь?

– Наверное. Слушай, я же просто наемный работник.

– Ну это дичь – под камерами передавать.

– Это заводские камеры, а не ментовские, и я передам тебе закрытую сумку.

– Ну не, бля. Это развод. Давай на болоте.

Еще несколько часов ушло на то, чтобы менты съездили на болото, определили, что там они брать его не будут, возьмут по дороге обратно.

– Жду на проходной в одиннадцать.

– Давай.

Деньги для полицейских операций не всегда выдаются самими органами. В нашем случае деньги выдал Матвей Лукич, из своих. Всю ночь менты переписывали номера купюр и ругались, что они не пятитысячные и даже не тысячные, а пятисотки; зная характер Матвея Лукича, можно предположить, что он вообще сотнями хотел отдать, но просто не нашел нужного количества.

Утром все то же самое: куртка не по погоде, машина, едем на болото.

– Тебе не жарко?

– Я мерзляк, я же худой очень.

– Ну даешь.

Нерешительно взял сумку, уже держа за ручки посмотрел мне в глаза, будто чуял что-то. Поставил сумку на колени, расстегнул. Чтоб смотрелось красиво, мы все запаковали банковской лентой, в аккуратные пачки, чин-чинарем, прям бандитское кино. Кудымов глянул уже веселее, застегнул сумку, оставил на коленях, видимо, не хотел класть на заднее, и рванул к проходной, где чуть ли не на ходу меня высадил.

Тут же Кудымова и приняли, прямо на въезде в поселок, в паре сотен метров от заводской проходной. Я наблюдал, как фургон перегораживает ему дорогу, сзади прижимают две легковушки, Кудымова вместе с сумкой вынимают из машины, кладут рожей на капот, и забавно, что оба бойца, которые заняты этим, сильно ниже главного героя эпизода.

Я сел на лавочку, закурил и посмотрел на церковь. Оттуда вышел отец Арсений, он тоже наблюдал за сценой задержания на дороге. Я думал о том, что надо, наверное, поговорить с Ритой. Еще думал, что Мила, наверное, не поверит, что спектр моей работы расширился, и теперь я не только ценники переклеиваю, но еще охочусь за выхухолью и участвую в полицейских операциях.

* * *

Матвей Лукич и виду не подал, что ему есть дело, когда за день до поездки на Байкал я сообщил ему, что у меня билеты уже на руках. Я перестал опасаться, что он разорвет контракт – до конца уголовного дела теперь никуда не денется, я ему нужен, живой, здоровый и сытый, свидетель же. А в момент, в эту секунду, когда я хладнокровно объявил ему правила игры, мне стало ясно, что завод и контракт вообще никуда не денутся, пока я сам не захочу уйти. Если ты готов пить с пограничниками, гулять по колено в навозе, плавать на лодке в поисках выхухоли и нацепить на себя нелепую куртку со скрытой камерой, то ты, вероятно, настоящий сельский пярщик, и заказчик, если у него есть мозги, никуда тебя не отпустит даже и без всяких уголовных дел.

Озарение подарило эйфорию, которая у меня не длится никогда дольше секунды. Это же странно – как так, так быстро добился какой-то там загаданной суммы денег, и даже большей, и вот и все, и работай теперь тут сколько влезет? Да? Нет, братец, тебе же везло; тебе повезло вообще во всем; если брать последние дни, то тебе повезло, что Кудымов не пропалил куртку, хотя был близок к тому, повезло, что есть Герман, который раскусил всю эту выхухолевую подноготную, повезло, что Вилесов установил камеру, и мы тогда успели поймать журналистку и не позволили выйти репортажу; повезло, что на месте Маши работает Маша, повезло, что на месте Глаши – Глаша, на месте Щусенкова – Щусенков.

Повезло с женой. Сколько бы ты ни ныл, что видишь ее только в путешествиях, никогда ты бы не увидел Венецию и Белград, не сидел бы сейчас на берегу Ольхона, не пялился бы на священную для бурят скалу Шаманка; ну и пусть твой дом с ней – это палатка, или гостиничный номер, или комната с тараканами, какая разница, ведь она в этом доме, и ждет тебя, и вполне обошлась бы, в самом деле, и без этого, и в съемной комнатке на окраине Москвы могла бы, но пробудила движение, которого в тебе не было катастрофических для такой натуры полгода – ровно столько ты ничего не делал, сидел в офисе, привыкал уже к этой унылой жизни и даже спустился на уровень – попросил работу попроще, чтоб ничего не делать, писать свои записки или черновики сценариев, предаться в этих сырых нескладных текстах мечтам, тупеть за работой, лениться, гибнуть, и экзема, как любая болезнь, маленькое напоминание о смерти, о том, что ты можешь растрескаться, распасться, как глиняный голем, пробудила и заставила шевелиться. И вот ты, гляди, каких делов наделал – с гаишниками справился, от Кудымова избавился, поселок больше не бастует. Ты даже узнал, что такое выхухоль, это, наверное, даже полезно.

Правда, опять звенит это в голове: «Тебе везде и всегда везло, везло, везло». Когда-нибудь это закончится, когда-нибудь, когда ты встрянешь в новую историю, везти перестанет, ты поймешь, что счастье мимолетно, что оно связано с этим везением, карты пойдут не те, и все разом покатится в тартарары… Все-таки палатка – не дом, такая жизнь – не семья, такая работа – не работа, а так, подработка, финт, фляк, фокус.

Сигарета закончилась, и пора было в воду, мыться, потому что много пыли насело за перелет до Иркутска и дорогу оттуда на остров, до поселка Хужир.

– Ты почему матерился в темноте? – спросила Мила в палатке.

– Купался, вода ледяная.

Хоть воды Байкала солнце не в силах согреть, причина моего мата была еще и в том, что Мила взяла с собой на Байкал подругу Чичу. Звали ее Алёной, но откликалась она на Чичу. Мне это прозвище напоминало обезьянку Чи-чичи, которая, согласно детской считалочке, продавала кирпичи. Образ Чичи подходил прозвищу: тоненькая, гибкая, ловкая, с яркой мимикой, эмоциональная, подвижная и постоянно жестикулирующая – мартышка, ни дать ни взять. Мила с Чичей договорились не брать лишнюю палатку, и Чича расположилась в нашей. Собственно, оттого я и матерился. Об интимной стороне супружества можно было забыть. Да о какого рода вообще близости могла идти речь? Я даже поговорить с Милой один на один нормально не мог.

– Ты почему матерился в темноте?

«Потому что передо мной великий Байкал, а я в таком бешенстве, в котором давно не был. Почему у нас одна палатка на троих?..» – таким был бы правдивый ответ, но эта правда ничего бы не изменила, посему я ответил:

– Купался. Вода ледяная.

* * *

Еще когда мы шли по пляжу за Хужиром, обратили внимание, что все ставят палатки в сосняке, метрах в двухстах от берега. «Прячутся от солнца, конечно, с северо-восточной стороны прикрыты деревьями, самое оно», – подумал я, оглядев палатки, их целый лагерь, с танцами, музыкой, машинами, и, поскольку мы должны были только переночевать и уйти утром, решил встать под барханом, метрах в двадцати от озера, чтоб спокойно поспать в стороне от этих шашлычников.

Разумеется, они прятались не от солнца. Часов в десять вечера, как только верхний слой воды подостыл, зарядил крепкий и ровный ветер, и гудел он всю ночь, и даже чуть присыпал песком, но спалось здорово, и тонкостенная палатка казалась уютной.

Мила сопела рядом, прибитая шестнадцатичасовой дорогой и разницей во времени. Чича разговаривала во сне и порой тоненько хихикала, мне показалось, что даже злорадно, что надо мною хихикала, а я ворочался.

Встали неожиданно бодрыми и по-хорошему пустоголовыми: без лишних мыслей в голове, отметили это одновременно; может, потому мыслей не было, что пришлось убирать палатку при еще довольно крепком ветре, который норовил унести ее.

Чича прониклась ветром Байкала и, шагая по пыльной дороге, бодро распевала:

А ну-ка песню нам пропой,

Веселый ветер,

Веселый ветер,

Веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете —

И все на свете песенки слыхал…

Эту песню она пропела раз пятнадцать за день, перемежая ее другими, самых разнообразных жанров и направлений – от Андрея Губина и Валерия Леонтьева до Вертинского и классических русских романсов.

Чича – это радио; странное, но симпатичное. Радио, которое могло бы понравиться любому меломану.

На вторую ночевку мы остановились в Песчаном. Пока мы ставили палатку, Чича кружилась и неистово отплясывала на песке, крича:

Вишня, вишня-я-я!

Зимняя вишня!

Прекрасных ягод аромат!

Белый снег – ложится чуть слышно!

Никто ни в чем не виноват!..

Сразу после этого безумного танца она мгновенно вырубилась.

– Мил Мил, а она всегда такой… безумный проигрыватель?

– Нет, просто переживает сейчас не лучшие времена.

Мила смягчила. Чича разводилась, то есть проживала маленькую смерть. Ничего чудовищного не произошло, история была тривиальной, то, что записывают в брачных некрологах, которые подают в ЗАГС, как «не сошлись характерами». Они пытались сойтись этими самыми характерами десять лет, а это довольно долго, и теперь Чича, которая и на свидания-то толком никогда не ходила и ни с кем не знакомилась, отчаянно страдала, потому что полагала, что она обречена на одиночество, что она уже не юная девочка, и скоро тридцатник, а это пора – нет, не увядания, это пора, когда «все нормальные мужики разобраны». Такая обычная рутинная история, катастрофическая тягомотина русских девочек.

Открыли палатку, а там, внутри, тело Чичи было раскидано на грани возможностей этого тела.

– Из нее как будто бесы выходят.

Чича упорно не отзывалась и не просыпалась, поэтому Мила просто переложила ее в угол палатки.

Утром Чича запела лучшую песню для пробуждения:

Кто тебя выдумал,

Звездная страна?

Снится мне издавна,

Снится мне она.

Выйду я из дому,

Выйду я из дому, —

Прямо за пристанью

Бьется волна…

Ветреным вечером

Смолкнут крики птиц.

Звездный замечу я

Свет из-под ресниц.

Прямо навстречу мне,

Прямо навстречу мне

Выйдет доверчивый

Маленький принц.

Она пела, как мамы поют детям, она пела таким голосом, каким звучит детство, то есть самое лучшее в человеке, она, эта мартышка, чувствовала что-то такое, что мне недоступно, далеко.

Открыл палатку. Чича стояла в воде, сложив руки на груди, и пела самому озеру. А на горелке уже закипала вода для чая и каши.

– Мил Мил, она что, ангел?

– Что-то вроде того.

Отправились к утесу «Три брата», где думали сделать следующую ночевку. Плывущая панорама Малого Моря, сопки-миражи, парящие над линией озера, над синевой, небо, теряющее цвет, бледнеющее рядом с цветом, рожденным глубиной, недрами, бездной, и линия, которая появляется на карте, которая нас соединяет, наш путь – это одна линия, одна тропа, мы идем шаг в шаг, мы всегда так ходим вместе, когда за руку, под руку, а если случилось идти не шаг в шаг, то либо я, либо Мила переступаем, чтобы попасть в ритм другого, и болтается в слабую долю за спиной пятилитровая баклажка с водой, кое-как утянутая резинками рюкзака, и Мила нагоняет меня, добыв где-то палку-посох, и переступает, и вот шаг в шаг, ровно как я подумал, она протягивает наушник, а там – вальс из фильма «Обыкновенное чудо», и что может с этим сравниться, с этой бездной красоты и любви, которая обрушивается мгновенно, которая заставляет дышать, и хочется так идти по Ольхону вечно, в горку и с нее, чтобы панорама Малого Моря, сопки-миражи, сухая, запыленная чуть дорога, и Мила, Мила, идущая рядом.

Эта картинка застыла в зрачке отпечатком.

* * *

Поскольку от Песчаного начинается обрывистый берег, а ручьев и озер в северной части Ольхона нет, то мы набрали воды в запасенную пятилитровую баклажку. Было жарко, и после ужина, уже на утесе, я понял, что воды нужно было брать больше: осталось с пол-литра, а нам еще дойти до Хобоя, это северная оконечность острова, а потом отправиться к метеостанции, на юг вдоль восточного берега, то есть пополнить запас мы сможем часов через восемнадцать – это при худшем стечении обстоятельств, при лучшем – пополним на Хобое, у каких-нибудь групп туристов попросим, но это ужасно, это признание в беспомощности.

Свалял дурака, значит, не буду пить, пока не достану; таков был ход моих мыслей.

Утром, с сухой глоткой, да еще покурив поверх, пошел на разведку, полагая, что раз есть старое костровище, явно многолетнее, постоянное, то и доступ к воде должен быть. Спустился с одной стороны утеса по наклоненной под шестьдесят градусов стенке – и, уже почти съезжая на заднице по склону, едва успел оттормозиться перед обрывом. Всего-то метра четыре, может, пять, но отвесно. Пополз обратно и отправился в распадок с другой стороны утеса – и там такой же наклон; так же, цепляясь руками, сполз и увидел лестницу. Честное слово, там была приставлена деревянная самодельная лестница! На северном от «Трех братьев» спуске к воде.

Пил прямо из Байкала, зайдя по колено. Умылся, покурил, поблагодарил мысленно тех, кто установил лестницу, отправился обратно. Вернулся к палатке – и увидел, что Мила и Чича выпили только половину воды, а вторую оставили мне. Конечно, я устроил профилактическую взбучку, потому что мне не нравится, когда мои указания не исполняются; но жест я оценил, а заодно понял, почему именно Чича – лучшая подруга Милы.

Протопали до мыса Хобой, крайней северной точки острова, облазили его, потом облазили Мыс Любви, с которым связано поверье, что если на правую сторону пойдешь и загадаешь – родится мальчик, если на левую – то девочка. Пока мы с Милой ходили туда и обратно несколько раз, и я тянул ее, убеждая, что она сумеет родить шестерых в четкой последовательности – девочку за мальчиком, Чича сидела у тропы перед мысом, видимая нам. На мыс она так и не зашла, и мне стало ясно, как ей горько. Мы молча потопали дальше вдоль восточного берега.

«Слышишь?» – ветер дает знать о себе издалека, он гудит, мелодично и ровно, одной нотой на виолончели, он занимает собою все вокруг, он входит в каждое сердце, он стремится поселиться там, сделать кровь свежей, яркой, насыщенной – и вместе с тем он несет с гор, из тайги, с угоров древнюю свободу, великую горечь, пыль тысячелетий, нечто непостижимое, такое, что не хватит барахла слов, чтобы вполне описать эту бездну. И бездна эта вживается в русскую душу, в душу бурятскую, и она – священная черная дыра, где пропадает весь свет, сколько его туда ни лей, она может поглотить звезды, эта тьма глубокая, и она смотрит на тебя из озера глазами нерпы, которая выныривает у метеостанции.

Все, что получено ногами, пешком, получено честно, освоенные тропы тебе принадлежат, они засчитаны, каждый шаг ты дышал, ты существовал в каждой точке.

Мила сидела на камнях у метеостанции, Чича сидела у нее в ногах, обе глядели в темнеющее море.

– Чего молчим? – спросил.

– Тут хорошо, – ответила Мила.

– А у меня как-то пусто внутри, – на этих словах Чича встала, почувствовав, что сказала это некстати, что это не для моих ушей, и ушла в палатку.

Мы сидели и молчали, и впервые молчать было спокойно. Мила, хоть ее подруге было не по себе, могла остаться с собой, со мной, она не стремилась ничего менять, когда нельзя ничего изменить, и это дар, он зовется смирением.

Утром на «буханке» метеорологов мы спустились в Хужир, сбросили рюкзаки в конторе нацпарка, пересели на велики и отправились изучать юг острова, а я все думал про Чичу, про то, что даже дурацкая примета, возможность загадать желание на мысе ее не привлекает.

Мы с Милой устроили Чиче сюрприз на следующее утро: посадили в такси, привезли в Харанцы, где расположен аэродром, и легкий, на четыре места (пилот и три пассажира) самолет оторвался от травяного покрытия. Перед нами открылся Ольхон с высоты птичьего полета: Шаманка, поселок Хужир, священная и заповедная гора Жима, Хобой и «Три брата», где мы чуть не остались без воды. С высоты пятисот метров Ольхон казался игрушечным. С пилотом Саней у нас нашлись общие знакомые, и мы, пользуясь отличной погодой, спокойными для авиаторов условиями, болтали. Чича задавала тысячу вопросов, а потом и вовсе запела свою байкальскую – «Веселый ветер». Слова мы уже знали и, не сговариваясь, вместе вступили:

Кто привык за победу бороться,

С нами вместе пускай запоет:

Кто весел – тот смеется,

Кто хочет – тот добьется,

Кто ищет – тот всегда найдет!

Внизу проплывали могучий Байкал, где можно молчать, твердыня Ольхона, ранимая, иссушенная земля с пятном-раной, пятном-ожогом от лесного пожара на склоне Жимы. Саня рассказал, что в прошлом году кто-то отправил в небо «китайский фонарик», и он упал в травы, которые мигом занялись. Инспекторам национального парка и добровольцам пришлось подниматься, чтобы остановить огонь.

Чича повеселела – то ли полет помог, то ли сытная и питательная бурятская каша или позы/бузы, то ли крепкий ветер озера поселился в ней.

10. Тандем

Библиотекарша, естественно, спросила, откуда я явился такой загорелый и обветренный, и даже предположила, что я был на Сейшелах.

– Помилуйте, Галина Владимировна! Я даже не очень понимаю, где они находятся, эти острова. Был на Ольхоне.

– О! Михаил Валерьевич, а вы смотрели фильм «У озера»?

Подколола неплохо: «У озера» – это известная картина Герасимова, режиссера, имя которого носит ВГИК; в этой картине рассказывается о борьбе одного профессора против строительства ЦБК на Байкале. Профессор там, кажется, получает сердечный приступ, когда комбинат построен.

– Галина Владимировна, технологии ушли вперед, и наш завод – не ЦБК, мы целлюлозу не варим.

– Да? А история-то похожая. Кудымова зачем посадили?

– Еще не посадили. Он вымогал у нас деньги.

– А что ж вы тогда об этом не раструбили?

Резонный вопрос, да вот как сказать, что прокуратура отказалась размещать официальный релиз, а вместо этого начала проверку уголовного дела? Я звонил в пресс-службу несколько раз, просил, умолял, требовал, мне нужно было простое официальное сообщение: «Дело возбуждено, состав такой-то, статьи такие-то», все. Обычно прокуратура размещает такие сообщения, но тут упорствовала, и я начал подозревать, что неспроста. Без этого сообщения я не мог опубликовать официально, от завода, видео с камер, фотографии митинга и сделать цельную историю о негодяе, который будет наказан. Илья Дмитрич и просто Илья, однако, не беспокоились – и уверяли, что все в порядке.

– Чего задумались? – Рочева не останавливалась, вынимала купленные на средства гранта книги из коробок; мы для того тут в очередной раз и собрались, чтоб их каталогизировать и расставить по полкам.

– Да так…

– Так что не раструбили-то про Кудымова?

– Рановато.

– А денег много просил?

– Полтора миллиона. Понимаете, парень решил крышевать завод. Обещал, что тут жалобы никто писать не будет и даже к заводу близко не подойдет.

