Гаспар Кёниг

Гумус

Gaspard Koenig. Humus

© Editions de l'Observatoire / Humensis, 2023

© Gaspard Koenig, 2023

© Оксана Гилюк, перевод, 2025

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Individuum ®

I

«Начнем с того, что дождевой (или земляной) червь – не самое приятное название; оно довольно оскорбительно. Лучше использовать более уважительный термин „люмбрицида“. Итак, семейство Lumbricidae, вид Lombricus terrestris. Их совокупная масса превышает – и намного! – суммарную зоомассу суши. Иначе говоря, если поместить на весы всех особей данного вида, они перевесят людей, слонов и муравьев вместе взятых. В одном гектаре земли насчитывается от одной до трех тонн люмбрицид, по крайней мере в тех почвах, куда человек еще не успел запустить свои грязные лапы».

Это короткое видео профессора Марселя Комба, циркулирующее в интернете, и сподвигло Артура посетить его лекцию. Но войдя в огромную, почти пустую, пахнущую новостроем аудиторию – стены из переработанной древесины призваны были создать атмосферу «природного уголка», но в действительности только подчеркивали стеклянно-стальную архитектуру соседних зданий – и окинув взглядом студентов, рассевшихся по углам и не обращающих на него никакого внимания, Артур почувствовал себя неуютно. Совсем не так представлял он себе изучение агрономии.

Решение перенести корпуса АгроПариТех – института агрономии, агротехнологий и окружающей среды – в окрестности забетонированного и малообжитого плато Сакле до сих пор вызывало у него недоумение. Предыдущие выпускники имели возможность весь первый курс провести в замке Гриньон, среди полей и лесов площадью в триста гектаров. Несколько поколений студентов учились там доить овец и предаваться греху на лоне природы. Артуру же приходилось по двадцать раз на дню прикладывать карту доступа к пропускным терминалам и плутать в лабиринте безликих коридоров, где менялись только номера на дверях. За полгода обучения он видел так мало природы! Кругом раздавался лишь шум бульдозеров, грызущих землю. Комнаты в общежитии напоминали учебные классы, а те, в свою очередь, смахивали на раздевалки в спортзале. Конечно, в этом студенческом городке, где все под рукой, можно неплохо сэкономить время, но на кой черт? Чтобы без передышки горбатиться над «улучшением формулы», а вечерами врубать порно? И разве кому-то охота устраивать вечеринки в этой стерильной студенческой столовке или в этом аквариумоподобном зале отдыха, торчащем в самом центре?

С первых же дней здесь Артур маялся, как в тюрьме. Когда-то один из самых плодородных районов Франции, плато Сакле превратилось в технопустыню, гигантский торговый центр, где на вывесках красовались названия самых престижных вузов: «Политехническая школа», «Школа телекоммуникаций», «Высшая нормальная школа»… Предполагалось, что тут будут собраны лучшие умы Франции – и студенты, и преподаватели. Но что происходит с человеком, который круглые сутки заперт в этом безнадежно геометрическом пространстве, вынужден наматывать километры по освещенным неоновыми огнями коридорам или бродить в лесу из строительных кранов? Он становится бездушным роботом, готовым к созданию мира роботов, совокупляясь с другими роботами. Неужели это и есть цель, поставленная перед будущими выпускниками АгроПариТех? Необходимо только выучить нужные термины о возобновляемом сельском хозяйстве – и можно с чистой совестью уничтожать традиционное фермерство, штампуя агропромышленные холдинги на солнечных батареях?

Несколько флористических элементов, добавленных, вероятно, в припадке сожаления, представляли собой самую извращенную часть проекта по благоустройству университетского городка в Сакле. Сойдя с пригородного поезда (ветка «Б») и поднявшись по бесконечной лестнице, студенты неожиданно попадали в небольшой лес, затем – в заросли тростника, после чего оказывались перед мощеными дорожками и подстриженными газонами. Тщательно спланированная канава на территории кампуса позволяла полюбоваться несколькими квадратными метрами живой природы. В воде плавали лютики, а на посыпанном галькой бережку там и сям виднелись пучки косматой травы и метелки камыша светло-табачного цвета. Идеальное место для прогулок в эпоху антропоцена.

Как бы то ни было, Артур поклялся себе, что это лишь временная ссылка. Получив диплом, который требует от него общество, он выйдет на свободу. И когда его спрашивали, чем он планирует заняться после учебы, он отвечал: «Возделывать свой сад». Это было туманно, но честно.

Все еще колеблясь, Артур замер у входа в аудиторию. Он, наверное, развернулся бы и ушел, если бы не заметил этого парня со светлыми кудрявыми волосами и отчетливо выступающими скулами. От него веяло здоровьем и спокойной уверенностью: серая футболка, обрисовывающая худощавую фигуру, ноутбук, предусмотрительно лежащий на выдвижном столике, невозмутимое лицо, с которым тот ждал развития событий, не ерзая и не копаясь в телефоне. Он казался не таким, как все, отличался от своих суетливых товарищей. Артур подошел ближе и откинул сиденье соседнего кресла. Парень подвинул свой компьютер, освобождая место, и приветливо протянул Артуру руку – как старому знакомому. Такую непосредственность редко встретишь даже среди студентов. Особенно среди студентов!

– Привет! Я Кевин. С ударением на «и».

«Забавно, – подумал Артур, – он совсем не похож на Кевина, тем более на Кевина с ударением на „и“». Тотчас упрекнув себя за эту глупую мысль, он представился в ответ. Кевин молча улыбнулся. Оба открыли ноутбуки. Лекция вот-вот начнется. Тема: «Передовые тенденции и проблемы современной вермикологии». Вермикология – наука о дождевых червях. И не так уж много народу набралось на этот факультатив.

– Наверное, зря я пришел, – пробормотал Артур, внезапно почувствовав угрызения совести. – Мне завтра реферат сдавать.

– Да брось ты, – ответил Кевин. – Черви такие классные!

– Классные? Почему? Потому что их можно разрезать на две половинки, каждая из которых выживет?

– Нет, это глупости. Они погибнут.

– Тогда почему же они классные?

– Да хотя бы потому, что они – гермафродиты. Это не слишком распространено среди животных. Меня это с детства восхищало. Самец и самка одновременно!

– Ну, если на то пошло, улитки тоже гермафродиты, – протянул Артур, вставая, чтобы уйти.

Поздно! Марсель Комб, «ученый с мировым именем», как значилось в объявлении о лекции, явился перед публикой. Артур вернулся на место. В конце концов, почему бы и нет? Профессор успел заинтриговать его. Артур представлял себе сутулого очкарика с нездоровым цветом лица. А увидел старого светского льва лет восьмидесяти, напоминающего скорее бывшего боксера – широкоплечего, с ясными глазами и пышной шевелюрой. Одет профессор был с иголочки: элегантный темный костюм и галстук в горошек, скрепленный серебряной булавкой. У дождевых червей имелся свой Жан Габен!

Марсель Комб наслаждался произведенным эффектом. Окинув малочисленную публику недобрым взглядом, он задумчиво уставился на ультрасовременный тактильный экран, встроенный в столешницу преподавательской кафедры из цельной древесины.

– Ну и ну, да вы везунчики, – произнес он хрипловатым голосом.

По рядам прокатился шепот. Студенты элитных высших школ в глубине души любят, когда им напоминают об их привилегированном положении.

– Сколько же червей потребовалось уничтожить, чтобы построить этот ваш кампус?

Молчание. Артур вспомнил эпизод из фильма «Семь лет в Тибете», где буддийские монахи из Лхасы руками собирали дождевых червей, прежде чем залить фундамент. Западные архитекторы не отличались подобной щепетильностью. Краем глаза Артур наблюдал за реакцией Кевина: тот сидел прямо, пальцы приготовились застучать по клавиатуре при первом же достойном внимания факте.

– Давайте знакомиться. О своих дипломах скажу кратко: дальше аттестата об окончании школы я не пошел. Начинал садовником. Учился без отрыва от работы. Потом руководил научными проектами в сельхозе, который, если я правильно понимаю, собирается переехать сюда, в соседнее здание. Сотрудники получат очень хорошие лаборатории и станут проводить еще меньше времени в поле. Таким образом, они беспрепятственно смогут продолжать нести ахинею.

Стоп, тут что-то не сходится. «Сельхоз», то есть НИИ сельского хозяйства, – это все-таки серьезная организация. Артур задумался: кто же такой профессор Комб – подлинный научный гений или обычный чокнутый конспиролог? Кевин продолжал пялиться в монитор, где на чистой странице мигал курсор.

«Как вы знаете, люмбрициды являются важнейшей частью почвенной биоты. За счет непрерывного пищеварения, позволяющего им ежедневно пропускать через себя эквивалент собственного веса, они расщепляют органические вещества, превращая их в легкоусвояемую и обогащенную биогенными элементами пищу для растений. Подсчитано, что ежегодно дождевые черви перерабатывают триста тонн органики на гектар. Да, вы не ослышались, триста тонн! Фактически земля, по которой мы ходим и которая дает нам пищу, в значительной степени состоит из копролитов, то есть какашек люмбрицид. Именно поэтому великий Чарльз Дарвин считал дождевых червей ключевыми участниками процесса эволюции. Без них все бы рухнуло».

– Ах, точно, Дарвин, – пробормотал Артур.

В памяти всплыли обрывки прочитанного жизнеописания.

– Это его последняя книга, – авторитетно объяснил Артур соседу. – Он много лет изучал дождевых червей в собственном саду.

Кевин кивнул.

«…двести семьдесят тонн с гектара в год!» – воскликнул профессор.

Артур потерял нить повествования. Машинально он записал число.

«Дарвин ограничился подсчетом сухой массы экскрементов, откладываемых люмбрицидами на поверхность земли. Я же – первый, кто вычислил общую массу копролитов, в том числе и под землей. Первый после Дарвина!»

Артур и Кевин обменялись насмешливыми взглядами.

«…так что, надеюсь, впредь вы будете более обходительны с дождевыми червями».

Профессор Комб сыпал цифрами, ссылками и красноречивыми формулами, вероятно, достаточными для того, чтобы вогнать в ступор толпу обывателей. Но его студенческая аудитория оставалась безучастной. Будущие агроинженеры давно привыкли выслушивать специалистов, рассказывающих о первостепенном значении их научной отрасли (и о царящей по отношению к ней несправедливости), а затем выдвигающих аргументы в пользу более щедрого финансирования.

Тогда Марсель Комб раскрыл свою козырную карту: размножение дождевых червей.

«Нравы люмбрицид чрезвычайно любопытны. В отличие от своих морских предков, черви, обитающие в земле, – гермафродиты. У каждой особи есть как женские, так и мужские половые органы (иногда напоминающие крошечный пенис)».

Кевин одарил Артура торжествующей улыбкой.

«Спаривание двух особей происходит в позе „шестьдесят девять“. Оно может длиться часами, что существенно меняет наши представления о том, что такое настоящий сексуальный подвиг».

Лишь пара сдавленных смешков. Шутки Марселя Комба явно не соответствовали уровню студентов АгроПариТех. Артур желал лишь одного – не закончить свои дни подобным образом. В роли старого ученого пошляка.

«Два партнера обмениваются спермой, не смешивая ее. Их женские репродуктивные органы тем временем формируют яйцеклетки, которые вместе с семенной жидкостью упаковываются в коконы. Те, в свою очередь, откладываются в землю, то есть за пределы родительского тела, где и происходит оплодотворение. Некоторое время спустя зародыши разовьются в маленьких червячков, которые подрастут и покинут свой кокон, как это делали миллиарды миллиардов люмбрицид на протяжении более двухсот миллионов лет, исправно исполняя свою благородную миссию по гумусообразованию, за что мы до сих пор так и не сказали им спасибо».

Концовка получилась милой. Но Марселю Комбу непременно нужно было все испортить:

«По сути, размножение дождевых червей – это однополый секс между мальчиками с последующим ЭКО между девочками».

Слушатели наконец-то проснулись.

– Да кем он себя возомнил, этот старый хрыч? – воскликнул Артур, поворачиваясь к Кевину, который смеялся от души.

Несколько студентов поднялись с мест в знак протеста. Они открыто заявили, что на подобные темы шутить не следует. Тем более в такой форме.

«Не подумайте, пожалуйста, что я осуждаю…» – неуклюже оправдывался профессор. Его обычными слушателями были пожилые фермеры, которые с удовольствием внимали его «неполиткорректным», как он сам с гордостью выражался, выпадам.

Никто и не предполагал, что лекция о дождевых червях вызовет такую бурную реакцию. Но поскольку студенты АгроПариТех хорошо воспитаны, многие из них ограничились лишь яростными сторис в соцсетях. Некоторые покинули аудиторию, пригрозив Марселю Комбу жестокой расправой. Артур подумывал последовать за ними. Однако взглянув на Кевина, невозмутимо ожидавшего дальнейшего развития событий, изменил свое намерение.

– Тебя это не шокирует? – на всякий случай поинтересовался он у соседа.

– Нет, скорее забавляет.

Профессор смущенно провел рукой по седой голове. Морщинистые руки с пигментными пятнами выдают возраст тех, кто выглядит моложе своих лет. Следы старости, незаметные в других местах, проступают на руках. Провалившийся спектакль Жана Габена никого не порадовал.

Марсель Комб вздохнул. «Сейчас я поделюсь с вами результатами моих исследований последних пятидесяти лет», – продолжил он, цепляясь за то, что еще могло обеспечить ему почетное место в этом мире, который он давно перестал понимать. Полсотни лет он провел в полях и лабораториях, ощупывая, наблюдая, измеряя и препарируя дождевых червей. Полсотни лет публиковал научные статьи, которые читала лишь горстка малоизвестных вермикологов. Полсотни лет терпел насмешки и испытывал смущение всякий раз, когда кто-то спрашивал его, кем он работает.

Артур пришел в восторг от этой речи, произнесенной с холодной строгостью и подкрепленной цифрами и схемами. Ему открылась целая подземная вселенная. Бескрайние пространства, завораживающие философов, оказывается, находятся не в небесной выси, а у нас под ногами. Дождевые черви превращают землю в лабиринт переходов, тоннелей, лазеек и тайников. Под каждым квадратным метром земли скрывается пять метров галерей – целая система, по своей сложности превосходящая ту, что была найдена под пирамидами в Гизе. Именно благодаря этой созданной дождевыми червями инфраструктуре из недр земли поднимаются необходимые для жизни питательные вещества, а почва лучше впитывает и задерживает влагу. Иначе плодородный слой, из которого растения получают питание и воду, разрушается.

Дождевые черви – это незрячие фараоны. Сами себе хозяева, они живут неторопливо и подчиняются лишь собственным биоритмам. Спасаясь от губительного ультрафиолета, они задумчиво перемещаются по своему родному подземелью, сжимаясь и растягиваясь, словно меха гармоники. Им не грозит удушье, ведь они дышат всей поверхностью тела. Дабы ни в чем не испытывать недостатка, они складируют собственные экскременты и повторно переваривают их после ферментации. Зимой дождевые черви уходят в глубокие слои почвы и впадают в спячку, а в летнюю засуху прячутся в специально вырытых прохладных камерах, сплетаясь в общий клубок с товарищами. Прожив несколько лет, они умирают и предстают перед Осирисом, взвешивающим сердца. Тут они получают главный приз, ведь сердец у них пять.

Конечно, люмбрициды бывают разные. Всего их насчитывается более пяти тысяч видов. Профессор Комб досконально изучил их. Он скрупулезно реконструировал их палеобиогеографическую судьбу – в полном соответствии с движением литосферных плит. Он побывал во всех уголках мира, чтобы потрогать их. Он провел бесчисленное множество экспериментов. Кевин стучал по клавиатуре, не поднимая головы. Артуру же особенно понравилось то научное смирение, которое проглядывало сквозь напускную браваду старого ученого. Марсель Комб не уставал повторять, что вермикология и в целом почвоведение находятся в зачаточном состоянии.

«На сегодняшний день никто не может детально описать протекающие в почве процессы. Поместив горсть земли под микроскоп, можно увидеть невероятно многообразные формы жизни. Ни один миллиграмм земли не похож на другие. Бактерии, дрожжи, разлагающиеся органические вещества, минеральные частицы – словом, миллионы самых разных компонентов, многие из которых до сих абсолютно не изучены. Тем не менее эта штука работает! Почва непрерывно поглощает кислород и выделяет углекислый газ. Но каким образом? Благодаря какому такому биофизикохимическому чуду? Никто толком не знает».

Марсель Комб показался Артуру настоящим ученым, обладающим проницательным умом и скромностью. Не чета нынешним полуграмотным всезнайкам, каждый из которых претендует на роль спасителя мира. Очевидно, регулярные занятия вермикологией – наукой, игнорируемой широкой публикой и презираемой другими исследователями, – развивают смирение.

После весьма узкоспециальной лекции, длящейся более полутора часов, студенты АгроПариТех забыли о неосторожной шутке профессора. Но их внимание заметно ослабло. Оглядевшись по сторонам, Артур заметил, что большинство компьютеров открыто на страницах социальных сетей. Сам он принялся просматривать электронную почту.

Вновь оживить атмосферу сумела пространная заключительная речь Марселя Комба, в которой он со свойственными старому актеру театральными интонациями поведал о текущей экологической катастрофе. Глубокая вспашка и применение пестицидов привели к сокращению популяции дождевых червей, масса которых отныне не превышает нескольких десятков килограммов на гектар посевной площади. В результате плодородная когда-то земля твердеет и высыхает, превращаясь в безжизненный гигантский полигон, куда безостановочно сбрасываются удобрения, позволяющие получить безвкусную продукцию товарного вида. За эрозией почвы и загрязнением грунтовых вод последует стремительная деградация всей экосистемы. Цитируя профессора Комба: «технонаука отвернулась от науки»; агропромышленный продуктивизм[1] погубил естественное плодородие почв, и за несколько десятилетий человеку удалось разрушить хрупкое равновесие, созданное в течение миллионов лет. «Без дождевых червей, – подытожил Марсель Комб, – нет земли». Недаром астрофизик Хьюберт Ривз утверждал, что исчезновение дождевого червя заслуживает не меньшего беспокойства, чем таяние ледников. Артур почувствовал себя подавленным. Вся эта информация лишь усиливала свойственную ему экотревожность.

И все же, по мнению Марселя Комба, который не любил разочаровывать публику, дождевой червь может стать главным союзником человека. Прежде всего, люмбрицид можно заново заселить в почву методом инокуляции, еще сто лет назад предложенным новозеландским фермером Эшмором. Более того, их можно разводить в домашних условиях. Тут профессор Комб принялся расхваливать вермикомпостирование, то есть переработку органических отходов с участием дождевых червей. «Вермикомпостер представляет собой замкнутую экосистему в вашем доме. Вы кормите червей пищевыми отходами, картофельными очистками или даже бумагой, а на выходе получаете вермикомпост (то есть биогумус), органоминеральный материал без запаха, готовый к использованию для удобрения растений – как комнатных, так и садовых. Сегодня выпускают очень элегантные компактные вермикомпостеры, которые можно поставить на кухне. Они состоят из нескольких вложенных друг в друга ящиков. В верхний вы помещаете отходы, а снизу извлекаете биогумус в твердом или жидком виде».

– Представь себе такую штуку в нашей общаге, – прошептал Артур.

– И какой-нибудь дебил стопудово разворотит ее ко всем чертям, – подхватил Кевин. – Тысячи розовых червячков расползутся повсюду, завхоз будет в восторге.

Артур невольно рассмеялся, заслужив укоризненный взгляд Марселя Комба.

«Вам будет не до смеха, – заявил профессор, – когда вы откроете для себя промышленный потенциал вермикомпостирования».

Это был звездный час. Звездный час Марселя Комба и его дождевых червей, избавляющих от гибели эту грешную землю.

«Мы можем построить настоящие вермизаводы, где помещенные в гигантские боксы люмбрициды будут работать для всеобщего блага. Вермикомпостирование, вермифильтрация, вермисортировка мусора – благодаря дождевым червям возможно все. Я проводил эксперименты. Их результаты очевидны. Для решения большинства наших проблем, будь то удобрение почвы, переработка городского мусора, утилизация навоза, очистка бытовых и промышленных сточных вод, нам необходимо потратить в тысячу, в миллион раз меньшую сумму, чем те, которые расходуются сегодня на создание всякой цифровой чепухи. Мне жаль лишь одного: я не увижу этого при жизни. Но я успею помочь червям, которые помогут вам!»

Артур услышал несколько смешков. Марсель Комб выпрямился и отрешенно смотрел вдаль, поверх голов студентов, занятых почесыванием носов, лайками, свайпами и перепостами. В полном одиночестве стоял он на своей сцене. Он понимал, что никто не верит ему и что его слова звучат слишком хорошо, чтобы быть правдой.

«Что такое человек? – воскликнул профессор, которого уже ничто не могло остановить. – Латинское слово Homo этимологически родственно слову humus. Поэтому именно гумус спасет нас, хомо сапиенсов!»

Последняя фраза удостоилась жидких аплодисментов скучающей публики. Артур энергично захлопал. Кевин тоже. Их рукоплескания, возможно, немного утешили патриарха вермикологии.

«На вопросы не отвечаю», – надменно сообщил Марсель Комб, собирая бумаги.

* * *

Покидая аудиторию, Артур и Кевин разговорились. Оба горели энтузиазмом, и каждый заражал им другого. Если бы не их случайное знакомство, конференция профессора Комба, вероятно, растворилась бы в потоке ежедневных лекций. Но дождевые черви положили начало настоящей дружбе.

Отныне долгие вечера в кампусе Сакле посвящались изучению дождевых червей. Были просмотрены немногочисленные профильные блоги, прочитаны труды Марселя Комба, проштудированы всевозможные специализированные издания. Информации оказалось негусто. Артур провел дополнительное историко-литературное исследование, но тут и поживиться было практически нечем. Кроме мудрой Клеопатры, прекрасно понимавшей значение дождевых червей для плодородной долины Нила и объявившей их священными, прочие властители мира предпочитали им орлов, львов, пчел или саламандр. Писателей и прочих книжных червей их дождевые коллеги интересовали еще меньше. Виктор Гюго, посвятивший целое произведение страданиям «червяка, в звезду влюбленного»[2], едва ли создал лестный литературный образ. Его герой, лакей, сравнивал себя с червем, а свою возлюбленную, королеву Испании, – со звездой. Нужно быть поистине романтиком, чтобы предпочесть далекое и неодушевленное светило источнику жизни.

Артур и Кевин испытывали редкое чувство, будто они стоят на пороге открытия крайне мало изученного мира. Быстро став единомышленниками, поддерживающими научный пыл друг друга, они торжественно поклялись никогда не оставлять дождевых червей и посвятить им всю свою профессиональную деятельность.

По вечерам у них вошло в привычку вместе сбегать с унылых посиделок в Доме агроинженеров и пить пиво на террасе, устроенной на крыше главного здания. Миновав скудные урбанистические огороды и прислонившись к парапету, они созерцали остатки леса, примыкающие к старому бенедиктинскому аббатству, чудом уцелевшему в ходе застройки департамента Эсон. Темную массу деревьев пересекала эстакада будущего метро; вдали виднелось зыбкое марево городских огней. Обреченная на смерть природа располагала к философствованию. Однако Кевин и Артур не стремились изменить мир, как хотели того предыдущие поколения. Они лишь наблюдали за его разрушением и пытались найти свое место в надвигающейся катастрофе.

Артур разглагольствовал о вреде богатства с фальшивым отчаянием двадцатилетнего юнца, которому нравится ни во что не верить, поскольку пока еще он верит в себя. Единственный ребенок в семье, привыкший к внутренним монологам, он наконец-то обрел слушателя. Окутанный ночной тьмой, с лицом, освещенным встроенными в пол спотами, Артур критиковал непрерывный рост производства, осуждал бесконечное приумножение потребностей и выступал за умеренность во всем. Описывая современную действительность, он обращался к данным Жан-Марка Янковичи – инженера-эколога, также известного под прозвищем Янко и боготворимого серьезно настроенной молодежью, пытающейся осознать масштабы бедствия, завещанного ей родителями. Воображая будущее, Артур ссылался на Эпиктета, Руссо и Элизе Реклю[3]. Он не был педантом: классические авторы были частью его повседневной жизни; он цитировал их, как цитируют слова пьяного друга, не зная, стоит ли принимать их всерьез.

Артур также зачитывался книгами Генри Дэвида Торо[4]. Несколько лет тот прожил отшельником на берегу Уолденского пруда в штате Массачусетс, доведя аскезу до своего логического завершения. Торо тратил время на то, чтобы избавляться от вещей, а не накапливать их, не употреблял стимуляторов (в том числе и кофе, который портил ему утро) и даже отказался от подаренного ему коврика (земля ведь не грязная!). В его доме было три стула – один для одиночества, второй для дружбы, третий для общества. Трудясь на своем крошечном огороде, он, сам того не ведая, открыл технику прямого посева без предварительной вспашки. Кто такой Торо – либертарианец или анархист, поэт или философ, – Артуру было фиолетово. Торо олицетворял для него идеал свободного человека.

От отца-юриста Артур унаследовал ораторские способности, умение отвечать на риторические вопросы, а также некоторое недоверие к политике, заставляющее его сторониться любых разновидностей гражданского активизма. Предполагалось, что этот выпускник известного парижского лицея (имени Генриха IV!) в дальнейшем станет изучать гуманитарные науки – сначала на подготовительных курсах, затем в Высшей нормальной школе, – что, безусловно, отвечало его склонности к чтению давно умерших авторов, чьи амбиции уже никого не волновали, но чьи мысли еще не потеряли актуальности. Но Артур не пожелал идти проторенной дорожкой и, отчасти рисуясь и строя из себя уникальную личность, решил учиться на специалиста в агропромышленной сфере. Студенты-философы и прочие интеллектуалы не внушали ему уважения: вещают о всеобщем упадке, а сами неспособны самостоятельно посадить лук-порей. Панургово стадо псевдобунтарей, способных истоптать его личные убеждения, пугало его. А главное, Артур не мог представить себя зарабатывающим на жизнь продажей результатов своих размышлений. Он не хотел становиться ни профессиональным пророком, ни исступленным инженером человеческих душ. И раз уж философия, на протяжении долгих веков толковавшая мир, теперь взяла на себя труд его преобразовывать, значит, пора засучить рукава.

Таким образом, на подготовительных курсах Артур выбрал естественные науки, а после без труда поступил в АгроПариТех. Там, во всяком случае, он имел возможность оставаться хозяином собственных идей, не превращая их в воинствующее вероучение или в карьерный план. Подобно отцу философии Фалесу Милетскому, гордившемуся своими оливковыми деревьями, или Монтеню, восхищавшемуся выращенными им дынями, Артур любил заканчивать рабочий день с землей под ногтями. Пусть все его усилия в конце концов окажутся напрасными, пусть значительная часть биологических видов исчезнет в ходе шестого вымирания – он будет делать что до́лжно, причем на передовой, а не отсиживаясь в библиотеках и на конференциях.

Кевин, чья неразговорчивость не уступала многоречивости Артура, слушал последнего с любопытством ребенка, наблюдающего за бьющейся об стекло мухой. Восхищаясь начитанностью и эрудицией товарища, он не вполне понимал целесообразность подобных рассуждений. Кевин со всем соглашался и не стремился выискивать противоречия. Прикинув, до чего утомительным может быть это постоянно испытываемое негодование, он предложил другу самое ценное, что имел, – надежное, верное и ободряющее присутствие. Он впитывал слова Артура, как хорошая почва впитывает воду.

В жизни Кевина также ничто не предвещало (хотя и по другим причинам) поступления в АгроПариТех. Его родители были обычными сельскими тружениками: мать работала по контракту на ферме, где фасовала ферментированные продукты из овечьего молока; отец нанимался трактористом в кооперативы и получал зарплату в соответствии с сезоном и нуждами предприятия. Они арендовали простой блочный домишко в захолустном городке Лимузена[5] и, несмотря на прожитые в этом регионе годы, до сих пор чувствовали себя там словно проездом – как и в жизни в целом. В их роду насчитывалось несколько поколений простых трудяг, которых в поисках заработка кидало по всей стране. Эти люди не раз собирали свои нехитрые пожитки и знали, что в случае чего снова двинутся с места – туда, где не хватает рабочих рук. В общем, им не о чем было беспокоиться. Это была семья без истории, без традиций, без амбиций и без претензий. С ними никогда не случалось ничего примечательного, они и не жаловались. Казалось, единственным подарком судьбы был для них этот ребенок – спокойный, старательный мальчик редкой античной красоты. Родители боялись лишний раз прикоснуться к Кевину и мало занимались его воспитанием из страха испортить этот чудесный побег, который только и ждал, чтобы взрасти самостоятельно.