– Ну это он вряд ли бы обеспечил…

Вышел из библиотеки и увидел знакомую «девятку», которая громыхала вниз по улице. Тут же сделал пару звонков и убедился, что да, Кудымова отпустили. Совсем. Дело закрыто.

Прокурорские заметили, что Илья включил в материалы дела видеозапись с той первой нашей встречи, которая состоялась еще до возбуждения уголовного дела, то есть выходило, что менты начали следственные мероприятия, когда само дело еще официально не было заведено, а так, конечно, не положено.

Адвокат Грицун, присматривающий за делом, уверял, что мне лично надо бы радоваться, что прокуратура не отыскала тут еще и состава провокации, а могла бы подтянуть и это.

По счастливому совпадению, Герман был на заводе и консультировал нового эколога, бывшего чиновника Росприроднадзора, которого Вилесов удачно переманил на завод. Я собрал совещание: Вилесов, Герман и наш новый эколог Даниил Барсов, до боли упорядоченный и четкий, лет тридцати пяти, щекастый и очкастый, сидели за столом напротив меня.

– Товарищи, Игорь Дмитриевич, у нас нет выбора: нам надо поселить выхухоль на реке прямо около завода.

Даниил, который не ожидал таких резких движений в первые же дни работы, шмыгнул носом и поправил очки.

– Речь идет о реинтродукции краснокнижного зверя? – уточнил он.

– Именно.

Герман заулыбался, у Вилесова тоже заблестели глаза.

– Это… пиздец, Михаил Валерьевич, – прокомментировал директор мою идею.

– А какие у нас есть варианты? Сейчас этот дурак, Кудымов, с его-то тупостью и упорством, добьется какой-нибудь комиссии, а вы, Игорь Дмитриевич, будете объяснять со скамьи подсудимых, зачем вы тут всю выхухоль уничтожили.

– Надо изучить вопрос. Возможно, адвокаты сумеют выработать тактику судебной защиты? – продолжал шмыгать Даниил.

– Нет, так не пойдет. Если мы до суда дойдем, нас тут выебут и высушат. Вы знаете, сколько выхухоли вообще? То ли двенадцать, то ли шестнадцать тыщ, а у нас тут, по этой выхухолевой переписи, было когда-то сто двадцать…

– Сто восемьдесят, – поправил Герман.

– Сто восемьдесят особей из двенадцати тысяч! Это мы какой-то геноцид тут учинили, если по документам посмотреть. Каждую шестьдесят пятую выхухоль погубили.

– Герман, вы, пожалуйста, помогите Михаилу Валерьевичу с поселением выхухолей.

– Дело, вообще-то, подсудное, – парировал Герман.

– Вы можете этим не заниматься. Но если останетесь, мы вас как следует застрахуем, – подмигнул Вилесов.

– Я, пожалуй, пойду, это вне моих должностных инструкций, – Даниил выводы сделал быстро, Даниил не хотел иметь дела со зверекрадами.

Мы же с Германом отправились в один из центральных регионов, чтобы переговорить со светилом выхухолезнания, уважаемым профессором биологии. Герман, правда, считал, что дядька этот – полоумный; зато он знал выхухоль от подвижного носа до кончика хвоста, защитил кандидатскую и докторскую по этому зверю и годами торчал там, где сохранились большие популяции этой крысы. Мы предварительно обсудили меж собой, как попытаемся предложить известному биологу украсть выхухоль из одной реки, чтоб поселить ее на берегах реки другой. По сути, мы отправлялись за подельником, чтоб создать шайку и преступить закон.

Нашего собеседника (и, возможно, в недалеком будущем сокамерника) звали Юрий Юрьевич Ладный, и насчет него Герман оказался прозорлив – одно только его жилище выдавало в нем человека не от мира сего, фанатика, монаха, сумасшедшего – все сразу.

Когда мы нашли ветхий домик где-то среди леса в низине, прямо у реки, дверь была не заперта, но внутри никого не было. Домик был прекрасным образцом жилья то ли барахольщика, то ли беспорядочного скопидома: все от пола до потолка было забито книгами, посреди большой комнаты стоял компьютер, на столе лежала гора жестких дисков допотопных времен, флешки, фотоловушки, распечатанные снимки, фонари, какие-то веревки, снасти, сети, микроскоп (весь в грязи и пыли – будто к нему врывался человек по уши в глине, чтоб срочно рассмотреть добытые образцы), косточки и черепки (выхухолевые?), лежавшие в коробочке у микроскопа… Мы обнаружили кровать, захламленную до такой степени, что спать там было негде, прошли жилище насквозь и вышли во двор, к небольшому срубу, который оказался баней. Там тоже был бардак; и в предбаннике, и в парилке груды мало связанных друг с другом предметов, от посуды до весел, от сапог до оленьих рогов. Все это красноречиво указывало на то, что ученый еще и не моется. Между домом и баней находилось нечто вроде места для отдыха – балаган с навесом, кострище, которое давно не разжигали. Мы сели, закурили и стали ждать, потому что ученый был не на связи.

Ладный действительно забыл о назначенной встрече и вернулся только к ночи. На голове он нес резиновую лодку: пришел с реки. О звонке Германа вспомнил с трудом.

Ладный усадил нас на табуретки, скинув с них вещи на пол.

– Ну что ж, молодые люди, выпьем чаю?

– Давайте, – согласился Герман.

Ладный наклонился, ткнул рукой где-то под столом. Тут же раздалось шипение чайника. Герман принялся объяснять Ладному ситуацию с заводом, и тот неожиданно быстро, буквально через пару предложений, перебил его:

– Как же, как же, кряжевский заказник. Все никак не доберусь туда. Говорите, ни единой особи?

– Ни единой. Мы сами искали, – в диалоге с ученым мы заранее отвели главную роль Герману.

– Ну, хохуля – зверь неприметный, ее и специалисты не могут порой найти, что ж о вас говорить.

– Мы по вашему учебнику…

– Да? Ну, ежели вы инструкции соблюдали, да не нашли, стало быть, и нет хохули. Впрочем, я так и думал. Там лет двадцать пять назад было половодье серьезное, а норы, судя по описанию берега, у хохули там невеликие, потому не удивлюсь, если вся популяция исчезла за неделю…

Он так и называл – «хохуля», ласково и нежно – своих подопечных.

– Я тоже читал о том половодье, – поддержал Герман.

– Так, так, так. Печально, очень печально, ведь в целом там неплохие условия для хохули.

Ученый замолчал, будто в память о погибших зверьках.

– Простите, а почему вы именно выхухолью занимаетесь? – я не выдержал этой странной паузы.

– О, хороший вопрос, молодой человек. Вы знаете, что на самом деле выхухоль – единственный зверь, который в научном мире открыто зовется русским? То есть научно это «русская выхухоль», русская, понимаете? И ни единого «русского» зверя больше не существует, вот только выхухоль. В некотором смысле это наш национальный зверь. Многие полагают, что таким тотемным зверем для нашего народа служит медведь, но нет никакого русского медведя: есть медведь бурый, есть медведь белый, полярный, урсус арктос, гризли, панда… А вот выхухоль – русская! У нас ее никому не отнять, она наша, потому ее надо беречь, надо изучать, а, между прочим, это животное скрытное, тихое, малозаметное. Ну и кроме прочего – зверь древний, зверь на самом деле живучий, природа постаралась, вот мамонты появились позже хохуля и вымерли с десять тысяч лет тому назад, а хохуль живет! Только представьте: он видел общего предка медведя и моржа, а сам уже был таким, каким мы его видим сегодня!

Ладный говорил без продыху минут пятнадцать, отвечая на один-единственный вопрос, перемежал интересные факты о редком виде и мировоззренческие убеждения. Выхухоль для него была не только национальным символом, но и национальным характером и даже национальной идеей. Потом снова замолк, снова принялся тактакать под нос самому себе. Натактакавшись вдосталь, резко развернулся ко мне:

– Ну, словом, вы хотите интродуцировать хохулю на эту, стало быть, Всполошню?

– Да.

– Отличный проект! И вы не нашли бы никого лучше вашего покорного слуги. Может, разве что Устюжанов, но он что-то в последнее время мало полевой работой занимается, староват уже, лет на двадцать меня старше Владлен Семёныч…

– А вам, простите, сколько?

– Семьдесят. Да, да, на двадцать лет старше. Надо не забыть его с юбилеем поздравить. Ну что, молодые люди, когда мы в дорогу?

– А вы вот так запросто? – поразился Герман.

– А что ж, по-вашему, должно меня тут держать? Хохуля в присмотре не нуждается, я ей только жить мешаю, но таков уж труд исследователя, без беспокойства животных не обходится.

– Вас, скорее, должно останавливать то, что мы… собираемся нарушить пару законов.

– Да кто ж их соблюдает, молодые люди? Если б я соблюдал весь этот бумажный раскардаш, что демократы навыдумывали, с ума бы сошел. Вы же вот сидите сейчас под крышей? Сидите. А это что же? Самострой, самострой, так, так. Стало быть, что? Снести его надо.

– Но одно дело – самострой…

– Да это все мне не сказать чтоб было любопытно. Было бы – изучил бы, читать, знаете ли, умею, но все, не надо об этом. Пусть они скот выпасают по закону, а мы выхухоль спасать будем, это, значит, молодые люди, выше всякого закона. Одно только важно нам прояснить: а есть ли достаточные средства на такое непростое дело? Хохулю надо отловить, но это я сделаю, а дальше понадобится везти, причем везти нежно, она же зверь боязливый, хрупкий, она от хлопка в ладоши и погибнуть может, да, да, – затвердил, глядя на наши удивленные лица, Ладный, – хохуля очень пугливая, для ее спокойствия необходима полнейшая тишина, особый температурный режим, сколоченные специальным образом ящики, корм, да и везти к вам не близко, это все потребует средств. Необходимо будет выкопать ей норы загодя…

Условий было много, но мы поняли, что завод может все это профинансировать, это все много дешевле, чем один-единственный штраф.

* * *

Через пару дней мы с Германом зашли к Вилесову ровно в тот момент, когда Кошечкин докладывал ему, что некто ходит вдоль завода у дальнего цеха, то бишь на территории заказника.

– Это выхухолевед Ладный, пусть шарится, – сказал я Вилесову.

Тот посмотрел на меня серьезно.

– И когда ваши выхухоли колонизируют берег? – и, не дав мне ответить, сам продолжил: – Блять, это даже звучит чертовски интересно! Выхухоли колонизируют берег. Только в России такое можно вслух сказать, и это будет насущный вопрос при производстве тиссью. Анекдот.

– Игорь Дмитрич, мы только начали, дайте время. И денег.

– Михаил Валерьевич, а давайте вы свой бюджет на это пустите?

– Матвей Лукич потом будет спрашивать, что я делаю с деньгами. Он считает, что я должен тратиться только на репортажи и публикации.

– А вы на это вообще деньги тратите?

– Ну, процентов двадцать. Я же пярщик, а не рекламщик.

Мы собрались выходить, но Вилесов решил спросить вдогонку:

– Миш, слушай, а сколько вы этих выхухолей привезете?

– Ладный говорит, надо штук десять. Ну, пять пар.

– О! Прям семьями?

– Хохуля – однолюб, его по одному нельзя, помрет с тоски. Так Ладный сказал.

– Глубоко, Петька, мы в животный мир влезли.

* * *

Ладный изучал и картографировал берег, искал какие-то личинки стрекоз и жуков, взял пробы грунта и растительности со дна реки, в них тоже ковырялся; затем рыбачил, поймал старую щуку, обрадовался.

Ладный бродил везде с утра и до ночи, взял у Германа всю документацию по пробам воды, съездил и перезнакомился со всеми сотрудниками заказника «Красное болото» и, наконец, через полторы недели неустанных трудов, сияя, сообщил нам, что место для выхухоли вполне пригодное и, будь сам Ладный хохулью, он бы с удовольствием вырыл бы нору там.

Правда, ученый выдвинул несколько требований, большей частью финансовых и технологических, но было и производственное – отвернуть вентиляционные трубы завода, которые, на его взгляд, сильно шумели (выпускали какие-то излишки пара перед планово-профилактическими работами, что-то такое). Вопрос был переадресован Вилесову.

– Михаил Валерич, вы там часом не охуели с вашей биологией? Еще давайте завод развернем, чтобы выхухоли было светло!

– Игорь Дмитрич, вам напомнить, что будет, если выхухоль окочурится? Понимаю, что вы такое не проходили в Германии и Японии, потому что там нет выхухоли. Но у нас на Руси она есть – и давайте сожительствовать с ней в мире.

– Да ладно, я же так, просто… – Вилесов принялся смотреть в смету. – А зачем нам восемнадцать видеокамер?..

– Мы установим наблюдение за выхухолью. У нас теперь не подпольное переселение зверей – у нас там целый научный проект, согласованный с заказником.

С той поры в мое резюме можно добавить уникальные для пярщика, но, скорее всего, бесполезные строчки: «умею делать семейные норы для выхухоли» и «контролировать устройство видеонаблюдения для выхухолевых нор».

Мы с Германом аккуратно выкапывали что-то вроде махоньких траншей от воды вверх, вдоль берега, чтоб потом поставить там камеры, провести провода и затем возвести толстые стенки, покрытые грунтом и дерном. Ладный строго контролировал планирование жилищ, нарисовал нам подробные схемы, размеры, а сам отбыл ловить зверьков в места, где их довольно много. Он планировал взять зверей из двух популяций – так, через поколение, потомство вышло бы крепче.

Выкопать жилье для выхухоли – дело не самое простое. Поначалу надо подплыть к месту на лодке, потому что к большинству мест с берега подойти нельзя, мешает густая поросль ивняка. Ладный специально подобрал участки так, чтобы выхухоль была в безопасности. Строительные работы ведутся из воды, и надо стоять на не самом твердом дне, отчего у нас, белоручек, болело все, хоть объемы вынимаемого грунта и были небольшие. Копать надо не внизу, а на уровне от колена до груди – в зависимости от заиленности дна, от структуры норы, личной ловкости и роста. Ошибиться страшно, потому что Ладный предупредил, что выхухоль не только пуглива, но и привередлива: ей надо угодить, апартаменты должны быть первого класса, иначе и начинать ничего не стоит.

В день третий мы по привычке чуть отошли, чтоб посмотреть, какой получается у нас нора, совпадает ли с проектом Ладного, и тут на высоком берегу, в просвете между ивами, я увидел Кудымова.

– Здорово, Миша! – крикнул он, поняв, что я его заметил.

– Здорово, Олег.

– Че делаешь?

– Червей копаю.

– И как?

– Нормально, жирные.

– Гляжу, они сантиметров пятнадцать в диаметре?

– Такие вот черви в Кряжеве пошли.

– Зря я тебе рассказал все про выхухоль?

– Ты ж экоактивист. Молодец, что рассказал; для природы полезно.

– Ниче, это еще не все. Жди сюрпризов.

* * *

Илья был честный, еще не сгоревший на работе опер, который пошел в менты, чтобы ловить негодяев. Поначалу меня удивило, что человеку уже под тридцать, а он все еще рискует, вписывается в такие дела, как наше, но позже я узнал его историю: отец его был сыщиком, погиб на задержании, сунувшись вперед, и сын нес идеи отца, идеи жесткой борьбы со злом, когда правила существуют только до тех пор, пока не мешают делу. Иначе говоря, Илья был настоящим сыщиком, которому не чужда анархия.

Сел напротив меня в кафе на окраине райцентра, вслух ничего не заказал, но ему принесли кофе «три в одном», и мне отчего-то принесли тоже. Поначалу выслушал меня, а я, чувствуя, что не очень-то он мне доверяет, чуть рассказал о себе, упомянув волонтерское прошлое, сотрудничество с московскими операми, вставил пару жизненных историй про ментов. Илья немного оттаял и согласно кивал, когда я поделился соображениями, что не просто так дело Кудымова закрыто.

– Смотри, что мне известно, – ответил он. – Кудымов точно связан с прокуроршей. С Чибисовой. Его дело закрыла она. Хотя вообще легко могла бы простить нам косяк, просто дать пересобрать материалы, без первого эпизода встречи, там и так хватает. Но не простила. Так вот. Фактура такая: Кудымов на неделе к ней приезжал домой и пробыл у нее пару часов.

– А ты как вычислил?

– Слышал об оперативной работе? Как-как. Мы ж тут не как у вас в Москве по камерам, мы тут понастоящему раскрываем.

– Но это же – связь преступника и прокурора – это ж основание…

– Связь? Черта с два. Скажет: к сестре одноклассницы заехал. Он учился с ее сеструхой младшей в одном классе. Тут же все друг друга знают… Нет, нужна конкретная доказуха, что там что-то нечисто, – в голосе Ильи звучало сомнение, но он продолжил размышлять вслух. – С прокурорскими потом воевать – это проще вскрыться. Они свою в обиду не дадут, даже если она детей жрет. И папка у нее в областной… Ну не, можно прижать, но мне потом работать не дадут. У нас с тобой цели иные. Надо прояснить, как они связаны. И – тихо, неофициально – взять за жопу, если там есть повод. Тогда Кудымов от вас отскочит, а прокурорские – от меня; может, при хорошем раскладе, даже надолго.

– Он же на прослушке стоял?

– Там ничего.

– А я как могу помочь?

Илья попросил меня устроить слежку за Кудымовым, попытаться срисовать его передвижения на машине. При этом рекомендовал использовать не одну тачку, а хотя бы пару.

Первого водителя я нашел легко, им стал Жора, севший на сдельную работу на целую неделю. Второго водителя найти было непросто, местным нельзя было доверять целиком и полностью: там могли быть связи, знакомства, да и просто растрепать могли. Мне нужен был водила на неприметной машине, который никогда не жил в Кряжеве и окрестностях. Я пришел к Вилесову выпрашивать его водителя, который был родом из Петрозаводска и жил в областном центре.

– Михаил Валерьевич, вы предлагаете мне отдать водителя, чтоб он следил за уголовником, причем и сами не знаете толком, для чего – я все верно сейчас понял?

– Игорь Дмитриевич, нам надо любые возможности использовать. Если мы найдем какой-нибудь компромат на прокуроршу…

– Компромат на прокуроршу! Миш, ты в себе? Ты пиарщик или кто? Детектив, Калле Блюмквист ебаный, ты уже не ходишь по острию ножа, ты уже прыгаешь на нем!

– Я твои эмоции понимаю, Игорь Дмитрич…

– Игорь Дмитрич, Игорь Дмитрич… Ну, ты ж без тормозов… – у Вилесова уже дыхания не хватало, и он сел, налил себе чаю. – Хотя че тут скажешь? Вот я в девяностых работал в колбасном цехе, меня как-то в посадку вывезли, объяснили, что такое крыша, как с этим жить. Тогда я и понял, что надо удрать в Германию, Англию, куда угодно, чтобы самому не стать колбасой. Но вот вернулся, потому что там, за кордоном, оказалось слишком скучно, ну, я тебе рассказывал. А вот тут не скучно, и правда. И че я тогда нервничаю, да?

– Игорь Дмитрич, ты в последнее время часто с собой говоришь.

– Ну хули. Не ты же меня убедишь. Бери водителя, короче. Задачу при мне поставишь.

Водила – Николаич, мужик под шестьдесят, – флегматично и спокойно выслушал задачу. Записал номера, марку и приметы машины Кудымова, взял его фото и номер Жоры (они должны были подменять друг друга).