Кевину без особых хлопот удавалось все, что он делал. После девятого класса он пошел в сельскохозяйственный лицей, следуя обычному для большинства местных подростков маршруту. И, поскольку Кевин хорошо учился, его взяли в профильный класс с естественнонаучным уклоном. Далее (поскольку и там он хорошо учился) его отправили не в техникум, а в Технологический институт – в Лиможе. После второго курса (поскольку Кевин хорошо учился) один из преподавателей посоветовал ему подать документы в АгроПариТех, где существовала квота в размере пятнадцати мест для детей из малообеспеченных семей. И (поскольку Кевин хорошо учился) его приняли. Так, сам того не желая, он оказался в рядах будущей национальной элиты. Особенно не заморачиваясь на этот счет, он наслаждался новым социальным окружением. Отчасти следуя родительскому сценарию, Кевин просто плыл по течению, но делал это таким образом, что в глазах других выглядел целеустремленным.

Единственным разочарованием для него стала невозможность поселиться в Париже, знакомства с которым он с нетерпением ждал: узнав, что АгроПариТех переезжает в пригород, Кевин чуть не отказался от поступления. Но, так как процесс уже был запущен и все поздравляли его, он не решился обмануть надежды родных и друзей. В любом случае значительная часть обучения будет проходить в полевых условиях: на предприятиях, в лабораториях и на фермах. Да и от предложенной стипендии не хотелось отказываться – для Кевина это было целое состояние.

Он отличался природной неприхотливостью, и, если Артур в своих дорогих минималистичных кроссовках мучительно искал достойный компромисс между аскетизмом и комфортом, Кевин действительно нуждался в малом. Две пары джинсов, ноутбук, студенческая столовая – большего ему и не требовалось. Его более чем устраивала жизнь, которую кто-то посчитал бы верхом бытовой неустроенности.

Артур ценил в Кевине мудрость, благодаря которой тот, не прибегая к помощи книг и размышлений, интуитивно отличал порок от добродетели. Однако к восхищению примешивалась горечь. В чем смысл всей проделанной Артуром внутренней работы, наполненной страданиями и духовными откровениями, если аналогичный результат можно получить малой кровью, не прилагая явных усилий?

Частенько их беседы на террасе заканчивались в одиннадцать вечера – с наступлением комендантского часа. Перед тем как запереть двери, охрана обходила этажи, проверяя, все ли ушли. Поначалу друзья послушно покидали здание. Но однажды осмелели и, спрятавшись в укромном уголке, остались. Ночь была ясной и теплой. В запасе имелись несколько банок пива и множество тем для разговора. По очереди они мочились прямо через перила крыши, а в районе часа ночи стали пробираться к выходу по пустым коридорам, заглядывая в набитые образцами, пробами и пробирками кабинеты и перепрыгивая через отключенные от питания турникеты, как это делают безбилетники в метро. В череде закрытых на ключ стеклянных дверей в конце концов нашлась та, которая выпустила их наружу.

Оставалось пройти через главные ворота кампуса. Миновав свежепосаженные кустарники, Артур и Кевин оказались у знаменитой канавы, чья форма имитировала природную. Самое время сделать то, о чем мечтает каждый студент с наступлением жарких дней. Усевшись на берегу, друзья сняли обувь и опустили ступни в воду. Артур бормотал какую-то ерунду о Башляре и поэтике воды, а Кевин задремал. Прохладная вода мягко возвращала их к действительности. В небе, еще мало замусоренном искусственным освещением, виднелось несколько звезд. Со стороны строящихся энерголабораторий слышалось даже уханье совы. Артур задумчиво шевелил пальцами ног.

– Вперед! – неожиданно воскликнул Кевин, выйдя из оцепенения.

Он стянул с себя футболку, а затем и вовсе разделся догола, демонстрируя то отсутствие стыдливости, которое встречается в мужских раздевалках спортзалов. Артур отвернулся, немного смутившись, но все же последовал примеру Кевина. Архитекторы позаботились о том, чтобы канава была достаточно широкой, так что им двоим было где развернуться.

– Лучшее место в Сакле, – заметил Артур.

Их ноги погрузились в ил до середины икр. Странное чувство: будто тебя затягивает на дно, в глубины вязкой, живущей своей жизнью земли, способной в одно мгновение поглотить все что угодно. От берегов исходил резкий запах, словно растения потели. В воздухе, не обращая внимания на двух незваных гостей, носились стрекозы. Артур рассеянно зачерпывал воду и пропускал ее сквозь пальцы, наблюдая за отливающими зеленоватым золотом каплями. Пусть в небольшом масштабе, но природа здесь обретала свободу.

Внезапно Кевин заметил мерцание фонарика. Давясь от смеха, ребята выскочили из воды, натянули одежду на мокрое тело и, пригнув головы, растянулись на гальке.

– Это охранник, – прошептал Кевин.

– Помнишь сцену с военнопленными из «Великого побега»?

– Гребем отсюда!

Кевин рванул в сторону студенческого зала отдыха. Артур последовал за ним. Они едва успели спрятаться от рыскающего повсюду электрического луча. Выждав, пока охранник отойдет к зданию «Д», друзья бросились к главным воротам высотой не меньше двух метров.

– Давай подсажу, – предложил Кевин, сцепив ладони в замок.

– А ты?

– Разберемся.

Артур неуклюже ухватился за прутья и попытался подтянуться, но мокрые пальцы соскользнули. Не оставалось ничего другого, как выпустить решетку из рук. Кевин успел подхватить громко орущего товарища, и оба оказались на земле.

– Ты как? – спросил Кевин, поднимаясь на ноги и помогая подняться Артуру.

– Нормально. Но мы попались.

Луч фонарика настиг беглецов. В его ярком свете кожа Кевина выглядела особенно бледной. С криками к ним подбежал охранник. Последовали долгие препирательства, в результате которых нарушителям внутреннего порядка удалось добиться открытия главных ворот, но пришлось торжественно пообещать впредь не совершать подобных действий. Обещание, естественно, вскорости было нарушено. Друзья продолжали гулять по ночам. Это они посадили коноплю на опытных делянках АгроПариТех. Это они отправились в Париж, чтобы спустить шины у смердящих внедорожников, загромождающих узкие столичные улицы: экофлешмоб вызвал шумиху в прессе и привлек множество подражателей. Постепенно Кевин и Артур стали неразлучны. Никто не воспринимал их по отдельности. И на вечеринки, и на экзамены друзья приходили вместе.

Время от времени между ними возникала женская тень. Девушки слетались на Кевина, как пчелы на мед. Пока Артур, типичный затравленный самец поколения снежинок, стыдясь своих желаний, выстраивал головоломные (и не слишком успешные) стратегии соблазнения, пытаясь ухаживать не приставая, настаивать не домогаясь, прикасаться не набрасываясь и наслаждаться не доминируя, Кевину стоило лишь сесть за стол в кафетерии, чтобы оказаться в окружении толпы обожательниц. Его приветливая умиротворенность и явная нехватка воображения воспринимались как признаки незаурядной личности. Похоже, в компании Кевина студентки напрочь забывали технику безопасности и строгие наказы MeToo и вновь становились очаровательными, легкомысленно щебечущими и наивными барышнями. Ровесники Кевина в Лиможе в этом возрасте уже зачастую заводили серьезные отношения, а некоторые даже стали родителями, здесь же никто не спешил тревожиться о будущем и прощаться с беззаботной молодостью. Кевину оставалось только выбирать – почти исчезнувшая мужская привилегия, которой он пользовался, не теряя чувства меры, но тем не менее временами лишая Артура вечеров, посвященных дружеским беседам. Артур немного завидовал, не зная толком, кому именно: то ли Кевину с его бесконечными любовными интрижками, то ли девушкам, на которых тот его променял.

* * *

Вскоре Артуру представилась возможность увидеть Кевина в действии. Оба получили (от друзей друзей) одно из тех приглашений, по которым собираются вместе счастливчики из престижных парижских вузов. Никаких рассылок в фейсбуке[6] или телеграме: сарафанное радио остается лучшим способом, предложенным эволюцией для обеспечения эндогамии элит.

«У Анны, улица Гей-Люссака»: Артур прекрасно знал этот адрес. Родительская квартира, превращенная в место встречи благовоспитанных неформалов. Плейлист с забористой, но не слишком громко звучащей музыкой (уважайте соседей!); косяки и бланты, но – пожалуйста, пользуйтесь пепельницей. Артур неохотно согласился на эту долгую поездку (туда-то можно на поезде, а вот обратно придется возвращаться ночным автобусом). Кевин же, напротив, был полон воодушевления, тем более что, согласно гугл-картам, улица Гей-Люссака находилась совсем рядом со старым зданием АгроПариТех. Кевину хотелось получить свою порцию Латинского квартала. Идеальная возможность, которую нельзя упустить. Артур выступит в качестве проводника.

Дверь открыла Анна – брюнетка с пышным телом и круглым симпатичным личиком, которое она всячески пыталась изуродовать. На девушке было столько пирсинга, насколько ей хватило воображения; во вьющихся волосах красовалась бандана с анархистской буквой «А». Анна приветствовала прибывших довольной улыбкой. Уже через три фразы Артур понял, с кем имеет дело. Смазливая второкурсница Института политисследований, готовая на все, чтобы найти неприятности на свою задницу, и исповедующая антикапитализм, прямо пропорциональный высоте потолков в квартире родителей. «Кевину понравится», – подумал Артур.

Гости пили, делали вид, что танцуют, или сидели, развалившись в глубинах гигантского велюрового дивана, как нельзя лучше подходящего для бессмысленных и бесконечных дискуссий. В этой студенческой среде, которую никак нельзя было назвать беззаботной (ведь каждый пристально следил за карьерными перспективами другого), агроинженеры занимали особое положение. Они проходили столь же безжалостный отбор, как и все присутствующие, и никто не оспаривал их интеллектуальный капитал. Но в то время как другие набирались общей некомпетентности, которая в будущем позволит им уверенно претендовать на любые крупные должности, агросы возились в земле, были обречены корпеть над формулой сухого молока или расчетами урожайности кукурузы. Они принадлежали к низшей касте инженеров, стояли на низших ступенях административной лестницы. Что придавало им весьма двусмысленный шарм.

Анна уселась между Артуром и Кевином.

– Так чем именно вы занимаетесь в АгроПариТех? – поинтересовалась она у Кевина, положив руку ему на бедро. – Это вы спасете нашу планету?

– Мы главным образом изучаем дождевых червей, – ответил Артур, твердо решивший любыми способами воспрепятствовать легким победам друга.

– Серьезно? – рассмеялась Анна, не отрывая взгляда от молчащего Кевина, словно разговаривала с чревовещателем.

– Будущее человечества за дождевыми червями, – продолжал Артур. – Это милейшие создания. Им должна понравиться эта квартира. Оптимальная температура, подходящая влажность…

На этот раз Анне ничего не оставалось, как повернуться к Артуру. Он продолжал насмешливым тоном, который, к его удивлению, не вызвал раздражения у собеседницы, всегда готовой выслушать упреки по поводу ее образа жизни. Анна хотела лишь одного – искупить вину за свое благополучное парижское детство, выходные в Италии и учебу, оплаченную мамой и папой.

– Агропромышленность уничтожила бедных дождевых червей, – объявил Артур.

– Это правда! – воскликнула Анна, которая совершенно не понимала, о чем речь, но не могла и представить себе, что агропромышленность может принести что-то, кроме вреда. – Агропромышленность и неолиберализм, – уточнила она, ведь не зря же она училась в Институте политисследований.

Тем временем Кевин завел разговор со своим соседом по дивану – прилизанным юнцом из бизнес-школы. Артуру нельзя было терять ни секунды.

– Моя миссия, – признался он Анне проникновенным голосом, – состоит в том, чтобы заново заселять истощенные почвы дождевыми червями. С помощью инокуляции, – добавил он, вспомнив термин Марселя Комба.

– Офигеть! – отчеканила Анна. – Я очень верю в методы рене… реге…

– Регенерации.

– Вот-вот! Прости, я слегка нетрезвая, – солгала она. – Но ты же понимаешь, что тебе придется бороться с этими баранами из Федерации сельскохозяйственных профсоюзов?

– Конечно, – солгал в ответ Артур, отлично зная, что профсоюзам глубоко начхать на мечтательных романтиков, пытающихся использовать альтернативные методы сельского хозяйства.

– И как же это сделать?

– Что именно?

– Ну, как заново заселить землю дождевыми червями?

Артур не ожидал такого вопроса. Заикаясь и путаясь в научных терминах, он сбивчиво изложил несколько вариантов. Рассказывая, он размышлял о возможном эрогенном эффекте лабрета – металлического стержня, торчащего из нижней губы его собеседницы и заканчивающегося двумя маленькими сверкающими шариками. Внезапно Артур замолчал. Анна проследила за его взглядом. Рядом с ними Кевин целовал прилизанного юнца прямо в губы.

Анна убрала руку, забытую на бедре Кевина, и решительно повернулась к Артуру. Так начался их роман.

Через полчаса Артур и Кевин столкнулись на кухне в компании подвыпивших студентов политеха, делающих бутерброды.

– Наверное, нам пора? – совершенно естественным тоном спросил Кевин.

У Артура не нашлось слов. В голове крутилось множество вопросов. Кевин выглядел таким же свежим и бодрым, как и раньше.

Выйдя на улицу, друзья остановились у бывших, тускло освещенных зданий АгроПариТех. Надпись «Национальный институт агрономии» по-прежнему виднелась на фасаде. Всего несколько месяцев назад эти большие красивые буквы дышали гордостью, притягивали взгляды, а теперь они становятся пусть славным, но прошлым. Со стороны улицы Арбалет уже возвели строительные леса. Новые хозяева – международный частный вуз – затеяли масштабную и дорогую реновацию. Смерть, выставленная на всеобщее обозрение.

– Настоящий древний замок, – восхитился Кевин. – Прямо в сердце Парижа!

Монументальный портал, сочетание камня и кирпича медово-коричневого цвета, а также высокая мансардная крыша действительно придавали зданию вид охотничьего домика семнадцатого века.

– Не совсем, – возразил Артур. – Этот дом был построен во второй половине девятнадцатого. Раньше здесь располагалась Высшая школа фармацевтики. И был разбит так называемый аптекарский огород со всякими диковинными растениями.

– Ты все на свете знаешь, – заметил Кевин, положив руку Артуру на плечо.

Тот поежился.

– Слушай, хочу задать тебе один вопрос, – начал он. – Извини, если…

Его прервала полицейская машина, с ревом несущаяся по улице Клода Бернара. Когда она скрылась из виду, в воздухе повисла особенная тишина.

– Ты гей?

– Нет. Почему ты спрашиваешь? – улыбнулся Кевин.

Артур мучился собственной бестактностью. Светофор напротив них невозмутимо вспыхнул зеленым, сохраняя видимость нормальности в эту безумную ночь.

– Да вот только что, на диване…

– Ах, да, иногда я переключаюсь. Иначе получается немного однообразно, все эти киски.

– И ты…

Артуру не хотелось рисовать себе некоторые картины.

– Все тела созданы для удовольствия, – сказал Кевин. – Нужно наслаждаться этим, разве нет?

– Так ты би?

– Не знаю, надо будет выяснить. Вот уж не думал, что в Париже кто-то станет парить мне мозги по этому поводу.

Артур смущенно замолчал. Не разговаривая, они двинулись в сторону станции Пор-Руаяль, где останавливался ночной автобус. Кевин не спешил. Артур лаконично описывал парижские достопримечательности, продолжая обдумывать ситуацию. Он сожалел о своих неуместных вопросах, ведь его воспитывали в атмосфере терпимости и уважения, а его отец участвовал в нескольких судебных процессах по поводу дискриминации на почве сексуальной ориентации.

– Это Сад великих первооткрывателей Марко Поло и Кавелье-де-ла-Салль. Он примыкает к Люксембургскому саду. Отсюда виден Сенат. Мне нравится эта перспектива. Она успокаивает.

Артур почувствовал, что отстал от жизни. Борьба с дискриминацией здесь ни при чем. Кевин не стремился примкнуть к какой-либо группе и не претендовал на какие-либо особые права. Он просто был самим собой, настоящим «универсальным человеком», существующим вне привычных классификаций, запретов и ограничений. Его природная естественность, открытость настоящему моменту и полное принятие возникающих в нем желаний делали его на голову выше любого.

Так думал Артур, пока универсальный человек скромно сидел на скамейке автобусной остановки.

II

Кевин устроился в кресле у прохода в глубине зала. Соседнее место на всякий случай он придержал за Артуром. Церемония по вручению дипломов не доставляла ему большого удовольствия, но, по крайней мере, она проходила в знаменитом зале Гаво, в Париже, где за годы учебы в АгроПариТех Кевин бывал реже, чем хотел бы – урывками между лекциями в Сакле и стажировками в поле. Затейливая резьба и обильная позолота радовали глаз. Многоярусные балконы и тяжелые складки портьер создавали атмосферу камерности. Скоро Кевину предстоит покинуть эти уютные стены и стать вполне взрослым человеком с дипломом агроинженера в кармане. Ему не терпелось обрести самостоятельность.

В зале ждали появления группы «несогласных», которые под аплодисменты однокурсников, благополучно подписавших контракты с «Данон», обличали агробизнес и предлагали альтернативные пути развития агрохозяйств. Это стало традицией после того, как пару лет назад восемь выпускников сорвали торжественное мероприятие, разоблачая лицемерие вуза, поощряющего их содействовать «нескончаемым социально-экологическим преступлениям». Девушки в цветастых платьях и юноши с длинными волосами и в сандалиях на босу ногу осудили недобросовестность компаний, попустительство властей и инертность общества, призывая товарищей найти иной профессиональный путь. Их собственный карьерный план предполагал участие в протестных экодвижениях, вступление во всевозможные аграрные союзы и поселение на так называемых «территориях защиты важных природных объектов», которые стихийно появились по всей стране с десяток лет назад.

Этот призыв выйти из игры, прозвучавший из самого сердца системы и исходивший именно от тех молодых людей, от которых ожидали ответов на давно назревшие вопросы, привлек всеобщее внимание. Выступавшие не скандалили у входа в зал, не выкрикивали оскорбительных лозунгов и не демонстрировали голую грудь. Спокойно взяв микрофон, семь долгих минут они излагали четкие и разумные доводы. Их протест напоминал прочитанный прилежными отличниками доклад о совместно проделанной работе. В этом и заключалась его сила. Если лучшие студенты начинают брыкаться, если инженеры отказываются искать решение, если агрономы больше не верят в сельское хозяйство, разве это не полная жесть?

Конец света, впрочем, не наступил. Посмотрев и расшерив энное количество раз видео на ютубе, люди вернулись к своим делам. Однако протест был институализирован. Отныне руководство вуза каждый раз выделяло пятнадцать минут для желающих высказаться в пользу «иного будущего». С десяток студентов выходили на сцену и призывали свергнуть капитализм. Присутствующие журналисты отмечали самые удачные моменты в их речи, а затем церемония возвращалась в привычное русло с чередой презентаций на тему устойчивого развития и свидетельствами выпускников, основавших успешные стартапы в сфере зеленых технологий. Система нашла замечательный способ нейтрализации возникающих внутри нее еретических настроений.

Вокруг себя Кевин видел большое количество родителей – с важными лицами и при полном параде, ведь окончание учебы сына или дочери с формальной точки зрения означало для них наступление старости. У Кевина и мысли не возникло пригласить своих, недавно переехавших в другой район Лимузена, где отцу предложили место в кооперативе. Мать снова начнет сезонную работу, верная той неустроенности, которая всегда была ее уделом. Они сняли новый дом, такой же уродливый, как и предыдущий, а также планировали купить трейлер, чтобы путешествовать, выйдя на пенсию. Что бы они делали в этом роскошном концертном зале? Карьера их единственного сына была им до лампочки, «лишь бы он не голодал и не угодил в тюрьму», как однажды выразился папаша. Это был их способ любить его.

На сцене появился ректор, одетый в костюм без галстука, что должно было изображать непринужденность, но на деле производило неприятное впечатление незавершенности. Свет погас, и воцарилась тишина. Артур так и не появился. Кевин почти не видел его на протяжении последнего курса. Оба выбрали специальность «Биология и биотехнологии для производства и воспроизводства живых организмов», но их направили в удаленные друг от друга лаборатории. Что касается личной жизни, Кевин оставался человеком без предрассудков, согласным встречаться и с девочками, и с мальчиками – не слишком безобразной внешности и не совсем безмозглыми. Иногда по воле обстоятельств в его жизни наступали долгие недели воздержания, что его нисколько не смущало. Однако следует признать, что впервые в жизни Кевину чего-то не хватало, а именно: Артура и его голоса, каждый вечер вещавшего об аристотелевском понимании экономики, справедливом обмене, хрематистике[7], фронезисе[8] и принципе умеренности. Это убаюкивало лучше любого сериала.

Кевин опасался увидеть Артура в компании «несогласных». Мысль о том, что его друг снизойдет до дешевых протестных лозунгов, не нравилась ему. Они обменялись множеством сообщений на эту тему.

Меня пригласили присоединиться к ним

Конечно, они всем предлагают

Они правы.

Ага. Ну и что?

К чему это все?

Зачем портить праздник?

Кевин искренне разделял тревогу своего поколения относительно глобального потепления, утраты биоразнообразия и обеднения экосистем. Но он не понимал смысла борьбы, которую они якобы ведут. Пусть даже на данный момент ему нечего было предложить взамен.

Чтобы привлечь внимание к этому вопросу. Чтобы покончить с болтовней о социальной ответственности бизнеса

Социальная и экологическая ответственность – это как секс: чем больше об этом говоришь, тем меньше этим занимаешься. И наоборот.

Кевин воспринял последнюю фразу как комплимент в свой адрес. Но все равно ему было не по себе.

Легко говорить такое, если ты только что закончил АгроПариТех!

Скорее наоборот. Это смело. Никто уже не захочет взять их на работу.

Возможно, у них есть средства, чтобы жить, не работая. У меня нет.

За время учебы в Париже Кевин научился в случае необходимости пользоваться аргументом социально-экономического неравенства, этим оружием массового поражения, разрушающим любой диалог.

И нужно будет переговорить о дождевых червях. У меня есть план.

У меня тоже!

Когда Артур подошел, чтобы сесть рядом, Кевин вздохнул с облегчением. Значит, его друг не собирался захватывать трибуну вместе с «несогласными».

– Ты был прав, – шепнул Артур, – они действительно похожи на избалованных детей.

Со сцены ректор обратился к новоиспеченным агроинженерам, называя тех «талантами устойчивой планеты».

– Какой бред, – проворчал Артур. – Планета не может быть устойчивой или неустойчивой. Она просто существует.

– Остынь.

Кевин положил руку ему на плечо. Артур послушно опустился в кресло. Тем временем на сцене появился бывший выпускник, лет на десять постарше нынешних, в джинсах и с узкой повязкой на голове, и принялся расхваливать разработанный им умный зонд для анализа почвы. К микрофону докладчик вышел крупным решительным шагом, бросая на публику победоносные взгляды, как, вероятно, его учили во время тренингов для TED Talks – американских конференций, больше похожих на моноспектакли и призванных не столько убедить зрителей в уникальности излагаемой идеи, сколько позабавить их. «Зонд Soltech позволяет отслеживать состояние почвы в режиме реального времени и дает рекомендации в зависимости от стадии роста растений. Объемная влажность, уровень кислотности, количество света и даже плотность – анализируется все». Далее последовала демонстрация слайдов с улыбающимися лицами бородатых фермеров, возделывающих зерновые культуры и выглядящих вполне аутентично, если бы не имеющиеся в распоряжении каждого из них новейшие модели Mac Pro, позволяющие мониторить состояние посевов, не выходя из гостиной. «Дело даже не в количестве удобрений, – отважился заявить докладчик, – а в том, чтобы ввести нужную порцию в нужное время». На экране замелькали графики, отображающие повышение урожайности на фоне сокращения количества используемых химикатов. «Когда эти кривые пересекутся, мы победим!» Кевин услышал, как Артур прыснул со смеху. Сам он нашел идею интересной, хотя и старался не показывать этого.

«Наша цель, – звучало со сцены, – состоит в том, чтобы максимально улучшить качество жизни фермеров. Им больше не придется каждое утро совершать многокилометровые поездки по полям, чтобы зондировать почву. Soltech более точен и надежен, чем человеческий глаз. Лучшие знания об окружающей среде для более ответственной обработки почвы!»

– И, разумеется, ни слова о дождевых червях, – проворчал Артур. – Какой смысл следить за уровнем кислотности, если ты не в курсе, сколько у тебя люмбрицид на квадратный метр?

С научной точки зрения, признал Кевин, у этого зонда есть серьезные недостатки. Качество почвы нельзя свести к набору параметров. Оно зависит от тысячи факторов, от миллионов микроорганизмов, которые до сих пор в массе своей неизвестны. Как неоднократно отмечал Марсель Комб, сегодня никто не в состоянии проанализировать биофизические и химические свойства горстки земли. Именно в связи с данным фундаментальным неведением особое значение приобретает человеческая интуиция – продукт долгой эволюции, выходящий далеко за пределы нашего разума, представляющего собой лишь верхушку айсберга в темном океане бессознательного.

– Ему надо будет изобрести и радар для червей, – полушутя заметил Кевин.

– Я уверен, что храбрые черви сожрут его умный зонд.

Кевин знал об идеях Артура и следил за их развитием. Начиная с памятного вечера на улице Гей-Люссака тот с головой погрузился в вопросы инокуляции дождевых червей. Разговор с Анной послужил отправной точкой, и мало-помалу Артур вошел во вкус. То, что началось как мимолетная интрижка, превратилось в призвание. В короткие сроки он прошерстил немногочисленные публикации по теме: список литературы не превышал и нескольких страниц. Великие открытия еще только предстояло совершить; у Артура создавалось впечатление – столь редкое в нынешние искушенные времена, когда, казалось бы, все вокруг изучено вдоль и поперек, – что он попал на совсем недавно открытый континент, где редкие первопроходцы лично знают друг друга. В отличие от большинства своих товарищей, которые вступали в научные сообщества, насчитывающие десятки тысяч экспертов, и вымаливали оставшиеся крупицы неисследованных тем, Артур без труда получал доступ на лучшие конференции. Там всегда собирались одни и те же люди: десяток-другой специалистов, осознающих свою маргинальность, но убежденных, что они идут в авангарде научного прогресса. Человечество торопливо ринулось осваивать небесные выси, а его знания о бренной земле по-прежнему находились в зачаточном состоянии.

По мнению Артура, никогда не упускавшего возможности поразить Кевина очередной заумной цитатой, дождевые черви опровергали утверждение Жана де Лабрюйера о том, что «все давно сказано и мы опоздали родиться, ибо уже более семи тысяч лет на земле живут и мыслят люди»[9]. Как бы не так! За семь тысяч лет люди так и не научились смотреть под ноги.

После магистерской стажировки, посвященной вопросам распада органических веществ, Артур поступил в аспирантуру бывшего НИИ сельского хозяйства, недавно в угоду моде переименованного в Национальный научно-исследовательский институт агрономии, окружающей среды и производства продуктов питания. На протяжении ближайших трех или четырех лет он будет ставить эксперименты по репопуляции дождевых червей. Анна пришла в восторг от темы его диссертации: «Агрономические решения в рамках агроэкологического подхода: восстановление почв методом инокуляции люмбрицид». Однако лишний раз упоминать о дождевых червях Анна избегала. Экофеминистское движение, к которому она примкнула в институте, боролось главным образом за справедливое разделение домашних обязанностей и против вырубки лесов в Амазонии. Дождевые черви, пусть и гермафродиты, не входили в их программу.

– Я нашел себе землю, – объявил Артур, который, похоже, читал мысли Кевина.

– По-настоящему мерзкую землю, где ты сможешь творить чудеса?

– Да, именно такую. Далеко ходить не пришлось. Я же рассказывал тебе о бабушке и дедушке?

– Я думал, они умерли.

– Да. Но до этого у них была ферма в Нижней Нормандии.

– Я не знал. Ты просто говорил мне, что проводил каникулы в деревне.

Кевин почувствовал легкое разочарование. Земля и животные были уделом его родителей. Не самая печальная, но и не самая завидная участь, от которой Артур, как считал Кевин, по воле звезд был избавлен.

– Я не очень горжусь этой семейной историей, – продолжал Артур. – Дедушка, как и все прочие, занимался смешанным земледелием и животноводством. Работа его заключалась в том, чтобы сводить концы с концами в зависимости от сельскохозяйственных субсидий, процентной ставки по кредиту, стоимости удобрений и мировых цен на зерно. Со скрипом, но он справился. А вот с большей частью земель ему пришлось расстаться.

– Он нашел преемника?

– Нет. Мой отец уехал в Париж учиться на юрфаке, он никогда не горел желанием связываться с землей: ни прямо, ни косвенно. Наемный работник, который начинал на ферме как подмастерье и мог бы с закрытыми глазами возглавить дело, в итоге последовал за женой в Бретань. Тогда дедушка выставил ферму на продажу. У него появилось несколько потенциальных покупателей, но его удручали все эти незнакомцы, задающие вопросы о состоянии конюшен. Кончилось тем, что он продал львиную долю земель соседскому засранцу, который, кстати, продолжает расширяться. Ты будешь смеяться, но фамилия у него Жобар[10]. И знаешь, что он сделал в первую очередь?

– Выкорчевал лесозащитную полосу, чтобы расчистить дорогу для тракторов?

– Точно! Ты представляешь?! Казалось бы, подобные выходки уже не проходят. А вот и нет.

Когда Кевин был ребенком, к ним в дом частенько заходили трактористы, и он помнил их разговоры за обедом.

– С лесополосой, конечно, такой геморрой, – заметил он.

– Что?! – вскричал Артур.

– Шучу, шучу.

– Дедушка оставил себе дом и участок в пару гектаров с кое-каким оборудованием – «чтобы не потерять хватку», как он выражался. Он, разумеется, не потерял ее. До последнего вздоха он продолжал пичкать землю пестицидами. Я тысячу раз объяснял ему, что так нельзя. Он отвечал: «Мы кормим мир». Еще бы. Он убивал землю, которая кормит мир, вот чем он занимался. Хотя и был хорошим человеком.

Кевин промолчал. Несмотря на очевидную правоту Артура, сам он не выносил неуважительного отношения к старшим. Особенно к тем фермерам, которым в шестидесятые годы стукнуло двадцать и которые полностью перестроились на новый лад. Им продавали идею прогресса, и они купились без тени сомнения. Это была самая сумасшедшая сделка, на которую когда-либо решалось целое поколение. Наверное, они проиграли. Но разве можно винить их за дерзость, за комбайны, похожие на космические корабли, за неутолимую жажду знаний, за безумную надежду на мир без голода и войны? Из фермеров они превратились в механиков, химиков, юристов, экономистов и геополитиков. Их крах стал крахом гуманизма.

– Отец уступил мне эту ферму. Она недорого стоит, – поспешил добавить Артур, стыдясь материального благосостояния своей семьи, – но все же.

– «Недорого» – это сколько?

– Не знаю. Сто, максимум двести тысяч.

Кевин улыбнулся. У его родителей, наверное, никогда не было и десяти тысяч евро. Собственный дом никак не вписывался в их картину мира. Они были пылинками, которые ветер носил туда-сюда по свету. Пускать корни удавалось другим.

– Мы с Анной переезжаем туда. Этим летом.

– В смысле? Чтобы отдохнуть?

– Нет, чтобы жить.

Кевин в недоумении уставился на друга. Ни на секунду он не мог представить себе Артура в комбинезоне и резиновых сапогах, чинящим изгородь.

– По-твоему, я не смогу жить в деревне? – буркнул Артур.

– А что ты собираешься там делать?

– Мы обсуждали это тысячу раз! Заселять землю дождевыми червями.

Да, Кевину были известны бредовые идеи Артура. И он обожал их слушать. Но ему и в голову не приходило, что тот станет воплощать их в жизнь. С трехдневной стильной щетиной, в футболке, украшенной листиком конопли, и в хипстерском вельветовом пиджаке Артур мало походил на фермера.

– Это не работа.

– Это полезная деятельность. Я буду использовать технологию no-till.

– Что это?

– Ты прогулял занятия по агроэкологии? Технология нулевой обработки почвы.

– Ах, да, земледелие без вспашки.

– Именно.

– Привет, сорняки!

Артур лишь пожал плечами. Он не допускал и мысли, что бывают «дурные травы». Кевин знал, что в настоящее время существуют самые разные методы борьбы с сорняками, например промежуточные посевы, позволяющие установить естественный баланс между культурными и сорными растениями. Но зачем так усложнять себе жизнь?

– Короче, ты записался в «несогласные».

– Называй это как хочешь. Важно не говорить, а делать.

– До сих пор не понимаю, как ты собираешься зарабатывать на жизнь. С несколькими гектарами без вспашки…

– В следующем году мне стукнет двадцать пять.

– И?

– Я смогу подать на пособие по солидарному доходу.

– Какой амбициозный план!

– Пусть лучше общество платит мне за то, чтобы защищать природу, чем какой-нибудь концерн за то, чтобы ее уничтожать. И потом, – добавил Артур, словно извиняясь, – я буду писать диссертацию.

– А Анна?

– Она собирается писать романы.

– Целыми днями?

– Мы любим друг друга.

– Вы не протянете и полугода.

Кевин тут же упрекнул себя в излишней резкости. Но ему не нравилась вся эта затея. Он не понимал, почему Артур хочет потратить свои лучшие годы на одну девушку, одно тело, одно возможное будущее. Такой тип отношений казался ему невероятно пресным. Все было предрешено: сексуальное влечение, брак, дети, усталость, скука, а затем либо развод, либо смирение, также известное под названием «любовь всей моей жизни».

– Ты можешь поехать с нами, – робко предложил Артур.

– Свечку держать?

Несмотря на всю важность их дружбы, Кевин и думать не хотел о том, чтобы жить в Нормандии бок о бок с двумя неофитами, которые пускают слюни при виде бабочки.

– А ты сам? – спросил Артур. – Еще не предал нашу идею? Будешь и дальше заниматься дождевыми червями?

Кевин собрался ответить, но его спасли «несогласные», поднимающиеся на сцену. Этого момента ждал весь зал. Артур пристально разглядывал их, слегка завидуя. По сравнению с предыдущими годами их выступление носило более постановочный характер. Участников стало около двадцати, они держались за руки. Все были одеты в зеленые футболки с символом вымирания – песочными часами в круге. Оснащенные нагрудными микрофонами, выпускники декламировали выученный наизусть текст, перемежая его распеваемыми хором лозунгами на английском: «Extinction Rebellion!» или «One Planet!». Их перформанс приобрел откровенно политическую окраску. Они хотели нанести более сильный удар, чем их робкие предшественники. Спасти планету стало недостаточно. К восторгу их однокурсников, нужно было также уничтожить капитализм. Банки, транснациональные корпорации, Евросоюз, правительства, лоббисты – вот кто враги. Даже ООН оказалась соучастницей.

– Они перегибают палку, – произнес Артур, словно успокаивая себя. – Лично я собираюсь возместить ущерб, нанесенный моим дедом. Что касается остального – посмотрим.

– Они довольно милые. Такая групповуха.

– Минимальная сельскохозяйственная деятельность, невмешательство, – продолжал Артур. – Сначала займитесь своим садом!

Кевин не ответил. Не самый лучший момент, чтобы рассказывать другу о своих планах. Вообще-то он намеревался открыть собственный небольшой бизнес по вермикомпостированию для частных лиц. В продаже уже можно было найти домашние вермикомпостеры, но среди них не было ни одного практичного и элегантного одновременно. Кевин считал, что можно сделать лучше, причем без особых затрат. Используя свои знания агроинженера, он предложит более простое и привлекательное изделие. Идея заключалась в том, чтобы типичному бобо[11], этому экологически озабоченному чистоплюю в белом пальто, испытывающему отвращение при мысли о том, чтобы запустить в землю свои холеные пальцы, никогда не приходилось поднимать крышку контейнера, где копошатся черви. Возможный рекламный слоган: «Экология с чистыми руками!»

После знаменательной лекции Кевин изредка общался с Марселем Комбом. Просил у него совета по выбору подходящих видов дождевых червей. Старый профессор хотел бы, чтобы молодой человек занялся развитием его проекта по созданию промышленного вермикомпостера, но амбиции Кевина были более скромными и носили скорее коммерческий характер. Продажа дизайнерских вермикомпостеров городским жителям, испытывающим вину за горы производимого ими мусора, позволила бы ему встать на ноги, зарабатывать на жизнь и, самое главное, обосноваться в Париже – этой столице развлечений, которая по-прежнему манила его своей ночной жизнью, чувственными удовольствиями и прочей движухой. Он твердо намеревался ни от кого и ни от чего не зависеть: ни от мужчины, ни от женщины, ни от учителя, ни от начальника, ни от кумира, ни от какой-либо идеологии.

В зале снова зажегся свет; зрители аплодировали «несогласным», в знак солидарности выбрасывая вперед руки со сжатыми кулаками. Затем на сцену снова поднялся ректор и с чувством произнес: «Спасибо нашим молодым специалистам за представленное альтернативное видение будущего».

– Пойдем-ка отсюда, – скомандовал Артур, вставая с места.

Два друга шагнули за обитые мягким материалом двойные двери концертного зала – во взрослую жизнь.

На бульварах уже стемнело. Купив несколько бутылок пива в первом попавшемся супермаркете, Артур и Кевин направились к Сене. Пользуясь случаем, Кевин примечал террасы кафе, которые ему предстояло посетить в самом ближайшем будущем; Артур же, не поднимая головы, прощался с родным городом. У моста Руаяль они спустились к набережной Тюильри и тотчас же попали в другой мир, где редкие фонари оставляли обширные участки, погруженные во тьму. Шум Парижа внезапно стих, уступив место обрывкам разговоров; смех и ругательства отскакивали от каменной брусчатки и летели в воду. Можно было различить небольшие группы праздношатающихся, а также несколько любителей одиноких прогулок и бомжей с собаками. Здесь требовалось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о пустую тару или о спящее тело. В двух шагах от больших универмагов, от монументальных фасадов Музея д'Орсэ и Национального собрания жизнь текла своим чередом, вдали от ярких огней и осуждающих взглядов. Плеск воды вторгался в налаженный мир людей. Современный город с его прямыми освещенными улицами и пронумерованными домами странным образом сохранил этот анклав, где обитали подозрительного вида субъекты и витал сладкий аромат асоциальности, делающий это место еще более привлекательным. Лишь огни барж время от времени выхватывали из ночи очередного скитальца, словно зазевавшегося беглеца, попавшего под прицел часового на сторожевой вышке.

Друзья присели на каменную скамью. Они забыли открывашку. Используя бортик сиденья как рычаг, Кевин ловко откупорил две бутылки и протянул одну Артуру. Чокнувшись бутылками, оба сделали глоток за будущее.

– Привет, ребятки! Угостите меня пивком?

Из темноты появилась истыканная пирсингом девица с панковской прической – красноволосая наяда, подарок реки. Кевин почувствовал, как Артур напрягся.

– Садись, – спокойно ответил Кевин.

Они разговорились. Девица явно была под кайфом. Путаясь и сбиваясь, она рассказывала о вокзалах, о каких-то мутных сделках и, как ни странно, о конституционном праве, которое изучала в университете несколько лет назад и о котором до сих пор с удовольствием вспоминала. Кевин принялся излагать ей свои соображения по поводу домашних вермикомпостеров. Она с готовностью поддакивала, ничегошеньки не понимая и досадуя на то, что ей попался чувак еще более отмороженный, чем она сама: дождевые черви в гостиной однозначно выглядели дико. Странно, что именно в разговоре с этой случайной знакомой Кевин наконец-то набрался смелости и раскрыл свой план. Он ни разу не взглянул на Артура, который в свою очередь не проронил ни слова.

– Все парижские нечистоты, – подытожил Кевин, охватывая город широким жестом, – все, что сочится из чрева Парижа, вся эта жратва, помои, соки любви превратятся в плодородную почву благодаря работе дождевых червей! Развратный город вернет долг природе.

Кевин не узнавал себя. Он поддался влиянию момента. Проникся уверенностью, что все получится. Нужно только позволить увлечь себя, как это делают баржи, скользящие между арками мостов.

– Мы прослушали Растиньяка[12] с набережных Сены, – наконец прокомментировал Артур.

Кевин смутился.

– Это здорово, приятель, – добавил Артур, на этот раз без тени иронии.

Почувствовав облегчение, Кевин положил ладонь на руку Артура. Костлявые, покрытые пушком пальцы друга.

– Вы оба придурковатые, – заключила девица и, пошатываясь, направилась к мосту.

III

Артур захлопнул багажник. Все необходимое им с Анной для жизни уместилось в пятнадцать мешков для мусора. Понимая, что по прибытии в Нормандию им непременно понадобится личный транспорт, они решили отправиться туда на машине, расходуя тем самым значительную часть положенной им годовой нормы выбросов углекислого газа. Старенький отцовский «вольво» с низкой линией крыши и угловатым силуэтом выглядел словно часть декорации из фильма Клода Соте. В Фалезе они свернули с автомагистрали № 88 и отключили навигатор, чтобы, как выразилась Анна, разворачивая огромный, как простыня, атлас автодорог, «поближе познакомиться с местностью». Красным цветом она обвела пункт назначения: Сен-Фирмин-сюр-Орн, где находилась ферма дедушки. Стоял теплый весенний день; Артур медленно вел машину по проселочным дорогам, прореза́вшим сельские пейзажи, словно галереи дождевых червей – почву. Здесь, в деревенском захолустье, парижане Артур и Анна проходили ритуал посвящения в неоруралы; их миссия заключалась в том, чтобы вдохнуть в заброшенную ферму новую жизнь.

Через открытое окно автомобиля они открывали для себя настоящую Нормандию – ту, у которой нет названия. Впрочем, из-за неровностей рельефа эту местность, расположенную между бокажами[13] округа Вир, равниной Кана, грушевыми садами Донфрона и пригородами Фалеза, иногда называли Нормандской Швейцарией. Артуру не нравилось это выражение, придуманное для туристов. Хотя нельзя было не согласиться, что там, где Армориканская возвышенность, окруженная городками Пон-д'Уйи, Клеси, Атис-де-л'Орн и Конде-сюр-Нуаро, встречалась с полями, обсаженными деревьями и кустами, ландшафт действительно отличался живописными неровностями. Отвесные прибрежные скалы и гранитные фасады домов, нарушающие пьянящую мягкость нормандских пейзажей, действовали отрезвляюще. В деревушках прелестные фахверковые постройки сменялись темным, тяжелым и грозным камнем. Горные кряжи заставляли реки петлять, яблони – пускать толстые шишковатые корни, коров – жаться по склонам пастбищ, а деревни – прятаться в тени. За очередной долиной скрывалась другая, едва обозначенная церковными колокольнями, которые устремлялись в небо, словно сигнальные мачты, напоминающие об одиноких душах, обитающих в этих краях. И все же, эти души прекрасно жили и здравствовали. Здесь было все, что нужно для счастья. Каждой деревеньке, каждому хутору принадлежал свой собственный панорамный вид, свой собственный неповторимый кусочек мира, благодаря чему любой, даже самый невзрачный местный житель чувствовал себя лордом.

В это время года в природе преобладали желтые и красноватые тона. На крутых склонах в зарослях метельника взвивались пурпурные всполохи плакун-травы. Между полями виднелись нетронутые участки леса и утопленные в земле тенистые тропинки – целая система защиты от ветра и эрозии. В этой холмистой местности, наибольшая часть которой использовалась для выпаса скота, объединение сельскохозяйственных наделов (выгодное для человека, но губительное для почвы) происходило менее активно, чем в остальных регионах. Артур и Анна почти не встречали других машин – ни легковых автомобилей, ни бешено мчащихся грузовиков, – но местность была обитаема. Аккуратно усеянная каменными домами с гранитными перемычками и крышами из розоватого сланца, Нижняя Нормандия с ее мирными склонами и равнинами, казалось бы, избежала воцарения рокового трио современности – город-пригород-туркомплекс.

В то время как вся Франция переживала очередную засуху и в некоторых местах Луару можно было пересечь вброд, здесь реки текли на каждом шагу и уровень грунтовых вод регулярно пополнялся за счет дождей, приносимых с океана. Утомленные утренними сборами и четырехчасовой поездкой, Артур и Анна решили искупаться в ближайшей речушке. Остановив машину на обочине у мостика из серого известняка (на поблекшем указателе значилось «Мулен де Тайбуа»), они сделали несколько шагов по каменистой тропинке и через густые дебри сочной травы спустились к берегу. Здесь не было ни ограждений, ни столов для пикника, ни разметки маршрутов для пеших прогулок – абсолютно девственное пространство. Анна присела на корточки и осторожно прикоснулась к воде, словно дикий зверек, принюхивающийся перед тем, как попить. В этом месте Рувр, гордо именующий себя притоком Орны, выглядел мелководным ручьем. Лучи солнца освещали неглубокое песчаное дно и играли в листве буковых деревьев; прозрачная вода омывала камни. Взглянув друг на друга и не проронив ни слова, Артур и Анна принялись раздеваться. Обнаженные, они легли в воду, как в постель. Крошечные рыбки щекотали их ступни. Какое блаженство! К счастью, здесь не было ничего, что могло бы испортить впечатление: ни звуков мотора, ни вони азотных удобрений, ни водозаборных сооружений на берегу, ни острых камешков, впивающихся в ягодицы. Даже желание, неотступное желание, погасло в прохладе воды.

– Просто рай, – улыбнулся Артур. – Все потребности, которые человек создает для себя…

– Заткнись, – нежно сказала Анна.

Они пролежали так довольно долго, не прикасаясь друг к другу, погрузившись в себя, ни о чем не думая и наслаждаясь радушием, с которым их встречала Нормандия. Преломляясь, свет придавал их телам бледность и искажал силуэт. Казалось, их головы плывут по воде, как две дрейфующие маски.

* * *

Артур побаивался приезда в Сен-Фирмин. Дедушкины владения, расположенные немного в стороне от деревни, назывались «Лесная ферма». В те времена, когда не существовало Airbnb, люди не утруждали себя поиском изысканных названий для своей недвижимости (вроде «Царства мечты» или «Райской обители»): язык сам выбирал самый эффективный, самый простой и поэтому по-настоящему поэтичный топоним. Лес давно исчез, но «Лесная ферма» до сих пор стояла особняком. К ней вела небольшая дорога позади церкви. Пятьсот метров плавного подъема – этого достаточно, чтобы все следы урбанизации пропали из поля зрения. Фермерский дом, крытый сланцем, сохранил приличный вид, но прилегающие к нему постройки, где размещалось сельскохозяйственное оборудование, включая старый трактор McCormick, изрядно обветшали. Вокруг простирались поля, основная часть которых теперь принадлежала господину Жобару. Лесопосадки были уничтожены; вся земля отныне использовалась под посевы пшеницы, ячменя и овса, сливающиеся в сплошные зеленые пятна схожих оттенков. Артуру хотелось бы увидеть здесь хотя бы один величественный старый дуб, который не тронули из уважения к древним нормандским поверьям.

Но нет. Среди роскошного, колышущегося на ветру моря злаков маячил единственный пустующий клочок земли площадью в два гектара – не проданный дедушкой участок. Эти земли, превращающиеся в пустошь, уже успели зарасти кустами дикой ежевики, дроком и папоротником. Они примыкали к ферме, так что, продравшись сквозь колючки, из кухни можно было выйти прямо в поле.

Именно тут, подражая Торо, Артур и собирался начать свою «жизнь в лесу».

Он с трудом представлял себе Анну в подобных условиях. Их отношения держались на непрочной ниточке общих идеалов, которую реальность, вероятно, совсем скоро оборвет. Загоревшись идеей писать романы, Анна собиралась воспевать красоты местной природы, но, будучи парижанкой до мозга костей, считала сельскую местность чем-то вроде отдаленной городской окраины, где обитают дикие ультраправые избиратели. Ей предстояло поселиться в довольно ветхом строении, загроможденном мебелью 1960-х годов (из модной тогда формики[14]) и пропитанном необъяснимым запахом жареного лука, который можно встретить в любом деревенском доме, даже самом современном. Артур и сам имел весьма смутное представление о том, как он собирается проводить здесь дни. Чтобы не заскучать, он набрал целую библиотеку классиков. Его научный руководитель настоятельно советовал ему не «зарываться в этой дыре» и как можно чаще приезжать в Сакле, чтобы продолжать эксперименты в лаборатории. Артур выслушал тысячу историй о таких же, как он, идеалистах, которые быстро оказывались у разбитого корыта – из-за неумения адаптироваться, собственной нетерпеливости или враждебно настроенных соседей. Более того, он учился на агронома (а не на агротехника) и поэтому слегка побаивался оказаться наедине с землей – реальной, конкретной землей, в которую придется ежедневно запускать руки, которую нужно будет осматривать и обхаживать, придумывая способы обращения с ней, не описанные в пособиях и справочниках.

К его немалому удивлению, первые несколько недель прошли в здоровой рабочей атмосфере. Анна сразу же приступила к ремонту и, насмотревшись обучающих роликов в ютубе, занималась и электрикой, и сантехникой, и штукатурными работами. Джинсовый комбинезон, надетый на голое тело, едва прикрывал ее грудь и выставлял напоказ курчавые подмышки. В старой кожаной сумке через плечо позвякивали инструменты. Анна оказалась поразительно рукастой. В этом отгороженном от всего мира доме, где ее никто не мог услышать, она к тому же начала сквернословить, причем с явным удовольствием. На первом месте в списке ее любимых ругательств стояло «как серпом по яйцам» – выражение, вероятно, нечасто употребляемое ее сокурсницами по Институту политисследований. В конце дня, растянувшись на старом честерфилдском диване в гостиной, она открывала пиво и посылала своего мужчину на кухню, куда тот и отправлялся, с довольным видом повязывая фартук.

Судя по всему, Анне нравилось измываться над своим телом. Еще подростком она увлеклась пирсингом, а здесь, в деревне, ее склонность к селфхарму приняла новые формы. Теперь руки девушки были испачканы краской, покрыты ссадинами и порезами, а круглое личико загрубело под слоем пота и пыли. Никогда еще Артур не находил Анну более привлекательной.

С наступлением вечера оба замертво падали на матрас, положенный прямо на пол. Анна постоянно откладывала свои писательские планы, утверждая, что часы, проведенные с отверткой и шпателем, помогают ей продвинуться в работе над сюжетом.

Распределение обязанностей произошло само собой, без обсуждений. Пока Анна возилась с тронутой ржавчиной дедушкиной дрелью, Артур приступил к расчистке участка, на котором собирался создать естественный луг – идеальный биотоп для дождевых червей. Он уже видел себя следующей весной бегающим за Анной в зеленой траве высотой по пояс. Поскольку трактор использовать не хотелось и, в любом случае, управлять им он не умел, было решено расчистить участок традиционным способом – с помощью косы, валявшейся в сарае. В качестве рабочей одежды Артур, не страшась показаться пижоном, выбрал старую клетчатую рубашку. Все идет по плану, не так ли? Разве не должна земля, опустошенная механизацией, возрождаться благодаря человеческим рукам? Артур вспомнил пассаж из «Анны Карениной», где Левин, богатый и праздный помещик, приходит в экстаз, весь день проведя на покосе с мужиками. Почему бы и ему, Артуру, не испытать катарсис за косьбой?

Начало, однако, вышло удручающим. Уверенный, что уничтожить противника можно несколькими меткими ударами, Артур решительно направился прямо в заросли дикой ежевики, но сопротивление неподатливой, спутанной материи, упорно не желающей сдаваться и нацеливающей на агрессора свои колючки, остановило его. Чтобы срезать один-единственный куст, пришлось пройтись по нему раз двадцать, делая неловкие движения, больше похожие на удары дубинкой, чем на спокойные взмахи косы. Завершив свое грязное дело с помощью секатора, он отбросил в сторону бесформенный и жалкий обрубок. Изодранные руки кровоточили. Запыхавшись, Артур остановился и окинул взглядом свою землю, которая вдруг показалась ему огромной, – настоящий укрепленный лагерь, первый блокпост которого он едва смог одолеть. Сорвав лист шелковицы, он принялся жевать его: как известно, это растение обладало целебными свойствами, хотя Артур и забыл, какими именно. Рот наполнился едкой горечью; лекарство пришлось выплюнуть. Предстоящая задача казалась невыполнимой, непосильной для человека. Но бодрый стук молотка из гостиной призывал Артура не унывать. Скорее всего, рассудил он, дело в заточке.

Следующие несколько дней пролетели в поисках точильного камня. Обзавестись знакомствами в деревне молодые обитатели «Лесной фермы» пока не успели, а просить об услуге господина Жобара им не хотелось. Артур периодически наблюдал за его ярко-синим трактором, дефилирующим по окрестным полям, но здороваться с соседом избегал. Как выяснилось, все специализированные магазины находились за несколько десятков километров и закрывались на обед. Оказавшись у запертых дверей сначала в Атис-де-л'Орн, затем в Тюри-Аркур, Артур с тяжелым сердцем отправился в торговый центр Флера. Хорошо, что не пришлось ехать в Кан, чтобы отыскать то, что на протяжении тысячелетий было самой важной вещью в хозяйстве. Неужели сегодня никто не косит траву вручную?

С плохо скрываемой злостью Артур наточил режущее полотно до бритвенной остроты.

– Вот это коса, – торжествуя, объявил он Анне. – Ею можно резать камень.

– Кажется, я закончила ванную, – с улыбкой отвечала его возлюбленная, покрытая штукатуркой с головы до пят.

– Идем, покажу тебе.

Они вышли из кухни и направились к зарослям.

– Смотри!

Артур сделал широкий взмах. Ряд скошенных кустов ровно лег на землю.

– Вот! По старинке!

Он повторил движение и закричал от боли. Анна побежала в дом за аптечкой.

На следующий день Артуру удалось, покачиваясь и спотыкаясь, скосить несколько квадратных метров. Он провел в поле почти восемь часов, едва прерываясь на перекус. Работать под высоко стоящим солнцем было утомительно. Ничего похожего на просветление новоиспеченный косарь не испытал.

– По-моему, Толстой – полный кретин, – пробормотал Артур, разминая болевшие с непривычки мышцы.

Стало ясно, что прилагаемые им усилия не соответствуют полученным результатам. Поэтому Артур вернулся к азам. В интернете нашлись сайты, посвященные ручной косе и ее чудесному возвращению в обиход.

«Простая, надежная и удобная в использовании, классическая ручная коса представляет собой экологически чистый инструмент, не загрязняющий окружающую природу». Артур приободрился.

«Работать должна коса, а не вы». Трудно не согласиться.

«Перед началом работы необходимо отрегулировать косу. Чтобы проверить, правильно ли выбран угол атаки, выполните следующие действия:

1. Положите косу на землю, как показано на рисунке;

2. Замерьте расстояние между узлом крепления косовища (точка А) и ручкой (точка В). Расстояние между точкой А и точкой В должно совпадать с расстоянием между точкой А и острием ножа (точка С). Нарушение этого правила влияет как на усилие при кошении, так и на качество работы».

Господи, почему все так сложно? Знали ли малограмотные крестьяне о точках А, В и С? Артур впрягся в изучение земледелия, как в изучение иностранного языка. Нужно было вызубрить лексику и понять грамматику. Ничто не давалось ему естественно.

Благодаря упорству, пробуя и ошибаясь, он смог расчистить несколько соток за месяц; столько же времени ему потребовалось, чтобы отрастить бороду. Временами Артур приближался к тому состоянию блаженства, когда тело обретает равновесие, лезвие словно бы движется само по себе, а разум блуждает в пустоте. Но в следующее мгновение едва заметное неверное движение снова превращало косьбу в неуклюжий рукопашный бой. В такие моменты косарь чувствовал себя убийцей, методично уничтожающим остатки растительного покрова.

Особенно крупные корни кустарников нужно было выкапывать: им потребуется немало лет, чтобы перегнить. Каждый раз погружая лопату в землю, Артур испытывал внезапную грусть. Когда-то плодородный и рыхлый суглинок стал тяжелой, плотной массой с неприятным кислым запахом. Удар лопатой превращал ее в пыль, а дождь – в грязную кашу, что вынуждало приостанавливать работу. Это была пустыня, которую сорок долгих лет уничтожали пестицидами, вспашкой и минеральными удобрениями. Артур знал дедушкин рецепт наизусть: для подкормки в марте используется святая троица АФК, она же азофоска, она же комплексное азотно-фосфорно-калийное удобрение; затем, чтобы растения лучше росли, нужны хорошие регуляторы роста, они же фитогормоны. Дедушка очень гордился своими методами дозировки, которые требовали большого опыта и регулярных коррективов. Земля была для него не более чем вместилищем для химикатов. Если взять такую землю в руки, возникает ощущение, что вы находитесь в лаборатории. Артур так и не увидел ни одного дождевого червя.