Расписание Кудымова было не самым стабильным. Из дома он выходил с девяти утра до полудня. Направлялся в разные места и по разным делам: то в пожарную часть (позже я узнал, что он надеялся устроиться туда на работу), то на берег, где осматривал вырытые нами норы, то домой к депутату Дозморову. Иногда заезжал на работу к матери, в школу, где она преподавала. Ходил на тренировки по волейболу. Иногда таксовал, но это спорадически, и серьезного дохода с того иметь не мог, скорее, зарабатывал на бензин. Обедал и ужинал у матери, хоть и жил отдельно, в квартире, оставшейся, кажется, от бабушки.

Подозрительного в его действиях было немного, и от пяти дней наблюдений никакого толка не было. Николаич сухо выкладывал записи о передвижениях Кудымова, Жора же был эмоционален: «Миша-джан, работать не даешь, я все езжу, езжу, ничего интересного, скучный он».

Но именно Жоре пофартило: на шестой день, ближе к вечеру, Кудымов вышел из дома; Жора стоял недалеко, метрах в ста; Кудымов махнул ему рукой, он знал, что Жора таксует. Они заехали за выпивкой, и затем Кудымов отправился на дальние дачи райцентра – маленький поселок – и вышел у шлагбаума. Но самым примечательным было другое: «А зачем такому два телефона, Миша-джан? У него какие дела, он бездельник». Про бездельника – это верно Жора подметил.

Поскольку полицейские ставили на прослушку только один телефон, резонно было предположить, что о существовании второго они просто не знали. Стало очевидно, что надо этот телефон забрать.

Помня о том, что в любом деле надо доверять профессионалам, я приехал к Илье с вопросом, где мне добыть карманника или хорошего автомобильного вора. Илья и глазом не повел и дал наводку на своего информатора.

У вора была кличка Тётка. В своем городе, то есть в нашем райцентре, Тётка уже не работал, потому что тут уже брали его не раз, да и знали многие едва ли не в лицо, поэтому Тётка гастролировал по «Золотому кольцу» или большим городам, а дома, как и положено после трудовой вахты, отдыхал и гулял. Сам Тётка отказался тащить телефоны, но за плату вызвал товарища, который провернет дело. Самого товарища он показывать отказался, разумеется; мы просто договорились, что они добудут нам телефоны Кудымова. Тем не менее товарища снял Жора, который как раз был на дежурстве, когда товарищ, высокий, дорого одетый, столкнулся с Кудымовым на заправке. Жора потом восхищался: «Из двух разных карманов украл, Миша, просто мастер!»

Чтобы вскрыть запароленные телефоны, пришлось ехать в областной центр, но то, что я там обнаружил, заставило меня верещать от восторга.

Только идиот в положении Кудымова будет делать селфи в постели с оплывшей прокуроршей.

Только идиот будет фотографировать прокуроршу голой.

Только идиотка прокурорша позволит себя снимать с членом собственного подследственного во рту.

– Я думал, он денег ей дал или че еще… Но чтоб такое… О, погляди, как он ее! Не, ну понятно, наебал себе свободу, молодчик, – Илья листал и листал снимки в телефоне. – А эта-то! О, порнозвезда, е-мое…

– Илья, дальше какие действия? – отвлек я опера от просмотра клубнички.

– Расклад такой. Я встречусь с Чибисовой… В глаза-то ей как теперь смотреть?.. Встречусь, объясню, что ей стоит Кудымова по вашему вопросу попридержать, а от меня отвалить. Думаю, Чибисова девочка неглупая… хотя нет, глупая, конечно, но здесь даже до нее дойдет.

Так Илья получил возможность быть безнадзорным опером, которого не мурыжит прокуратура, а Кудымов думать забыл о своих претензиях в адрес завода.

Телефоны Чибисова возвращала Кудымову сама, лично, и я многое бы отдал, чтобы послушать их диалог в этот момент.

* * *

Ладный привез коробки со зверями. Все, к счастью, доехали живыми. Биолог дал мне только мельком взглянуть на хохуль: ну натуральные крысы, может, с примесью крота, носатые крысы с короткими лапками.

Поскольку в дальнейшем профессор планировал следить за жизнью колонизаторов, я предложил Вилесову заключить с заказником договор, дескать, завод добровольно оплачивает научные труды выхухолевой направленности, часть средств идет самому заказнику, а часть – на оплату труда Ладного. Так мы застолбили за собой возможность контролировать все отчеты и документы по выхухолям. Ладный провел учет поголовья и вписал сто пятьдесят, что ли, особей, но было ясно, что с годами нам надо будет свести реальность и смелую выдумку прошлых исследователей к единому значению, чтоб жить по правде и в случае чего не поиметь проблем на ровном месте.

Горизонт очистился, и светлое будущее, казалось, не за горами, казалось, что всех нас ждет что-то новое, легкое и долгожданное, какая-то простая трудовая жизнь: выхухоль ждало размножение и процветание, меня – простецкие репортажи о прекрасной жизни завода, Вилесова – график ебитды, ползущий вверх, Матвея Лукича – сверхдоходы, кряжевцев – новая серия грантов, Бурматову и ее фурий – новые экскурсии. Но так же не бывает, не бывает же такого, чтоб на заводе туалетной бумаги в поселке Кряжево могло быть спокойно!

Сначала меня вызвала Глаша.

– Михаил Валерьевич, тут приходил Колегов.

– О! Как он?

– Все в порядке, удалили часть легкого, ремиссия, наблюдается, чувствует себя хорошо. Посвежел, поднабрал вес, даже румяный какой-то. Разница огромная.

– Ну и замечательно!

– Михаил Валерьевич, он на завод хочет вернуться.

Кадровики перечитали все документы, нормативы и поняли, что человек, у которого не хватает части легкого, вполне себе годен к труду на заводе, но не по прежней специальности, а может стать, к примеру, водителем погрузчика. Колегов молил, чтобы ему дали работу, но кадровики посоветовались с Глашей, а она решила переговорить со мной.

– Глаша, а если он помрет? Все начнут говорить, что вот: уже выздоравливал, а вернулся на работу и помер от нашей бумажной пыли.

– Но она же не вызывает рак.

– Я знаю, но в поселке всем будет плевать.

– Михаил Валерьевич, вы тогда сами с ним поговорите, пожалуйста. Может, он передумает.

Созвонился с Колеговым и отправился к нему, по дороге размышляя о том, чем еще могут удивить кряжевцы. Мне начало казаться, что, когда меня положат в гроб, на похороны явятся кряжевцы и даже там выкинут что-нибудь такое, что меня поднимет и заставит включиться ровно до того момента, пока я не помогу им. Колегов, которого я видел единожды, когда он мыл полы, едва передвигаясь после химиотерапии, уж точно не оставил впечатления человека, который будет рваться к станку, как только выкарабкается. Колегов открыл дверь, зачем-то глянул мне за спину, проводил на кухню и там, приподняв занавеску, тревожно выглянул в окно. Движения его были отнюдь не легки. По нему все же было видно, что оправился он не вполне, хотя – Глаша тут не соврала – выглядел он куда лучше, чем во время приема ядовитых лекарств.

– Иван Андреич, вы же еле выжили. Зачем вам на работу? – напрямую начал я.

– Ну а как можно дома сидеть, когда мужик, когда руки есть… Семья – кто ее кормить будет? – как по учебнику, ответил Колегов. – У меня жена вся в творчестве, сын еще на ноги не встал, что ж я буду сидеть сиднем, их кормить надо.

До меня дошло: он говорил словами, которые вбила ему в голову его благоверная; собственно, и за спину заглядывал, и в окошко глядел, потому что ее высматривал. Пришлось четко ему разъяснить, чем он лично опасен для завода.

– Она мне все равно жизни не даст. Вот не даст. Она в печенках у меня, а деться некуда. Ну куда я, доживать-то. Уж я лучше на завод, честно, все одно помирать невдолге.

– Ох, ё. И так у тебя всю жизнь?

– Да не всю, только как ее встретил. Раньше я не подмечал, да она и много хорошего сделала. Вот я непьющий, например, от нее – всё держала, не давала пить, прям действие у нее на меня такое, магия, лучше и домой не опаздывать, чем ее сердить, какое там пить… Она ж лауреат у меня, стихи пишет, значит, могла бы большим поэтом стать, да вон детей рожала и не поехала учиться в этот институт свой до конца, ну, тут уж закрыл человеку жизнь – соответствуй.

Этот простой мужик, Иван Андреич Колегов, совмещал в себе почти детскую наивность и чувство вины за то, что не дал развить поэтическую карьеру своей бездарной жене; он и не понимал, что она бездарна глубоко, до самого дна души бездарна, но ему много ли надо – в рифму складывает, значит, поэт.

Он боялся жены, и ему было проще переносить тяжесть работы, чем круглосуточный гнет дома.

– Иван Андреич, давай так… выйдешь на работу, тебе сразу дадут отпуск, найдем путевку куда-нибудь в Геленджик.

– А как ее? Она ж со мной захочет, а денег-то и нет почти.

– Скажем, что это профилакторий для раковых больных, здоровым туда нельзя.

– А такое бывает?

– Бывает.

– А как вернусь, на работу пустят?

– Пустят. Только, чтоб она не давила, скажи, что без профилактория в цех нельзя, что у тебя там недобор по массе.

Дело было за малым – убедить Глашу и кадровиков подыграть; последние обнаружили у Колегова неотгулянный отпуск, все сложилось, и несчастный поехал греться на солнце.

Позвонил ему через несколько дней, когда он уже должен был добраться на место.

– Иван Андреевич, вы как?

– Михаил Валерьевич, спасибо большое! Я тут один, как-то диковинно, но хорошо. Сплю без просыпа, в столовой – шведский стол, объедаюсь. Гулял, пальмы смотрел, я ж их не видел никогда, сейчас на катере поплывем, в море, – голос довольный, немного уставший, да и разговаривает не в пример больше обычного.

– Отдыхайте, Иван Андреевич.

– Так точно!

Колегова нашли на лавочке у пляжа. Тромб оторвался, и он так, сидя, глядя на море, и умер, тихо и незаметно для всех. Я переживал, что отправил человека на отдых, а вышло все так, как вышло, будто это я виноват, что Колегова не стало. С другой стороны, он хотя бы задышал и не в цехе, на ходу, отдал Богу душу, а на берегу, слушая плеск волн.

С этого момента супруга, а теперь уже вдова Колегова, наша поэтесса, звонила мне постоянно, раз в неделю, и расспрашивала, как прошел последний наш с ним разговор, и я ей воспроизводил короткий диалог дословно, а она все равно звонила еще и еще, и я ей пересказывал вновь, не добавляя ни единой новой детали.

* * *

В библиотеку продолжали поступать книги, заказанные сверх меры. Рочева все билась со мной, билась за каждый том, за каждые триста рублей, и, чтобы в библиотеке были не только чтиво и детская литература, пришлось раскошелиться. И вот наконец доехали книжки Захара Прилепина – и «Санькя», и «Обитель», и другие, приехала «Кысь» Татьяны Толстой. Мы распаковывали коробки, в каждой проставляли два экслибриса: библиотечный и специальный заводской, отмечающий, что эта книга – подарок завода жителям Кряжева, затем определяли, куда книги ставить – на полку с маркировкой «18+» или на общедоступную. Мы работали не спеша, как и велит субботнее утро. В перерыве чаевничали вприкуску с конфетами, на которых неожиданно сошлись – «Стратосферу» любили мы оба.

Вошел примелькавшийся мне посетитель библиотеки – Василий Ябуров, пенсионер, бывший преподаватель русского языка и литературы, большой поклонник Абрамова и Шергина, с которым мы по весне беседовали пару раз, но после того, как я переехал, Рочева ходила ко мне в гости и сама носила книги, о каких я просил, а с Ябуровым мы уже не виделись, и жаль – это был прелюбопытнейший мужик под шестьдесят лет. У него были больные руки, одна не работала почти, вторая двигалась как-то резко, дергано, что-то было не так с нервом. Когда он перелистывал страницу, то казалось, рискует ее порвать. Ябуров пришел не один, а с младенцем, которого на руки не брал, боясь уронить, потому зашел вместе с коляской.

Рочева без спроса, с нежностью, взяла щекастого, голубоглазого, светленького младенца на руки. Ему было месяца два всего, он еще не держал головы, но глядел так ясно и с таким интересом, что все мы заулыбались. Ябуров с любовью глядел на происходящее, такими же младенчески чистыми глазами.

Рочева принялась его тетехать, показывать библиотеку, и, пока она что-то там ему мурлыкала, Ябуров обратился ко мне:

– Михаил, помните ли о Красном болоте?

– А, да, – я припомнил, что он упоминал о болоте, но тут все о нем говорили, часто походя, так что трудно было держать в голове, кто и что именно говорил.

– Еще в июне думал вам предложить пройтись туда, да вы как-то пропали.

– Да? С удовольствием, если вы готовы.

Мы сговорились, и Ябуров ушел, а Рочева, как мне показалось, смахнула слезу, когда укладывала его внука в коляску, но постаралась скрыть это и светло улыбнулась.

Напрасно я решил, что на Красное болото, площадью больше тысячи квадратных километров, можно сходить как на экскурсию или прогулку. Ябуров зашел за мной затемно, часов в пять утра; он снарядил себя, а потом и меня заставил подготовиться как следует, как к настоящему походу; с собой мы взяли рюкзаки и корзины для грибов, мой проводник думал попутно набрать опят и подберезовиков.

Василий Владимирович оказался ходоком крепким, при движении по ровной подстилке в сосновом бору ногу заносил чуть сбоку, а выйдя к болоту, двигался плавно, но вместе с тем твердо. Маршруты он знал, потому между озерами, по низким травам и кочкарнику мы скоро, часов за пять, достигли сердца болота – группы островов между вытянутыми, созданными ледником, озерами. Острова возвышались над водой всего сантиметров на тридцать и были почти сплошь плоскими, виднелись лишь два пригорка с соснами. «Красным» это гигантское, в тысячу квадратных километров, болото звалось из-за цвета растительности по берегу центральных озер, но сюда доходили не все местные, да и вообще человек бывал тут редко: клюква росла и по границе болота со стороны Кряжева, а отсюда, от озер, всего в пяти-шести километрах, начиналась тайга, которая шла километров двадцать до ближайшего жилья, до деревень. Единственный след человека в болотах – железная дорога, рассекавшая их почти пополам. Дорога эта шла сразу за озерами, уже по твердой таежной почве, и мы слышали ее отзвуки.

Ябуров вывел меня на островок площадью с гектар, к которому шла мелкая твердая коса, остаток ледниковой морены. На островке росло с десяток берез.

– Шляпок триста снимем, Миш, – прикинул Василий Владимирович.

И действительно, грибов было море; море, укрытое травой. Корзину я заполнил в течение получаса, не больше, и думал, что мы соберемся в обратный путь, но это было лишь начало.

Часам к трем мы достигли таежного берега, где расположились на обед. Ябуров, угостившись вареными яйцами, сыром, черным хлебом и огурцом, рассказывал мне о легендах болота. Когда-то здесь, на одном из островов, был монастырь, останки которого мы увидим. Поговаривали, что монахи, которых отсюда изгнали большевики, успели спрятать ризницу, закопали ее где-то неподалеку. Также считалось, что некоторых монахов большевикам ни спугнуть, ни прогнать, ни изловить не удалось, и несколько десятков лет их видели тут, и где-то в болотах, много выше, есть скиты, где они укрывались и к людям не выходили. Поверья живы и сейчас, будто бы к тем монахам пробирались новые, и даже сейчас они могут жить где-то здесь. А в старые времена болота были выше, островов меньше, и пробираться между ними было сложнее, тропы знали немногие, и во время войн и нашествий люди прятались здесь, на самых дальних островах. Бытовала и сказка о перекате – рыбаки верят, что есть здесь такое место, где из верхних озер вода идет в нижние и проходит через порожек, который тоже, как та коса, по которой мы шли, – краешек морены, и там скапливается рыба, и ловить ее проще простого, и ее всегда много, и место это рыбное и зимой, потому что не замерзает.

Мы отправились дальше мимо развалин монастыря, продрались сквозь высокотравье, бесконечную поросль осины, и по узкому перешейку вышли к солонцам. Ябуров достал две пачки соли, высыпал все в яму, я наносил воды в пакете и залил. Мы отошли метров на сто, поставили палатку и начали готовиться ко сну без костра, без горелки; похрустели огурцами, доели хлеб, выпили чаю из термоса. Там и тогда, почему-то вдруг именно с Ябуровым, впервые за долгое время, я решил поговорить откровенно и о себе, и о Миле. Рассказал ему все: и что странная выходит жизнь, и что вижу жену только в путешествиях, и она не хочет приезжать ко мне, и ни ума, ни сердца не приложу, что делать. Я не нуждался ни в совете, ни в оценке, просто надо было выговориться; каждый из нас такое порой чувствует.

– А не все знают, что любовь и жизнь – они могут не вместе идти. Любовь – это же душа, а душа – она же с Богом, там, где его след. Знаешь, как у Бёрнса: сердцем в северном нагорье, но не здесь. Вот думаю, что Онегин Татьяну полюбил сразу и душу при ней оставил, а сам того не понял, потом вернулся – гляди, душа-то вот, туда указывала, а жизни уже не будет, потому что сам не разгадал да чужую душу загубил, а свою потерял.

– Это вы глубоко… И такой прогноз мне не нравится.

– Да это не предсказание никакое. Пережитое, прожитое.

И Василий Владимирович рассказал о своей любви. Давно, было ему еще лет двадцать пять, он влюбился в Рочеву, в библиотекаршу, и замуж позвал, и все бы ладно, да она призналась, что не может иметь детей, это ей было известно твердо, и ничего с этим не поделаешь. Сам Ябуров – сирота, и детей он очень хотел, без них никак себе жизни не представлял, и Рочева это знала. Она его отпустила; он женился на другой, на достойной, замечательной женщине, но любви такой, как к Рочевой, к ней не испытывал, и прожил с ней жизнь, и родил двоих детей, и похоронил уже супругу, а Рочева так и не нашла себе никого. Библиотека стала местом их встреч, но ничего между ними не было, Ябуров просто приходил, и с детьми приходил, и поначалу думал, что она неверно его поймет, посчитает, что он так дразнит ее, издевается, но Рочева все верно поняла – он делился с ней счастьем, которого они не узнают вместе, и сам так показывал, что тоскует, и он как-то решился и признался ей: чувствует, что с ней поступил подло, и это его мучает, и они поплакали вместе, и между ними появилась связь, какая-то высшая, крепчайшая.

– А почему вы сейчас замуж ее не позовете?

– Миша, давай-ка спать.

Затемно разбудил меня. Мы вылезли из палатки, и я хотел было закурить, но Ябуров запретил. Слышен был приближающийся треск – лось шел сквозь кусты к солонцу. Ябуров тихо встал, прошел метров с пятьдесят, поближе к кормушке, я, сколько можно тихо и аккуратно, пошел следом. Лось подошел к солонцу, вытянул длинную шею и принялся лакомиться солью. Нас он определенно чуял, знал, где мы, потому что раз остановился, всмотрелся, а потом продолжил свою трапезу.

– Лось, йора, лов или лола по-коми. Знаешь, что лол – это душа? Вот она где. В лесу, – спокойным полушепотом произнес Ябуров.

Лось, отведав соли, не спешил уходить. Он осматривался, будто соображая, куда ему следует отправиться, что следует сделать сегодня, какие места посетить. Поразмыслив, гигант двинулся в сторону болота.