Выглядел его участок весьма неприглядно. Светло-коричневый, цвета теннисного корта, а не возделанного поля, беспорядочно усеянный остатками скошенных растений и торчавшими во все стороны перекрученными корнями, он напоминал замусоренный пустырь. Трудно даже представить, что этот труп можно реанимировать.

Для исходной проверки количества дождевых червей Артур разметил квадратный метр земли, залил его смесью горчицы с водой и стал ждать. Это известный метод: поскольку горчица раздражает кожу дождевых червей, они вскоре выползают на поверхность, где их можно сосчитать.

– Малыши, выходите!

Проходили минуты – никто не появлялся. Артур приготовил несколько лотков, чтобы рассортировать люмбрицид по размеру и цвету и начать определять виды и подвиды. Он снова полил землю жидкостью. Запах горчицы защекотал ноздри.

– Вы что, обиделись?

Он позвал Анну, которая только что вернулась из Атис-де-л'Орна с новыми шлифовальными дисками. Положив сумку на землю, она опустилась на колени рядом с Артуром. Они обнялись, словно молодые родители перед колыбелью.

– Малыши, выходите!

Чтобы помочь Анне включиться в спектакль, который вот-вот начнется, Артур пустился в пространные объяснения, представляющие собой краткое изложение лекций Марселя Комба. Итак, в зависимости от среды обитания люмбрициды делятся на три основные категории. Эндогеики, бледненькие и пугливые, чрезвычайно редко выползают на поверхность. Печально, конечно, что не всем жителям Земли хватает храбрости выбраться за пределы своего мирка. Следующий тип – эпигеики, или поверхностно-подстилочные черви. Темно-красные, маленькие, быстрые и юркие, они буквально прыгают по земле и нигде не чувствуют себя счастливее, чем роясь в компосте. Их резвость граничит с суетливостью. И, наконец, главные среди дождевых червей (или, точнее, первые среди равных) – это анектики. Величаво вытягиваясь на несколько сантиметров, с хвостом в форме приплющенного копья, они постоянно перемещаются между своим подземным логовом и поверхностью. Осторожно выползают они из-под земли, чтобы полакомиться опавшими листьями или сделать кучку в виде башенки, похожей на детский куличик высотой в пару сантиметров. Если посчастливится, можно даже увидеть, как они ртом тянут листья в свои галереи. Это непростая операция: лист нужно свернуть в трубочку и утащить на глубину, где в дальнейшем он будет съеден либо послужит материалом для укрепления стенок подземных ходов. Как отмечал еще Дарвин, при встрече с препятствием у анектиков хватает ума не повторять одни и те же действия, а пробовать разные решения. Много ли людей могут сказать про себя то же самое?

– Помимо этой, – продолжал Артур, – существуют и другие классификации. Среди люмбрицид встречаются и геофаги, и плотоядные, и различные подвиды, например Ailoscolex lacteospumosus или Agastrodrilus monicae…

– Смотри, – перебила Анна, – там что-то шевелится!

Действительно, земля то и дело словно подрагивала. Внутри нее что-то двигалось.

– Вот и он!

Из-под земли показалась голова.

– Эндогеик? – взволнованно спросила Анна.

Артур в нерешительности покачал головой.

– Могу только сказать, что выглядит он не очень.

Червь долго пытался выбраться на поверхность, потом в изнеможении растянулся на земле. Его длина не превышала двух-трех сантиметров. Артур осторожно взял его и принялся внимательно рассматривать.

– Честно говоря, таких я никогда не видел. Обычно они извиваются, когда их берешь в руки.

Червь выглядел вялым, почти неживым. На его сероватом тельце едва можно было различить поясок – выпуклость, которая появляется у люмбрицид в период полового созревания.

– Я даже не понимаю, где у него голова, а где хвост.

– Вот это рот, нет?

– Или анус. Не знаю.

Артур размышлял вслух:

– Но ведь время эстивации еще не наступило, хотя и становится жарковато.

Уже несколько дней как настало лето. К полудню солнце уже вовсю палило.

– Время чего? – переспросила Анна.

– Время эстивации, то есть летней диапаузы, когда червь впадает в спячку. Но сейчас еще слишком рано, это ненормально.

Пока они разговаривали, появилось несколько новых червей, тоже казавшихся еле живыми, обессилевшими, словно тряпичными. Спустя минут десять к ним присоединилось еще трое собратьев. Артур не находил среди них ни одного из известных ему видов дождевых червей. Это были не анектики и не эндогеики, а жалкие, измученные доходяги.

– На сегодня хватит. Это просто смешно. Десять дождевых червей на квадратный метр. Значит, несколько килограммов на гектар. То есть ровным счетом ничего.

– Это ведь неплохо для твоих экспериментов, правда? – спросила Анна.

– Почему неплохо?

– Ты начнешь с чистой доски, с практически мертвого места.

– Не совсем оно мертвое, – поправил Артур, – скорее очень истощенное. И все же это печально.

Он почувствовал, как губы Анны прижались к его губам, и просунул руку в вырез ее комбинезона. Анна затрепетала, перевела дыхание и продолжила поцелуй. Затем, жадно впившись в рот Артура, принялась расстегивать пуговицы на его рубашке.

– Нас увидят, – неуверенно возразил он.

– Здесь никого нет. Только твои дождевые черви.

– Которые слепы.

Сильным движением Анна опрокинула Артура на лопатки. Тот только и успел, что отодвинуться в сторону, чтобы не раздавить своих бедных дождевых червей. Пока он стягивал штаны, Анна скинула свою одежду и уселась на него верхом. Взяла в руки орудие своего наслаждения и направила его к влажному треугольнику между бедер. Артуру нравилась мысль о том, что в такие минуты он может быть просто самцом, как и все остальные мужские особи. Анна выпрямилась и подняла лицо к небу. Ее взгляд был устремлен вдаль, на гранитные скалы, темная кромка которых виднелась вдали. Ее таз двигался плавно, с успокаивающей равномерностью. Артур, блаженствуя, принимал на себя весь вес партнерши. Наполовину ослепленный солнцем, он видел упругую, царственную грудь Анны среди пляшущего созвездия желтых точек. Ветка, терзавшая его поясницу, только усиливала наслаждение. Пространство наполнилось их стонами.

IV

– Но… запах?

– Никакого запаха. Это миф. На самом деле, в отличие от обычного компоста, вермикомпост не пахнет.

– Я читал в каком-то блоге, что клиенты жалуются на запах. Пусть это миф, но, если это расхожий миф, у бизнеса будут проблемы.

– Конечно, если в помещении на протяжении долгого времени будет слишком жарко, может появиться запах. В идеале температура в квартире должна колебаться в пределах пятнадцати – двадцати пяти градусов.

– То есть летом целыми днями придется включать кондиционер, чтобы эти нежные маленькие существа чувствовали себя комфортно?

– Нет, все не настолько… С живыми организмами никогда нет полной уверенности… Просто нужно знать несколько правил…

– Учитывая, как поступают люди со своими собаками во время отпуска, сомневаюсь, что кто-то будет уделять много внимания дождевым червям!

Получив отказ во всех крупных банках, Кевин потратил четыре месяца, добиваясь встречи с представителем ГИБ – Государственного инвестиционного банка, созданного, если верить их девизу, чтобы «служить будущему». Явившись по приглашению в главный офис на бульваре Осман и пройдя между двумя мраморными колоннами у входа, Кевин оказался в просторном холле с фитостеной и выпукло-вогнутыми диванами. Молодая женщина, представившаяся ассистенткой, провела его по лабиринтам коридоров, прикладывая магнитную карту к каждой двери.

Перед ним предстал элегантный мужчина лет пятидесяти с благородной сединой на висках, круглыми очками в тонкой серебристой оправе и цветным платком-паше в нагрудном кармане твидового пиджака. Он прямо заявил Кевину, что является «экспертом по кредитам», а не банкиром (слишком вульгарное слово, не так ли?). Ироничная улыбка не сходила с его лица; вероятно, эксперту доставляло огромное удовольствие подтрунивать над растерянными желторотыми предпринимателями, попадавшими к нему в кабинет. Кевин успел познакомиться с этим чисто парижским персонажем: управленец с линейной карьерой и гибким, но ограниченным умом; безликий слуга капитализма, довольствующийся крохами с барского стола и компенсирующий заурядность своего профессионального положения уверенностью в том, что он работает на благо социального прогресса. Ох уж эти вольнодумцы с зарплатой пять тысяч евро в месяц, эти сторонники великих реформ, глашатаи корпоративной ответственности, прозорливцы, глядящие в будущее и опережающие свое время! Когда обыватели только-только начали переваривать первую квантовую революцию, эти люди в упоении поджидали вторую. Они подписывались на рассылки и посещали конференции, накапливая цитаты, которыми можно кормить собеседника на протяжении ужина из трех блюд. Самые упоротые из них проводили несколько недель в уединении, разрабатывая собственную теорию мироздания: сто или около того страниц, которые, к сожалению, были слишком новаторскими, чтобы заинтересовать издателей, но которые позволили своим авторам поупражняться в наивысшей добродетели – скромности. Нужно ли говорить, что все эти непризнанные офисные гении не могли тратить время впустую, обсуждая кредит в шестьдесят тысяч евро на разведение дождевых червей?

– Мне нужно лишь оплатить дизайн и изготовление прототипа, – пытался объяснить Кевин. – Тогда я смогу выпускать контейнеры на заказ.

– Контейнеры с чем? С червями?

Стало понятно, что круглые очки потратили не так уж много времени на изучение его досье. Кевин решился на опасное упражнение – снова объяснить свой проект, не давая собеседнику повода заподозрить, что до того плохо доходит и что это заметно.

– Хороший вопрос! На самом деле, и я прошу прощения, если это было недостаточно ясно из моих схем, вермикомпостер состоит из нескольких ящиков.

– Да, я видел.

– Черви и органические отходы помещаются в первый ящик. Вы закрываете его и периодически добавляете новые отходы. Когда первый ящик заполнится, поверх него ставится второй, с отверстиями, чтобы черви могли туда попасть. Потом третий, и так далее. Через несколько месяцев нижний ящик будет заполнен первосортным натуральным удобрением – мелким черным биогумусом. Вы вынимаете ящик, опорожняете его, и он снова готов к работе.

– Но там же будут черви?!

– Нет, их там не будет.

– А куда же они денутся? Выползут наружу?

– Нет, они уйдут в верхний ящик.

– То есть выползти они не смогут? Нам не придется подбирать извивающихся червяков с ковра в гостиной?

– Нет, им хорошо внутри. Снаружи они быстро погибнут.

– Ну, что ж, охотно верю вам. Главное, что из отходов получается гумус, right?

– Что, простите?

Кевин все еще не привык к столичным англицизмам, смысла и назначения которых не понимал. Твидовый костюм посмотрел на него с сожалением, смешанным с сочувствием.

– В результате получаются сухой биогумус и жидкий вермичай, – уточнил Кевин. – Очень мощное удобрение, которое требуется разбавлять.

– Вермичай? Фу, not my cup of tea.

Кевин не умел виртуозно парировать выпады в свой адрес. Он знал это и предпочел промолчать с отсутствующим выражением лица, ожидая, пока его собеседник не закончит веселиться в одиночку. Костюм смирился.

– А как выглядят сами черви?

– Прежде всего, для вермикомпоста годятся не все виды дождевых червей. Нам нужны эпигеики, то есть поверхностно-подстилочные черви. В частности, черви Eisenia. Те же, что и для рыбалки, темно-красного цвета. Для начала хватит двухсот пятидесяти граммов червей.

– Сколько это штук?

– От пятисот до тысячи. Потом они войдут в ритм и будут самостоятельно регулировать свою численность в зависимости от количества поступающей пищи. За шесть месяцев каждый червь может дать около сотни потомков. Чтобы стать взрослой особью, им потребуется девяносто дней. В домашнем вермикомпостере, работающем на полную мощность, может проживать три-четыре тысячи червей.

– Я предпочитаю не углубляться в такие детали. А кто предоставит исходный материал, Адама и Еву для вермикомпостера?

– Я связался с несколькими партнерами по вермикультивированию. Они смогут доставить их по почте. Двадцать евро за двести пятьдесят граммов. Есть даже ассоциации, которые делают это бесплатно.

– Вермикультивирование! В моем возрасте я каждый день все еще открываю для себя что-то новое.

– Взгляните, я принес образцы.

Кевин достал из рюкзака пластиковую коробку и положил ее на стол. Костюм слегка отодвинулся. Он внезапно потерял дар речи.

– Показать вам?

– В этом нет необходимости, спасибо.

– Вы увидите, они очаровательны.

Его собеседник громко запротестовал, но Кевин уже открыл коробку, погрузил туда руку и вытащил горсть земли с десятками червячков, спутанных в подвижный блестящий клубок. Эксперт по кредитам с отвращением вскрикнул.

– Вы можете потрогать их, они не причинят вам никакого вреда.

– Нет, что-то не хочется.

– Они не укусят, не ужалят, не испачкают…

– Нет!

Эксперт по кредитам нервно провел рукой по уже начинающим редеть волосам. Кевин не мог понять эту фобию в отношении совершенно безобидных животных. Особенно здесь, в этом храме экономической рациональности.

– Тут три подвида, – невозмутимо продолжал он. – Eisenia foetida, Eisenia andrei и Eisenia hortensis. Немного потренировавшись, вы сможете различать их. Видите разные оттенки окраса?

– Не особо.

– Сейчас они пытаются вернуться внутрь. Они светочувствительны. Бедные малыши!

– Да, бедняжки. Уберите их отсюда.

Кевин помедлил несколько секунд, не без удовольствия наблюдая, как ироническая улыбка окончательно исчезает с лица его высокомерного собеседника. На мгновение он представил себе, с каким наслаждением швырнул бы червей тому в лицо. Вопли будут слышны на всю улицу.

Когда дождевые черви снова оказались в плотно закрытой коробке, костюм облегченно вздохнул. Не в силах произнести ни слова, сцепив руки и поджав губы, он приходил в себя. Кевин воспользовался этой минутой, чтобы оглядеться вокруг. Стены комнаты были густо увешаны плакатами, грамотами и фотографиями, снабженными подписями с самыми модными словечками: политика Государственного инвестиционного банка была устойчивой, инновационной, стимулирующей, ответственной, осознанной, разумной, благожелательной, глобальной, стратегической, эффективной и гуманной. Подумать только, даже офисные боссы встали на тропу активизма. В интерьере преобладал желтый цвет, выбранный банком в качестве элемента своего визуального стиля. «Похоже на рапс», – подумал Кевин.

– Как бы то ни было, идея у вас интересная, – выдавил наконец эксперт по кредитам, размышляя, нет ли во всем этом, несмотря на простодушный вид Кевина, какого-то подвоха. – Туда можно складывать любые отходы?

– Почти.

– А поточнее?

– Не следует давать червям молочные продукты, мясо, рыбу, жиры. Избегать цитрусовых.

– Вы серьезно?

Сообразив, что и на этот раз не будет чуда, костюм изменился в лице.

– Но это же слишком сложно! Много ли людей в наше время знают, что такое цитрусовые?

– Мы снабдим их инструкцией с рисунками. Сортировать отходы совсем не трудно. Быстро привыкаешь.

– А что еще можно им положить кроме остатков хлеба?

– Кстати, крахмалистые продукты лучше не давать.

– Послушайте, молодой человек…

– А вот чай, кофейную гущу, измельченную яичную скорлупу…

– Ваши черви слишком привередливы. Кому захочется измельчать яичную скорлупу? Будем реалистами.

«Будем реалистами» – это, как правило, плохой знак. Кевин пошел на крайние меры:

– Верно, не всем захочется. Но есть молодежь, городские жители, которые горят желанием попробовать. На фейсбуке в группе «Вермикомпостировщики» зарегистрировано шесть тысяч пользователей! Мне нужно продавать всего пару сотен вермикомпостеров в год, чтобы окупить расходы.

Эксперт по кредитам рассеянно созерцал свой телефон, лежащий на столе на самом видном месте. Он не любил проектов, лишенных амбициозности. Кевин же выкладывался на полную:

– В конце концов, разве не в этом суть миссии инвестиционного банка? Предоставить средства для развития более…

Растерявшись, он взглянул на плакат перед глазами – шпаргалку в натуральную величину.

– …более экологичного, более цивилизованного, более ответственного отношения к миру?

– Знаете, – внезапно вспыхнул задетый за живое костюм, – вряд ли кто-то лучше меня вникает в проблемы окружающей среды. Я говорил об этом уже двадцать лет назад. Ситуация серьезная. Очень серьезная, – добавил он проникновенным тоном.

Кевин кивнул.

– Человечество должно измениться. Полностью. Должна произойти смена парадигмы, выражаясь в терминах Куна. Вы знакомы с теорией Томаса Куна[15]?

– Нет, – смутился Кевин.

В горле у него пересохло. Артур нашелся бы, что ответить.

– Она довольно сложная. За тридцать секунд не объяснить. Если кратко, парадигма – это система представлений, где все взаимосвязано. Каждая мелкая деталь важна, понимаете? Поэтому-то и не может быть никаких частичных трансформаций. Все или ничего. Как заметил наш гендиректор на нашем ежегодном ивенте The Big, «ничто и никогда не будет прежним, и так до следующего изменения». Сильно сказано, не правда ли?

Кевин промямлил что-то невразумительное. Он мог думать только о своем кредите. Понятно, что в кредите ему только что отказали – в завуалированной форме. Сотрудники Государственного инвестиционного банка слишком хорошо воспитаны, слишком любезны, чтобы прямо сообщить вам неприятную новость. Кевин хотел бы добавить, что, помимо толченой яичной скорлупы, дождевых червей можно кормить огрызками яблок, овощными очистками и даже бумагой, но не успел этого сделать.

– Вы обязательно должны посетить The Big. Не меньше тысячи докладчиков, пятьсот мастер-классов! Это откроет вам все двери. Давайте я приглашу вас в следующем году?

– С удовольствием.

– Договорились! Не забудьте напомнить мне, если забуду.

Костюм приподнялся и протянул Кевину руку. Тот неловко поблагодарил его и направился к выходу. Перед дверью он замешкался, затем в последний раз оглянулся на эксперта, который с улыбкой на губах уже отвечал на многочисленные сообщения в WhatsApp. Кевин глубоко вздохнул, набираясь смелости:

– А как же Инновационный фонд?

– Что?

– По-моему, есть специальные субсидии для…

– Мой дорогой юный друг, ваш проект должен быть но-ва-тор-ским! В ваших коробках с червями нет ни малейшего намека на технологию. В следующий раз предложите нам «умный вермикомпостер»!

* * *

Кевин решил вернуться домой пешком. Торопиться было незачем: встреча с экспертом ГИБ поставила жирную точку в его поисках. Смешавшись с толпой на Больших бульварах, он пересек площадь Республики, где десяток демонстрантов с непонятными флагами выкрикивали невразумительные лозунги, а затем двинулся вверх по каналу Сен-Мартен в сторону девятнадцатого округа. Там, недалеко от парка Бют-Шомон, он снимал в субаренду комнату без окон в обшарпанной квартире с несколькими жильцами. Кевина это вполне устраивало. Ему нужны были только две вещи: кровать и вай-фай.

Канал Сен-Мартен притягивал и отталкивал его с одинаковой силой. Когда Кевин учился в Лиможе, ему нравилось гулять по набережным Вьенны: старый город утопал в объятьях природы, а река сулила возможность сбежать. Нужно только позволить течению увлечь себя, и через несколько минут вы окажетесь далеко-далеко. Канал же выполнял другую функцию. Вода в нем не текла, а стояла, зажатая между шлюзами, – неподвижное зеркало для каменных домов, громоздившихся по берегам. Канал не избавлял от города, а удерживал внутри него. Парижане не гуляли вдоль канала, они собирались в группки и сидели, свесив ноги через парапет и ведя бесконечные разговоры. Свалившись в Сен-Мартен, можно утонуть, но куда-то уплыть не получится.

Опустившись на холодный камень, Кевин смотрел на свое отражение, тронутое рябью, неподвижное и серьезное, словно античная фреска. Кевин не страдал нарциссизмом. Он мало заботился о своей внешности, иногда забывал причесаться. Привыкнув к знакам внимания в свой адрес, он не мог и подумать, что комплименты достаются не всем. Переехав в Париж, он втянулся в хоровод вечеринок и клубов – сам не понимая как. Он прошел через множество рук и редко заканчивал ночь в одиночестве. Создавалось впечатление, что тело Кевина стало своего рода общественным достоянием, к которому прикасалось огромное количество самых разных людей, охваченных желанием потрогать и подвигать, узнать, что у него внутри. Его разум как будто бы отделился от плоти и созерцал ее выходки с легким налетом вуайеризма.

В квартире, которую Кевин делил с тремя соседями, витал дух молодости, беззаботности и безденежья. За завтраком ее обитателям случалось знакомиться с гостями, выходящими из той или иной комнаты. В результате вкусовые предпочтения каждого были хорошо известны остальным: этому нравятся бородачи с татуировками, этому – мулатки с дредами, а этому – пухленькие азиатские девушки. А вот разнополые гости Кевина приводили жильцов в замешательство. В окрестностях парка Бют-Шомон отношение к геям было более чем благожелательное. Что касается натуралов, они воспринимались как приемлемая, пусть и устаревшая форма жизни. Но те, кто не чувствовал необходимости принимать чью-либо сторону, считались в лучшем случае потерянными, в худшем – еретиками. Отказывающиеся присягать на верность какому-либо сообществу, выбивающиеся из социальных рамок, пусть и самых прогрессивных, они словно были отмечены печатью ущербности. В душу к ним никто не лез, но и разговаривать с ними никто не умел. Их свобода была невыносима для всех.

В Лиможе Кевин старался не выставлять напоказ своеобразие своей личной жизни. Здесь, в Париже, полагал он, из подобных вещей можно не делать секрета. Но по выражению лиц своих товарищей во время завтрака он понял, что до этого еще далеко. Однажды, пока он ел круассан, один из соседей, руководствуясь самыми добрыми намерениями, на полном серьезе спросил у него, как его следует называть: «он» или «она». Кевин просто пожал плечами. У него никогда не возникало ни малейших сомнений на этот счет, и было странно, что от него вдруг потребовали объяснений.

С партнерами и партнершами обнаружилась ровно та же проблема. Натуралы спят с натуралами, геи – с геями. Они похожи и понимают друг друга. Но те, кого называют «ни рыба ни мясо», редко спят с себе подобными. Им постоянно приходится уклоняться от ответов на некоторые вопросы – из деликатности, чтобы не обидеть. Они живут во лжи и недосказанности, которые настолько обременительны, что не допускают каких-либо реальных отношений.

Кевина часто называли бисексуалом. Он находил это слово довольно нелепым. Он любил людей, вот и все: не важно, что находилось у них между ног. Он любил их – что бы они о себе ни думали. Ему не требовалось превращаться из мальчика в девочку и обратно. Его жесты, прикосновения, нежность не менялись (либо менялись очень незначительно) в зависимости от того, какого пола люди оказывались с ним в постели. По большому счету, различия между полами слишком преувеличены; природа слепила нас из одного и того же теста. Кевин знал, что по своему строению, форме и цвету клитор ничем не отличается от пениса. Ублажать их нужно одинаково: заставить трепетать, позволить проявить нетерпение, резко поглотить и… начать сначала. Кевин знал, что на ощупь все бугорки и впадины плоти похожи друг на друга: они чувствительные и пылающие. Кевин знал, что на пике желания невозможно отличить того, кто проникает, от того, в кого проникают: подобно платоновскому андрогину, несправедливо рассеченному Зевсом надвое, вы обретаете свое целое, не зацикливаясь на том, кому именно принадлежат те крючки и петельки, которые связывают вас. В силу какого лицемерия было решено, что любовники, столь щедро отдающие себя, должны быть сведены к сухой двойственности, разделены, а не объединены?

Если уж обязательно нужно принадлежать к какой-то группе, Кевин предпочел бы называться пансексуалом. Пансексуалы любят, не задумываясь о половой принадлежности; они гендерно слепы. Это и Пан, козлоногий бог плодородия, покровитель пастухов, и Питер Пэн, отказывающийся взрослеть, жениться и заводить детей. Главная особенность пансексуальности заключается в том, что о ней никто не знает. Буква «П» не появляется ни в аббревиатуре ЛГБТ[16], ни в ее более длинной версии, ЛГБТКИА+. Кевин не был геем, би, трансом, квиром, интерсексуалом или асексуалом. Он скрывался в «+». Такая таинственность его вполне устраивала.

Он вспомнил о червях, которые копошились в своей коробочке и, возможно, в этот самый момент предавались томному соитию вдали от любопытных взглядов. Нужно освободить их, так как без еды они не проживут и нескольких дней. В любом случае толку от них теперь никакого. Соседи по квартире наотрез отказались устанавливать в доме вермикомпостер, который Кевин предлагал соорудить из старых пластмассовых ящиков для цветов. Сначала они с восторгом отозвались о столь прогрессивном начинании, но потом, как и все прочие, заговорили о запахе и нехватке места. Везде царили предрассудки.

Кевин отклеился от парапета и двинулся дальше. Поднявшись по одному из металлических мостов, ставших туристической достопримечательностью, он направился к парку Бют-Шомон. Стояла теплая осень, уже начинало темнеть, и до закрытия ворот оставалось совсем немного. В этот час англоговорящие няни районных бобо толпами выходили из парка, используя свои коляски как таран, рассекающий толпу. Кевин пробрался против течения и бодро зашагал по аллеям в поисках подходящего дома для представителей вида Eisenia. Он свернул в гущу деревьев, на ходу доставая пластиковый контейнер. Но два бдительных бегуна спугнули его. Кевин рванул к озеру и, наконец, заметил груду прошлогодних листьев в укромном уголке у тропинки. Идеальное место.

– Вам понравится тут, ребятки, – пробормотал он.

И добавил уже в адрес садовников:

– Вам нужен компост, и вы его получите!

Быстро опорожнив содержимое коробки, он наблюдал за тем, как черви корчатся в панике, пытаясь найти верный путь к предстоящему пиру. Помахав руками, чтобы отогнать возможных прожорливых птиц, Кевин, как добрый пастух, следящий за стадом, не уходил до тех пор, пока последний из червей не исчез среди сопревших листьев.

Послышались свистки охранников, закрывающих парк. Кевин развернулся и не спеша побрел обратно вдоль озера. Живописные очертания скалистого острова медленно таяли в темноте, а в респектабельных зданиях с видом на парк загорались окна. В наступающих сумерках город, казалось, снова вступает в свои права. Целый день напролет в этом парке играли в природу. Теперь представление закончилось.

Кевин не любил предаваться меланхолии. Но в тот вечер чувство одиночества и бессилия охватило его. В кучке слежавшихся листьев исчезли все его иллюзии и надежды. Несмотря на его экономный образ жизни, деньги, накопленные со стипендии, подходили к концу, и вскоре ему придется расстаться с этой, как оказалось, провальной идеей домашнего вермикомпостера. Никто не интересовался его скромным проектом: ни банки, ни клиенты. Много раз ему говорили, что черви, должно быть, плохо пахнут; теперь Кевин решил, что и от него самого несет. Неудачи в делах омрачались горьким ощущением, что он не вписывается в общепринятые нормы и делает не то, чего от него ждут. Он всего лишь хотел прожить свою жизнь спокойно. Он не претендовал на многое, и, может, именно поэтому ему не везло. Но, если ему не удастся покорить Париж, он вскоре не сможет позволить себе жить здесь.

V

– Скоро появится первая травка! – провозгласил Артур, распахивая дверь «Лантерны».

Несколько завсегдатаев, примостившихся за деревянной доской, служившей барной стойкой, подняли банки с пивом за его здоровье.

– Молодец!

– Ты все-таки посеял бобовые?

– Да, клевер, – похвастался Артур.

– Для азота это неплохо.

– Еще бы. Когда в земле нет дождевых червей, высвобождающих азот, приходится восполнять его другими способами!

Весь день накануне Артур занимался посевом. После долгих колебаний он решил использовать старый дедушкин трактор McCormick 553, похожий на персонажа из мультфильма: крошечные передние колеса, приплюснутая решетка радиатора и две круглые, словно совиные глаза, фары. Кабина, открытая всем ветрам, увенчана легким солнцезащитным тентом. Артур прозвал свой трактор Железным человеком: в честь Янко, который и в книгах, и в интервью повторял, что нефть позволила людям поиграть в супергероев со сверхспособностями. Железный человек, вышедший на пенсию, дряхлый и ворчливый.

Для начала требовалось найти культиватор того же поколения, что и Железный человек. Спросить у Жобара Артуру мешала гордость. К счастью, он завел знакомство с Луи. Тот жил на ферме недалеко от деревни и вот уже тридцать лет выращивал экологически чистые пшеницу и гречиху, из которых сам выпекал хлеб и продавал его по пятницам. Долгое время Луи считался изгоем (дедушка в свое время относился к нему с недоверием), а теперь, сам того не желая, превратился в тренд. Его белая борода, широкие плечи и татуировки, значения которых никто не понимал, регулярно мелькали на страницах местной газеты Ouest-France. Каждую пятницу Сен-Фирмин наводняли клиенты Луи, проделывающие двадцать или даже тридцать километров, чтобы купить его чудо-хлеб. Запоздалый, но очевидный успех не заставил фермера увеличить темпы производства. Он решительно отказывался расширяться. Если хлеб заканчивался, то он заканчивался. Приезжайте через неделю.

Однажды, зайдя купить пятничный каравай, который они с Анной растягивали на неделю, Артур рассказал Луи о своих посевных планах. С тех пор тот регулярно посещал «Лесную ферму», чтобы подсобить – положить слой штукатурки или смазать старые косточки Железного человека. Луи ничего не ждал взамен, даже благодарности. Помогать по-соседски было для него так же естественно, как кормить кур или подстригать живую изгородь.

Поспрашивав знакомых, Луи раздобыл совместимый с трактором McCormick культиватор, а заодно и подходящую дисковую сеялку. Артур не прочь был сеять вручную, разбрасывая семена широким жестом, но решил пока не усложнять себе задачу. Ради дождевых червей он отказался от вспашки; в любом случае, прямые посевы снова входили в моду. Луи помог ему присобачить культиватор к заднице Железного человека, и два гектара были готовы за день. Неприлично голая, сухая земля возлежала среди полей, отливающих зеленым. Научный руководитель советовал Артуру разделить надел на четыре части, засеять три из них разными культурами и оставить под чистым паром один контрольный участок. Артур рассказал об этом Луи, но тот не одобрил план: как известно, именно травы восстанавливают почву и помогают нарастить популяцию дождевых червей. Зачем жертвовать половиной гектара? Залежь – она залежь и есть. Артур спорить не стал и, охваченный детской радостью за рулем трактора, засеял всю землю луговой травой и клевером, не тронув лишь полоску перед домом, отведенную под огород. Железный человек добросовестно выполнил свою миссию, разбросав по поверхности пятьдесят килограммов семян. Оставалось только ждать.

«Лантерна» представляла собой совершенно уникальное заведение. На протяжении двадцати с лишним лет эта бывшая табачная лавка на площади у самой церкви наводила тоску на местных жителей своими заколоченными окнами. Но одним прекрасным утром, ровно год назад, в грузовичке, полном коробок и маленьких детей, в Сен-Фирмин прибыла молодая семейная пара. Им было немного за тридцать, они жили в Кане и не знали никого в округе, но, наткнувшись в интернете на объявление о продаже торгового помещения, не стали терять времени и отправились на место. Лоран, айтишник, продолжал работать удаленно. Его жена Мария, румынка, приехавшая во Францию учиться и защитившая диссертацию по социологии, какое-то время в прошлом перебивалась краткосрочными контрактами внештатного преподавателя с низкой ставкой и очень скучала по «настоящей», как она выражалась, работе. Сначала Лоран и Мария планировали открыть продовольственный кооператив, но, обсудив идею с жителями Сен-Фирмина, передумали: у кого-то не было времени на всю эту возню, кому-то не хотелось платить взносы. В итоге было решено, что в городке с населением в пятьсот человек достаточно открыть обычный скромный биомагазинчик. Они назвали свое заведение «Лантерна» – в память о башенке, когда-то украшавшей здание. И, поскольку на протяжении веков в лантернах горели фонари, освещавшие путь умершим, теперь все мертвые души Сен-Фирмина, прежде наполненного криками детей, скрипом телег и грохотом молотов о наковальни, обрели утешение в объятиях Марии, сидящей за кассой.

Мало-помалу в магазине появились покупатели. Они заходили из любопытства, поглазеть на свежий творог и органические томаты, а потом по привычке направлялись в гипермаркет Leclerc. Мария знала об этом и ублажала посетителей как могла. Иногда угощала их своим фирменным блюдом сармале (фарш, завернутый в виноградные листья), которое научилась готовить еще в детстве и которое нормандцы пробовали не без опасений. Она также помогала всем, кому нужна была помощь: откладывала до завтра ящик с яблоками или проводила краткий компьютерный ликбез для пенсионеров, а иногда организовывала импровизированный детский клуб, где ее дети играли вместе с соседскими. Поначалу люди спрашивали ее, откуда взялся ее приятный, но явно нездешний акцент, но постепенно те бесспорные улучшения, которые Мария привнесла в повседневную жизнь Сен-Фирмина, заставили жителей отбросить самые стойкие предубеждения. Около кассы возникла стихийная доска объявлений, увешанная афишами различных мероприятий – турпоходов, концертов, прогулок на каноэ и полетов на параплане. Отныне именно здесь обменивались новостями. Приезжали даже люди из соседних деревень, заинтригованные этим неожиданным возвращением к жизни давно закрытого заведения. Они хотели увидеть, чтобы поверить.

Как выяснилось, пока Лоран и Мария не приобрели лицензию № 4 (волшебный клочок бумаги, недоступный простым смертным), они не имели права подавать даже слабоалкогольные напитки. Но кто мог помешать посетителям, купившим охлажденное пиво, употребить его прямо на месте, в уголке, где совершенно случайно оказались стулья и несколько импровизированных столов, представляющих собой столешницы, помещенные на козлы? Более того, тут же располагалось окно, выходящее на долину с петляющей синей полоской Орны и живописными шашечками бокажа. Этот вид располагал к неспешным философским беседам. Так «Лантерна» постепенно вернулась к своей первоначальной функции деревенского кафе.

В тот вечер там сидела троица, с которой Артур уже успел познакомиться. Первый – Матье, фермер, занимающийся разведением овец и производством сыра, а по совместительству страстный столяр. Более всего на свете он дорожил своей независимостью, поэтому упрямо отказывался вступать в молочный кооператив и продавать свою продукцию супермаркетам. В свободное от работы на ферме время Матье рыскал по окрестностям в поисках годной для столярки древесины, которую запасал впрок. Он выискивал выгодные предложения на лесопилках или через интернет и регулярно натыкался на чудеса: дубовые доски выше человеческого роста или несколько кубометров вяза, выставленные на продажу за бесценок уходящим на пенсию краснодеревщиком. Целых пять лет Матье восстанавливал пристройку, примыкающую к его владениям, причем делал все сам – и шкафы, и лестницу, и наружную обшивку. Иногда на досуге он также изготавливал деревянные чаши и ножки для ламп на стареньком токарном станке. Умело сочетая разные породы древесины, он создавал оригинальные предметы интерьера, которые иногда продавал на рынке во Флере вместе со своими сырами. Лицо Матье постоянно менялось, как это свойственно некоторым сорокалетним: сегодня он выглядел молодо и на щеках играл мальчишеский румянец, а завтра казался пусть крепким, но стариком с глубокими морщинами. Его жену, вечно занятую вечерней дойкой, почти не было видно.

Рядом с молчаливым Матье сидел болтливый Салим. Навеки обреченный оставаться сезонным работником, осенью он помогал собирать фрукты, зимой полулегально таксовал, а летом трудился на стройке. Чтобы свести концы с концами, ему всегда удавалось выбить пособие. Вообще, Салим знал все: в какой день убирать картошку на полях, как вывезти рабочий холодильник с утильбазы и где купить с рук футболки и джинсы всего за несколько евро. Он жил в типовом коттедже, принадлежавшем родителям, иммигрантам из Турции, которые работали посменно на автозаводе неподалеку. Салим не жаловался. У него были крыша над головой, вдоволь еды и уйма свободного времени, используемого для просмотра политических программ и общения в соцсетях. Имея всего лишь около тридцати подписчиков, он публиковал десятки твитов в день, откликаясь на любую, даже самую незначительную дискуссию и охотно излагая антикапиталистические теории объемом в двести восемьдесят символов. Благодаря многочасовым просмотрам разных интервью на ютубе Салим накопил обширный словарный запас. Он знал, как решить любую мировую проблему, и верил, что однажды его призывы, брошенные в пустоту глобальной сети, будут услышаны. Цель всей его жизни заключалась в том, чтобы собирать лайки, провоцировать стычки и разжигать недовольство, способное подтолкнуть прозревшие массы к революции. С этой надеждой Салим и засыпал по ночам – с лицом, освещенным бледным светом телефона.

Третьей была Леа. Десять лет назад она бросила медицинский и решила стать натуропатом. За прошедшие годы Леа обзавелась обширной клиентурой и жила безбедно. Она готовила всевозможные лечебные отвары из местных трав с таинственными названиями: таволга вязолистная, посконник конопляный, очиток едкий и умбиликус скальный. Леа также предлагала сеансы гипноза, аурикулотерапии и дзен-массажа с благовониями и тибетской музыкой. Ее клиенты, почувствовав себя исцеленными и примирившимися со своей жизненной энергией, убеждали сомневающихся попробовать хотя бы раз. В регионе, где врачей не хватало, а ближайшая больница находилась в часе езды (в Кане или в Фалезе), кабинет Леи, расположенный в темном, узком переулке в ста метрах от церкви, стал тем редким местом, где людей могли выслушать. К ней приходили с болью в спине, а в итоге рассказывали всю свою жизнь. Леа устраивала консультации так, чтобы иметь промежуток в пару часов (для восстановления «душевного пространства», как она выражалась), поэтому могла позволить себе не торопить очередного клиента. По сути, она стала и доверенным лицом, и исповедником, и психиатром. В Сен-Фирмине осталось очень мало жителей, которые не проверили на себе стимуляцию биологически активных точек уха и ни разу не погрузились в ванну с гонгами. Во время пандемии коронавируса Леа убедила добрую половину односельчан отказаться от прививки, мотивируя это тем, что организм, находящийся в равновесии, сам вырабатывает противоядие. Префектура объявила Сен-Фирмин очагом сопротивления вакцинации и направила туда специальную выездную бригаду, которая стучалась во все двери, но без особого успеха.

Леа внушала невольное уважение. Худенькая, с бледным нестареющим лицом, словно нарисованным на плоскости и похожем на лик Богородицы на византийских иконах, она говорила мягким, почти неслышным голосом, взывающим к тишине. Единственным украшением Леи была татуировка в виде римской цифры пять – на шее, у линии роста волос. Салим утверждал, что это раздвоенный язык змеи, чье тело извивалось между лопатками Леи и скользило вниз по спине к ягодицам. Жители горячо спорили относительно этой гипотезы, по поводу которой у каждого имелось свое личное твердое мнение.

Артур не мог не относиться к Лее с долей скептицизма. В силу своего образования, интеллекта и научного склада ума он был склонен считать, что натуропатия – это чистой воды шарлатанство. Тем не менее он упрекал себя в излишней предвзятости и допускал, что ошибается. Он знал, как далеко ушла западная агрономия от истинного знания, и не исключал, что то же самое могло произойти и с медициной. В конце концов, лекарства, выпускаемые фармацевтическими компаниями, возможно, были не чем иным, как плохим удобрением.

Увидев торжествующего Артура, Мария достала из холодильника несколько банок.

– За мой счет! – радостно объявила она, выставляя пиво на стол.

Как обычно, вместе с джинсами Мария надела традиционный румынский жилет с яркой вышивкой. Ее грудь вздымалась от каждого шага, суля утешение.

– Первая травка, – мечтательно произнес Матье. – Это называется атава. Какое сладкое слово, давно я его не слышал.

– Это энергия, которая возвращается, – добавила Леа.

Артур оживленно кивнул. В эти первые месяцы в Сен-Фирмине он чувствовал себя заново рожденным. Секс с Анной, до недавнего времени робкий и основанный больше на любопытстве, чем на страсти, вдруг приобрел откровенно плотский (и экстравагантный) характер. Анна ненасытно взывала к Артуру, а он подчинялся ее самым удивительным фантазиям, превращаясь в секс-игрушку в человеческом обличье, и делал это с удовольствием, гордясь тем, что вновь сумел довести партнершу до оргазма. Удовлетворенное желание погружало его в состояние безмятежности и позволяло спокойно воспринимать все трудности, проволочки и потери. Как ни странно, но, воплощая в жизнь свой проект по восстановлению почв, Артур стал меньше озабочен будущим планеты. В деревне она казалась не такой уж и изуродованной. Во всяком случае, ее вполне можно было спасти.

Вопреки своим опасениям, в Сен-Фирмине Артур нашел настоящих друзей, общение с которыми строилось не по принципу «ты мне – я тебе», как это принято у горожан, а на основе посильной бескорыстной помощи. Артур очень нуждался в советах, будь то выбор стройматериалов, починка инвентаря или подготовка к посеву, и получал их сполна, в особенности от Луи и Матье. Никогда раньше ему не приходилось прилагать столько интеллектуальных усилий, черпать знания из самых разных областей и без конца учиться.

Он совсем не скучал. Даже Кевин, который звонил не реже раза в неделю и рассказывал о своем бизнесе и банковских кредитах, казался ему таким далеким.

– На самом деле, – изрек Салим, – они немного похожи на нас.

– Кто? – не понял Артур.

– Ну, твои черви. Ты ведь затеял все ради них, правда?

– Да, это так. Но все-таки, в отличие от червей, у нас есть руки и ноги.

Мария рассмеялась. Она вернулась к кассе, чтобы обслужить клиента, но продолжала следить за разговором.

– Я серьезно, – продолжал Салим. – Вот скажи мне: кто работает в этой стране?

– Уж точно не ты! – хмыкнул Матье.

– Шутишь, я целый месяц собирал яблоки в Калиньи!

– Ага, один месяц яблок – два года пособия по безработице.

– Можно подумать, ты не получаешь субсидии Евросоюза!

– Это разные вещи. Если бы мы могли продавать свою продукцию по адекватной цене, мы бы не нуждались в субсидиях Евросоюза. Это поддержка потребителя, а не производителя.

– В любом случае, ты – обычный правый урод, – потерял терпение Салим.

– Да, и горжусь этим.

Матье не скрывал, что голосует попеременно то за правых, то за ультраправых. Он просто хотел, чтобы ему разрешили продавать свои сыры, не кормили тунеядцев за счет его налогов и вообще оставили в покое. Но власти продолжали изводить его. Главное управление по конкуренции, защите прав потребителей и борьбе с мошенничеством донимало его по поводу маркировки товаров, Окружной отдел по работе с населением заставлял заполнять бессмысленные и бесконечные отчеты о «соблюдении всех необходимых норм в отношении продуктов питания», а инспекторы Единой сельскохозяйственной комиссии Евросоюза лезли считать поголовье его овец. В прошлом году они устроили скандал из-за того, что на овце, родившейся с атрофированными ушами, не оказалось идентификационной бирки, предписанной нормативными актами.

– У нее нет ушей, куда мне цеплять бирку?!

– Не знаем, но это нарушение.

Матье не чувствовал себя в безопасности даже в собственном доме. Местное Бюро технической инвентаризации не разрешило ему сделать два дополнительных окна на втором этаже уже упомянутой, отремонтированной своими руками пристройки. «В таком случае, – хладнокровно объявил он своей собеседнице из БТИ (и по совместительству постоянной покупательнице у него на ферме), – передайте своему начальству, что мне плевать на их решения». Матье сам изготовил оконные рамы из сосны, имевшейся у него в закромах и устойчивой к гниению, а совершенно новенькие стеклопакеты купил в Кане у строителей, по-тихому приторговывающих излишками. За пару дней, пока стояла хорошая погода, он таким образом установил оба окна. Дама из БТИ как ни в чем не бывало продолжала покупать у него сыр, стараясь не поднимать глаза выше первого этажа. После этого случая политические взгляды Матье стали еще более радикальными. Он в жизни не прочитал ни одной листовки «Национального объединения»[17], ему было глубоко плевать на растущий поток иммигрантов, но он без колебаний отдал свой голос тем, кто, по его представлениям, способен был «вытащить нас из этого кромешного ада». Его ненависть к бюрократии, терроризирующей население, вмешивающейся во все дела и трусливо поджимающей хвост, как только кто-то скажет «баста», перевешивала прочие соображения. Тех же, кто извлекал из сложившейся ситуации какую-либо выгоду, Матье без лишних слов записывал в коллаборационисты.

– Хватит вам! – вмешалась Мария, которой не хотелось лишний раз слушать один и тот же спор.

– Я имел в виду, – продолжал Салим, – что мы, как и черви, живем под землей. Мечемся туда-сюда, ползаем по своим узеньким галереям, подбираем упавшие крошки. Никому не мешаем, не привлекаем к себе внимания. Другие топчут нас, не замечая. И мы даже не держим на них зла.

– А кто такие эти другие? – поинтересовалась Леа.

– Ну не знаю, те, у кого постоянные контракты, кто ездит в супермаркет по выходным. Кто живет в городе и сидит в стеклянном офисе. И еще те, которые по телевизору указывают нам, как и о чем мы должны думать. Все эти люди прогуливаются на свободе и произносят красивые фразы. Они думают, что без них Земля перестанет вращаться. Но на самом деле без нас они подохнут с голоду.

Артур слушал молча. Он знал, что способен блеснуть словцом, но не хотел давать себе воли. Боялся, что его сочтут за умника. Никем он не дорожил так сильно, как своими новыми друзьями, которые никогда не спрашивали его о профессии его родителей или о том, какой вуз он окончил. Он обосновался в Сен-Фирмине, ремонтировал старую ферму, затеял довольно странное дело с дождевыми червями: дальше этого никто не лез.

– Ты правду говоришь, – задумчиво произнесла Леа. – Я лечу их, Матье кормит, Мария улаживает их делишки, а ты предоставляешь им свои рабочие руки. Возможно, они нас презирают. Но это мы делаем их среду обитания пригодной для жизни.

– Мы все – дождевые черви! – воскликнул Салим.

– Да ради бога, – согласился Матье.

Они дружно звякнули банками.

– И я! – присоединилась к ним Мария.

– Однажды, – не унимался Салим, – мы все вместе выползем из-под земли, обглодаем их маленькие аккуратные садики, обчистим их шкафы, заползем в их спальни. Чего нам бояться? Нас больше, мы сильнее. Представляю себе их брезгливые лица. «Ах, неужели там внизу кто-то живет?» О да! Это мы! Посмотрите на нас! Сотни лет мы ишачили под землей, а теперь пришли получить то, что нам причитается.

Салим повернулся к окну. Вдали лучи заходящего солнца подсвечивали скалы.

– Ну вот, опять ты за свое, – устало протянул Матье. – Меня не смущает, что я дождевой червь, но, пожалуйста, не просите меня выбираться на поверхность. Я останусь в своем дерьме.

VI

Когда-то Кевин клялся, что ноги его тут больше не будет, но вот он снова здесь – на плато Сакле, всего в нескольких километрах от АгроПариТех. Из окна автобуса он видел гигантские культиваторы, разъезжающие по полям и выравнивающие землю, подготавливая ее к зимовке. Еще одна нелепая попытка реанимировать истощенную почву. Это же как мертвому припарки. В любом случае, рано или поздно ее зальют бетоном. Внимание Кевина привлекло скопление прямоугольных зданий, выглядевших так же приветливо, как склады на территории промзоны. В небе развевались синие флаги его нового отечества – Высшей коммерческой школы.

Кевин поступил сюда на годовую магистерскую программу. Поскольку продавать вермикомпостеры с места в карьер не вышло, он решил приобрести то, без чего невозможно запустить ни один бизнес: деловой имидж, соответствующий словарный запас и полезные связи. И подал заявку на программу Master of Science | Entrepreneur, где юноши и девушки из хороших семей учились притворяться предпринимателями, используя в качестве заклинаний нужные термины на великом английском языке. Во время вступительного собеседования Кевину удалось, не дрогнув ни единым мускулом лица, доказать, что дождевые черви способны изменить мир. Затем, благодаря магическому словосочетанию «выходец из малообеспеченной семьи», он смог выбить стипендию, покрывающую плату за обучение и жилье в общежитии. Ему потребуется лишь скромный потребительский кредит на прочие расходы.

– Master of Science, какое убожество! – фыркнул Артур в трубку.

– Ты прав. Но что я могу сделать? Я в тупике. Всем плевать на моих червей. У меня нет денег даже платить за комнату.

– Вышка как место, чтобы переночевать. Небанальное решение, брат.

Кевина задели эти слова. Как будто у него не было права поступать по-своему!

– Думаешь, мне нравится торчать среди этих персонажей? Мама с папой заплатили тридцать тысяч, и детишки возомнили себя гениями. Половина парней в костюмах, девчонки на каблуках, как будто на дворе восьмидесятые. Все суперзажатые, закомплексованные. А когда они пытаются расслабиться на вечеринке, то начинают блевать где попало.

– Тебе нужно приехать в Сен-Фирмин. Здесь червей ждут с распростертыми объятиями.

– Мы уже сто раз говорили об этом.

– Да, но я так и не понял твою позицию.

– Это не мое, вот и все.

По правде говоря, Кевин искренне недоумевал, зачем его друг тратит силы на два гектара земли, которые никогда ничего не родят. Он по-прежнему был уверен, что эта бредовая идея заглохнет сама собой и Артур вернется в Париж. А пока ему, Кевину, было чем заняться. Чем именно? Трудно сказать. Чем-нибудь. Ничем определенным. Он искал не славы, и уж точно не богатства. Но в голове у него постоянно присутствовало смутное желание жить на полную катушку. Что ж поделать, если для этого ему приходится учиться в магистратуре Высшей коммерческой школы.

* * *

Поэтому Кевин безропотно посещал занятия по бухучету, розничной торговле, деловым переговорам и управлению данными. Каждый день приглашенные (и высокооплачиваемые) лекторы рассказывали студентам о последних достижениях: нейросетевых чат-ботах, горизонтальной системе управления компаниями и современных формах акционерного общества. Все новое, что появлялось в мире, присваивалось бизнесом. И, если верить преподавателям, Вышка была местом, где выращивали праведников, готовых на все ради помощи ближнему и спасения планеты.

Учебный год был поделен на четыре фазы, одна нелепее другой. Learning Phase: запуск стартапа. Testing Phase: разработка проекта. Fastening Phase: гибкие навыки. Launching Phase: развитие и рост. Однокурсники Кевина на полном серьезе обсуждали все это, а сам он не мог понять: то ли они просто прикидываются, что верят в эту чушь, то ли и правда каждый вечер, ложась спать, думают о своих софтскиллах. И неужели директриса магистратуры, дама с безупречной прической, в самом деле полагала, что (как она объявила студентам в первый же день) этот год обучения «направлен на активную трансформацию личности через обучение и посредством практического и методологического содействия», в то время как вся ее искусно составленная программа имела единственную цель: чтобы деньги по-прежнему текли в одни и те же руки? Наверное, подобные вопросы задавали себе послушники, вступавшие в монашеские ордены, чтобы не умереть от голода: действительно ли молящийся рядом собрат верит в триединство Бога – Отца, Сына и Святого Духа? Время шло, люди продолжали имитировать действия друг друга, и эти вопросы испарились сами собой. То, что начиналось как легкое коллективное лицемерие, в конце концов превратилось в основу сокровенных истин.

Ночами Кевин все чаще оставался один. Как будто его сила притяжения, которая всегда казалась ему такой естественной, внезапно исчезла. Его безмятежной красоты было уже недостаточно. В Вышке пары формировались в соответствии с неосознанными, но тем не менее эффективными матримониальными стратегиями, зависящими от карьерных планов и интересов каждого. В этом партнерстве, в которое превратилась любовь, Кевину нечего было предложить. Он не возражал против вынужденного воздержания, но его вечера на плато Сакле стали долгими и однообразными.

Несмотря на услышанные от Артура предостережения, иногда Кевин обнаруживал, что лекции ему интересны. По мере того, как капитализм обретал человеческое лицо, облик выпускников бизнес-школ становился менее пугающим. Кроме того, изучая особенности функционирования рынка и капитала, Кевин понял, что эта система едва ли поддается критике. Как объяснял преподаватель макроэкономики, единственный, кого Кевин по-настоящему уважал, «суть капитализма заключается в том, чтобы приводить мир в движение, позволяя новым идеям находить старые деньги». Кевин не видел ничего плохого в подобном определении. При таком подходе идея «устойчивого развития», которую яро поносили его сокурсники из АгроПариТех, уже не казалась ему столь бредовой. Если исправление ошибок обходится так дорого, почему бы в первую очередь не обратиться за финансовой поддержкой к тем, кто их совершил?

С научным руководителем, к сожалению, Кевину повезло меньше. Господин Вламинк – круглый и упругий, как мячик, шестидесятилетний человек – называл себя «экспертом в области стратегического планирования и управления изменениями». Его миссия состояла в том, чтобы убеждать директоров компаний, что они устарели, и предлагать им абсолютно другие, современные методы работы. Он неотрывно просматривал конференции TED Talks, чтобы не пропустить ни одной новой идеи в зародыше. Экономические потрясения, технологическая сингулярность, экологический коллапс – в своих презентациях он делал акцент на то, что волновало умы, сначала с энтузиазмом рассказывая о растущих возможностях deep learning, потом вгоняя слушателей в депрессию по поводу сокращения биоразнообразия. Как и любой другой колдун или продавец воздуха, Вламинк обязан был говорить максимально уверенно и четко. Малейшее сомнение, малейшая погрешность – и он тут же лишался работы.

Естественно, проект Кевина не слишком вдохновил его научного руководителя. Компостирование пережило свой расцвет двадцать лет назад, сегодня экологические идеи постепенно уходят из моды. А главное, по мнению Вламинка, Кевин не умел смотреть на вещи глобально. Он продолжал цепляться за свой жалкий домашний вермикомпостер и запутался уже на стадии получения банковского кредита. Единственным его намерением на этапе запуска было создание прототипа.

– Понятно, что это не Google, – усмехался Вламинк. – Но, возможно, нам удастся словить хайп.

Вламинк нацеливал Кевина на создание «умного вермикомпостера». Все, что было нужно, – это приложение, позволяющее в режиме реального времени следить за колебаниями температуры, наполненностью контейнеров, количеством активных дождевых червей, степенью разложения отходов и т. д. Больше не будет необходимости поднимать крышку, чтобы посмотреть, как продвигается процесс компостирования: уведомление с точными инструкциями придет пользователю прямо на телефон. Больше не придется видеть эти отвратительные скользкие создания и тем более трогать их: управлять ими можно и на расстоянии. Это заинтересует клиентов, которые станут делиться опытом с сообществом вермикомпостировщиков; это будет выгодно для компании, которая начнет продавать агрегированные данные исследователям; это привлечет инвесторов, которые будут иметь дело с агротехнологиями будущего. В рамках магистерской программы проект Кевина, пусть и не дотягивающий до уровня deep tech, вполне мог бы попасть в категорию high touch. Возможно, в дальнейшем пользователи даже смогут получать рекомендации по питанию в зависимости от информации, полученной на основе анализа их компоста!

– Я так и вижу логотип «Умный червь» на App Store, – мечтательно изрек Вламинк, восхищенный собственными провидческими способностями.

Кевин с трудом понимал, на кой черт сдался этот «Умный червь». Нет ничего проще, чем время от времени заглядывать в контейнер: через несколько недель любой научится. Однако он помнил слова эксперта Инвестиционного банка об инновациях и решил попробовать. В лаборатории Вышки Кевин взялся за изготовление прототипа «Умного червя». Вскоре выяснилось, что сенсорные датчики могут дать лишь очень приблизительную оценку степени разложения компоста и что все устройство потребует довольно мощного аккумулятора, который нужно регулярно заряжать. «Умный червь» превращался в громоздкий и дорогостоящий прибор, что совершенно не соответствовало первоначальному замыслу Кевина. Что касается рекомендаций по питанию, обосновать их научность не было никакой возможности.