Мы собрались, пересекли озера и стали возвращаться к Кряжеву вдоль противоположного берега – Ябуров сказал, что так быстрее, чем обходить пусть и ближний, но низкий и подтопленный берег. Через пару часов почувствовали запах костра – и пошли на него.

У костра на небольшой поляне четверо мужиков, одетых скорее в рабочую одежду, чем в лесную, в оранжевых жилетах и касках, ели что-то из железных мисок. Большая палатка, генератор, пара осветительных приборов и растянутая для сушки вещей веревка свидетельствовали, что они здесь надолго. Рядом с палаткой на брезенте лежали нивелиры, вешки, еще какие-то геодезические приборы, стояли пластиковые контейнеры. Ябуров поздоровался и вежливо осведомился, что они делают в заказнике, но те в ответ только нахамили, мол, идите куда шли. Добиваться правды и ругаться с ними мы не стали и отправились в поселок.

Ябуров всю обратную дорогу молчал, и оба мы, наверное, чувствовали одно и то же: начинается что-то нехорошее.

Поставил корзину с грибами на стол, позвонил Миле по скайпу с единственным вопросом: что с этим добром теперь делать? Сушить, солить, морозить? Мила смотрела на грибы и недоверчиво спрашивала, правда ли это собрано мной и откуда во мне такая страсть – я ведь говорил, что терпеть не могу собирать грибы. Принялся было объяснять, что тут, в Кряжеве, что-то происходит с головой, она теперь работает немного иначе, и не только с головой, а вообще появляется какая-то покорность судьбе, и любовь, как я узнал, может идти отдельно от жизни, все это я излагал скопом и между прочим сообщил, что, когда клюква пойдет, обязательно надо будет снова на болота сходить. Мила только удивлялась да раз спросила, точно ли я трезв: сама она видела, что трезв, но решила удостовериться на всякий случай.

Вечером воскресенья я принес Рочевой немного грибов. Она кивнула на знакомую мне корзинку под столом: «Не с того же чудесного острова ли?»

Рочева достала конфеты, поставила чайник и принялась за расспросы.

– Кого вы там в лесу видели, что это за люди были?

Ябуров обмолвился ей двумя словами, что встретили каких-то геодезистов, и больше ничего не сказал. Рочева поняла, что он недоговаривает, и решила меня опросить, но я смог сказать не больше Ябурова.

– Ему нельзя за лес воевать, а он пойдет; а ему никак нельзя.

Тут я и узнал, как Василий Владимирович стал калекой. Он давно, с молодости, завел эти солонцы и обожал наблюдать за лосями. Даже в период гона, по осени, ходил, – не мог удержаться. Однажды он увидел браконьеров, которые и птицу били, и лося пытались завалить, но не сумели, только ранили животное: какой-то дурак не перезарядил дробь, не поменял ее на нормальную пулю, и зверь ушел в чащу. Ябуров, без ружья, без ножа, один как перст, вышел на охотников, пригрозил им, решил выгнать их из леса. Если б они были местные, то побоялись бы, постарались бы все замять и разрешить спор миром, но охотники были чужие, и один из них пальнул в Ябурова точно так же, как и в сохатого, дробью на птицу, с довольно близкой дистанции. Попало в голову, в обе руки, в грудь и живот, всего обсыпало. Он добрался до поселка, а за ним – кто-то видел – чуть ли не до дома шел лось: может, тот подранок, может, другой. Зверь развернулся обратно в лес, только когда увидел, что окровавленного Ябурова окружили люди. На голове и на теле только шрамы остались, а вот рукам, которыми Ябуров закрывался, повезло меньше: на одной повредило жилу, на другой – нерв.

– Галина Владимировна, а почему Василий Владимирович, такой смелый защитник природы, не стал против завода выступать?

– Значит, посчитал, что вреда меньше, чем пользы.

* * *

Поначалу я составлял презентации о проделанной работе или о планах в свободной форме, с картинками и графиками. Но Матвей Лукич, известный любовью к табличкам, постепенно приучал меня к ним. Пару раз он тревожно вздыхал и спрашивал, отчего же я не подаю информацию в табличках. Я начал составлять таблички везде, где это возможно, но еще не ведал, что его любовь к табличкам поистине всеобъемлющая, демоническая даже. В табличку, по мнению Матвея Лукича, можно было впихнуть любой процесс, любой алгоритм, любой план; вероятно, он и жизнь бы смог уместить в табличку. Постепенно я пришел к тому, что даже задним числом умещал все сделанное в графы и строки.

Особенно меня веселили таблички по взаимодействию с гаишниками и главой администрации района, но венцом презентаций, шедевром стала таблица по выхохулям.

Составление табличек отнимало массу времени. Пока я корпел над ними, я чувствовал, как тупею ежеминутно, как никчемно расходую жизнь. И чем больше усердия я прикладывал к этому отупению, тем довольнее был Матвей Лукич.

Нацепив очки, Матвей Лукич пролистал очередную подшивку презентационных материалов, посмотрел на меня так, будто взял на мушку, и изрек:

– Вижу, Михаил Валерьевич, что нагрузка у вас стала меньше.

– Не могу на это жаловаться, Матвей Лукич.

– Тем не менее. Есть ряд задач, которые вам по плечу, – еще один оценивающий взгляд.

Так начиналась история получения международной сертификации на нашу продукцию.

У международных и больших российских компаний есть целые своды так называемых «закупочных правил», где указано, какую продукцию, с какими стандартами следует покупать. Попасть в число поставщиков условной сети отелей «Holiday Inn.» можно, только если у тебя стоят нужные логотипы на упаковке, а их ты получишь, если делаешь все экологично, прозрачно и контролируешь цепочки поставок своего сырья. Русский промышленник, производящий туалетную бумагу и бумажные полотенца, таким образом, обязан идти на поклон к организациям, главные офисы которых находятся где-нибудь в Нью-Йорке и Торонто, потому что они эти логотипы придумали и решают, кому ставить, а кому нет.

Проще всего получить на упаковку логотип Всемирного фонда охраны дикой природы. Чтобы год печатать на упаковке их логотип, панду, надо просто заплатить что-то около пары миллионов рублей. Платишь и становишься экологичным. То есть им вообще плевать, куда ты это будешь лепить, они это не контролируют, в детали не вникают, хоть на радиоактивных отходах печатай их панду – главное, заплати. Честное слово, они даже не узнали ничего про наш завод! Им плевать, им нужен гешефт. Заработанные средства они тратят на рекламу своей же организации, на всякие конференции и выступления, а порой еще и правительства или регионы им помогают с социальной, то есть бесплатной рекламой. И выходит так, что они отправляют какого-нибудь фотографа, бородатого бельгийца, на Камчатку, тот наснимает там вулканов и зверей, и потом все это творчество с их логотипами крутится на экранах посреди Москвы, проводятся выставки и так далее, и все это – за счет дотаций, то есть за счет налогов жителей. Профит! Предприятия платят, жители платят, кошельки дармоедов пухнут.

Следующая контора, с которой пришлось посложнее, – Лесной попечительский совет. Они проводят аудит, приезжают, проверяют, правда ли ты делаешь макулатурную бумагу из макулатуры, правда ли каждая кипа подписана, то есть на ней указано, откуда она взялась. Например, на кипе – листочек А4, на котором указано: «ИП Иванов, 300 кг».

И такая же штука с целлюлозой: завод должен показать, что он действительно покупает целлюлозу у «хороших» ЦБК. «Хорошие» целлюлозно-бумажные комбинаты – это те, кто не вырубает нещадно реликтовые, старые леса.

Как известно, у нас есть заповедники, национальные парки и заказники – там рубить лес нельзя. Но множество древних, даже девственных порой лесов не отнесено к заповедникам, и их можно арендовать и вырубать. Государству дела нет до этих лесов, они для него обычные. Поскольку государству плевать, тут же объявляются эти канадцы, Лесной попечительский совет, и говорят: а продавать лес из этих лесов вы, товарищи промышленники, лесозаготовители и бумажники, не будете. Русским – на русской земле – это говорят. И товарищи добровольно отказываются рубить арендованный ими лес, чтобы продавать свою бумагу или доски всяким межгалактически богатым компаниям – «Макдоналдсу», «Кока-Коле», «Мерседесу» и прочим, у кого есть в России бизнес. То есть пока ты не заплатишь канадцам, ты не можешь торговать своим, по закону честно вырубленным лесом, с крупнейшими покупателями, тебя просто лишают места на рынке. Вроде бы затея неплохая, кажется, что принуждают лесорубов не трогать самые ценные участки, сохранять биоразнообразие, экосистемы, пчелкам ульи, мишкам мед. Но на деле выходит иначе: лесники рисуют на картах места, которые они не тронут, чаще из других соображений – они добровольно отказываются рубить там, где и так не думали в ближайшие годы работать: туда или дорог нет, или пока нет резона в эту глухомань залезать. А бывает еще и такое, что межгалактически богатые компании, даже в случае нарушений, все равно покупают – но втихаря, со скидками, – тот лес, который якобы никто не рубит. Иногда их ловят, так ловили мебельщиков из Швеции, и они заплатили штраф в Швеции. За русский лес заплатили штраф в Швеции!

Все это черт его знает зачем нам нужно, отчего у нас вообще допускается, и человеку, имеющему представления о формальной логике, должно показаться, что все это – Всемирный фонд природы или Лесной попечительский совет – не нужно вовсе. Тут или государство должно сказать: этот лес не трогать и не рубить, либо его можно рубить, и тогда какого лешего какие-то канадцы берут деньги, когда все равно все либо нарушают, либо плутуют. Я возмущался этой идиотии, а Вилесов меня успокаивал:

– Миш, ну мы же тут дикари, ложки держать не умеем, руками жрем сырое мясо, за своим лесом смотреть не можем. Еще и за нефтью не можем. И никель, и медь, и люминь – ни черта мы нормально сделать не можем без их контроля.

– У тебя ж MBA, заводами за кордоном рулил, и ты тоже дикарь?

– MBA и другие цацки от бизнес-школ – это те же бусики для папуасов. Годятся только чтоб другим папуасам показывать, а льва в пампасах не напугают. Вот хуй бы они со своими MBA тут справились…

Фантастическая способность американцев к созданию кормушек вызывает, конечно, восхищение. Они грабят промышленников на ровном месте, грабят, не выходя на большую дорогу, трясут каждого, до кого дотянутся, и все это – под прикрытием каких-то красивых слов.

Сертификаты Лесного попечительского совета мы тоже получили. Мысль о том, как они лезут к нам, бесила, но не более.

А дальше нам предстояло получить еще и европейскую сертификацию, чтобы торговать в Евросоюзе. Я даже не сразу понял, как все это ловко и крепко придумано. В каждой стране есть свои сертификаты, например, в Германии это «Голубой ангел». Вроде все просто: заплатил десять тысяч евро, прошел аудит, все показал, получай логотип, торгуй. Эти службы контролируют сами государства, и внутри Евросоюза сертификаты признают. То есть если в Германии получил право на логотип, торгуй где хочешь. Так это все описано – просто, коротко, легко. И вот я пишу письмо немцам, мол, давайте и мы получим, страстно желаем у вас торговать. Немцы отвечают: хорошо, замечательно, дорогие партнеры, только чтоб получить логотип, вы уже должны торговать, то есть сначала торгуйте без логотипа, попадите на прилавки, а потом мы вас уже залоготипируем по самое не балуйся, демократично и в срок. Связываемся с немецкими торгашами, мол, возьмите партию, по хорошей цене. Торгаши говорят: «Без логотипа не возьмем, так не положено». «Возьмите даром», – пишем, но нет, так тоже нельзя. То есть все просто: ты можешь торговать, для этого получи логотип, а получить логотип можешь, если уже торгуешь. Тот проклятый Ганс, который это выдумал, наверное, пищал от восторга, что он так качественно замкнул цепочку.

– Миша, не ори… Че ты приходишь и орешь все время про сертификаты? Как будто от этого есть толк, – урезонивал меня Вилесов. – Давай с латышами поговорим? Они же берут у нас бумагу-основу.

Латыши покупали у нас бобины бумаги-основы – трехметровые огромные рулоны, которые потом можно нарезать, спрессовать, нанести тиснение и, собственно, получить готовый продукт. Эти полуфабрикаты латвийская фабрика брала в больших количествах и, откровенно говоря, в нас нуждалась, потому что в Латвии леса, а значит, и бумаги с гулькин хрен. Мы написали драгоценным партнерам, мол, возьмите нашу продукцию, мы у вас ваш рынок отнимать не будем, мы хотим немцам, словакам, полякам, венграм продавать. Латыши ответили: «Мы бы с радостью, уважаемые и любимые партнеры, но никак не можем поставить вас на прилавок, такие законы – страх и ужас, нас накажут, разоримся, никак не можем». Вилесов и Лукич предложили им партнерство: «Давайте с вашими логотипами делать у нас, прибыль поделим». Но и на это последовал отказ.

Тогда я связался со словаками – эти, кажется, даже не поняли, о чем речь, – и с венграми. Венгры все поняли сразу, сказали: «Прилетайте на переговоры в Будапешт». Выходя из аэропорта, я думал о том, что моя работа уже однозначно не пяр и вообще непонятно что; еще полгода назад трудно было бы представить, чтоб я летел к венграм договариваться о торговле туалетной бумагой.

Их звали Ласло и Атилла. С последним я и договаривался о встрече, Атилла говорил по-русски, причем сносно, во всяком случае лучше, чем по-английски. Приняли они меня по-человечески, то есть поначалу мы напились в руин-баре (это когда множество баров собрано в одном: винный, пивной, водочный, коктейльный сосредоточены в одном большом зале, не зале даже, пространстве), и опыт был таким новым, необычным и затягивающим, что к делу мы перешли, только когда до обратного рейса оставалось часов пять.

– Ми можем сделать вам сертификейшн, но это такое дело, которое не все могут делать.

– Это понятно. Чего хотите?

– Ви платите как потом нужно, а сразу платите не офишшиали.

– А. Вот как. И сколько?

– Ви нам шесть тысяч, но нужно только кэш, ми не можем так в банке.

Венгры предложили за взятку поставить нас на прилавок в маленькой сети в какой-то глуши, а дальше пойти по официальному пути. Я обрадовался: есть же порядочные люди, нормальные взяточники, с советской смекалкой, и передал наработки Матвею Лукичу, чтоб тот определил, идем мы по такому пути или нет. Матвей Лукич консультировался с какими-то специалистами (как будто в таких делах действительно есть люди, собаку на том съевшие), но, пока специалисты чесали репу и думали, можно ли за шесть тысяч евро влезть на венгерский рынок, не надувательство ли это, курс валют стал падать, а цена на макулатуру выросла, и возить за кордон такой легкий товар, как бумагу, стало невыгодно. Экспортную программу отложили.

Атилла как-то писал мне потом, но не про бумагу и деньги. Спросил, в Москве ли я и где в столице можно порядочно напиться да снять девочек.

* * *

Я отвлекся от кряжевских дел, причем довольно сильно, и упустил из виду грядущее событие, за которым следовало бы вообще присматривать – выборы главы и совета депутатов поселка. Но, поскольку все кряжевские события имели тенденцию настойчиво напоминать о себе, то и тут зазвонил колокол.

Господин Дозморов, председатель совета депутатов и последний недобитый враг завода, так и оставшийся в тени в истории с Кудымовым, из этой тени даже не вышел, а выскочил.

Дозморов баллотировался в главы поселка, Кудымова и еще пару своих людей он наметил в депутаты. Изъюров имел мало воли, хватки политической не имел вовсе и поэтому думал даже не выставлять свою кандидатуру. Приход Дозморова к власти в поселке означал бы только одно: у нас будут проблемы, пусть и неясного пока масштаба, но будут. О других кандидатах, мне не знакомых, и думать не хотелось: Кряжево уже приучило к тому, что предполагать разумность в любом человеческом существе нельзя, следует работать только с теми, кто уже проверен. Поразмыслив, я решил не дать огню разгореться и пришел к Вилесову с очередным предложением:

– Игорь Дмитрич, нам надо посадить своего главу и своих депутатов.

– Ептыть… Да мы тут прям уже как «Норильский никель»! Свои люди везде.

– Какое предприятие – таков и масштаб. Нам нужна власть в поселке.

– Михаил Валерьевич, вы какой-то маленький беспокойный Муссолини… Даже в голосе какая-то опасность.

– Вы против или за?

– Да я давно за все, я уже ничему не удивляюсь. И какие кандидаты у нас есть?

Тут простор был невелик. Вечером я накрыл стол, охладил как следует водку, Рита, по моему заказу, принесла из «Красной Шапочки» закусок. Андрей Жара Сизов, пограничник, сел за стол.

– Миш, а че мы вдвоем?

– Разговор серьезный.

Выпил, выслушал.

– Но я, это, ничего такого не умею же.

– А Дозморов что умеет? Пиздеть и воровать.

– Так-то оно так. Да не выберут его.

– Нам надо, чтоб выбрали тебя. Должен кто-то заниматься поселком. Кто, если не ты? Воин, работяга, местный, в церковь ходишь, причащаешься.

Разлили еще, позвали пацанов, уже совсем по пьяной лавочке, для консультаций. Пришли все три погранца, держали совет, на котором Андрей отвечал невнятно, внимал аргументам за и против, но внимал не полно, к утру, скорее всего, ничего не помнил. Многажды повторенное, самое главное, впрочем, отложилось – он идет баллотироваться в главы поселка. К вечеру очухался и позвонил: «Братка, мне нужна предвыборная программа и эти, афиши».

* * *

Переговоры с потенциальными депутатами отняли три дня. Директор детского садика думал выдвигаться и был на нашей стороне; также еще три действующих депутата были адекватны, а один из них и вовсе работал на заводе.

На оставшихся участках я подобрал тех, кто хорошо себя зарекомендовал в работе с нами и годился в депутаты, то есть мыслил, мог работать с людьми и имел некоторый авторитет. Рочева согласилась, что идея неплохая, и она спуску дуракам не даст, но оставила за собой право нападок на завод, эта оговорка гарантировала ей самостоятельность; Качесов долго косил на меня, потом вывел: «Да в принципе че, маленько любопытно»; Галабурда, тренер, был готов стать депутатом на условиях финансирования его секции – покупка формы детям, поездки на турниры, ничего криминального; Глаша была согласна, потому что ее не спрашивали, она шла в приказном порядке; Бурматова, готовая командовать от рождения, не нуждалась в уговорах.

Проблему составили два участка – на одном просто не было ни единого знакомого мне человека, на втором, в бараках, жила только Колегова. К ней я долго не шел, все высчитывал, продумывал, сколько людей у нас изберутся из имеющихся и смогут ли они составить большинство.

Поэтесса схватилась за голову, когда я пришел.

– Когда-то такое должно было случиться… Если владеешь словом – владеешь сердцами, конечно, конечно… Пора отвечать за это, пора взять на себя крест, это служение.

Я смотрел на ее запыленную кухню, на грязный, в разводах, пол и думал, что лучше бы ее служение началось с уборки. Но что тут скажешь, когда тебе нужен депутат, подойдет и грязнуля поэт, да любой неряха пойдет, лишь бы шанс был. А Колегова шансы имела, она так долго талдычила всем, что она поэт, что все поверили, и в поселке считалось не зазорным, а даже нужным заказать ей стихи на свадьбу или юбилей.