Вламинк отверг эти возражения. С помощью нейросети, обученной сначала в лабораторных условиях, а затем непосредственно на данных, полученных от пользователей, можно постепенно повысить точность измерений. Если поразмыслить, это будет неплохим дополнительным аргументом в пользу поддержки проекта: «Искусственный интеллект на службе у регенеративного сельского хозяйства!». И не нужно бояться, что стоимость возрастет. «Умный червь» призван стать предметом роскоши, дизайнерской штучкой, гордо красующейся в гостиных.

– «Умный червь» в доме, – не унимался Вламинк, – будет чем-то вроде беспроводных колонок Phantom. Признаком хорошего вкуса, статусным аксессуаром. Рынок для него найдется: нишевый, но прибыльный. Сегодня богатые люди сами не знают, что делать со своими деньгами. Мы должны заявить о себе решительно и немедленно!

Прибыльный нишевый рынок совершенно не волновал Кевина: он отказался вежливо, но твердо. Очевидно, что для сельского хозяйства «Умный червь» не будет иметь никакого практического смысла и что польза от вермикомпостирования в значительной степени сойдет на нет из-за затрат на электроэнергию. В ответ Вламинк упрекнул студента в высокомерии. Кто он такой, чтобы читать ему наставления? Но Кевин и не думал кого-то поучать. Он просто не мог посвятить себя делу, которое его не интересовало. Ему пришлось извиниться перед преподавателем за недостаток коммерческого чутья. «Я учу стратегическому планированию и управлению изменениями. Вам не дано понять ни то, ни другое», – подытожил Вламинк в своем последнем электронном письме.

Кевин задумался над этой фразой. Он внимательно изучил своих однокурсников – они, без сомнения, были способны выстраивать стратегию и меняться. Они готовились направить свою молодую энергию на ответственное финансирование или на автоматизацию работы с персоналом. Но, как ни старался Кевин, как ни убеждал себя в достоинствах капитализма, все это не находило отклика в его душе. Как и все остальные, он получит диплом магистра, но будет ли в этом толк?

Зимой, когда бо́льшая часть курса уехала на стажировку в Гонконг и Сан-Франциско, Кевин познакомился с Филиппин. Он давно заметил эту зеленоглазую рыжеволосую девушку, невысокую и стройную, симпатичную, хотя и не красавицу, всегда одетую в черное и с подводкой на глазах в качестве макияжа. Филиппин носилась по коридорам Вышки как угорелая, как будто более важного дела, чем попасть на семинар по бизнес-праву или финансовым обязательствам, у нее не было и быть не могло. Она выглядела увлеченной, но чем? То, как она закатывала глаза, нетерпеливо покачивала ногой или рассеянно рисовала геометрические фигурки в тетради, свидетельствовало о здоровом безразличии к тому, чему ее учили. Частенько на занятиях Филиппин отпускала циничные замечания о бестолковости потребителей и лицемерии корпораций. Кевина забавлял этот хриплый, сильный, почти мужской голос, нарушающий тишину и покой будущих повелителей мировой экономики. Он заметил, что Филиппин периодически выбирала себе наперсника, с которым могла пошушукаться и позлословить. Они составляли шумный, но недолговечный дуэт. Филиппин регулярно меняла фаворитов.

Возможно, за отсутствием выбора в ту печальную неделю января эта участь выпала Кевину. Несколько дней Филиппин не отходила от него. Кевин безропотно позволил втянуть себя в ее игру, не понимая, что именно эта девушка в нем нашла. Он казался себе таким заурядным и знал, что скоро надоест ей, но наслаждался этими зыбкими отношениями, позволяющими приятно провести время. Однажды, после лекции по социальному капитализму, на которой Филиппин так и сыпала насмешками, она предложила ему сыграть в настольный футбол.

Тяжелый, громоздкий, совсем недешевый и упорно сопротивляющийся компьютеризации, настольный футбол непонятным образом (словно в отместку за притеснения аналогового мира цифровым) покорил офисы Кремниевой долины и современные коворкинг-пространства. Поэтому и Вышке пришлось закупить несколько штук.

Кевин и Филиппин стояли лицом к лицу, готовые к бою, храня сосредоточенное молчание. Кевин достал мячик из желоба и уставился на соперницу. Филиппин неподвижно смотрела на него. Она не моргала. В этих густо подведенных глазах не отражалась душа.

Кевин подбросил мяч, следя за тем, чтобы тот упал на сторону Филиппин. В лиможских закусочных, где настольный футбол оставался важным элементом досуга, он неплохо освоил тонкости игры: обманные маневры, разные техники ударов и пасов. Разумеется, он не собирался использовать их в этом товарищеском поединке, который великодушно намеревался проиграть. Но как только мяч упал на поле, Филиппин словно с цепи сорвалась. Яростно крутанув ручку с линией полузащитников, она с победным криком забила первый гол. Кевин остолбенел.

– Не засчитывается, это ведь игроки второй линии, – авторитетно объяснил он. – Зато следующий гол полузащитой даст тебе два очка.

– Ничего подобного, гол есть гол, – возразила Филиппин и передвинула на одно деление красный флажок счетчика.

Не обращая внимания на протесты Кевина, она бросила мяч обратно на поле. Филиппин играла с нездоровым азартом, ее невозможно было остановить. Она прыгала вокруг стола, остервенело крутила ручки и вопила всякий раз, когда мяч пересекал ее линию защиты.

– Это запрещено, – улыбнулся Кевин, когда его соперница прокрутила вокруг оси штангу с нападающими.

– Не зли меня, – процедила она без тени юмора.

Филиппин полностью сосредоточилась на игре: она была в восторге, если получала очко, и в бешенстве, если не получала. Она – словно тренер на скамейке запасных – разговаривала со своими миниатюрными игроками, ругала их (когда они пропускали пас) или подбадривала (когда Кевин собирался бить по мячу). Когда мяч попадал в мертвую зону, Филиппин беззастенчиво дула на него, заставляя передвинуться на ее сторону. На лбу у нее заблестели капельки пота, на лице проступили веснушки. Кевин подумал, что она хорошенькая. Он изо всех сил защищал свои ворота, но атаки свел к минимуму. Филиппин лидировала.

– Ура, ура, ура! – воскликнула она, забив шестой гол. – Признайся, что я тебя сделала!

Обычно спокойный Кевин почувствовал себя уязвленным. Нужно перехватить инициативу. С этого момента он умело контролировал мяч, передавал его нападающим, не допуская удара о край доски, и с наслаждением слегка постукивал по нему, не торопясь забивать его в ворота противника. Движения его запястий были выверенными и точными. Он не промахивался и легко находил бреши в лихорадочной обороне Филиппин. Мяч с характерным звуком отправлялся прямо в цель. Кевин быстро отыгрался, пока Филиппин, решившая, что победа близка, отчаянно сражалась с собственными штангами. Он случайно пропустил еще один гол, но затем продолжил быстро набирать очки.

– Разыгрываем последнее очко, – объявил он.

– У тебя не получится.

Кевин решительно перехватил мяч у нападающих и повторил пас. Чуть помедлил перед тем, как забить гол. Филиппин, склонившаяся над столом, начала выходить из себя.

– Давай же, мать твою!

Кевин крутанул ручку. Гол.

– Еще один матч, – потребовала Филиппин, стиснув зубы.

Они поменялись местами, не проронив ни слова. Кевин никогда не видел свою однокурсницу такой серьезной. Немного раздосадованный всей этой драмой, он решил, что на этот раз поддаваться не будет. Филиппин снова нарушала все правила – приподнимала стол, чтобы мяч катился в нужном ей направлении, забирала подачу у Кевина, – но не забила ни одного гола.

– Проигравший угощает!

– Я просто сегодня не в форме, – пробурчала Филиппин.

Кевин дружески обнял ее за плечи.

– Мы повторим, не переживай.

– Нет, не хочу.

– Это же просто игра!

– Ну и что? – закричала она. – Жизнь – тоже игра. Никакой разницы!

Кевин невольно отшатнулся. Филиппин совсем не шутила.

– Ладно, я угощаю, – произнесла она, внезапно успокоившись.

Они молча проследовали в кафетерий, где сидели только три китайские студентки, ведущие оживленную беседу. Взяв по порции смузи, Кевин и Филиппин подошли к кассе. Кевин достал свой бейдж Вышки, чтобы заплатить за себя.

– Нет, нет, – возразила Филиппин. – Проигравший угощает!

– Да брось, я пошутил.

– Не обсуждается.

Отпихнув Кевина от кассы, она расплатилась своим бейджем. Краем глаза Кевин увидел на карточке фотографию Филиппин. Открытая приветливая улыбка пользователя LinkedIn: Кевин никогда не видел такой на лице своей однокурсницы. Они сели за столик неподалеку от девушек-китаянок, щебетание которых оживляло унылый интерьер. Филиппин достала из сумки упаковку кофейных зерен в шоколаде. Кевин уже заметил за ней эту привычку – целыми днями грызть кофейные зерна.

– Кстати, меня зовут Филиппин.

– Я в курсе.

– Погоди, это не все. Филиппин, с двумя «п». Никогда не забывай про вторую «п».

– Очень приятно. Кевин с ударением на «и». Но, думаю, ты знаешь.

– У нас с тобой забавные имена. Мы обращаем на себя внимание.

– Что ты имеешь в виду?

Она ничего не ответила, только усмехнулась. Кевин прекрасно понимал, что она хотела сказать. «Филиппин» – это как королевский герб. За этим именем без труда просматриваются прекрасная османовская квартира в западных кварталах Парижа, загородный дом в Нормандии и зимний отдых в Куршевеле.

– А скажи мне, – сменила тему Филиппин, – какой у тебя бизнес-проект?

Кевин счел вопрос бестактным, но ответил без запинки: вермикомпостирование. Прототип будет стоить шестьдесят косарей – как известно, косарь на жаргоне Вышки (да и не только) означает тысячу евро. По словам преподавателя микроэкономики, в этом проекте есть определенный «рыночный потенциал». К удивлению Кевина, Филиппин выказала заинтересованность: расспрашивала, вникала в мельчайшие детали, не сводя с него своих зеленых немигающих глаз. Трудно было привыкнуть к этому совершенно неподвижному взгляду, который словно манил в далекий и холодный мир. Разговор с ней напоминал Кевину то ли сеанс гипноза, то ли собеседование у потенциального работодателя.

Филиппин хотела узнать все о люмбрицидах. Особенности их пищеварения и размножения, устойчивость к перепадам температуры. Кевин, разумеется, использовал научную лексику, которая, похоже, обнадеживала его приятельницу. Она спросила и об органических отходах: какие именно и в каких количествах? Ей показалось странным, что после всей этой шумихи насчет метана, получаемого из навоза (что оказалось дорогим и небезопасным с точки зрения экологии удовольствием), никто не подумал о дождевых червях. Простая и смелая идея, о которой только и мечтают предприимчивые люди.

– У тебя есть чувство инсайта, – заключила Филиппин, отыскивая на дне пакетика последнее кофейное зерно.

– Чего?

– Инсайта. Откуда ты взялся, парень?

– Чувство инсайта? Так не говорят.

– А я говорю. Чувство инсайта. Инсайта! Инсайта! Слышишь, как будто шипение змей? Черви ведь похожи на змей?

Филиппин очень натурально зашипела, затем встала и ушла, не попрощавшись. Кевин немного задержался, приходя в себя. Чувство инсайта?

Филиппин исчезла на несколько дней. Она была не самой усердной студенткой, поэтому никто не обратил на это внимания. Кевин вернулся к своему обычному одиночеству. Однокурсники обсуждали вечеринки, на которые его никто не звал, говорили о группах в WhatsApp, куда его никто и не думал приглашать, сплетничали о людях, с которыми он не был знаком. Никто не проявлял к нему ни малейшей враждебности – его просто вежливо игнорировали. Кевин не фигурировал среди участников большой игры под названием «Кто станет первым миллионером». Однокурсники называли его «агрономом» или «бюджетником». Он не обижался. Ему не требовалось становиться миллионером. Он просто хотел побыстрее получить диплом и свалить отсюда.

Через неделю Филиппин вернулась и как ни в чем не бывало уселась рядом с Кевином. Занятие по составлению баланса уже началось. Филиппин тяжело дышала, энергия внутри нее била ключом.

– Надо поговорить, – прошептала она.

В перерыве она взяла Кевина за руку и повела, как и в прошлый раз, в кафетерий. Открыла пачку кофейных зерен и с решительным видом начала разговор.

– Я прочитала книгу Марселя Комба, о которой ты говорил. Отличная штука. Вермикультура и все такое. Они всеядные, эти черви, они утилизуют практически все!

– Да. Бытовые отходы, отходы деревообрабатывающих и целлюлозных производств, органические осадки сточных вод, навоз и помет, – привычно перечислил Кевин. – Остаются только неорганические вещества, которые можно отправлять на переработку.

– Фактически Комб создал экспериментальный образец переработки городских отходов.

– Фактически да. Он показывал несколько фотографий на своих презентациях. Говорил, что ему пришлось свернуть дело из-за проблем с финансированием.

– И с тех пор никто не пробовал воплотить его идеи?

– Насколько я успел заметить, дождевые черви не пользуются большой популярностью…

Филиппин глубоко вздохнула.

– Ты знаешь, что через два года сортировка органических отходов станет обязательной?

– Нет, впервые слышу. Это хорошо. Это заставит людей покупать мои вермикомпостеры…

– Не только людей. Это касается всех. Муниципальные учреждения, промышленные предприятия. Огромный рынок.

– Это другое. Мои вермикомпостеры созданы для частных лиц.

– Да забудь ты об этой своей дешевой фигне!

Ее громкий голос эхом разнесся по кафетерию. Компания студентов за соседним столиком обернулась. Они подумали, что пара выясняет отношения.

– Нужно выйти на промышленный уровень, – продолжала Филиппин более спокойным тоном. – Построить вермизавод. Точнее, вермизаводы. По всей стране. Возможно, когда-нибудь и по всему миру. Запустить туда миллиарды и миллиарды дождевых червей. Они будут переваривать мусор день и ночь. Производить тысячи тонн биогумуса. Мы спасем человечество от его отходов. Мы спасем Землю от человечества. Прощай свалка, прощай сжигание, прощай метан!

Кевин рассмеялся. Ему не удалось раздобыть и шестидесяти тысяч евро.

– Вот что такое настоящая революция. Это вам не пластиковое барахло, которое будут штамповать все эти уроды, – добавила она, указывая взглядом на соседний столик.

В этом пункте она не ошиблась, с готовностью признал Кевин.

– Ведь идея осуществима, правда?

Она уставилась на него настолько пристально, что он отвел взгляд. Если до сих пор никто не создал вермизавод, описанный Марселем Комбом, то, возможно, на то была причина. Или нет?

– Прежде всего…

– Я предлагаю, – перебила его Филиппин, – заняться этим вместе. Ты и я.

– Э-э…

Она взяла Кевина за руки:

– Мы изменим мир, парень.

VII

Едва закончив посев, Артур имел чрезвычайно неприятный разговор с научным руководителем. Тот позвонил, когда он вел машину по узкой проселочной дороге вдоль берега Орны. Артур остановился на обочине и вышел. В этом месте река была скрыта от глаз плотной завесой уже начавшей желтеть листвы. Пробравшись сквозь невысокие заросли, он неожиданно оказался на берегу. Солнечные блики плясали в ленивых водоворотах. В воздухе кружились мелкие мошки. Неглубокое каменистое дно просматривалось хорошо. Утонуть здесь невозможно. На другом берегу возвышалось пологое пастбище, где паслось стадо невозмутимых нормандских коров. Рыжие пятна причудливых форм на их боках напоминали карты невиданных миров. Некоторые коровы щипали траву, другие просто лежали, наслаждаясь лучами осеннего солнца. Эта картина располагала к принятию важных решений.

Артуру пришлось признаться научному руководителю, что он не варьировал протокол на разных участках и не оставил незасеянной контрольную зону. Пытаясь объяснить причины своего непослушания, он привел аргумент Луи, который показался ему вполне весомым: зачем изнурять и без того больную почву, проводя эксперименты, заведомо обреченные на провал? В ответ ему пришлось выслушать длинную тираду о строгом научном подходе. Артур осмелился заметить, что хваленая научная строгость не стала помехой для повсеместного использования пестицидов, уничтожающих дождевых червей. Разве эти законные обитатели почвы не имеют, наконец, право на некоторое внимание? Разве здравый смысл фермеров, накопленный опытом многих поколений, не обладает собственной научной ценностью?

– Вы встали на скользкую дорожку, Артур, – отчеканил научник.

– Нет, уверяю вас. У меня все хорошо.

Артур заметил несколько стрекоз, которые, несмотря на прохладную погоду, парили над водой.

– Продолжать работу в таких условиях невозможно. Даже если вам удастся восстановить популяцию люмбрицид на ваших двух гектарах, вы ничего не докажете.

– Тем не менее у меня получится.

– Что именно?

Коровы, явно привлеченные голосом Артура, медленно приближались к противоположному берегу. Артур объяснил научнику, что сделанного не вернешь: поле засеяно, и придется ждать по меньшей мере год, прежде чем что-то менять. Неохотно согласившись с этим словами, научный руководитель посоветовал Артуру немедленно явиться в Париж, обсудить дальнейшую судьбу его исследования и параллельно возобновить работу в лаборатории. Он добился от своего аспиранта лишь туманного обещания.

Закончив разговор, Артур полной грудью вдохнул свежий воздух, сел на бревно на берегу, снял обувь и опустил ноги в воду. Он с наслаждением шевелил пальцами, омываемыми течением. Мысль о возвращении на плато Сакле, даже на несколько недель, казалась ему невыносимой. Особенно если учесть, что Луи только что дал ему несколько молодых кур, о которых нужно заботиться, а Матье и Салим должны были помочь соорудить простенький курятник из старых сосновых досок, валяющихся в дедушкином сарае. Артур не мог разрушить растущее доверие своих новых друзей и сбежать в Париж. Ему даже не хотелось снова повидаться с Кевином. Он боялся не узнать его.

Вечером Артур сочинил официальное послание научнику, не забыв поставить в копию других сотрудников лаборатории. С академическим почтением и ноткой юношеской иронии он объявил, что приостанавливает работу над диссертацией и намерен посвятить себя регенерации почв. Посвятить себя «по-настоящему», добавил он после некоторого раздумья. «В дальнейшем, – написал он в конце мейла, – вы сможете следить за ходом моих работ в блоге, который я недавно создал». Он попросил Анну перечитать письмо.

– Отправляю?

– Да, – ответила она, целуя его в шею. – Я так горжусь тобой.

– Хорошо, отправляю, – повторил он, чувствуя, как в животе что-то сжимается, и тайно надеясь, что его отговорят.

– Давай же, – прошептала Анна, покусывая мочку его уха и пробегая пальцами по его груди. – Знаешь, ты действительно нарастил мышцы.

Окунувшись в мягкое тепло желания, Артур нажал на кнопку и тем самым положил конец своей университетской карьере.

* * *

Следующие несколько дней он с опаской заходил в почтовый ящик, но затем понял – наполовину обрадованный, наполовину удрученный, – что ответа не будет. Артур тут же разместил в блоге свой первый пост: длинное и все еще пропитанное агрономической фразеологией рассуждение о проекте по восстановлению популяции дождевых червей. Он разместил ссылку на пост на своей странице в фейсбуке – важный исторический поступок, который заложит фундамент для грядущей почвенной революции. Артур получил шесть лайков и три комментария: один от кузины, которая интересовалась, может ли он подарить ей керамическую вазу, когда-то украшавшую камин в гостиной дома в Сен-Фирмине, где, как настаивала кузина, они не раз проводили каникулы вместе; другой – от одного из его экс-будущих коллег по лаборатории, который поставил под сомнение его график скорости размножения люмбрицид; и, наконец, еще один от совершенно незнакомого человека, объяснявшего, что исчезновение дождевых червей является частью плана по уничтожению планеты, реализуемого фармацевтическими компаниями и управляемого из Давоса немецким экономистом Клаусом Швабом. «Революция потребует времени», – с грустью подумал Артур.

В «Лантерне» банда дождевых червей (так отныне они себя называли) отметила это событие новой порцией пива. Оборвав последнюю ниточку, связывающую его с научной элитой, Артур наконец-то почувствовал себя своим среди жителей Сен-Фирмина (а это представляло собой задачу более трудную и более тонкую, чем любой конкурс на государственную должность). Он отказывался от роли стороннего наблюдателя и превращался в одного из них. И только Мария, которая все же защитила кандидатскую в Сорбонне, казалось, сожалела о поспешном решении Артура. Впрочем, помня о том, что сама она забросила научную карьеру и стала продавщицей, а в придачу и владелицей полуподпольного бистро, Мария не осмелилась его переубеждать.

В эту первую зиму самой главной и очевидной задачей для Артура было восстановление лесопосадок вокруг своих земель. Вырубка защитных лесонасаждений, предпринятая в 1960-х годах с целью объединить пашни и упростить доступ к ним, теперь единодушно считалась большой ошибкой, приведшей к эрозии и нарушению водного баланса почвы. Даже самые продуктивистски настроенные преподаватели в АгроПариТех соглашались, что лесополоса играет главнейшую роль в сохранении биоразнообразия. На ферме в Сен-Фирмине вырубкой занимался сам дедушка; до сих пор там попадались пни, указывающие на старые границы участков. В коробке на чердаке Артур обнаружил черно-белые фотографии послевоенных лет, на которых были запечатлены обсаженные деревьями и кустами дедушкины угодья – уютные и обжитые, мало похожие на нынешний скучный монохромный пейзаж. Артур хотел вернуть все как было.

Он представил себе деда за рулем трактора (возможно, того же самого, что стоит в сарае), превращенного в машину смерти, несущуюся на полной скорости к плотным рядам кустарника, которые еще держались после того, как деревья были обезглавлены бензопилой. Он словно своими глазами увидел панику, бегство и гибель когда-то обитавших здесь животных. Первыми, вероятно, были истреблены землеройки, лягушки и жабы. Ящерицы-медяницы и хорьки, неожиданно для самих себя объединившиеся перед лицом опасности, нырнули в свои подземные бункеры, чтобы перевести дух. Славки-черноголовки, соловьи, дрозды и пеночки-трещотки покинули свои гнезда и в страхе разлетелись кто куда. Очаровательные овсянки с желтыми, как у цыплят, головами, должно быть, сразу погибли. Ежи, прижавшись друг к дружке, дождались ночи, а затем, в неожиданно наступившей гробовой тишине, медленно двинулись прочь, прокладывая себе дорогу среди изуродованных трупов своих собратьев. Что касается дождевых червей, этих падальщиков подземного мира, они поначалу с жадностью набросились на стремительно разлагающуюся органику, но их пиршество было недолгим. Через несколько лет после бойни они начали голодать и постепенно исчезли.

Артур был полон решимости исправить ошибку дедушки и воссоздать утраченное. По совету Луи он связался с ассоциацией, финансирующей подобные проекты при поддержке крупных компаний. Единственное требование: регулярно присылать фотографии восстановленных лесопосадок, желательно позируя на их фоне с блаженной улыбкой – для иллюстрации отчетов по социальной ответственности бизнеса. Опираясь на свои знания, Артур без труда подобрал различные виды деревьев и кустарников, которые со временем смогут образовать гармоничную среду. Сначала береза, граб, дуб и грецкий орех, которые через двадцать лет сформируют своды этого храма природы. Затем ольха, бук и белая ива, более низкорослые, но быстрее растущие: они будут стоять у форпостов, задерживая воду и ветер, и дадут приют первым обитателям лесозащитной полосы. И, наконец, кустарники – остролист, шиповник и бузина, – которые придадут ансамблю дополнительную выразительность и создадут укромные уголки для грызунов. Артур знал, что некоторые из выбранных им растений вряд ли приживутся на этой почве и зачахнут. Но другие, менее привередливые, расправят свои ветви, как это делают люди после долгого сна, и дадут молодую поросль вокруг себя. К ним, несомненно, присоединятся чужаки, незваные гости, прилетевшие с ветерком и умеющие найти себе место среди старожилов. Представляя себе свои живые заграждения в пору расцвета, Артур думал не столько о визуальных образах, сколько о звуках: ветер шелестит листьями, птицы перепархивают с ветки на ветку, в зарослях шуршит жизнь. Он не мог дождаться, когда ему стукнет сорок и останется только лежать и слушать эту прекрасную музыку.

А пока приходилось рыть сотни ям обычной лопатой. Артур набросал план, не оставив ничего на волю случая. Он тщательно рассчитал расстояние между лунками: шесть метров для высоких деревьев, полтора метра для кустарников. Целыми днями Артур копал землю, находя в этом занятии то удовлетворение, которого не смог обрести с косой. Его пот смешивался с почти непрерывно моросящим дождем; Артуру казалось, что он растворяется в этом мягком, влажном, сером пейзаже. Земля под слоем набухшей от воды грязи имела неприглядный вид. Каждый раз от удара лопаты над поверхностью взвивалась серая сухая пыль. И ни одного дождевого червя.

Анна иногда приходила помочь и тихо копала рядом. Ей тоже нравилась идея восстановления лесополосы, но по другим причинам. Она лелеяла надежду, что когда-нибудь их владения (точнее, их «живая ячейка», как выражалась она, ведущая неустанную борьбу с пережитками частнособственнической психологии) станут самодостаточной экосистемой. Пространством, где есть все необходимое для жизни. Анну привлекала романтика выживания после апокалипсиса, который, как уверяли многочисленные прослушанные ею подкасты, стремительно приближался. На ферме ее стараниями уже были установлены баки для сбора дождевой воды. Намаявшись, Анна также смогла подключить свет в гостиной к миниатюрному ветрогенератору; лампочки постоянно мигали, но это лишь умиляло молодую хозяйку. Более того, она планировала пробурить на участке скважину и даже связалась со специалистом из фейсбука. Что касается лесозащитной полосы, Анна полагала, что в один прекрасный день та сможет поставлять им дрова, поскольку старый котел на мазуте следовало когда-нибудь сменить на дровяной. Артур считал, что ее планы слишком амбициозны, но острой необходимости отговаривать ее от их реализации пока не возникало.

Время от времени вдали, словно в тумане, возникал силуэт Жобара. Артур не обращал на него внимания. За полгода своего пребывания здесь он ни разу не заговорил с соседом. Он никогда не простит ему, что тот так дешево купил дедушкины земли. Артур любовался своей работой, которая продвигалась с каждым днем: еще совсем тоненькие стволы деревьев уже защищали почву. Живая стена против ядов, разлитых по ту сторону границы. Настоящий Бирнамский лес, двинувшийся на замок Макбета.

Жобар навестил Артура и Анну в тот вечер, когда было посажено последнее дерево. Постучав для приличия в дверь, но не дожидаясь приглашения, он вошел в гостиную. Поскольку ветер стих накануне, комнату освещал лишь огонь в камине. В полутьме с оранжевыми отблесками фигура гостя казалась особенно нескладной – эдакий чурбан в кирзухах. Всю свою жизнь он провел в кабине трактора, слушая местное радио, и превратился в тучного ваньку-встаньку, который шагает, раскачиваясь и пригибаясь к земле.

– А, молодежь! – произнес Жобар, оглядывая царящий в комнате беспорядок и не потрудившись поздороваться.

Он потоптался на месте. Его тонкий писклявый голос вызывал неприязнь и даже внушал тревогу. Артур и Анна молча смотрели на соседа. Тот пристально оглядел Анну, а затем повернулся к Артуру, словно решив назначить его своим собеседником.

– Ты здорово вырос. Помню тебя мальцом.

Артуру было четырнадцать, когда он в последний раз проводил каникулы на ферме. Он головы не отрывал от книг. Дедушка с Жобаром регулярно распивали по стаканчику поммо, облекая взаимные оскорбления в шутливую форму. Артур и представить себе не мог, что десять лет спустя настанет его очередь выбирать выражения в присутствии Жобара.

– Значит, это тебе отошла ферма? То, что от нее осталось. Не понимаю, что вы там возитесь целыми днями?

– Мы пытаемся восполнить потери, – тихо проговорил Артур.

– Ты о чем?

– Мой дед погубил землю. И вы тоже.

Жобар презрительно хмыкнул.

– Ты ж не собираешься учить меня моей работе?

– Я вижу то, что вижу.

– И тимофеевкой ты ничего не восполнишь, – усмехнулся сосед. – Ты бы лучше плевел посадил. Тимофеевка и клевер тут не подойдут. Это же очевидно.