На участке, где у нас вообще не подобралось никого, как раз баллотировался Кудымов. Политтехнолог из меня, конечно, такой же, как пярщик – сельский и дремучий, поэтому я просто нашел другого Кудымова, благо фамилия была в Кряжеве очень распространенной, заплатил ему десять тысяч рублей и благополучно включил его в число кандидатов.

Глаша стала ответственной за подачу документов и бегала, собирая какие-то бумажки. Как только все справки были приняты избирательной комиссией, на улицах поселка мы развесили агитационные плакаты; главный – сразу за всех, где наши кандидаты стояли за спиной у Андрея, а он был наряжен в новенькую пограничную форму. Получилось хорошо: у нас были люди от спорта, от культуры, от производства, от пенсионеров, все ведомые вперед ветераном. На фото не было действующих депутатов из числа наших, они были партийными.

Вполне логично, что меня вызвал на ковер наш областной депутат Кашенцев.

– Меня тут в партии попросили переговорить с вами. Вы, очевидно, затеяли какую-то войну с Дозморовым, но забыли, что у нас есть свои, партийные депутаты и свой кандидат на пост главы.

– Мы посмотрели ваш состав. Прямо скажу – слабо, и у Дозморова есть шансы.

– Вы понимаете, что мы не можем допустить такую ситуацию, когда совет депутатов будет беспартийным?

– Мы же не в политику лезем. Выберутся – вступят, если надо.

– Вы мне даете слово?

– Ну, может, один-два не пойдут. Остальным, опять же, прямо говоря, пофиг.

– Я передам ваши слова партийному руководству нашему и дам обратную связь.

Партийное руководство, получившее от нас три миллиона рублей не так давно, не возражало. Им просто хотелось прояснить ситуацию, так это было подано. Но на улицах Кряжева появились плакаты, содранные с наших, только на фоне флага, и все суровые, в пиджаках. И поверх коллективного портрета шла надпись: «Команда Кашенцева». При этом самого Кашенцева на снимке не было.

Поскольку в недалеком прошлом Кряжева агитацию как-то не было принято вести, мы решили сыграть именно на этом, на личном контакте с людьми. Все, кроме Качесова, отправились лично обходить свои участки. Это было не так сложно: для победы каждому, судя по прошлым выборам, надо было набрать от ста десяти до ста сорока голосов. По сути, они обходили соседей: четыре-пять пятиэтажек или четыре квартала частного сектора – таковы были участки. Мы напечатали много листовок, отрепетировали, как отвечать на самые подлые вопросы, и рекомендовали всем выстраивать диалог так, чтобы побольше говорить о будущем, о том, как должно жить Кряжево.

Дозморов, Кудымов и компания действовали расслабленно, не в пример нам.

Партийные ограничивались странной практикой встреч во дворах, ленились добиваться победы ногами.

Глаша во всю профсоюзную прыть принялась всех строить, страдал даже Качесов, которого она готова была клевать в темечко, чтоб он пошевелился. Косой не знал, куда деваться, и по своей бандитской привычке залег на дно, то есть натурально скрывался от Глаши, не показывался в своей «Красной Шапочке», предпочитал рыбачить или сидеть на даче. Глаша даже утверждала, что, когда она подъехала к его дому, чтобы в очередной раз попытаться понудить его к обходу соседей, Качесов был внутри, там горел свет, но как только Глаша позвонила, то свет выключился, а Качесов через заднюю дверь участка огородами ушел от Глаши. Глаша начала и меня дергать, приходила с отчетами по вечерам, жаловалась на всех, потому что никто, кроме нее, столько усердия не проявлял.

На нее можно было положиться – ясно, что такая комсомолка вынет душу из всех, и процесс у нее не просто под присмотром, а под неусыпным, даже избыточным, контролем. Поэтому с легкой душой я умотал в Испанию. Нас с Милой ждал рейс Москва – Пальма-де-Мальорка.

* * *

Этот год выдался велосипедным. Я убивал икры и бедра и стирал задницу на Куршской косе и на Ольхоне и с опаской относился к любой попытке Милы вновь устроить покатушки.

Но оказалось, что жители Балеарских островов тоже любят крутить педали – и обустроили длинную велодорожку, по которой можно доехать от городка Кан Пастилья, где мы остановились, до порта Пальмы.

На пляже Мила увидела лавку, где можно было арендовать велики, и без всякого сомнения направилась туда. Мила облюбовала тандем, и, пока я докуривал сигарету, обдумывая, как бы загубить эту идею, она уже вывела аппарат на дорогу. Я уступил ей место за рулем, и мы тяжело стартовали: оказалось, что тандем – штука медлительная и неповоротливая.

А вот дорога выгодно отличалась от байкальских горок: это было настоящее велошоссе, с отличным покрытием, без малейшего перепада высот. Крутить педали легко, и можно, если ты сидишь сзади, пялиться по сторонам, и я с удовольствием разглядывал тренировку яхтсменов в полукилометре от берега, думая, как им везет с ветром: он был ровный, не требовалось бесконечно травить или добивать оттяжку гика, каннингем, оттяжку галсового угла, перемещаться в кокпит и обратно; вывесил себе жопу за борт по ветру и терпи, но без неожиданностей, как у нас на водохранилищах Волжского бассейна или на Онеге, где ветер дует со всех сторон разом, и если ты пристроился под бакштаг, то уже через минуту он может стать бейдевиндом, а потом опять зайдет так, что будет уже полный фордевинд, и хорошо, если без внезапной перекидки. Еще я завидовал, какой же у них большой флот: «оптимистов» было десятка четыре, «лазеров» – штук тридцать, были какие-то двойки, неизвестные мне, но ясно, что парус у них – массовый вид спорта.

– Мил Мил, надо на воду выйти.

Так в этот день отменился просмотр центра города. Мы отыскали яхт-клуб и вступили в разговор с каким-то распорядителем, который сначала не понял, что я хочу «лазер», хочу покатать на нем жену, причем все это немедленно и я готов заплатить. Испанец с нескорым образом мысли потребовал от меня «лайсенс», лицензию.

– Ай хэд ноу плэн ту гоу сэйлинг, – и даже если б имел план, то международных парусных прав у меня нет, а российские – просрочены и утеряны лет пять как, но не буду же я говорить, что давно не бывал на воде, а в России никто про права и не спрашивает.

Мужик наклонил голову, недоверчиво посмотрел на меня и указал на невооруженный «лазер»: мачта стояла, но гик лежал отдельно, а руль находился в кокпите. Тестировать меня вздумал. На мое счастье, моя любимая яхта – самая простая по рангоуту и такелажу, там минимум проводок и настроек, «лазер» или «луч» – это лодка для всех, и забыть ее вооружение невозможно. «Финн», например, я бы вооружить не смог, потому что ходил на нем только пару раз – слишком легкий для него; «470» вооружал бы с трудом, вспоминая, как расположить брассы спинакера, куда девать рею, пришлось бы разбираться; какой-нибудь «снайп» я бы вообще не вспомнил; но «лазер»!.. Конечно, через пятнадцать минут я уже сталкивал его с тележки в воду на длинном и удобном слипе, мысленно вспоминая Сергея Комиссарова, лучшего лазериста страны, регаты с участием которого я пересматривал. Усадил Милу перед мачтой, спиной к носу, добрался и галфвиндом вышел в море.

Нет большего удовольствия, чем хождение под парусом на швертботе. Кайф – каждую минуту и в любую погоду: когда белая пелена лежит на воде и ты понимаешь, что сейчас придет шквал, с которым даже морской дьявол не справится; кайф – киляться и лезть на шверт, чтобы вставать раз за разом, бороться за то, чтобы идти дальше, пусть и дует так, что в бейдевинд ты уже не можешь до конца добраться; кайф – когда ветер гуляет, заходит и отходит, прочитать его заранее, подстроиться, угадать; кайф – на регате в штилевой гонке увидеть слабое темное пятнышко небольшого порыва – и использовать его, чуть ускориться или с раскачкой повернуть оверштаг, кайф – в момент старта оказаться прямо в створе, кайф – получать брызги в лицо и корпус, когда висишь в откренках, а лучше – на трапеции, кайф – быстро поставить спинакер, если ты на шкотах, выбрать весь фал в мгновение ока после обхождения знака, кайф – встать в левентик, лечь и смотреть на небо, чувствуя, как эта скорлупка качается, как бьется в борт небольшая волна… Кайф тут бесконечен, и даже когда в конце сентября ты искупался на последней гонке сезона, не имея гидрокостюма, потому что из небогатой семьи, и даже если ты промерз до костей и пришел последним, ты все равно на седьмом небе, и, когда переворачиваешь корпус и убираешь его на полку эллинга, ты думаешь только об одном – «скорей бы на воду», и сниться тебе это будет вечно, даже если ты тысячу лет как не был на воде.

Ты используешь только ветер, работаешь с ним и с яхтой, которую знаешь наизусть, перемещаешься по ней не глядя и точно. Никто и нигде не получает столько отчаянно полного чувства жизни, столько радости, сколько получают «парусники», которые сливаются со своими яхтами. Вот и тогда, на Пальме, я сел ближе к корме, чтобы не утопить нос, на котором сидела Мила, и спокойным галфвиндом, чтобы не залить родную водой, без всякой спешки, шел вдоль берега, и дошел бы прямо до Кан Пастильи, была бы моя воля.

– Я тебя таким счастливым со свадьбы не видела.

И самой ей было весело не от паруса и ветра, а оттого, что хорошо мне, и опять я понял, как я ее люблю, и опять задал себе вопрос: «Почему я с ней не все время, зачем мы вообще отдельно бываем, зачем не прилепимся раз и навсегда, ведь вот мы уже опять на велотандеме, мы – тандем, двойка, одна цепь, одна тяга, хоть первому седоку и тяжелей, первый работает на старте больше, но зато потом все зависит от второго, насколько он будет помогать».

На Мальорку спустилась тьма, плотная и густая, как это всегда бывает на юге, и мы проснулись от холода, на пляже, в песке, в обнимку, добили остаток вина в бутылке и побрели в гостиницу. Так начался испанский, точнее – пиренейский – вояж.

* * *

Барселона – город, не лишенный обаяния, но дикий. Распланированный, состоящий из аккуратных кварталов (чем напоминает Одессу), он придуман не для жизни.

Комнатушка, которую мы сняли рядом с «Университетом», находилась на пятом или шестом этаже, – но поутру нас разбудили детские крики. В пяти метрах от нас, на соседней крыше, была расположена детская площадка – видимо, часть школы или детского сада. Они построили город, нарисовали четкие линии улиц, но не озаботились отвести места для детей; у них почти нет дворов и детских площадок, это поразительно, и вот дети орут по утрам на уровне пятого этажа. У нас в Кряжеве, хоть поселок и невелик – два детских садика, и в обоих есть кусок леса, есть трава, кусты шиповника, так что дети играют на природе. И мы планируем сделать крыши веранды, чтоб малыши гуляли под ними, а не вопили, стоя на них.

Прямо в нашем доме на первом этаже располагалась винная лавка, куда можно прийти и купить вина в разлив, прямо из здоровенных деревянных бочек. Когда пожилая каталонка услышала, что мы возьмем всего пару литров, она нахмурила брови, и я понял отчего: за нами в очереди стояли люди с пятилитровыми бутылями. Поняв, что у нас и тары нет, бабка поставила брови уже почти вертикально, вынула откуда-то пыльную бутыль из-под колы, чуть сполоснула и налила нам два литра красного.

– Они какие-то недружелюбные, – расстроенно проговорила Мила.

«Недружелюбные» – это мягко сказано. Повсюду – у парка Гуэль, на холме Монжуик, даже в Готическом квартале, в самом центре, то и дело видишь надписи: «Туристс гоу хоум». Но «гоу хоум» сделать порой нелегко. Вечером на пересечении бульвара Раваль и улицы Рамбла – это в шаге от исторического центра города – мы увидели рыдающую девушку в майке из женской коллекции ЦСКА. Звали ее Ксюхой, а рыдала она оттого, отчего каждый вечер в этом гнилом районе, наполненном мигрантами и сектантскими молельными домами, рыдают туристы: украли вообще все – телефон, кошелек, паспорт (который она предусмотрительно хранила в кошельке). Взяли бедовую с собой, она умудрилась не запомнить адреса снятой комнаты и боялась, что не отыщет ее. Связались с ее родителями, они выслали денег. С документами было сложнее: следующим утром мы вместе стояли в очереди у русского консульства. В той очереди из таких же несчастных, ограбленных в этой туристической жемчужине, стояло человек тридцать, что ясно дает понять масштабы работы карманников и уличных воров в Барселоне. Если человек теряет паспорт, ему нужно найти двоих, кто бы подтвердил его личность, и мы взялись выступить старыми знакомыми Ксюхи. Потому полночи мы провели – на всякий случай – за вином и изучением ее биографии. Ксюха работала тренером по теннису. Недавно она рассталась с парнем и отправилась в путешествие, чтобы залечить душевную рану; компаньонка в последний момент отвалилась, и вот Ксюха одна, третий день пьет в Барсе, но документы и прочее потеряла не по пьяни, как можно подумать, а совершенно трезвой, в закусочной, просто отстегнув «банан», который висел на груди и мешал есть. Сотрудники консульства опросили нас поочередно и дали Ксюхе вожделенную справку, а нас ждало восьмое чудо света в представлении каталонцев – Саграда Фамилия, Святое семейство.

Толпы туристов осаждали храм, который строится уже лет сто и в котором нет ничего примечательного; их прославленный архитектор Гауди – это, конечно, большой махинатор, который умудрился продлить историю своего мошенничества и после смерти. Мы посетили несколько его творений, и каждое из них возмутительно: вот зачем, например, бить посуду, чтобы сделать декор? А он делал именно так и выложил этими черепками сады Гуэля, и оправдания этому нет, потому как красоты это не создает.

Саграда же не представляет из себя ничего особенного, кроме того, что она строится на деньги горожан, и оттого так долго и строится, что каталонцы – народ прижимистый и не особенно верующий; в богатом городе очень мало церквей, меньше, чем в Венеции, скажем. Впрочем, сам по себе храм на одних только туристических магнитиках и билетах зарабатывает состояния – может, еще и потому строят так долго, что турист идет на долгострой и ему нравится иметь десять магнитиков с разной степенью готовности храма. Убранство Саграды невеликое: не красочное, песочное, простое, не торжественное, не строгое, но это общая черта католических храмов – нищета и лавки; когда русские отдавали все лучшее церкви, и в небольшом городе вроде Кашина строил сам Монферран, европейцы о вере не заботились. Да как вообще можно сто лет строить храм в наши времена?

Милу Саграда тоже не впечатлила; я-то думал – она мне, как архитектор, разъяснит, в чем соль, но соли не было; про небоскреб, построенный Норманом Фостером неподалеку от собора, она рассказывала долго и детально, восхищалась, – а Саграду даже фотографировать не стала. После дома Фостера Мила вообще впала в прострацию, замолчала, чем вселила в меня тревогу. Настроение ее сменилось, только когда мы прошли набережную и олимпийский порт, где родная все время, как потерянная, озиралась по сторонам. Мила выпила вина в кафе, подключилась к сети – и заплакала.

– Я город перепутала. Я не в Барселону хотела… – сказала моя родная, по профессии архитектор, закончившая ведущий российский вуз, строящая дома, детские садики, отели и офисы серьезных компаний.

Город перепутала. Хотела не в Барселону. Она искала набережную с ботинками, и путем нехитрого поиска в интернете мы нашли эти ботинки. Я их видел: это памятник жертвам Холокоста в Будапеште. Атилла меня там водил, показывал.

Между смехом и разочарованием я выбрал смех, сочинил анекдот про Милу и Барсопешт, и зря: Мила окончательно упала духом. Чтоб развеселить ее, я отыскал устричную, где мы взяли дюжину устриц и бутылку шампанского. Мила попробовала устриц, выпила шампанского и сказала:

– Черного хлеба хочется. И борща. И водки бы рюмку.

Да, довела ее Барселона… Мила, вообще-то, водку не любит и не пьет.

Но понятно, что жидкие морские твари или бесконечная паэлья не могут обрадовать русский желудок.

Мы так совпали в оценке Барселоны, так оба не хотели ехать смотреть музей Дали с его расплавленной размазней, что, даже не купив серебряного колечка Миле, отправились в Бильбао на день раньше срока. И не прогадали.

Если Каталония – страна торгашей, где даже главный их художник – Дали – торгаш, породивший целые поколения торгашей типа Уорхолла, то Бискайя – душевная, чуть лихая, разная и любопытная. И вроде бы ты и в той же стране, в Испании, но все совершенно иначе. Безжизненные красные и желтые почвы сменяются зелеными холмами, похожими на сербские, вредные люди становятся отзывчивыми: галисийка, сотрудница отеля, поняв, что мы приехали раньше, нашла нам номер в соседней гостинице, потому что наш еще был занят. А узнав, что мы русские, отвела нас после в соседний дом, к татарину, который приезжает сюда надолго и всем известен, потому что учит баскский язык, и татарин Рама составил нам карту – куда пойти, где поесть, и с первого же заведения, с утреннего омлета, началось маленькое бискайское чудо.

Владелец кафе лично готовил для нас омлет, который подал в виде пинчос, закуски с хлебом; в омлете были перемолотые в кашицу овощи, чуть обжаренные, и такое же перемолотое мясо, и это был праздник; это была простая вещь, но с душой.

Пинчос – это вообще религия; по вечерам в пятницу и субботу красивые, нарядные баски собираются на старой площади, в четырехугольнике которой, наверное, сосредоточено десятка три кафе с пинчос, и ты можешь взять бокал вина и пару закусок или бутылку вина и дюжину пинчос, которые Мила любовно прозвала «пинчиками». Пинчос во всех кафе разные – в одном мясные, в другом рыбные, с овощами и без, с яйцом, курицей, с чем душе угодно, это какая-то универсальная формула гастрономического счастья; конечно, у испанцев есть тапас, тоже закуски, но я не видел такой площади, как в Бильбао, таких красивых и нарядных людей и такой атмосферы больше нигде.

Баски сохраняют себя во всем – даже в их футбольной команде «Атлетик» нет легионеров; чтобы туда попасть, надо быть баском по крови, и остается только мечтать, что и у нас будет так же. Пока Мадрид и Барселона покупают игроков по всему миру, как и положено торгашам, стяжателям славы, «глори хантерам», баскам чужого не надо, но и свое они не отдадут.

Это самостоятельный и сильный народ, что видно и по городу Бильбао – небольшой, уютный, с метрополитеном, который идет к дальним деревням, к селам и городкам, до берега моря; чистые улицы, отсутствие попрошаек, драгдилеров, маргиналов, объявлений о карманниках.

В Бискайе я на миг почувствовал то, что было с нами в Сербии – маленькое чудо, когда мы смотрели на закат с высокого утеса, и плотные волны бились внизу, и откуда-то, нелогично установленная, даже не на тропе, взялась лавочка, и явился ветер, похожий на байкальский, плотный и обнимающий, и Мила положила голову мне на плечо:

– Так бы всегда, родной, а?

Какое там всегда, мы же буквально галопом по Европам – у нас всего двенадцать дней на четыре города.

* * *

Мы с сожалением покидали Бильбао, хоть и пробыли там дольше, чем планировали, и сожаление наше окрепло, как только мы оказались в Мадриде, в этом сухом саду отреставрированных руин.