Артур растерялся. Выбирая травы, он в точности следовал рекомендациям из курса по агроэкологии.

– Луи сажает тимофеевку на своих пастбищах.

– У него влажность выше. Мы-то на равнине. Могу поспорить, это он и дал тебе семена.

– Да, и что с того?

– Сходи как-нибудь, посмотри на его пшеницу. И скажешь мне, не опрыскивает ли он ее втихаря глифосатом. Наверняка хлеб от этого становится только вкуснее! Эх, экологи, все вы одинаковые.

Артур смутился. Больше всего на свете он боялся показаться дилетантом. Пока он придумывал, что бы такое поприличнее сказать в ответ, вмешалась Анна:

– Вы пришли издеваться над нами?

– Я пришел насчет лесополосы, – сообщил Жобар, даже не взглянув на нее.

– Это нужно было сделать, – немедленно отозвался Артур. – Она идеально соответствует биотопу. Для регенерации почвы…

– На своей земле, – перебил его Жобар, – ты можешь выращивать все, что тебе в голову взбредет. Хоть крапиву. Только придется пересадить все это чуть подальше.

Артур улыбнулся, решив, что услышал шутку.

– Спасибо, что зашли, господин Жобар…

– Я говорю тебе, что нужно пересадить деревья подальше, – повторил тот упрямо. – Это слишком близко к моим полям. Мешает моим маневрам. Я потеряю по меньшей мере метр посевов. На полкилометра лесополосы получится пять, а то и десять соток. Почти центнер пшеницы.

– Кто о чем, а этот о своих убытках, – пробормотала Анна.

– Извините, – сказал Артур, – но эти деревья останутся там, где их посадили.

Он двинулся к двери, пытаясь выпроводить гостя, но Жобар так и остался стоять, покачиваясь, со скрещенными на груди руками.

– Ты же ученый малый, – продолжал он, – тебя же учили в университетах законам? Так вот, закон говорит, что вы должны пересадить их немного подальше. А закон есть закон.

– Какой еще закон? – рассердился Артур. – Это наша земля. Это все, что у нас осталось, но это наша земля.

– Хорошо, но нужно пересадить это немного подальше.

Все та же песня, все тот же противный голос. Артур терял остатки терпения.

– Эта лесополоса наша, ясно? Она проходит точно по границе. Я проверил по земельному кадастру.

– В этом-то и проблема. А я-то думал, что ты знаешь. Чему там вас, вообще, учат в ваших университетах?

– Мы изучаем строение почвы!

– Тебя должны были научить, что лесополосу с высокими деревьями надо сажать за два метра от границы участка.

– Глупости!

– Так написано в Кодексе сельского хозяйства.

– Поверить не могу, – вскричала Анна, – какой мудак!

Жобар от неожиданности замер, но быстро пришел в себя.

– Ну и ну! Не надо так волноваться, – продолжал он, не сводя глаз с Артура. – Нам придется просто чуть-чуть…

– Это абсолютно исключено. Я же не могу…

Голос Артура дрогнул. Он не знал, на кого злился больше: на Жобара, который продолжал планомерно травить его семью, на себя, который не додумался проверить столь элементарные вещи, или на Анну, которая только нагнетала напряжение.

– Закон есть закон, – твердил Жобар. – Да и дело-то плевое. Мы же не собираемся докучать судье из-за таких пустяков?

– А почему вы раньше нам об этом не сказали? – спросила Анна.

– Времени не было.

Он действительно издевался над ними.

– Уверен, мы сможем найти решение, – проговорил Артур, стараясь совладать с собой.

– Ну конечно! Я же совсем не против лесополосы. Она съедает часть земли, но это ваше дело. Я могу помочь вам передвинуть ее с моим пересадчиком.

Артур краем глаза заметил, как Анна яростно замотала головой. Колечки пирсинга сверкнули в свете камина.

– Пересадчиком? – переспросил Артур.

– Это насадка на трактор. Работает на гидравлическом приводе. Три лопасти под углом двадцать пять градусов, как большие острые ложки. Я подгоняю машину к саженцу, настраиваю и – хоп! – поднимаю корневой ком. Затем опускаю его в другую яму, на расстоянии двух метров. Все чисто, ни одной ветки не сломано. Делов на день.

Артур колебался. Ему казалось, что у него крадут его лесополосу – ту, живую, ради которой он так усердно трудился несколько недель, ту, чьи корни уже привыкали к новому дому. Это ведь не сборно-разборная конструкция, которую можно перемещать по желанию.

– Я готов оплатить бензин, – добавил Жобар, раскачиваясь все быстрее и быстрее.

То есть ему еще и спасибо говорить? Артур задумался, прислушиваясь к потрескиванию огня за спиной. Гордость велела ему отказаться – та самая гордость, что заставила дедушку до последнего момента отчаянно искать покупателя, лишь бы не принимать предложение Жобара. Однако благоразумие подсказывало, что следует избегать затяжного конфликта с соседом. И виноват во всем этом к тому же сам Артур. Один неприятный день можно пережить.

«Дилемма Антигоны: умереть или подчиниться», – промелькнуло в голове.

Развязку ускорила Анна.

– Мы посадили эти деревья там, где им положено быть, – холодно произнесла она. – Мы не собираемся подвергать землю дополнительному стрессу. Она и так уже достаточно пострадала. Эта лесополоса – наш подарок природе.

На этот раз Жобар, прищурившись, обратился к Анне:

– Да что ты знаешь о природе?

Его упитанное лицо внезапно озарилось огнем. Оно напоминало морду животного, которого всю жизнь держали взаперти.

– Так ты у нее под каблуком? – поинтересовался Жобар у Артура.

Теперь выбора не было. Одно примирительное слово с соседом – и Артур потеряет Анну.

– У нас равноправие, – произнес он с тяжелым сердцем.

– И зачем оно тебе?

– Убирайтесь! – взвизгнула Анна.

– До встречи, молодежь! Увидимся в суде, – сказал Жобар, грузно шагая к двери.

Бросив последний взгляд на Анну, он пробормотал себе под нос:

– В наших краях кольца в носу носят только телки.

– Тетки? – спросила уязвленная Анна, когда дверь за гостем захлопнулась. – При чем тут тетки?

– Телки, – поправил Артур.

Анна никогда не простит ему, если он оставит без ответа такое оскорбление. Артур выбежал из дома и крикнул:

– Жобар, скотина!

Из-за непогоды ночь была темной, и Артур не мог ничего разглядеть. Он слышал только шаги, удаляющиеся прочь по тропинке. И снова закричал во весь голос:

– Жобар, скотина!

В ответ раздалось только уханье совы. Артур на мгновение замер. Он вышел не одевшись; руки и ноги дрожали. И все же ему стало легче; он испытывал глубокое удовлетворение. Он только что сделал то, о чем, наверное, всегда мечтал дедушка. Присоединился к сопротивлению, не заботясь о будущем. Теперь Артур мог наслаждаться своим существованием без оглядки – он принял вызов. Как будто благодаря Жобару он покончил со всеми мудаками мира. С мудаками-парижанами, мудаками-преподавателями, мудаками-соседями, мудаками-фермерами, мудаками-судьями, мудаками, топтавшими эту чистую и простую жизнь, которая была подарена им, как и любому другому человеку. Артур чувствовал себя совершенно лишенным честолюбия и неспособным на обиду. После долгих мучений он наконец-то не сомневался в правильности своего выбора.

Нужно закрыть глаза, чтобы лучше почувствовать пронизывающий его члены холод. Дышать глубоко. Постепенно Артуру удалось справиться с дрожью, и она прекратилась. Он позволил своим мыслям приходить и уходить. В теле ощущались онемение и тяжесть. Как будто оно погружалось в почву. Темнота вокруг – это высоты ночного неба или глубины земли?

Когда он вернулся, Анна уже разделась. Она полулежала на диване перед очагом, слегка повернувшись набок. Ее груди напоминали перезрелые фрукты. Артур смотрел на нее, сраженный ее красотой, и чувствовал покалывание в пальцах, означающее, что кровь снова забурлила внутри. Он негромко прочитал стихи Бодлера, которые так любил. Реальность наконец-то оказалась достойной поэзии.

При лампе гаснущей чуть вспыхивал камин;

Она передо мной раскинулась Альгамброй,

И в жилах у нее заметен был кармин,

А кожа нежилась и отливала амброй[18].

VIII

Менее чем за год молодые партнеры добились потрясающих успехов, превзошедших их самые смелые ожидания. В рекордные сроки Филиппин сумела создать все условия для запуска проекта. Она предложила назвать компанию Veritas: «потому что латинские слова vermis и veritas созвучны, а черви сегодня – это истина завтра». Первый миллион евро она взяла у родителей и друзей семьи, что позволило оформить Кевина в качестве технического директора и арендовать помещение для изготовления прототипов. Это был старый заброшенный завод на берегу Сены, недалеко от городка Мант-ла-Жоли. Кевин целыми днями пропадал там, пока Филиппин работала дома, в огромной квартире в седьмом парижском округе, занимаясь юридическими и финансовыми вопросами.

Жизнь на заводе полностью устраивала Кевина. Решать всевозможные технические проблемы стало для него своеобразной каждодневной игрой. Никакие трудности не останавливали его; он с удовольствием работал руками, покупал подержанное оборудование и переделывал его под свои нужды, орудуя паяльником. Он любил уединяться под этими бетонными сводами, наполненными гулким эхом. В перерывах садился отдохнуть у полузаброшенного понтона и наблюдал за проплывающими по реке баржами. Из Гавра они доставляли сырье, которого так жаждала французская экономика, а обратно спускались нагруженные товарами, необходимыми всему миру. Их неторопливый ход служил метрономом международной торговли. В отличие от автомобилей, таких унылых и однообразных, баржи обладали собственной индивидуальностью, сотканной из ярких цветов и необычных форм. На их палубах иногда можно было заметить бельевую веревку, растения в горшках или собачью конуру – приметы жизни капитана. Время от времени, когда речные волны ударялись о берег, на ноги Кевина летели брызги. На работу он возвращался полным сил.

Перемещаясь между Мант-ла-Жоли и кварталом Бют-Шомон, куда он вернулся после Вышки, Кевин ежедневно сталкивался с современным пролетариатом, задыхающимся в переполненных пригородных поездах с ненадежным графиком движения: секретаршами, уборщицами, продавцами, мелкими служащими, полицейскими низших чинов и строителями. Все эти несчастные, вынужденные работать в Париже, но не имеющие средств жить там, вставали на рассвете, а вечером возвращались в суету вокзала Сен-Лазар. В грязных, освещенных безжалостно ярким светом вагонах царило неловкое молчание, как будто все стыдились того, что тащат на себе уродство этого мира.

Уже через несколько недель подобных путешествий Кевин предпочел переехать в однокомнатную квартирку в центре Мант-ла-Жоли, над кебабной, где он чаще всего и обедал. В любом случае он был слишком поглощен работой, чтобы вернуться к ночной парижской жизни, да и некоторые монашеские привычки остались с ним со времен учебы в Вышке.

Путем экспериментов Кевину удалось разработать технологию производства, которая, по его мнению, была эффективна и могла воспроизводиться в крупных масштабах. Органические отходы помещались в смеситель, куда добавлялось небольшое количество воды. Затем бесконечно вращающийся винт превращал все это в густую однородную массу. Специальный погрузочный шнек на рельсах распределял ее по линии. Линией Кевин называл внушительных размеров прямоугольный контейнер, в котором и происходило вермикомпостирование. Почему именно линия? Трудно сказать. Линия горизонта, линия старта, линия жизни: вермикомпостер был всем этим одновременно. Линия тянулась на двадцать метров и весила почти сто тонн. Внутри мирно трудились миллионы червей. Когда шнек завершал работу по распределению компостного субстрата, линия накрывалась брезентом, защищающим ее от света и холода. Ее обитатели могли объедаться до отвала.

Первую партию необходимых ему поверхностно-подстилочных червей Кевин приобрел у испанского поставщика, сочинив для таможенников историю про рыбалку. За несколько месяцев его подопечные сильно расплодились. Создаваемый ими биогумус среза́лся специальным ножом, как кусок торта, и падал на конвейерную ленту, а подсохнув, отправлялся на измельчение и очистку. Слишком твердые комки приходилось разбивать вручную. Затем конвейерная лента поднималась к ситу (ранее стоявшему на угольном заводе), которое с помощью вибрации удаляло мелкий сор, камешки и прочее. Сквозь его металлические отверстия проходил только самый отборный биогумус. Его оставалось упаковать в мешки и использовать в качестве органического удобрения.

Гениальность системы заключалась в ее чрезвычайной простоте. Человеческого вмешательства почти не требовалось, а линий можно было создавать сколько угодно. Кевин, крошечный человечек в этом храме из бетона и стали, один посреди разрисованных граффити стен и разбитых окон, с удовлетворением бога-творца созерцал собранную из кусочков конструкцию. Процесс пищеварения у червей ускорял циркуляцию воздушных пузырьков в компостном субстрате и поэтому сопровождался едва слышным шумом, похожим на шипение шампанского. В этом отжившем свой век помещении – пережитке исчезнувшей индустриальной эпохи – линия напоминала живой двигатель, непрерывно вырабатывающий энергию.

Параллельно Кевин работал над улучшением качества вермичая, желая получить образцовый биостимулятор, который можно будет заливать прямо в резервуары сельскохозяйственных опрыскивателей. Для выполнения этой задачи следовало проводить довольно сложные химические эксперименты, требующие дополнительных ингредиентов, тщательно подобранных и дозированных. Поэтому позади линии была создана мини-лаборатория с баками, бочками, фильтрами и центрифугами, соединенными лабиринтом металлических труб и желобов. Кевину пока не удавалось найти оптимальную формулу: слишком крупные частицы постоянно норовили засорить сопла. Филиппин, сообразив, насколько огромный рынок открывает для них вермичай, торопила партнера. Она уже придумала название продукта (Vino Veritas) и отвела ему местечко на будущем сайте.

Время от времени в гости заглядывал Марсель Комб, которого Кевин держал в курсе дела. Он уже не нуждался в знаниях старого профессора, так как сталкивался с вопросами скорее инженерно-производственного толка. Но эти моменты почти отеческого участия были приятны. Жан Габен дождевых червей бродил по вермизаводу, восхищаясь на каждом шагу. Он брал червей в руки и изучал их окраску, затем постукивал по погрузочному шнеку, чтобы заставить его изрыгнуть порцию компоста, который тут же обнюхивал. Он делился воспоминаниями о своих исследованиях почвы, о том, как несколько десятков лет подряд рыл ямы и спускался в них. Всю жизнь он провел, копаясь в земле. Марсель Комб был счастлив, что наконец-то нашел преемника, который продолжит его дело и, главное, воплотит его идеи на практике. Академический мир сторонился профессора Комба, словно не мог простить, что тот начинал садовником. Они с Кевином прекрасно понимали друг друга.

Что касается Филиппин, она редко посещала вермизавод. Ей боязно было ехать в электричке в Мант-ла-Жоли – «вместе со всем этим сбродом», как она выражалась, несмотря на протесты Кевина. Заброшенное промышленное здание казалось ей грязным, сырым и холодным; она появлялась там исключительно с термосом и в пуховике. А главное, само присутствие дождевых червей было ей неприятно. Филиппин подходила к линии с большой неохотой. Когда однажды Кевин приподнял брезент, явив ее взору черную лоснящуюся жижу с комками и десятками красноватых эпигеиков, в панике прячущихся от резкого света, Филиппин застыла в отвращении.

Кевин не упускал случая поддразнить свою деловую партнершу. Это была редкая возможность взять над ней верх. Однажды, когда Филиппин, как обычно, инстинктивно отпрянула при виде земли, он протянул ей дождевого червя со словами:

– Смотри, какой милый.

– Положи это откуда взял!

– Ты не любишь его, ему так грустно, – протянул Кевин жалобным голосом, поднося червя к самому лицу Филиппин.

– Прекрати! – завопила та.

Она раскраснелась, веснушки зажглись – как фонарики. Кевин понял, что Филиппин не шутит. Впрочем, эта девушка никогда не шутила. Он не стал настаивать.

– Никогда больше не делай так, – произнесла она отрывистым голосом. – Просто я…

«Стерва?» – пронеслось в голове у Кевина.

– Я страдаю офиофобией.

– Чего?

– Я боюсь змей, червей, всех этих скользких ползающих тварей. Это называется офиофобия.

– Это можно преодолеть. Просто нужно дать себе время.

– Нет, нет и нет! С этим ничего нельзя поделать. Это в генах. Видимо, унаследовано от охотников-собирателей. Я читала в интернете.

Кевин скептически выслушал ее возражения. По мере того как они не спеша удалялись от линии, Филиппин успокаивалась и вновь становилась собой.

– Треть человечества страдает офиофобией, – продолжала она убежденным тоном. – Поэтому домашнее вермикомпостирование никогда не приживется. То же самое относительно предприятий. Мы никогда не продадим эти твои червятники.

– Но ведь это был бы самый простой вариант. Изготавливать линии и устанавливать их у заказчика.

– Люди не хотят видеть, не хотят знать. Все исследования, которые я поручала провести, это подтверждают. Мы должны сами заниматься этим грязным делом.

Кевин понял, что разговор принимает другой оборот. Филиппин не просто так все это сказала. Он быстро прикинул в уме. Франция производит двадцать миллионов тонн органических отходов в год, семь миллионов из которых уже перерабатываются традиционным компостированием, а еще несколько миллионов – с помощью метанизации. Линия длиной двадцать метров может перерабатывать около ста тонн в год, и если предположить, что вермикомпостированию под силу охватить примерно половину оставшегося рынка, то нам потребуется…

– Пять миллионов делим на сто…

– Я уже подсчитала, – перебила его Филиппин. – Нам понадобится пятьдесят тысяч линий.

– Это нереально.

– Все, что нужно сделать, – это сложить их в штабели по пять штук.

– Бред!

Продолжая разговаривать, они покинули завод и направились к понтону.

– Скажи мне только, возможно ли это технически?

– Возможно, но…

– Одна линия занимает максимум сто квадратных метров. Получается, пятьдесят тысяч линий уместились бы на ста гектарах. Сравнительно небольшая территория. На которой будет перерабатываться четверть органических отходов страны!

– По-моему, это нереально.

– Но почему?

– Одна только логистика…

– Это детали.

Они неподвижно стояли лицом друг к другу у берега Сены. Судя по шуму волн, мимо только что прошла баржа. Пристально глядя на Кевина, Филиппин взяла его за руки.

– Кевин, мы можем это сделать. Мы это сделаем. А когда мы сделаем это во Франции…

Тут он сообразил, чем Филиппин была так поглощена в последнее время. Она не просто занималась административной стороной вопроса и разрабатывала бизнес-стратегию. Она собиралась создать империю. Мировую империю дождевых червей.

– Для человека, страдающего опиофобией, – улыбнулся он, – ты…

– Офиофобией, – очень серьезно поправила она.

Кевин перевел взгляд на реку и увидел баржу – черно-желтую, с двумя якорями, похожими на острые клыки. Ватерлиния находилась высоко над водой: признак того, что баржа шла пустой. Кевин на мгновение задумался, наблюдая за ее движением. Линии вермизавода не выделяют тепла и работают автономно. Как инженер, он не имел причин возражать против их широкого применения. Он уже представлял себе, как конвейерная лента будет змеиться между ними, обеспечивая непрерывную подачу продукта в рафинировочный цех. И все же Кевин чувствовал себя неуютно, попав в ловушку чужих амбиций.

– Разумеется, – сказала Филиппин, снова заглядывая ему в глаза, – мы стартуем в более скромных масштабах. А дальше посмотрим.

– Да, посмотрим, – пробормотал он, чтобы успокоить себя.

В глубине души Кевин знал, что все предрешено. Филиппин, должно быть, уже подготовила красивую презентацию, показывающую их стартап, растущий с экспоненциальной скоростью.

– В любом случае, чтобы продавать, нужна история. Я протестирую ее с несколькими потенциальными инвесторами. Эксперименты с этими мерзкими червями поручаю тебе. Остальное можешь доверить мне.

Кевин наблюдал за волной, создаваемой баржей. Как всегда – по инерции и из любопытства – он позволил увлечь себя.

– Ладно.

* * *

У Кевина вошло в привычку рассказывать о своих делах хозяину кебабной, марокканцу, которого прозвали Барбером за то, как виртуозно тот строгал баранину – словно парикмахер, создающий градуировку. Когда Барбер был в ударе, он выреза́л из мяса фигурки: треугольники, мотоциклы и даже лица. Он пытался изобразить и Кевина, но вынужден был признать, что его истекающий кровью набросок не соответствует столь правильным и гармоничным чертам лица клиента. Барбер называл Кевина «шефом»: это был его способ выразить симпатию в адрес молодого человека, который выгодно отличался от беспокойного населения Мант-ла-Жоли.

У Барбера присутствовала предпринимательская жилка. В молодости он открыл мастерскую по ремонту мотоциклов в Рабате, после чего переехал во Францию, используя свои личные сбережения и процедуру воссоединения семьи. Сначала он купил бакалейную лавку, но вскоре пришел к выводу, что выгоднее заниматься приготовлением пищи. Теперь Барбер владел тремя кебабными в Мант-ла-Жоли, где благодаря качеству продукции и обслуживания завоевал добрую репутацию и постепенно обогнал многочисленных конкурентов. Дважды в неделю он вставал в два часа ночи и отправлялся за мясом к своим постоянным поставщикам на рынке в Ранжи. Расхаживая между оптовиками в лесу туш мясного павильона, Барбер ожесточенно пытался сбить цену, зорко следил за колебаниями спроса и состоянием непроданного мяса и возвращался с предложением в последнюю минуту, когда уже рассветало. Таковы были правила игры в Ранжи, где платить не торгуясь считалось дилетантством или даже оскорблением. Барбер никогда не уходил без уверенности в том, что заключил превосходную сделку, которую обычно отмечал завтраком из потрохов в одном из прилегающих к рынку трактиров.

Свой опыт мелкого коммерсанта Барбер смело распространял на макроэкономический уровень и даже довольно успешно играл на бирже. Когда не было футбольного матча, телевизор в кебабной всегда показывал канал BFM Business. Барбер внимательно следил за успехами Кевина и считал, что разводить дождевых червей ничем не хуже, чем продавать баранину. Понимая, что будущее не за мясом, он уже предлагал клиентам первые в Мант-ла-Жоли веганские кебабы. Он не раз обещал Кевину, что в тот день, когда компания Veritas начнет привлекать акционеров, он будет одним из первых. Он легко бы вложил пять или даже десять тысяч евро! «Можешь на меня рассчитывать, шеф», – твердил он Кевину.

Тем вечером Кевин поделился своими опасениями с Барбером. Он не знал, как относиться к партнерше, которая сидит в Париже и разрабатывает разные головокружительные стратегии, совершенно не считаясь с его мнением.

– Расширяться – это хорошо, – заявил в ответ Барбер. – Посмотри на меня: одна кебабная, потом две кебабных, потом три кебабных. Может быть, в один прекрасный день их будет пять или шесть! Может, я дойду до самого Руана! Потому что, если ты не растешь, ты уменьшаешься. Прошли времена, когда можно было отсидеться в уголке.

– Да, наверное. Но мы не готовы.

– В нашей профессии никто никогда не готов. Мы учимся на ходу. Если бы не твоя подружка, ты бы до сих пор продавал свои пластиковые коробки.

– Или уехал бы на ферму помогать окопавшемуся там другу.

– Вот-вот, – рассмеялся Барбер. – как здешние ребятишки, которые целыми днями мечтают о родном ауле. А когда они туда попадают, их хватает на два дня.

Артур, однако, продержался почти год. «В любом случае я всегда могу присоединиться к нему. Ведь меня ничто не держит».

Эта мысль успокоила Кевина. Как будто компания Veritas была не более чем авантюрой, скобкой, которую можно закрыть в любой момент.

– Дай-ка мне еще картошки, – попросил он.

Несколько дней спустя Филиппин позвонила Кевину и сообщила, что завтра на завод приедет делегация из L'Oréal. Кевин работал в лаборатории, занимаясь приготовлением смеси из морских водорослей, призванной улучшить качество Vino Veritas.

– Почему L'Oréal?

– На каждый проданный ими продукт приходится в среднем пятнадцать граммов отходов. У них навалом всякой органики и огромное желание внести вклад в устойчивое развитие. Идеальный клиент.

– Там, должно быть, полно химикатов.

– Ты же говорил, что твои черви жрут все?

– Ну только если они очень голодные…

– А можно хоть минуту поговорить серьезно? Это наш первый контракт.

– Какой еще контракт? Пока у нас только прототип.

В их предыдущих ежедневных беседах и речи не шло о контракте. Филиппин поставила Кевина перед свершившимся фактом.

– Во-первых, это не прототип, а MVP – minimum viable product. Завтра тебе придется говорить на правильном языке.

– Я доверяю тебе эту миссию. Ты прекрасно умеешь вешать лапшу с важным видом.

– А во-вторых, – продолжала Филиппин, оставив реплику Кевина без внимания, – это контракт POC.

– POC?

– Ты, вообще, ходил на семинар по революционным инновациям? POC – proof of concept.

– Ах, да. Типа тестовый контракт.

– Именно. Если завтра мы произведем на них впечатление, они дадут нам двести тысяч евро на пробную эксплуатацию в течение года.

– Двести тысяч?!

– Это не так уж много. А вот возможность указать L'Oréal в качестве клиента бесценна. Завтра их будет трое: директриса КСО, то есть отдела по корпоративной социальной ответственности, менеджер по инновациям и инженер по исследованиям и разработкам. Первых двух я беру на себя, а инженером займешься ты.

Кевин огляделся вокруг: рваные картонные коробки, полупустые мусорные мешки и остатки компоста на полу, местами превратившиеся в жидкую кашицу. Ему придется потратить остаток дня на уборку.

– Но как ты вышла на…?

– Увидимся завтра в три часа дня, – перебила она его и повесила трубку.

Встреча прошла спокойно. Накануне Кевин позаботился о том, чтобы отрезать кусок биогумуса, который успел подсохнуть, и пропустил его через сито на глазах у гостей. Этот спектакль покорил инженера. Тот, по его собственному скромному признанию, считал себя «скорее специалистом по упаковке» и явно побаивался мадам КСО, входящую в Совет директоров L'Oréal. Филиппин блистала – Кевин видел ее такой только в первые дни их знакомства. Ее голос звучал как никогда глубоко и громко; цифры и прогнозы, о которых Кевин даже не подозревал, эхом отражались от бетонных стен. Она сообщила о линии столько технических подробностей, что со стороны могло показаться, будто Филиппин сама ее смастерила – от начала и до конца. О дождевых червях она говорила с проникновенной страстью, что вызывало улыбку умиления у мадам КСО. Что касается менеджера по инновациям, несколько лет назад отстраненного от руководства филиалом L'Oréal в Европе, тот долго чесал подбородок, после чего, ко всеобщему удовлетворению, объявил вермикомпостер «инновационным».

Через час, когда группа уже собралась уходить, мадам КСО обратилась к Кевину:

– А что скажете вы, мой дорогой Кевин? Откуда вы?

Было видно, что ей нелегко выговаривать его имя. Кевин также заметил, что лицо Филиппин резко помрачнело.

– Мы познакомились в Вышке, – поспешила вставить она.

Но Кевин решил гнуть свое. Филиппин могла присвоить его работу, но не его личность.

– Сначала я учился в Лиможе, – честно начал он.

– Правда? – воскликнула мадам КСО. – А почему в Лиможе? Там какая-то специальная программа?

– Нет, просто я жил рядом.

Мадам КСО посмотрела на него с удивлением. Теоретически она допускала мысль, что можно родиться и вырасти в регионе Лимузен, но на практике ей пока не доводилось сталкиваться с подобным случаем.

– Я деревенский парень, понимаете? Мой отец до сих пор нанимается работать на фермы, – невозмутимо продолжал Кевин, чтобы позлить Филиппин.

– А после Лиможа? – спросила мадам КСО, немного сбитая с толку.

Кевин рассказал о своей жизни стипендиата – сначала в АгроПариТех, потом в Вышке.

– Это просто ве-ли-ко-лепно! В этой стране еще работает социальный лифт, – обратилась мадам КСО к остальным членам группы.

Те послушно закивали. Кевин молчал. Он часто слышал историю про социальный лифт, но не понимал ее смысла. Его жизнь скорее напоминала насыщенное приключениями путешествие, без особых подъемов и спусков.