Мадрид – это город, который перестал развиваться ровно тогда, когда испанцы ограбили последнего ацтека, город, построенный на крови целиком и полностью. Сегодня в Мадриде почти нет ничего нового, свежего, развивающегося, нет стройки, плана, рывка, дерзновения. Вспомнить о Мадриде решительно нечего, кроме того, что это жаровня, куда летом лучше не соваться. Пекло и скука, вечерняя сутолока, праздность – все это мало занимает, хоть там и есть какая-то непонятная для русского человека душа: они орут свои песни, гремят по вечерам, днем отлеживаются. По такому графику обычно живут звери: в жару спят, в сумерках отправляются на водопой; мы же – люди всепогодные, и, даже если в поле плюс тридцать, переждем только полдень.

В парке Ретиро, где под густой сенью деревьев от палящего солнца прячется молодежь, пахнет травкой, и студенты лежат около старинных толстых стволов и вяло переговариваются друг с другом; это все напомнило мне Милиных друзей. В городских витринах – плакаты с рекламой свадебных туров, на которых изображены целующиеся мужики.

Словом, Мадрид подействовал на нас удручающе, и Мила замолчала, и не развеселил ее даже поход на блошиный рынок, а я начал искусственно поднимать себе настроение, то есть откровенно перебрал с алкоголем, что на жаре чревато, и вот Мадрид поплыл, но веселее не стал, и я даже дал по роже какому-то испанцу, который меня толкнул, тот почему-то сразу упал, хотя удар не был таким, каким можно отправить в нокаут, просто цепанул скулу, и Мила оттащила меня, обругала, но потом снова замолчала, и так мы и бродили мимо дворцов, по этой безводной пустыне, и меня разматывало все больше, и вот мы уже оба почему-то молчим, а я в уголке пьяного сознания припоминаю, что мы вроде поссорились, но даже вспомнить не могу почему.

– Мил Мил, а почему мы поругались?

– Ты правда не помнишь? Ты заколебал меня, что все так по-дурацки, потому что я Барселону перепутала.

Сочетание тотального отключения памяти от алкоголя и общей злопамятности моего существа – сочетание дурное – тут сработало на полную катушку, и вот мы молчим в автобусе, молчим, когда идем уже по Лиссабону от метро до отеля, молчим, когда слушаем у крепости на холме какую-то печальную песню в жанре фаду, и все такое безрадостное и тоскливое, сплошное стенание, и вот мы, полные горечи, с этим фаду внутри, спускаемся от замка Святого Георгия на одну из центральных улиц Лиссабона, по которой нам и предстояло вернуться в гостиницу. На этой улице обитают чрезвычайно настойчивые негры; подошел первый, предложил гашиша, второй даже попытался чуть преградить дорогу, но на волшебные слова «отойди, блять» среагировал верно, отошел.

В кафе я спросил официанта: «У вас тут что, все наркотики легализованы?» Тот не понял, и я объяснил ему, что местные негры впаривали мне наркоту прямо на улице. Официант тут же развернулся и на весь зал пересказал мою историю; зал загоготал. Только потом он обратился ко мне и объяснил, что ничего у них не легализовано, просто полиция работает через пень-колоду. Наши менты, конечно, те еще лентяи, но если б на Тверской толкали наркоту, тут и они задницы бы оторвали: чтоб не столько даже с преступностью бороться, сколько с хамством и наглостью.

Мила стала недотрогой, была будто не со мной. С ней такое порой происходило, это нормально, и вряд ли дело было в моих пьяных колкостях, она вообще отходчивая и всепрощающая, но вот молчит, и привыкнуть к этому нельзя, и это пытка, и даже в том знаменитом многоэтажном лифте, на котором из центральной долинки попадаешь на холм, даже в этом лифте она смотрит не в окно на город, а в пол, о чем-то думает, а мой мозг ищет спасения и находит: надо отправиться на мыс Рока.

* * *

Мыс Рока, пестрая толпа туристов со всего мира, жужжат коптеры, каждый третий отчего-то считает своим долгом снять пейзаж со своей летучей машинки; мало кто хочет просто насладиться закатом над морем. Место беспокойное, порченое, ни в какое сравнение с вечерними, одинокими, ветреными мысами Ольхона не идущее.

Мыс Рока – это ведь в некотором смысле край света, конец Евразии, за ним Атлантический океан, но люди умудряются не отдаться моменту, а заниматься фиксацией. А это ведь то же самое, что онанировать, когда рядом нагая женщина, готовая делать детей, это противоестественно.

– А мы ведь по всему нашему списку проехали, – глядя на солнце, уже наполовину скрытое океаном, устало сказала Мила.

– Ты об этом, что ли, весь день думаешь?

– Да, это вроде весело: такой итог, такой год, но на самом деле тоскливо. Что-то не так, родной.

Действительно, за полгода мы побывали в Питере, Калининграде, Сербии, на Байкале, в Венеции и совершили испанско-португальский вояж. Шесть путешествий разной продолжительности, шесть кусочков жизни.

Мила обнималась так, как она это делает, когда хочет чуть спрятаться, приткнуться; когда она беззащитна.

– Куда дальше? – ничего, кроме как это, я ответить не мог; и сам чувствовал, что «что-то не так».

– У моих ребят, Лели и Славы, свадьба будет, я тебе говорила.

Оказалось, что Леля все слушала мечты Милы о лесной свадьбе и решила воспроизвести ее мечту, да еще и в Грузии, к которой Мила неровно дышала, как и вся их тусовка после той новогодней поездки.

К Леле и Славе я относился нейтрально, приблизительно как к соседям, которым иногда говоришь «здрасьте», но и знать о них ничего не хочешь, потому что они – скучные, предсказуемые и спокойные.

Это те самые неподвижные и созерцательные натуры, которые никогда, ничего, ни в каких условиях не меняют вокруг себя; это те самые бородатые тощие жопы в гамаках, которые день-деньской сосут свои трубочки-вейпы (верно, сублимируют?), и вместо порядочного табака папирос там химическая жижа со вкусом манго, кокоса, папайи, арбуза и маракуйи.

Такие люди не становятся ни ворами, ни алкоголиками, ни святыми.

Они до пятидесяти лет катаются на скейтах вместо автомобилей, а даже если как-то случайно разбогатеют, то обитают на Бали, в кэмпах и глэмпингах, то есть в недостроенных сараях.

Они нюхают эту срань, вонючие ароматические палочки из азиатских лавок, – но не знают запаха ладана.

Они купаются в «священных» водопадах на островах юго-восточной Азии, куда сбегают от русской зимы, – но они не знают добротной проруби на Крещение.

Они жрут маффины из макдака, одинаково резиновые во всех частях света, но не смогут приготовить пирожков с яйцом и луком или рыбную кулебяку на четыре угла.

Даже про мОлОкО – именно из-за таких, как они! – в кофейнях спрашивают: «А вам кофе – на классическом молоке?», и этой публике бесполезно объяснять, что нет никакого классического или обычного молока, молоко бывает – коровье, козье, бывает еще кумыс, есть человечье молоко, а есть волчье, – но вот, сука, миндального, кокосового, бананового молока не бывает и быть не может, молоко – это то, что дитя млекопитающего из титьки матери сосет, а кокос и миндаль – это, мать вашу, растения, и у растений есть только сок и смола.

Эти люди – они какие-то нерусские. Они – ни удалые, ни разухабистые, ни чудные, ни юродивые, ни хмурые или грозные, ни аляповато, нараспашку веселые… Они никакие. Будто бы и не рожденные женщиной на нашей благословенной земле, явившиеся не пойми откуда, из страны кокосового сока и банановой эссенции.

Мила дружила с этой парой и удумала меня приволочь на их свадьбу. Осознание того, что они учинят свадьбу мечты Милы, меня покоробило. Ну уж нет, дрянные вейперы, вы не дадите моей любимой смотреть на ее неосуществленное, вы не поселите в ней сомнения, не надо ей знать, что вот так – можно, потому что так не можно, и в этой вашей Грузии нет никакой любви, мы туда вообще пидоров отправляем.

Сразу отрезал: «Нет». Мила не назвала точной даты, но я прикинул в уме и понял, когда это будет. И, конечно, сыграл на опережение. Тем же вечером взял билеты в Париж и, довольный своей маленькой и хитрой победой, показал Миле.

– Но свадьба ровно в эти дни… – смутилась она.

– Ну ниче, отдельно поздравишь, – ответил.

«Какая жалость, ага… Хрен вам», – истинную мысль, видимо, не удалось скрыть в интонации.

– Но я обещала… Может, билеты вернешь?

– Они невозвратные, родная.

Мила загрустила, хотя что ж тут плохого – отказываться от всяких дрянных вечеринок?

Я был зол, сильно зол, что она расстроена из-за такого пустяка; в конце концов, какая разница, чем живут те, кто ни на что не способен; их и держать рядом с собой не стоит.

Надо лететь в Париж, выпить там ящик шампанского за день, как казаки, послушать аккордеон, сожрать, преодолев брезгливость, пару лягушек, которые по вкусу как побывавшая в болоте прорезиненная курица, подняться на Эйфелеву башню, прогуляться по местам Лимонова и Бальзака, сгонять в Буживаль, макать багет в кофе в Латинском квартале, как нищие студенты, мы же именно для этого все это читали, смотрели, вбивали в себя что-то там из мировой культуры.

* * *

В Лиссабоне мне пришлось понервничать не только из-за этой кокосовой свадьбы.

Наш информатор в избиркоме – бабуля из числа фурий Бурматовой, сначала сообщила результаты выборов по депутатскому корпусу. Четыре места отошли партийным, в числе которых был директор детского сада и один известный мне порядочный и умный мужик, руководитель котельной.

Из наших была выбрана Бурматова, что неудивительно: все голоса пенсионеров на своем участке забрала, а пенсионеры кряжевские голосовать любят – какая-никакая, а жизнь, движение, событие, так что они делают явку. Выбрали и Качесова: для старшей части жителей поселка он в представлении не нуждался, для молодежи и вновь прибывших он оказался тем, кто «не будет воровать», потому что, очевидно, у него «крузак», а у его конкурентов «крузака» нет. Третьим нашим депутатом стала Глаша, которая своих избирателей взяла измором. Скорей всего, она подходила к каждому раза по три, пока люди не божились, что проголосуют за нее. Глаша поставленную цель воспринимала как солдат: сказали взять высоту любой ценой – мы любой ценой ее и возьмем, не мытьем, так катаньем. Еще одним представителем народа стала Колегова; удивительно, но она просто разгромила конкурентов, набрав то ли восемьдесят, то ли девяносто процентов голосов. Микрорайон бараков, ее вотчина, устроил протестное голосование. Может, сработало то, что они были самыми недовольными – им уже лет тридцать обещали переселение в новое жилье, и им надоело питаться этими завтраками. Муниципальный депутат на процесс переселения из ветхого и аварийного жилья повлиять не мог никак, и люди об этом, наверное, даже знали, но теперь они были уверены: там, в совете, сидит такая же, как они, их соседка, страдающая от сквозняков, перекошенных окон, протекающей крыши, провалившихся ступенек на лестнице и льда на окнах зимой.

С главой было сложнее. Позвонил Кашенцев. Сказал: «Пока неизвестно, кто проходит, наш или ваш; нас тревожит, что ваш может пройти… беспартийным». Я понял, что Андрей Сизов набрал гораздо больше, и партийные теперь прокладываются, чтоб не получить по шапке: им надо отчитаться о вновь одержанной победе, и если мы будем упрямиться, то победить внезапно может их проваливший все кандидат, хозяин СТО. Мне дважды объяснять не надо: тут же позвонил Сизову и попросил его набрать Кашенцева, чтобы тот помог ему вступить в партию немедля. Сизов все воспринял верно, сделал, как было велено, и Кашенцев уже через полчаса сообщил, что «Сизов одержал уверенную победу». В партийном пресс-релизе по итогам выборов указывалось, что Сизов долго был кандидатом на вступление в партию, и вот так совпало, что он избран и стал членом партии, с чем и поздравляем уважаемого ветерана.

Кудымов, к несчастью, тоже был избран, и тут, скорее всего, я сам себе подгадил. Когда кряжевцы увидели, что мы выставили Кудымова-однофамильца, Кудымова-спойлера, они встали на сторону настоящего Кудымова, проявили недюжинную бдительность, в которой нельзя было их до того заподозрить, и, как заговоренные, ставили галочку напротив верных инициалов. Прошел и еще один из «дозморовцев», опередивший Рочеву, но это уже не могло помочь им пакостить нашему заводу.

* * *

Матвей Лукич просмотрел новую партию табличек. Теперь я должен был оформлять их не в свободном стиле, а в цветах компании, с логотипами, нужными шрифтами и прочими прибамбасами, описанными в брендбуке. Деталь эта была не случайна – в представлении Матвея Лукича я стал пригоден для игры вдолгую:

– Михаил Валерьевич, остается всего три месяца до конца вашего контракта. Я бы предложил вам продлить его на будущий год и приступить к работе над бюджетом. Он должен быть готов к концу сентября. Таков у меня порядок для всех подразделений.

– Матвей Лукич, когда я должен дать ответ?

Матвей Лукич вздохнул.

– До конца недели.

То есть деньги будут, а Мила рядом – нет, и я останусь в Кряжеве, одинокий, с курицами.

– А ты сам как хочешь? – спросила родная; я ей уже через пять минут позвонил.

Как я хочу? Семью, ребенка, а лучше несколько, и чтобы было на что жить. Дом построить. И чтобы писать книжки, сценарии. И чтобы ты была рядом, это вообще первый пункт, наиважнейший, решающий, книжки можно отменить, дом можно отменить, тебя отменить нельзя, ты такая одна, и ты нужна мне рядом, а протащить эту простую мысль в твою голову что-то не удается, никак не удается, и мы оба устали от путешествий, мы уже оставили достаточно отметок на карте для такого короткого срока, мне хочется просто сидеть на диване рядом, я как старик, опять старик, какой был на Чегете, но понятно, что мы устали от семимильных шагов, от рывков, от часовых поясов, а перелетов за этот год я и не считаю сколько, и почему мы теперь видимся только где-то там, почему у нас нет общего дивана, да, да, потому что ты не можешь жить в Кряжеве, ну и ладно, раз так, ладно, продолжим бешеную гонку, пусть глаза и насытились, сердца-то – нет, и иного способа дать им пищи, кроме свиданий за кордоном, не предвидится.

– Хочу в Париж! – вспомнил я.

– Слушай… Я решила все-таки на свадьбу к ребятам.

– Но Мил. А когда я тебя увижу?

– Поехали вместе. Я им обещала.

Обещала – им! – мое законное время? Так и оставайся одна. Либо в Кряжево, либо в Париж; можно и то и это, но никуда больше.

11. Париж

Руки начали чесаться еще в самолете по пути из Лиссабона в Москву. Авиаперелеты, так же как алкоголь, курение, наркотики, переживания и потрясения, – это верные помощники болезни. Точно не установлено, в какой мере, но известно, что все это помогает экземе вылезти наружу и расцвести буйным мерзким цветом – лопнувшей кожей, текущими волдырями и постоянным зудом. Отправляясь в Кряжево, я купил обычный набор для лечения и три десятка перчаток, наплевав на визит к врачу, который ничего нового не сказал бы. Хотя тот дедушка-сморчок, к которому я попал в последний раз, наверное, сделал бы вывод, что раз такое дело, то и влюбляться мне нельзя. Не любишь – не разорвет, такое вывел бы правило.

В гости зашел Ябуров. От Рочевой он узнал, что у меня неприятность с руками, и хотел предложить лечение народными средствами.

– Болотная вода поможет, мох, я от псориаза избавил так товарища после Чернобыля, он «партизаном» был, все тело – сплошная язва. Десять лет он мучился, думал, это навсегда, но за три месяца заразу вывели, – так отрекомендовал свой метод Василий Владимирович.

Когда ты болеешь экземой второй раз за год, то готов лечиться чем угодно, если есть хоть малюсенькая доля вероятности, что оно поможет.

На окраине Красного болота набивал мох в мягкий армейский рюкзак, выданный мне Василием Владимировичем.

Ровно так мы собирали мох с болота у моего родного городка, когда переносили баню с недавно купленного дальнего участка на старый. Дело удивительное – взять и на руках перенести сруб, пусть и всего через пару дачных улиц, но это все-таки сруб, дом, и он такой, этот русский дом, что его можно разобрать, собрать заново и справлять новоселье. Его можно увезти с собой хоть на край света, а он так и останется избой или баней, ровно с теми же сенями, с той же горницей, тем же предбанником и парной. Так может жить только народ, который никогда не определится до конца, кто он: кочевник или домосед? Дом перевезти можно, а вот мох надо собирать по новой, надо наносить его, проложить, да плотно, чтоб не осталось зазоров, щелей. Мох влажный, его требуется много, потому что усохнет, станет почти невесом, и вот мы отправлялись в лес раз за разом, и дед не знал усталости никогда, и нас, внуков, старался приучить не знать ее, жить в движении, пешком.

Все удивительно похоже в России: везде есть свое Красное болото, или сопка, или роща, или бор, или озеро, у каждого поселка, у городка при одном заводе, и на карте это не расчерчено, но всем ясно, что это их лес, степь, река.

И живут наши люди в похожих домах, в пятиэтажках, у кого узкая вытянутая форточка, у кого квадратная почти; и где поутру подтянутые, в черной форме, моряки шагают в военный городок по бетонной дорожке, где вдоль гаражей идут мужчины и женщины в спецовках на завод, где на узловой видны в сумерки оранжевые жилеты обходчиков, где шахтеры собираются у шурфа и вешают на крючки свои жетоны.

Кряжево ровно такое же, как мой поселок, и таких, мрачных на первый взгляд, поселков, в средней полосе и на Севере, на Урале и в Сибири, полно, и мы все знаем одно и то же, уклад жизни наш един и понять мы друг друга сможем, и эти поселки – истинная Россия, ее крайность, ее уязвимость: по поселкам бьет любая неурядица – половодье, дефолт, лесной пожар, наркомания, все бичи оставляют глубокие следы; большие города переживают неприятности проще, а поселкам приходится показывать свою стойкость, крепость свою. И Кряжево хлестала судьба, досталось ему, бедному, остаться без завода, оказаться в глубокой яме, а ведь люди переезжали сюда, мечтали, строили, женились, детей рожали, сажали не свойственные местности тополя, дубы и клены в парке, заводили участки, бани, надеялись, они все время надеялись и верили, и столько их обманывали, столько невезения пришлось по их души, что, когда новый завод появился и надежда оказалась не напрасной, они уже и верить перестали, и надо им только чуть помочь увидеть, что, несмотря на проблемы (а где на производстве поначалу их нет?), все будет лучше, может, и не прямо замечательно и завтра же, но все будет лучше, чем было, и работа будет, и жизнь.

– Вот, гляди, – Ябуров показал какую-то травку и отвлек меня от мыслей. – Набираешь вот так и в пакет ее, а дома прям обложил руки, а сверху мох, и оно все вытянет на себя.

– Мама так про лук говорила, к болячкам прикладывала.

– Ну, лук – это все пустяки, а вот это всерьез работает. Попробуешь – убедишься.

Потопали обратно.

– Василий Владимирович, а помнишь, мы с тобой геодезистов видели?

– Ну. Так я потом еще несколько групп встречал. Они посмотрели, провели свои замеры и пропали, вот уж пару недель их не вижу.

Замотал руки дома, сел, боялся, что хуже будет, потому что мочить руки при экземе – это обрекать себя на боль, такова подлость этой гадости: очень хочется в воду руки опустить, но если опускаешь – потом только хуже становится. Но тут полегчало; напрасно сразу не уточнил у Ябурова, как зовется эта травка; мох-то – сфагнум, это ясно, а вот такой травки я не знал.

Позвонил неизвестный, представился Алексеем, сказал, что меня ему рекомендовали, но не сказал кто, предложил встретиться и обсудить возможное сотрудничество. Знал, что я пярщик, чем занимаюсь, знал больше, чем положено случайному человеку. Встретиться хотел немедленно.

– Алексей, я в поселке Кряжево; даже объяснять не буду, где это.

– Я тут.

– Что?

– Я в Кряжеве. Где бы вы хотели встретиться? Может, в «Красной Шапочке»? Достаточно ли там спокойно для конфиденциальной беседы?

– Хм, наверное, нет. Приезжайте ко мне – Заводская, двенадцать.

Приехали на длинном джипе трое: в синих пиджаках и белых рубашках, стрижки из барбершопов, с модными, четко выбритыми бородами, баками и усами. Алексея, предводителя троицы, видно по дорогим часам, иначе бы и не отличить.

И вот они подходят к калитке, а я сижу на крыльце, с замотанными руками, в спецовке, и в ногах у меня суетятся Сирин и Гамаюн; и они чуть стопорят уже на подходе и смотрят еще раз на табличку с адресом (видать, не верится им, что я – это я), и я машу им рукой, дескать, здравствуйте, проходите, но эти черти не знают даже, как открыть снаружи щеколду, и мне приходится самому идти к калитке и отпирать, этими-то замотанными клешнями…

Сел обратно на крыльцо, как сидел; закурил. Трое потоптались и сели на лавку, рядком, и каждый поглядел сперва, куда садится.

– Михаил, мы знаем о результатах вашей работы по кейсу завода, и мы впечатлены, – зачем-то поставил речь на паузу, будто ждал какой-то реакции, но ее не дождался: я чесал руку об руку и увлекся этим. – Мы хотели бы сотрудничать.

И опять тишина; человек будто без вопросов не умеет рассказывать. Я опять смолчал, меня даже забавлять эта неловкость начала.

– Мы представляем интересы пиар-агентства «Ферст майл». И, собственно, приступаем к работе над кейсом, который может вам понравиться.

Дальше он молол про то, что на Красном болоте, повдоль железной дороги, их «клиент» планирует построить свалку, которую Алексей называл «полигоном ТБО», и им нужно провести работу с жителями Кряжева, райцентра и окрестных поселков, чтобы не встречать сопротивления на общественных слушаниях, которые, зная характер местных «стейкхолдеров» – так он их именовал, – обязательно попытаются сорвать.

Оставил им почту, чтоб выслали документы по проекту, какие возможны.

Алексей и его молчаливые спутники, блестевшие отполированными розовыми ногтями и до синевы отбеленными зубами, ушли, как мне показалось, недовольными. Они, верно, ждали, что я тут же соглашусь, воскликну: «Мы с тобой одной крови, у меня тоже ногти особенные!», но моих ногтей было даже не видать, потому что руки замотаны бинтами, мокрыми от болотной травы, а в зубах сигарета, которую я курил, не вынимая изо рта, потому что руки мокрые. Какие уж тут стейкхолдеры.

Тем не менее документы они мне прислали. Там был описан проект вырубки десятков гектаров леса на пригорке у железки, то есть по-над болотом, близко от того места, где мы поворачивали на лосиные солонцы. Особенный акцент был на том, что этот участок идет ровно вдоль защитной зоны заказника, а ближайшее жилье – в пятнадцати километрах, то есть по закону все чин чинарем, не придерешься, все «безвредно» и прекрасно. Отходы должны были поступать из Москвы.

Позвонил Герману и попросил его глянуть проект свалки, определить масштаб угрозы для Красного болота.

* * *

Я был на грани бешенства. Надо было улетать в Париж, а Мила стояла на своем: отправляется на кокосовую свадьбу.

По телефону мы почти все время ругались, других тем для разговора не было. Мила раздражала своим: «Ну лети ты в Париж, в этот раз без меня съездишь, отдохнешь, что тут такого?»

Но дело, конечно, было не в Париже, куда я отправился в одиночку.

Ждал рейса в Шереметьево, пил пиво, одно за другим, когда мне позвонил Герман. Он выложил следующие соображения: свалка приведет к отравлению доброй половины Красных болот, нижней их части, то есть все обычные для местных территории сбора клюквы, грибные места, часть зарыбленных озер окажутся отравленными фильтратами, значит, и перелетным птицам грозит опасность болезней, бескормицы, а некоторые из этих птиц не могут менять маршруты и приспосабливаться. Собственно, заказник, созданный ради сохранения птиц, становился бы бесполезен. Красные болота ждала если и не смерть, то во всяком случае затяжная и неизлечимая болезнь.

– Что будем делать? – Герман уже привык, что мы всегда на низком старте.

– Слушай… Давай для начала напиши такую справку, где все сейчас тобой проговоренное будет описано понятно. Напиши, что свалка – это пиздец всему живому.

– Это некорректно.

– Излагай ясно, не твои там «риски и угрозы», а прямо: «клюкву нельзя будет есть», «рыба передохнет»; ты же, по сути, именно это сейчас и рассказал.

– Ну да.

– Ну вот так и пиши. И мы местным это разошлем. И надо будет с ними встретиться на следующей неделе и все на пальцах объяснить.

– А мы на чьей стороне?

– Герман, мы с тобой ни разу не пакостили и не делали зла Кряжеву; мы только за правду.

Написал письмо этим, синим пиджакам: мол, вышлите вашу экспертизу экологическую, если она есть, а то самого инвестиционного проекта маловато, нам же с рисками работать, местным все объяснять. Синие пиджаки ответили: «Так ты с нами или как?» Конечно, с вами. Ага. Ровно до тех пор, пока не выну из вас все возможное, суки, чтоб ваше блядское дельце запороть.

* * *

На французской таможне рыжая баба – с таким удивительно узким лицом, которое, верно, было специально придумано, чтобы лезть не в свое дело, – спросила, что я забыл во Франции. Я взялся за выступающую из окошка столешницу, подтянулся к окошку и постарался честно сформулировать и при этом казаться трезвым:

– Ай кам ту би элоун энд анхэппи.

Она глянула на меня так, будто это обычное дело; все в этот Париж только за тем и являются.

Плана не было.

То есть раньше он был: забраться на башню, сходить в какие-то рестораны, прогулять Монпарнас, Монмартр, Лувр и еще тысяча дел. Но Милы-то теперь рядом нет, и зачем тогда нам планы?..

Теперь я отдан сам себе на попечение, а мое попечение самого себя заканчивается обычно там же, где и начинается – в баре.

Я поехал на электричке, которая чудесным образом переплетена с метро, и можно приехать хоть в самый центр, и потому я вышел у Нотр-Дама, который, впрочем, меня не интересовал. Я направился в кабак «Клозери де Лила», культовое место в начале (или это конец?) Монпарнаса. Пока шел, все думал, что тут начну писать роман. Роман об одиночестве, только веселый, не такой унылый, как у Ремарка, а какой-нибудь забористый, авантюрный, как у Лимонова.

Да, роман начнется здесь, в «Клозери де Лила». Здесь писал Хемингуэй, здесь бывала тыща разных писателей, поэтов, художников. Я такой, тоже, может, писатель, творец, художник, и ты еще увидишь, Мила, что я не только в болоте могу сидеть, не только выхухолям норы копать, я могу писать, хуй с ним, что никто мои растрепанные записки про лесных спасателей пока не взял никуда, еще возьмут, еще, блять, кино сделаю про самого себя, и тут в этом гребаном унылом «Клозери де Лила» и мне табличка будет, где-то между Лениным и Хемингуэем, вот так-то: «Тут бухал Штапич».

Хотя на деле вышло так, что Штапич там толком и не побухал, Штапич явился уже в говно, полирнул бутылкой вина, перешел в альтернативную реальность, душа его разгулялась, а в этом кабаке нельзя громко говорить и пользоваться телефоном – без шуток, телефоном пользоваться тоже не позволяют, и только я позвонил Миле, чтоб донести, что я тут в состоянии «приехать в Париж и развестись», что между нами какая-то чушь, не отношения, вот только я думал все это говорить, – как официантка попросила умолкнуть, расплатиться и отваливать. Вступил в спор: вы тут во Франции ебанулись, что ли, совсем? Это ж не богемный кабак, а кладбище ебаное, с фамилиями известных посетителей на табличках и тишиной. Ленин тут у них в шахматы играл, и ясно почему, потому что его доставали такие вот официантки, и вот Ильич тихонько двигал фигурки, боясь громко разговаривать, чтоб не выгнали, – что ему еще оставалось. Сюда бы вам, дуракам, прямо сейчас Бранимира, чтоб он бил по струнам гитары и орал песню «Проебал», очень под мое настроение подошло бы.

Мила разговаривать со мной не стала. Сказала, что разводиться по телефону ей не подходит, что она уже в Тбилиси и связи скоро не будет: они едут в горы. Я вопил, рычал, угрожал, что приеду к ней, чтоб забрать ее в Москву, потому что люблю и хочу быть рядом. Мила отказалась давать координаты. Ну и ладно.

Отчего-то ноги понесли смотреть на дом, где жил Лимонов, на последний его парижский адрес – улицу Тюран, 86. Намеревался войти и найти его квартиру. План был не ахти, но кто ж из пьяниц может строить разумные планы. Проторчал там непонятно сколько, вышла только одна бабуля, которая отказалась меня пускать, а по-английски ничего не понимала.

Я дошатался до ближайшего кабака, там еще что-то пил и начал проверять соцсети друзей Милы, чтоб вычислить, где же она. Ну и, конечно, я нашел: Леля, эта самая подруга, кокосовая невеста, хвасталась, где она, с указанием населенного пункта. Дело было за малым: взять билеты в Тбилиси и добраться в аэропорт.

Париж стал путешествием коротким, почти мимолетным, абсолютно нетрезвым, но таким, что мне туда больше не нужно.

* * *

Улететь в Тбилиси без пересадок почему-то было нельзя, и я взял билет через Мюнхен.

Мюнхена не помню; на протяжении всего пути, то есть часов девять, мои баки были залиты горючим (ужасающий компот из дрянного французского вина, отменного кальвадоса, немецкого пива, неизвестного происхождения шампанского и орехового шнапса).

В Тбилиси вывалился из аэропорта немного протрезвевшим, поскольку отрезок Мюнхен – Тбилиси проспал. Чтоб не просохнуть и не сбить безумный порыв, взял бутылку чачи и пару белого, «Киси», чтобы запивать. Рассказал таксисту историю про пидоров и все спрашивал его, почему пидоры и дегенераты хотят именно сюда, в Грузию. Таксист обиделся и высадил меня где-то под Мцхетой. Поймал другую машину, и, перетерпев желание поговорить, поднялся в горы, и все еще был на взводе и в дугаря, иначе говоря, в состоянии самом худшем для душевных разговоров с женой.

Цель (увидеть жену, добиться понимания и семейного счастья) и средства (радикальный пьяный крик, эхом прокатившийся по горам) не просто не соответствовали, они даже как-то взаимно исключали друг друга. «Какая ты жена? Ты любовница с кольцом на пальце!» – так я начал беседу с родной, еще не дойдя до нее, сидящей у костра в окружении людей.

Я орал что-то нечленораздельно-обиженно-лживо-гордое, что-то о том, какой я прекрасный, но она почему-то далеко, и значит – это интрижка, а не роман, не говоря уже о семье, и вот я начал писать роман об одиночестве в Париже, но тут меня разорвало оттого, что я не хочу одиночества, хочу к ней, и вот я, рыцарь в белых доспехах, прямо из Парижа пожаловал сюда, чтобы забрать ее в Москву, потому что хочу быть с ней, и она самая замечательная, и вот она, самая любимая и самая прекрасная, тут, но какого черта, давай разведемся?..

Она ответила, что ей уже приходилось нечто подобное слышать и к успеху это все не привело.

Я же в ответ орал, что негоже меня сравнивать с другими, ведь в «Клозери де Лила» будет табличка «Здесь бухал Штапич», а не кто-то там еще, ну и кто бы еще – ради нее! – выпил бы столько кальвадоса, эту абсолютно смертельную дозу кальвадоса, просто чтобы пережить перелет из Парижа в Тбилиси, просто чтобы дожить до встречи с ней и выжить ради любви.

В конце концов я потащил ее за руку, потому что мне надоели зрители, я начал выходить из фазы пьяной истерики и переходил в фазу пьяных дум и откровений, что часто бывает связано со слезами, а это уже без зрителей, это дело интимное, и вот я потащил ее, но ей, что совершенно разумно, не хотелось уходить куда-то во тьму в горах, где можно куда-то упасть, и какой-то кокос из числа зрителей решил заступиться, и я дал ему по морде, и тут на меня навалилось несколько людей, и бить не били, просто прижали, а я был повержен, но торжествовал пьяным торжеством, мол, ах, вот вы как со мною, низкие люди, да кто вы такие, и, обращаясь уже к родной, мол, вот, ты добилась чего хотела, ты же для этого сюда приехала. Откуда-то сверху раздался голос Чичи: «Да оставьте его, ему просто больно». Обезьянка была права, и меня одна эта фраза отрезвила, и мне стало стыдно, да так, что, хоть и уложили меня спать, я проспал всего четыре часа, разбудил Милу, сказал, что мне пора в Кряжево, и, все еще пьяный, ушел пешком и спускался с гор по шоссе, пока не поймал машину.

Телефон зарядил только в Тбилиси. Там были сообщения от Милы, присланные еще до моего прилета. «Родной, все у нас будет хорошо. Пожалуйста, не пей больше», «Скучаю по тебе, вообще здорово было бы вместе. Здесь очень красиво», «Связь есть! Поставила палатку, вспоминаю Калининград, у меня твой спальник. Ты как?», «Позвони» и прочее, такое прочее, какое пишет любящая женщина.

Разрушительное похмелье, оказывается, иногда не способно перетягивать все внимание сознания.

В висках стучала кровь, а с ней и мысль: «Теперь все кончено».

Приехал на чужую свадьбу, скандалил, дрался. Нырнул в стыд.

Из нормального, деятельного, из такого, каким я был, я стал мерзок и жалок, я стал алкашом с открытым шенгеном, я просто с годами, сука, увеличил свой масштаб, теперь у меня трансграничные пьянки и такой же – международный – позор.

А самое страшное – ведь все из зависти. Не сумел устроить любимой ту свадьбу, которой она заслуживает, а потом узнал, что люди взяли этот сценарий за основу, и приехал им нагадить. Что ж за мудак?! Даже на самого себя смотреть противно. А люди, они вообще при чем? Они вот видят: «Ему просто больно». Ты им все портишь, они тебя жалеют.

Да, заливайся, захлебывайся стыдом! Вот к нам и пожаловало самобичевание, жалость к своему тщедушному существу, будьте любезны, добрый вечер!

Зачем ты вообще?.. Ты же и не собираешься исправляться, скотина.

Молоде-е-ец, все по накатанной, через годы, через расстояния на любой дороге и в стране любой – пьянству ты не скажешь до свиданья, пьянство не прощается с тобой.

Вот бы не жить так, вот бы не жить так, вот бы не жить так, вот бы не жить никак, вот бы вообще не жить, а просто наблюдать и не касаться душой, вот бы быть где-то не здесь, вот бы не жить, потому что жить – это стыдно.

«С тобой все в порядке?» – спрашивает Мила.

И как можно задать такой вопрос, когда наружу вырвался какой-то демон, неисправимый ублюдок, который только и ждет, пока ему дадут волю, чтоб все созданное разнести?

«Да, все ок, через двадцать минут рейс в Москву. Прости».

Только бы не начать писать всякое, что неправ во всем, такое нельзя же писать, да и все равно все кончено, куда она теперь со мной, зачем ей теперь я, да, да, оно и верно, она не заслужила всего этого, она и слова дурного ни разу не сказала и не подумала…

И я начал перебирать все, что с нами было, в попытке мысленно упрекнуть ее хоть в чем-то, но отыскать это оказалось почти невозможно, а если и находилось, то что-то мелкое, глупое. Зато в памяти всплывало то, что она для меня есть: та, которая радуется за меня больше, чем за саму себя, которая улыбается и держится за мачту, которая заставляет крутить педали и двигаться, та, которая скручивает простыни, чтобы закрыть раны порезанной, та, которая идет на холм и натыкается на станцию из фильма Кустурицы, та, которая не боится тараканов, холода, голода, от которой невозможно уехать и оторваться и которая и не призывала отрываться, сам, все сам, та, которой многого на самом деле не надо, та, которая нанесла мир на карту, улицы и дома, та, которой ты так напоказ почему-то не дорожишь, которой ты сам пошел поперек с этим сраным, будь он проклят, размытый, не отложившийся, не нанесенный на карту Париж.

* * *

Герман как знал, когда я окажусь в Шереметьево.

– Встреча завтра утром.

– Ого. В библиотеке?

– Да. Тут надо быстро. Они стройку начали.

– Без слушаний?

– Именно.

В Кряжеве третий день шел ливень, Кряжево промокло насквозь.

Пол в библиотеке, хоть тряпок на входе было три вместо одной, был влажным. Внутрь набилось народу больше, чем во время раздачи грантов. Я пришел вовремя, но места свободного уже нельзя было найти.

– Михаил Валерьевич, давайте с вас и начнем, – вытянула меня за руку перед людьми Рочева.

Собираясь с мыслями, оглядел их: много незнакомых, не только кряжевские активисты, хотя они все в наличии, даже Кудымов.

Рассказал про синие пиджаки. Отошел.

– И че делать будем? – раздался чей-то голос.

Вперед вышел Андрей Жара Сизов, уже глава поселка.

– Че, че. Выясним, че происходит. Если надо – будем воевать.

Отправился покупать плащ, потому что дождь шел стеной, конца и края ему видно не было.

Уже следующим утром мы собрались на разведку – группа из мужчин, двенадцать человек, в числе которых Ябуров, Сизов, Качесов с каким-то своим корешем, отец Арсений, Герман, пара сотрудников заказника и другие. Двинули в лес. Через час ходу, когда тропа пошла под уклон, уперлись в верховые болотца. Тропа пропадала в невысокой траве и кочкарнике и возобновлялась метров через триста, после этого открытого безлесного участка. Едва влажные летом, после дождей болотца были притоплены, и притоплены основательно, так, что Ябуров, шедший первым, влез по колено и повернулся к нам:

– Коли тут по колено, значит, протоку дальше можно пройти только в забродниках, а может, и вообще вброд нельзя.

Ябуров и Сизов на правах старших вдвоем отправились до протоки перед болотом и через час вернулись: путь был закрыт. Пришлось дать крюка – выйти из леса, на машинах переехать на другую сторону Всполошни, подъехать к железной дороге и перейти по ее мосту в заказник. Сразу после моста мы ушли в лес и следовали метрах в ста от железки, чтобы оставаться незамеченными. Только часам к пяти добрались по размякшей земле, по грязи, обходя обводненные впадины и залитые луговые низинки. Решили разделиться на четыре тройки, чтобы с разных сторон обойти участок, на котором вовсю валили сосны, понаблюдать, отметить на картах строения, посчитать людей и технику и все это, по возможности, сделать скрытно. Нам с Германом и отцом Арсением достался дальний угол, поляна, на которой уже стояли вагончики, а рядом несколько блестящих, чистых от дождя «харвестеров» с черными щупальцами. Герман принялся зарисовывать в блокнот карту-схему.

– Обходят, смотри, – отец Арсений указал на троицу в типичных для охранников черных спецовках.

Подойдя, без всяких предисловий спросили, кто мы.

– А вы кто? – спросил отец Арсений.

– По форме не видать? – резко ответил чахлый, на котором куртка висела.

– Пока что мы увидели, что вы – люди невежливые, – заметил я.

– Мужики, ну серьезно, бля, вы ж понимаете, работа такая, – примирительно заговорил здоровяк. – Вы кто вообще и че забыли тут? Не надо – поняли? – вам сюда.

– Грибники мы. По ягоды вот вышли. – Синдром вахтера у охранников всегда вызывает во мне желание слегка нахамить в ответ.

– Тут нельзя, короче, тут объект… – попытался объяснить здоровяк.

– Позвольте узнать, а где же граница объекта и по какому праву вы нас отсюда гоните? – с позиций зануды законника вступил в спор Герман.

– Слышь, грибник, а че ты там рисуешь? – указывая на блокнот Германа, спросил агрессивно чахлый.

Тут со стороны вагончиков и «харвестеров» донеслись какие-то вопли. Мы обернулись и увидели, как Ябурова вытаскивает из лесного комбайна пара охранников; вокруг сгрудились люди в спецовках, Сизов пытался вступиться. Отец Арсений тут же ринулся в сторону свалки. Уже на ходу я понял, что в лесу стало тихо, «харвестеры» стояли, замерев с хлыстами в щупальцах, хоть некоторые и урчали, но не было слышно падения деревьев, работы пил, ломки веток. Ябурова отбили и увели; охранники не очень-то стремились вступать в прямое противостояние, видя, как из леса выходят другие наши тройки. Они попросту не знали, сколько нас тут еще бродит, и резонно опасались.

В ночи мы вернулись в поселок. На совете, который состоялся часа в два ночи, Сизов изложил дальнейший план действий: затормозить подготовку свалки, насколько это возможно; обзавестись юристами и начать борьбу в правовом поле; обеспечить финансирование. Средства должны были пойти, собственно, на первые два пункта программы: чтобы обеспечить круглосуточное пребывание людей на месте, а значит, и активное сопротивление, нужно было разбить лагерь, завезти какие-нибудь вагончики, провиант, фонари, генераторы; судебные издержки предстояли тоже немаленькие.

Вилесов, услышав, что мы теперь собираемся нашим щебнем оплачивать экологические протесты, даже бровью не повел.

– Михаил Валерьевич, а вы как это будете объяснять Матвею Лукичу или совету директоров?

– Как? Ну, это же и есть устойчивое развитие – сохранение биоразнообразия, чистота воды и воздуха… Да это даже борьба с голодом! Как в Кряжеве без клюквы и грибов?

Удалось вытянуть два с лишним миллиона; этого хватало на организацию лагеря и его техническое обеспечение.

К сожалению, необходимость в юристах и в адвокате стала острой уже через пару дней после первого похода. Ябурова забрали менты, прямо из дома. На него подали заявление о попытке угона «харвестера»: оказывается, он действительно пытался сдвинуть машину с места, но не сумел, потом вытащил ключи и выбросил на поляне. Ключи нашлись, но организаторы свалки решили показательно наказать самого активного. Так Ябуров оказался под домашним арестом в ожидании обвинительного заключения. Впрочем, районная полиция, при помощи Ильи, по уже пройденной схеме из рук вон плохо составляла дело, и оно должно было развалиться при попадании в прокуратуру, которая, в силу известных причин, была на нашей стороне.

Вагончики, генератор, даже старенький квадроцикл оказались в нашем распоряжении в считаные дни. Мы подготовились к бою за болота основательно. Лагерь решено было разбить ровно по границе заказника, чтобы противник не мог нас достать ни с полицией, ни без нее. Только доставлять все это хозяйство пришлось по непростому пути. Железная дорога отказала нам в доставке, а дорога автомобильная, лесная, была всего одна, и та не вела прямо до будущего лагеря. Пришлось использовать паром километрах в десяти от железнодорожного моста, а паром уже сезонную дачную ежедневную работу закончил, вышел на график работы по выходным, и только в эти два дня паромщик был трезв. Кроме того, что мы заплатили ему, вынужденно еще приставили человека, который сутки наблюдал, чтоб тот не потреблял и как следует просох. Только после этого цикла краткой наркологии паромщик вышел на работу, перевез наше барахло и «Шишигу», на которой груз и отправился на место.

Радовался, глядя на то, как дружно кряжевцы и другие жители района разбивают лагерь, организуют дежурства, готовятся стоять до конца. Вспомнил фразу губера, формулу про холодильник, который победит телевизор. Эта популярная мысль, невесть кем озвученная и распространенная, уже тогда, зимой, резала мне слух.

На самом деле в России никогда нет и не будет борьбы между холодильником и телевизором; я вспоминал девяностые годы, годы моего детства, когда на огороде надо было всей семьей окучивать картошку, поливать огурцы в нескольких парниках, собирать смородину – красную, черную, белую, сажать яблони, иргу, облепиху, и прочее, прочее, прочее, от свеклы до физалиса, от шиповника до мохнатого крыжовника; весь наш поселок на короткое северное лето делался сельхозугодьем, пашней, а окрестные леса и болота – территорией добычи ягод и грибов, которые начинались с июня и шли до октября, до клюквы и последних осенних опят. Мы были бедными и кормились от земли, и в холодильнике часто не было ничего – ну, скажем, кусок масла и перемороженные синие куриные ноги в морозилке. Холодильник был пуст; но народ со всей страны тащил в яркий телевизор, на «Поле чудес», соленья и варенья, мед и строганину, омуля и пирожки с лосятиной. Народ жил не холодильником, а погребом, ящиком с картошкой на лестничной клетке; холодильник уже был повержен, но голубой экран сиял, и народ не сдавался, голубой экран благодарно принимал волгоградские помидоры и карельскую морошку, усатый ведущий приходил в восторг и дарил подарки, обменивал огородные труды на возможность чуда, на «а-а-а-а-а-автомобиль».

Холодильники у русских можно изъять, и ничего не изменится, они останутся собой и присягнут новой власти. Ведь жил наш убогий поселок, жил, и пел, и строил церковь, и гнул спины долгие несытые годы, и на последние деньги покупались земельные наделы в Починке.

А вот забрать у русских возможность иметь погреб, коптильню, охотничью избушку, удочку, шесть соток, болото с клюквой, лес с грибами – нельзя, тут начнется бунт. И вот он, прекрасный, спокойный и методичный бунт, начинался в Кряжево.

* * *

Мила звонила – но что я ей мог сказать? Она просила о встрече, чтобы обсудить, что дальше будет между нами, а я и не знал, что дальше будет, что я могу обещать, что еще мне сделать кроме того, что уже натворил.

Как-то, во время обустройства лагеря, я был без связи два дня, и Мила встревожилась. Рассказал ей, что у нас происходит, и она в который раз сказала, что не понимает, чем я занимаюсь, как это связано с заводом и чем все это обернется.

Экзема стремительно сходила, болотная трава помогала. Наступала осень, и я сделал небольшой запас – высушил травки, так и не зная ее названия, чтобы потом размочить и оборачивать руки.

На душе стало спокойно и пусто, хоть работалось весело и на заводе, и во всех делах по лагерю. Слетал к детям, к Миле заглянуть не успел, и это все тоже было спокойно, и хорошо, но одному пусто, равномерно плохо, как при медленном удушье. С пьяного вояжа моего прошло три недели.

Рита явилась – трезвая, и выглядела как трезвая, и была спокойна, как никогда. Сама себе поставила чайник.

– Как дела?

– Отца дома нет, все на этой свалке, мать пирожки печет, а я теперь главная школьная давалка.

– Что это значит?

– Олежка разболтал. Типа, пришла, напилась, дала.

– Рит, а как ты с этим жить будешь? С такими слухами?

– Думала руки на себя наложить. Выбирала как. Утопиться – казалось, лучше всего, представляла, как из Всполошни попаду в Двину, потом в море, мимо Архангельска, а там красиво. И сидела так думала, думала, как я все плыву, а потом понимаю, что я же о себе мертвой думаю, то есть меня уже и нет. Какое красиво? Что красивого, просто труп плывет. И самое странное, что когда все случилось, то я еще и не думала об этом обо всем, а вот когда начали за спиной шушукаться, вот тут да. Стыдно, а что возразить?

– Всем стыдно, Рит, не за одно, так за другое.

* * *

Мила просила о встрече, но встречаться я не хотел, это как будто обозначило бы конец, поставило бы точку на всем, хотя она даже и не вспоминала о моих выходках. Спрашивала – как дела, что происходит с лагерем, строят ли свалку, как я в этом участвую. Я рассказал ей о развитии истории Риты, и, мол, посоветуй, что с ней делать – такой ход, чтобы занять ее чем-то, что нас не касается. Для Милы отчего-то проблемы не существовало, и она решила переправить Риту в Москву, и даже сама договорилась с отцом Арсением. Даже интересоваться не стал, как и что произошло, потому что опечалился оттого, что Мила вот-вот опять вернется к дурацким разговорам о нашем браке, и мне придется к ней прилететь, и мы наконец поставим точку в этом деле. Устав от моих отговорок, Мила взяла билет и прилетела сама.

Мила была тиха и спокойна. Мы не обсуждали наши отношения, не устраивали разборок, а просто начали жить и прожили неделю.

– Мил Мил, а почему ты решила приехать именно сейчас?

– Из рассказов Риты поняла, что тебе нужна помощь.

– И все?

– Еще я подумала, что ты глупостей наделал и придумал себе финал своего романа про одиночество. Или начало. Сидишь тут, надулся, вот и сейчас в глаза не смотришь. Миш Миш, посмотри в глаза.

Красивые глаза, голубые/зеленые.

– Правильно думала. Напакостил и бежать, это в моем духе.

– Ты же не трус.

– Ты вот приехала, но это же ничего не изменит.

– Зато теперь ты это понял.

Что-то внутри кипело и должно было вот-вот выплеснуться, надо тут поставить точку – зачем делать вид, что что-то наладится; она уедет через пару дней или через неделю – неважно, я возьму билеты в какой-нибудь глупый Брюссель, не знаю, в Берлин, в Афины – плевать, перемещение ничего не меняет, это все так не работает. Я сидел, смотрел на крест церкви, на завод, и демон внутри уже начал планировать, как именно начнется ссора.

– Пойдем в лес, – предложила Мила, и демон аж поник: не ждал такого прикупа.

А Мила это заранее придумала, потому что привезла с собой всякого барахла для походов – палатку, спальники, посуду.

Вода уже сошла, и мы смогли обычной тропой, через неглубокий брод, выйти на уже набитую дорожку к «постам». На болоте мы увидели стаю журавлей, которые бродили около берега, выискивая себе пропитание.

Мы вышли поздно, собираясь заночевать в лесу. Вечером лес темнел постепенно, еще до сумерек погружаясь в мягкую мглу, обступая нас, будто деревья росли чем дальше, тем чаще, и между ними все плотнее становился мрак. Мы не включали фонари и не сразу распознали, что этот плотный мрак – это сгущающийся туман. Через него, вдалеке, виднелось свечение бледнокрасного цвета.

– Миш Миш, а ты видел, что лес светится? Такой красно-серый свет.

– Красный, серый же из-за тумана, наверное.

– Пойдем посмотрим?

Мы последовали на свет, но сколько ни иди, он не становился ярче, удалялся ровно так, как мы шли, и дойти до него и коснуться было нельзя, это какой-то сокровенный свет, спрятанный, видимый и недоступный.

– Мил, нам надо расстаться.

– Это что за новости?

– Зачем оно тебе? Мы же видимся только где-то там, мы на самом деле такие партнеры по путешествиям, а не муж и жена.

И разразилась ссора – страшнейшая, долгая, с упреками и обвинениями, и я был едок, о, как я был едок, говорил, что она живет своей идиотской выдуманной жизнью и делить со мной ничего не хочет, она возражала, что я сам все так устроил и что ей хочется быть рядом, но это у меня такая работа, а она ничего не требовала и не просила, а Кряжево ее напугало, и она не знала, что я подписался не просто до конца года, но и еще на год, и это не честно – самому принимать такие решения, а потом обвинять в чем-то и заявлять, что надо расстаться. Она была права во всем, как всегда, и в этом тоже была виновата, – вместо того, чтобы вовремя меня, дескать, ограничивать и вразумлять, она довела все до скандала посреди уже почти леса, в котором даже покричать толком нельзя, как-то неуютно это, поэтому мы тут ссоримся вполголоса, даже поссориться нормально не можем. В общем, это был диалог бреда и обиды с разумом, где на стороне разума, к сожалению, опять выступал не я. Посреди очередного длинного пассажа о ее ошибках мы услышали нечто вроде храпа, и оба умолкли. Храп, точнее, вздох, повторился, и раздался хруст ломаемых веток. Это был лось, он набирал скорость совсем рядом.

– За дерево!

Увлек Милу за толстую сосну. Лось уже был рядом, он пробежал в паре метров.

Лось бродил рядом минуты три, принюхивался, прислушивался, рогами цеплял кусты. Мы чувствовали шаги полутонного зверя через землю, и Мила все теснее прижималась ко мне. Лось обошел нашу сосну, и мы не сразу это поняли, и я аккуратно подвинул Милу на другую сторону. Зверь еще с минуту подышал, постоял и удалился.

– Мил Мил, пойдем.

Мы шли за руку, шаг в шаг, как мы всегда ходим.

– Слушай, а медведи тут есть?

– Наверное, но ты давай об этом не думай.

– Если мы ссориться не будем, они не нападут.

На посту было человек десять – и уже не только местные, но и приезжие, какие-то неравнодушные из других городов региона, даже какой-то молодой москвич приехал, то ли студент журфака, то ли антрополог, не разобрался. Мы с Милой молча, еще не выдохнув до конца, но слаженно и споро поставили палатку под общим навесом, закинули внутрь пенки и спальники и легли отдохнуть. Слышали, как люди переговариваются у костра.

– Мил Мил, мы ведь как будто не семья. Прости меня, что-то выходит какая-то ерунда.

– Семьей же сразу нельзя стать. Ты думал, расписались, покатаемся – и все?

– А ты думала, мы видеться не будем и станем дружной семьей?

– Ты вот опять орешь…

– Не ору, я шепотом, они ничего не слышат.

– Миш Миш, ты шепотом орешь, сейчас опять придет лось. Эти болота нашу ругань не поддерживают.

– Мил Мил, почему все так? Почему вот я уехал в Кряжево, и мне тут хорошо, честное слово, я как в детстве, я гуляю вдоль завода по тропинке, хожу в библиотеку, с людьми общаюсь, мне тут прекрасно. А тебя нет рядом, и мне уже даже иногда кажется, что вот такая судьба, ты меня сюда выпнула, я теперь тут один. Почему оно так?

– Почему оно так – нам и знать не надо. С ума сойдешь, если будешь об этом думать. Это же мы все равно не устраиваем. Но это не я тебя выпинывала, это что-то другое, – помолчала и добавила: – Мы тут не случайно вместе, это точно, и это важно.

Где-то рядом послышались шаги, и голос Глаши позвал:

– Михаил Валерьевич, идите чай пить.

– Как они к тебе серьезно – Михаил Валерьевич! Морду уже бить не хотят?

– Уже не хотят.

Мы с Милой сели к костру, зачерпнули походными алюминиевыми кружками чай из котла. Ябуров, которого отпустили под подписку о невыезде, рассказывал москвичу, указывая на расчищенное от леса для свалки место:

– Теперь восемьдесят лет ждать. Они выкосили сосны, все под корень, даже семенного дерева не оставили, но зачем оно им, им же свалку надо. Но мы это поле отвоюем. А потом все захватит береза, ольха, ива, всякие кусты. Если лося будет много, он все выест, поможет хвое, а если не заглянет сюда, то сначала мусорный лес будет расти, и вырастет целое поколение листвы, и только после пойдет опять сосна или елка. Тайга на ровном месте не появляется, как все хорошее.

Ябуров сидел у костра до утра, раскидывал палочкой угольки, пил чай, сосредоточенно о чем-то думал, а я не мог заснуть, вылезал из палатки покурить и уходил обратно. Под утро я случайно разбудил Милу, что почти неизбежно, когда спишь в состегнутых спальниках. Мила вышла со мной к костру, плеснула кофе, и мы сели к Ябурову. Уже рассвело, и рассвело давно, так что мы не удивились, когда на тропинке показалась Рочева. Она подошла к Ябурову.

– Как спали-ночевали?

– Да никак, Галина Владимировна, не спал. А вы как спали-ночевали?

– А я, Василий Владимирович, спала часа два. Вот, книжку принесла.

Рочева достала из сумки книгу – это был Лесков, собрание сочинений, но что именно за том, не рассмотрел. Ябуров взял книгу.

– Благодарю вас, Галина Владимировна.

– Да что уж.

– Садитесь.

Рочева села рядом с Ябуровым.

– Галина Владимировна, ты знаешь, ты все знаешь, что на душе-то. А я знаю, что у тебя…

У него затрясся подбородок, задергались щеки.

– Ну и?

Рочева поняла, к чему он клонит, и отвела взгляд, чтобы не разрыдаться тут же.

– И вот живем мы, и сердцем оба не там, чувствую, и уже жизнь почти прожита…

– Да ты погоди, ты вон еще чуть по тюрьмам не поехал, только хулиганить начал.

Рочева отшучивалась, а сама, видно, робела, держалась едва, и сердце у нее колотилось, думаю, как никогда.

– Ну, не зарекайся, говорят… Да я не о том. О том я, что мы понапрасну по раздельности живем, потому что я тебя, Галина Владимировна, люблю. И позволь попросить руки и сердца, чтоб уж все как давно должно было быть.

– Забирай руку и сердце.

Мила утерла слезу.

Я сумел сдержаться, хоть это неловкое объяснение растрогало и меня.

Рочева и Ябуров обнялись.

– Я кольцо-то заготовил, чтобы все по порядку, а тут сижу ночь и думаю: а что, а что, а как я долго медлил, и уже ночью чуть к тебе не пошел, уже невмоготу, еле досидел. Думал, вон, Штапич-то увидит, что меня нет, искать пойдет. А так бы…

– А я как чуяла, что сегодня что-то произойдет, все сердце покоя не знало, ложусь, оно тыгыдым-тыгыдым, заходится.

Мила повернулась ко мне.

– Вот, все неслучайно, все на своем месте, говорю же.

Мила включила колонку. Заиграла наша любимая «Где спит твое сердце».

Родная улетела в Москву и вернулась через неделю, поездом, с компьютером и красным питерским стулом. Линия стула на карте соединила Петербург, Москву и Кряжево. Она это задумала на самом деле еще тогда, когда поселила Риту у нас в Москве. Так распорядилась, поменяла нас местами.

Content

Мршавко Штапич
Устойчивое развитие

1. Восемьсот четырнадцать тысяч рублей минимум

2. Как я стал пярщиком

3. Отрицательный ущерб

4. Пухляк

5. Богадельня

6. Сладолед

7. Свободное пространство

8. Через реку

9. Мыс любви

10. Тандем

11. Париж