– Кевин не любит хвастаться, – заметила Филиппин, ласково взяв его за руку, – но он настоящий гений.

Визит закончился долгим душевным молчанием. Филиппин поняла и исправила допущенную ею ошибку в анализе ситуации. Буквально несколько фраз – и Кевин стал самым ценным активом компании Veritas.

Проводив представителей L'Oréal до машины, Филиппин вернулась на завод к Кевину. Тот возился с новым погрузочным шнеком, который оказался слишком узким и который предстояло заменить.

– Мы сделали это! – воскликнула Филиппин, победно взмахнув рукой. – Они у нас в кармане.

Она не скрывала своего возбуждения. Кевин, не говоря ни слова, продолжал работу. Филиппин подошла к нему и сложила локти на край шнека.

– Они предлагают контракт на год. Нужно будет переработать пятьсот тонн отходов.

– Нам придется строить новые линии, – отозвался Кевин, затягивая крепеж.

Мышцы его рук напряглись от усилия. Светлые волоски на коже поблескивали в неоновом свете ангара.

– Я знаю, – сказала Филиппин. – Я подняла цену до шестисот тысяч. По-моему, их это не смутило.

Кевин остановился, чтобы перевести дух и обдумать услышанное. Он сделал несколько шагов, внимательно оглядываясь вокруг: места на заводе было достаточно. Нужно как можно скорее заказать новое оборудование. Наверное, придется увеличить длину линий метров на пять. Спроектировать ленточный конвейер. Переместить лабораторию. Ничего невозможного.

Когда он повернулся к Филиппин, чтобы поделиться своими соображениями, то обнаружил ее стоящей к нему спиной в той же позе у шнека. Только трусики и брюки были спущены до щиколоток. Кевин застыл в изумлении. Вот так сюрприз.

– Чего ты ждешь? – спросила она с легкой досадой.

В этих бледных неподвижных ягодицах посреди машинной техники не было ничего эротического. Они больше напоминали экспонат анатомического музея. Филиппин даже не сняла свой черный пуховик.

– У меня нет с собой презерватива, – пробормотал Кевин.

– Да, судя по всему, мы оба не так уж часто трахаемся.

Аргумент был так себе, но у Кевина не нашлось возражений.

– Ну что ты там копаешься?

Кевин приблизился к ней скорее из вежливости. В конце концов, он никогда не был очень привередлив, выбирая партнеров. Услышав его шаги, Филиппин выгнула спину. «И правда рыжая», – подумал он. Его рука ласкала ее промежность. Никакой реакции. Кевин расстегнул джинсы и прижался к ягодицам Филиппин своим поникшим членом. Она оставалась неподвижной, спрятав лицо, словно желая избежать любых взглядов. Он тщетно терся о нее. Попытался просунуть руку под пуховик, ища путь к ее груди, но Филиппин протестующе заерзала, как бы прося его остановиться.

– Давай же!

Его партнерша теряла терпение. Но как она могла предложить себя вот так, безо всякой нежности и ласки? Кевин разозлился, и это спасло его. Он наконец почувствовал возбуждение, но не для того, чтобы любить, а для того, чтобы делать больно. Резким движением он погрузил свой член во влажную плоть Филиппин, издавшей хриплый вздох. Затем грубо схватил ее ягодицы и с силой задвигал ими взад-вперед.

– Да, вот так, – запинаясь, пролепетала она.

Кевин продолжал свою изматывающую работу. Он смотрел прямо перед собой, в сторону линии. В этом длинном металлическом резервуаре, так похожем на заводское оборудование, черви, должно быть, занимались аналогичной деятельностью. Эта мысль показалась ему более чувственной, чем тело Филиппин и ее нескромные крики.

Сжавшись в последнем рывке, он погрузился в нее насколько мог глубоко и надолго. Филиппин затихла, продолжая цепляться за погрузочный шнек. Кевин быстро вынул член; следы их борьбы остались на ягодицах партнерши. Мгновение она стояла неподвижно, приходя в себя, затем, даже не взглянув на Кевина, натянула брюки.

– Ты в порядке? – спросил он.

Он едва удержался, чтоб не добавить: «Стало лучше?», как физиотерапевт или массажист после сеанса.

– Да, – произнесла она небрежно. – Мы снова займемся этим, о'кей?

Это был вопрос, не требующий ответа. Филиппин бодро зашагала к двери.

– Буду держать тебя в курсе насчет L'Oréal!

Кевин уже успел забыть про L'Oréal.

– Мы сделали это, они у нас в кармане! – снова воскликнула Филиппин с торжествующим видом.

Кевин смотрел, как она исчезает на пути к понтону, – рыжая молния, испепеляющая все на своем пути.

IX

С наступлением весны Артур почувствовал прилив сил. Пока стояли холода, он успел разбить огородик размером в сотку, а рядом соорудил теплицу. Этого должно хватить, чтобы прокормить двух взрослых. Излишки, как уже было оговорено с Марией, будут продаваться в «Лантерне». За блогом «О червях и не только» теперь следили почти пятьсот подписчиков, с нетерпением ожидающих момента, когда же почва воскреснет. Артур даже удостоился интервью в интернет-издании Reporterre; заголовок гласил: «Когда агроинженер изобретает… жизнь». Что касается Анны, ее героические усилия также начали приносить плоды, внося черты уюта и оседлости в их походный быт. Недавно она приступила к покраске стен, заодно покрывая пятнами акрила и свой комбинезон. Каждое утро в ожидании всходов Артур пил кофе перед будущим лугом. Первые ростки появились вовремя, и это наполняло его отеческой гордостью.

Однако по прошествии нескольких недель стало ясно, что с тимофеевкой творится что-то неладное. Травинки оставались короткими и редкими. И клевер по-прежнему не всходил, а значит, не мог насытить почву необходимым ей азотом. Артур возлагал большие надежды на выросшее местами неизвестное растение, явно из семейства гречишных. Увы, в середине плотных зеленых пучков показались жесткие бороздчатые стебли, на которых вскоре появились мелкие цветы: это был конский щавель – инвазивный сорняк и кошмар любителей органического земледелия. В АгроПариТех его называли «биоиндикатором», указывающим на то, что почва слишком плотная, с нарушенной циркуляцией воздуха и слабой бактериальной активностью. Артур занялся прополкой, но корни уже окрепли и начали разрастаться. Он мечтал о заросшем высокой травой луге, а получил безобразные проплешины.

– Лютый зверь этот авелук, – сказал Луи, зайдя проведать Артура. – Ты выкапываешь его, а он снова тут как тут.

Артур понял, что «авелук» – это местное название конского щавеля. Само звучание слова не предвещало ничего хорошего. Авелук, многорук, недуг… Луи принес из дома странный инструмент, похожий на перевернутое распятие с двумя стальными, параллельными друг другу зубцами на конце.

– Это вилка для удаления авелука, – объяснил он. – Втыкаешь ее поровнее, как можно глубже, а потом вытягиваешь корневой ком. Только смотри: если срежешь корень и оставишь в земле хоть кусочек, он снова взойдет. Вот так это делается.

Луи принялся извлекать корень и, несмотря на весь свой опыт, преуспел не сразу. Корень был длиной в полруки и выглядел как тощая серая морковка.

– Тебе придется потрудиться, – заметил Луи, оглядывая поле.

Он вручил ему вилку и ушел. Артур так и стоял, безвольно свесив руки. Сначала он сражался с колючими кустами, потом сажал деревья. Неужели ему снова предстоит копать целыми днями?

Ради эксперимента Артур решил снова подсчитать дождевых червей. На этот раз он снимал себя на телефон, собираясь разместить видео в блоге.

– Наступил момент, которого все мы так ждали, – проговорил он на камеру с неестественно широкой улыбкой.

Он разметил квадратный метр земли, залил его смесью воды с горчицей и стал ждать, держа телефон параллельно поверхности.

– В последнее время люмбрициды хорошо питались и начали интенсивно размножаться, – продолжал он.

Из земли поползли дождевые черви.

– Вот они, красавчики, ура!

Спустя десять минут он насчитал девять штук. На одного меньше, чем прошлым летом. Артур остановил видеозапись и сел на землю. На глаза навернулись слезы. У него ничего не вышло. Все принесенные им жертвы оказались совершенно напрасными. Он также боялся реакции подписчиков, чьи насмешки нетрудно было представить. Его охватило внезапное отвращение к девяти аморфным существам, ползающим у его ног. Артур собрал их и со злостью отшвырнул в сторону. Это был полет всей их жизни. «О чем думает дождевой червь, взмывая в небо? – размышлял он. – Способен ли он ощутить трепет перед неизвестностью?»

В этот момент на тропинке, ведущей к ферме, показалась худосочная фигура в черном костюме. Такой наряд был весьма необычен для Сен-Фирмина. Артур приподнялся, заинтригованный.

– Доброе утро. Я мэтр Фредерик де Ландаль, судебный пристав. Я припарковался ниже у дороги. Надеюсь, вы не возражаете. Здесь машина бы увязла.

«Так вот как выглядит последний представитель аристократического рода», – подумал Артур. При ближайшем рассмотрении оказалось, что костюм де Ландаля изрядно поношен. Воротник рубашки болтался вокруг жилистой шеи. От нелепых разноцветных рыбок на галстуке рябило в глазах.

– Доброе утро, мэтр, – ответил Артур, мгновенно обретая прежний городской лоск. – Чем могу помочь?

По просьбе мэтра де Ландаля Артур подтвердил свою личность.

– Мне повезло, что я застал вас на месте. Это не всегда легко, знаете ли, – произнес судебный пристав, перебирая пачки бумаг, которыми был набит его кожаный портфель. – Я должен отдать вам вот это.

Артур взял протянутый ему листок. Это была повестка в суд в Кане. Истец: господин Жобар. Предмет иска: удаление лесопосадок, примыкающих к участку истца, и возмещение причиненного ущерба в размере десяти тысяч евро. Обстоятельства дела: статья 671 Гражданского кодекса, незаконная рядная посадка деревьев высотой более двух метров на расстоянии менее двух метров от соседнего участка. К повестке прилагалась папка с планами участков и фотографиями совершенного Артуром злодеяния. На последней странице истец просил суд принять во внимание изложенные факты, установить наличие правонарушения и оштрафовать ответчика. Артур задрожал от гнева.

– У вас очень мило, – заметил мэтр де Ландаль, оглядываясь по сторонам. – Но надо бы привести в порядок вон то поле. Авелук – это настоящая чума.

– Меня обвиняют в посадке деревьев! – взорвался Артур. – Это Жобара нужно посадить в тюрьму за уничтожение почвы!

Мэтр де Ландаль принял сокрушенный вид. Он привык, что на нем вымещают гнев, и даже считал, что в этом и заключается благородная миссия его профессии. Ведь он олицетворял собой враждебную сторону и тем самым вносил ноту человечности в до крайности формализованный юридический процесс.

– Я бы посоветовал вам нанять адвоката, – мягко проговорил он.

– Правосудие служит интересам тех, кто загрязняет природу. Государство разрушает собственные основы. Это общество прогнило! Оно создано на эксплуатации людей и окружающей среды и будет либо свергнуто человеком, либо уничтожено природой.

В этом отчаянном монологе Артур неосознанно использовал выражения своего дружка Салима. Воспитанный в духе уважения законов, он не мог смириться с мыслью, что рискует оказаться не на той скамье в зале суда. До сегодняшнего дня ему казалось, что люди его круга встречают с пониманием и даже негласно одобряют его экологический бунт. Его отец, например, регулярно бросал вызов государству в административном суде, а затем появлялся в СМИ или на городских обедах в роли бесстрашного правозащитника. Если бы Артур выбрал экологический активизм, примкнул к ребятам из Extinction Rebellion или к «несогласным» со своего курса, он, без сомнения, удостоился бы всевозможных почестей. Но ему не простили того, что он присоединился ко всем остальным – к простым маленьким людям, к сторонникам теорий заговора, к голосующим за неправильных кандидатов, к дождевым червям. Он предал своих.

– Любой, кто поддерживает эту систему, – коллаборационист, – заключил Артур, пристально глядя на судебного пристава.

Мэтр де Ландаль, вполне насладившись гневом Артура, разгладил галстук, заставив всех рыбок затрепетать, и достал из портфеля лист бумаги, озаглавленный «Вручение документа». Поставив галочку в графе «Вручение адресату, физическому лицу», он старательно вывел внизу свою размашистую витиеватую подпись, отголосок аристократического семейного прошлого.

– Я отправлю эту бумагу в суд. У вас есть два месяца, чтобы представить свои возражения на предварительном слушании. После этого начнется судебное разбирательство.

– Вы робот или человек? – воскликнул Артур.

Не вполне понимая, что делает, Артур отошел на несколько шагов и схватил вилку для авелука, которую воткнул в землю после ухода Луи. Потом повернулся к приставу. Он чувствовал себя крестьянином, поднявшим оружие и готовым к бунту. Мэтр де Ландаль осторожно отступил назад. Несмотря на всю свою самоотверженность, он не хотел подвергать себя риску физической расправы. Некоторым из его коллег уже довелось получить несколько неприятных ударов вилками для удаления сорняков.

– Могу лишь отметить, что обычно такие споры, как ваш, решаются в досудебном порядке. Вам стоит попробовать договориться с соседом…

– Никогда! Я в своем праве, – заявил Артур, не желая мириться с очевидностью.

– Как вам угодно, – произнес мэтр де Ландаль, удаляясь.

Оставшись один на один со своим негодованием, Артур с ненавистью оглядел поля Жобара. Пейзаж, такой мирный в глазах случайного путешественника, теперь был осквернен насилием. Артур яростно взялся выкапывать конский щавель, но сумел лишь обрубить корень. Он отбросил инструмент. Через окно было видно, как Анна наносит второй и последний слой краски. Артур боялся разочаровать ее.

Он шел по направлению к деревне, не осознавая, куда несут его ноги. Поравнялся с «Лантерной». Мария отошла от кассы и вместе с деревенскими ребятишками собирала пазл, разложенный на столе. Артур понял, что сегодня, должно быть, среда, раз дети не в школе. Он перестал следить за днями недели: от рассвета и до заката занятый непрерывным шествием времен года, он больше не замечал монотонной смены будней и выходных. Поколебавшись, Артур повернул назад. Нетрудно догадаться, что скажет ему Мария: пересадить деревья, вернуться к диссертации. У него не было никакого желания слушать этот слишком разумный голос. Он свернул в извилистый мощеный переулок, спускающийся в нижнюю часть деревни. Здесь с трудом протискивались машины. Вскоре Артур увидел приземистую дверь, утопленную под толстой гранитной перемычкой и похожую на вход в нору. Сбоку была привинчена табличка с надписью «Натуропатия». Никогда раньше он не заглядывал в гости к Лее. Артур нажал на звонок.

– Это ты, – произнесла Леа, открыв дверь и совершенно не удивившись его визиту. – Сразу хочу предупредить, что у меня сейчас энергетическая перезагрузка. Мой предыдущий пациент опустошил меня.

Артур последовал за ней по узкому коридору в пропитанную благовониями и заставленную сверкающими безделушками комнату. В ней Леа проводила свои сеансы. Потолок был разобран; обнаженные балки придавали помещению редкий для этих краев объем. Висящие на стенах ковры приглушали звуки; от их ярких цветов кружилась голова. Вы вошли в обычный крестьянский дом в Нормандии, а оказались в ашраме где-то в Индии. Леа указала на подушку перед низким столиком. Артур сел, скрестив ноги.

– Я приготовлю настой бузины. Он поможет тебе избавиться от токсинов.

– Но я чувствую себя прекрасно!

– Ты чем-то озабочен, Артур, – сказала она, включая чайник. – А из-за стресса организм вырабатывает токсины. Поверь мне.

Леа поставила на столик две расписные фарфоровые чашки, от которых шел пар. Артур обратил внимание на ее длинные тонкие пальцы, украшенные чересчур тяжелыми для них кольцами. Ее движения были точными и мягкими, словно предметы вокруг отличались повышенной хрупкостью. Артур рассказал ей о своих недавних злоключениях, о сомнениях насчет дождевых червей, о ненависти к Жобару и «системе». Леа потягивала чай, не глядя на собеседника.

– Тебе нужна гонг-ванна, – прервала она молчание.

– Что это?

– Это также называется холистическим очищением. Вибрации выравнивают чакры, чистят магнитное поле и реорганизуют эмоциональные потоки. Метод заимствован из традиции кундалини-йоги, которую сто лет назад распространил по Европе Карл Юнг.

Артур едва сдержал улыбку. Леа взглянула на часы.

– У нас как раз есть время. Ложись на коврик.

Не желая показаться невежливым, Артур повиновался.

– Позволь вибрациям наполнить твое тело. Они освободят сушумну, энергетический канал. Можешь думать о чем хочешь.

– Я бы предпочел ни о чем не думать.

– Ты не достигнешь полного сознания прямо сегодня, – произнесла она наставительным тоном.

Артур усмехнулся. Высшее инженерное образование не позволяло ему принимать всерьез все это словоблудие. Но, изучая дождевых червей, он стал понимать, насколько ограничены возможности современной науки, поэтому старался доверять вековым практикам, выдержавшим испытание временем. Чакры чакрами, а звуки гонга должны иметь какую-то ценность, ведь эта штука передавалась из поколения в поколение.

Леа повернулась к стене, где висели два золоченых диска диаметром около метра. Артуру показалось, что на ее спине под льняной рубашкой проступили контуры какого-то рисунка: татуировка со змеей, о которой судачат в деревне? Леа взяла молоточек и с силой ударила в центр гонга. Артур задохнулся от мощного звука. Он невольно закрыл глаза, погружаясь в себя. Акустические волны пронизывали его снизу доверху; внутренности разворачивались и сворачивались, словно аккордеон. Ощущение было новым. Оно почти испугало его. Казалось, его тело в любой момент может распасться на части, раствориться в наполнившем комнату шуме.

Словно перкуссионист, умело чередующий крещендо и диминуэндо, Леа постепенно ослабила интенсивность ударов. Затем поместила на ладонь тибетскую чашу и заставила ее резонировать, совершая медленные круговые движения деревянной палочкой. Артур успокоился. Звук, менее пронзительный, более знакомый, теперь, казалось, кружил вокруг него, от уха к уху, словно пытаясь втянуть его в свою орбиту. Артур позволил увлечь себя. За несколько минут Леа сломила его сопротивление.

Почти час Артур внимал всевозможным звукам, которыми мастерски управляла Леа. Сначала он думал о делах – финансовых, судебных, хозяйственных. Затем мысленно пронесся над окрестными пастбищами, густолиственными лесами и берегами рек. Наконец, погрузившись в полудрему, Артур увидел, как гигантский червь приблизился к мэтру де Ландалю и обвился вокруг него, словно змея. Судебный пристав умер, не издав ни единого крика, лишь глуповатая улыбка озарила его серое лицо. Следом возник какой-то темный человеческий силуэт, а червь, задушивший де Ландаля, пополз прочь. Но вскоре к нему присоединились десятки, тысячи других червей. Они выглядели вполне здоровыми и полными сил. Они извивались, просто кишмя кишели и проворно сплетались в клубки, образовывая потоки живой магмы с отсветами охры. Если бы этими червями заселить земли «Лесной фермы», они бы сотворили чудеса! Темный силуэт тем временем приближался, а черви в панике ускоряли темп. Сильная рука зачерпнула их в горсть, пальцы медленно, но неумолимо сжимались в кулак. Черви испуганно корчились, пока не превратились в бесформенную вязкую массу, текущую в какой-то адский котел. Затем, словно следуя за скользящим движением видеокамеры, Артур разглядел обнаженное предплечье, плечо и, наконец, знакомое скуластое лицо. Кевин! Его губы двигались, но из-за гонга ничего не было слышно. Артур изо всех пытался уловить хоть что-то. Он с отчаянием смотрел на этот пухлый рот, не в силах расшифровать ни слова.

– Прекрати! – закричал Артур.

Леа опустила молоточек и приложила руку к гонгу, чтобы звук постепенно затих. Артур приподнялся, с недоумением оглядываясь вокруг. Леа опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку.

– Чертов Кевин…

– Кто это? – спросила Леа.

– Один друг, – уклончиво ответил Артур.

Впервые Артур так ясно увидел пропасть, пролегшую между ним и Кевином. Теперь это была не игра.

– Друг, который продался, – добавил он с горечью.

– Кому продался?

– Системе. Он хочет делать деньги на червях.

Леа встала, чтобы убрать инструменты.

– Не надо осуждать, – сказала она, закрывая золотистую коробочку с молоточками. – У каждого свое ви́дение мира.

Ее мягкость удивила Артура. Терпимость – птица редкая.

– Да, в сущности он неплохой парень, – согласился Артур.

Сложив руки, Леа склонилась перед статуэткой Будды, стоящей на круглой табуретке, и проскандировала что-то нечленораздельное. Затем кивком головы пригласила Артура присоединиться к ней.

– Скажи ему спасибо.

– Но как?

– Как угодно. Главное, выразить благодарность. Чтобы оставаться в осознанном состоянии, в равновесии.

Артур неуверенно пробормотал несколько слов.

– Самое главное – принять свой выбор, – сказала Леа, провожая его до двери. – Каким бы он ни был.

Вместо того чтобы вернуться прямиком на ферму, Артур побрел по улочке, заканчивающейся на окраине деревни. Обогнув кладбище, вышел к заросшей тропе, которая вела к утесам. Этой пешеходной тропой с выцветшими указателями пользовались многие поколения местных жителей, а вот туристы двадцать первого века с их флуоресцентными рюкзаками за плечами почти никогда по ней не ходили. За прошедшие годы кроны деревьев естественным образом образовали плотный купол, обеспечивающий тень и защиту от дождя. Корни цеплялись за края тропинки, иногда оголяясь и являя взору причудливые тесные переплетения. Необрезанные ветви тянулись вверх – словно палки слепцов, ощупывающие пространство. Артур даже не пытался отвести их в сторону, позволяя нежно-зеленым, еще влажным от росы листьям хлестать его по лицу. Он словно плыл, прикрыв глаза и погружаясь в природную стихию. Иногда спотыкался о камни, но не замедляя шага, мчался вперед, едва переведя дыхание, как ребенок, скользящий с горки на санках. Свет, проникающий сквозь листву, окрашивал воздух в молочно-белый цвет. Дубы, буки, ясени и березы поочередно били его по щекам, издавая звук, похожий на хруст сминаемой бумаги. Испытываемая им боль была восхитительна. С исцарапанным лицом и в промокшей одежде Артур чувствовал себя как никогда живым. Казалось, он участвует в каком-то бесконечном разговоре, напоминающем шум, который окутывает и успокаивает нас, как только мы открываем дверь наполненного посетителями бара.

Луи утверждал, что деревья разговаривают друг с другом целыми днями. После знакомства с научными исследованиями о вибрациях растений, излучаемых на частотах, недоступных человеческому уху, Артур охотно в это верил. Теперь он мог слушать разговор деревьев всем своим телом. Он не понимал, что они говорят, но их интонации казались приветливыми и радостными. Его принимали без возражений. О большем он и не мечтал.

Вернувшись на ферму, Артур насилу оторвал Анну от покраски стен.

– Я почти закончила, – объявила она с нескрываемым воодушевлением.

– Молодец. Послушай, я тут подумал…

Без обиняков он рассказал ей о своих трудностях и о готовности их преодолеть. Время компромиссов прошло. Он намерен один за другим уничтожить все сорняки, а потом заселить почву дождевыми червями. Он всерьез займется огородом, чтобы обеспечить им обоим пропитание. Он не поддастся давлению Жобара и заставит суд отклонить предъявленный иск. Он прогнет систему. Анна, похоже, была ошеломлена этой внезапной решимостью. Она была здесь на отдыхе, а не на войне.

– Наконец, – неожиданно заключил он, – нам уже по двадцать пять. Мы должны поехать в Кан и оформить пособие по солидарному доходу.

– Зачем? Мой отец продолжает присылать мне немного денег.

– Вот именно. Мы больше не можем зависеть от него. Общество дает нам такое право. Минимальное право, согласен, право не умереть с голоду. Но мы все равно должны им воспользоваться. Это вопрос принципа. На двоих нам полагается тысяча евро в месяц. Достаточно, чтобы прожить.

– И все же, пособие по солидарному доходу…

– Мы ведь так и планировали, помнишь?

– Да.

– Так что же тебя беспокоит?

Артур прекрасно знал, что ее беспокоит. Сколько бы Анна ни заявляла о своем желании жить среди маргиналов, у нее не было ни малейшего желания официально оказаться в роли нищей.

– Ничего. Хорошо.

С грустным выражением лица она взяла валик и, не говоря ни слова, принялась за последнюю стену.

X

Кевин не решился признаться Филиппин, что никогда не летал на самолете. Его студенческие стажировки всегда проходили во Франции – в местах, куда можно добраться на поезде. Заграница оставалась для него довольно абстрактным понятием. Он относился к ней с благожелательным безразличием. Он с радостью отправился бы туда, будь у него на то веская причина, но иначе не видел смысла тратить столько времени, денег и сил на то, чтобы перенестись из одной точки земного шара в другую. Необыкновенные вещи происходят повсюду, стоит только внимательно оглядеться вокруг. Самый маленький ручеек может оказаться водопадом Игуасу, самое незначительное знакомство может послужить материалом для целого романа: все относительно.

Во время каникул Кевин частенько путешествовал пешком по родному Лимузену – в одиночку, разбивая палатку поодаль от дорог, наблюдая за чередой пейзажей и ночной жизнью животных. В деревнях он покупал еду и наполнял флягу водой, попутно слушая местные сплетни. От одной долины к другой мир менялся. Как сказал однажды Артур, цитируя Лейбница (или кого-то другого), во Вселенной нет двух одинаковых травинок. Так зачем же искать травинки в Перу или Таиланде? Рассматривая карту, Кевин не без грусти понимал, что у него не хватит времени даже на то, чтобы изучить все закоулки Лимузена. А сама Франция казалась ему бесконечной, неохватной. «Поездки в другие страны, – думал он, – это когда-нибудь в другой жизни».

Следуя за Филиппин по лабиринтам аэропорта Шарль-де-Голль, Кевин старательно подражал ее жестам. Ему случалось встречать друзей в зоне прибытия, но никогда не доводилось проходить через стойки контроля. По ту сторону он с удивлением обнаружил не потоки спешащих пассажиров, а толпу праздных потребителей, прогуливающихся от витрины к витрине, будто дети на ярмарке. Пространство было заполнено всевозможными знаками, указателями, табличками с выходами на посадку, рекламой, объявлениями о промоакциях, информационными табло и стрелками во все стороны. Не успеешь и шагу ступить, как тебя подхватывает горизонтальный эскалатор, дразнит вывеска бутика, а какая-нибудь надпись запрещает входить. Здесь царило вечное движение.

– Ты выглядишь слегка потерянным, – усмехнулась Филиппин.

– Представь, что тебя заперли здесь навечно. Это же ад. Современный ад.

Филиппин не ответила, занятая поисками бизнес-лаунджа. Золотая карта авиакомпании давала ей право на комфортабельное ожидание. После короткой словесной перепалки с персоналом ей удалось провести туда и Кевина.

Устраиваясь в салоне воздушного судна А350, Кевин не испытывал тревоги. Двенадцать часов в кресле шириной сорок сантиметров совершенно не смущали его. Ему не нужно было придумывать себе развлечение, достаточно было просто ждать, глядя на траекторию полета на экране прямо перед собой и пребывая в том почти медитативном состоянии, которому так завидовал Артур, когда им требовалось отсидеть лекцию о структурно-механических свойствах пищевых продуктов. Пока Филиппин тряслась от страха в зонах турбулентности и заедала кофейными зернами свои волнения, Кевин наслаждался убаюкивающим танцем самолета над гладью Атлантического океана. Во время перелета его беспокоила только соседка, настойчиво заставляющая его репетировать свою роль снова и снова.

– Главное, веди себя абсолютно естественно, – нервно убеждала она его. – Вначале просто представься. Расскажи о своем детстве в деревне, о том, как ты изучал биологию…

– Агрономию.

– А потом о своей страсти к дождевым червям. В точности как с мадам КСО из L'Oréal. А вот упоминать о проекте с кухонными вермикомпостерами не стоит. Это звучит несерьезно.

Кевин повиновался. Он говорил на посредственном, но уверенном английском – без досадных запинок, свойственных тем, кто пытается воспроизвести на иностранном языке все тонкости родного. Он даже не пытался изобразить хоть малейший акцент. Он просто произносил слова, как это делает ученик на уроке английского в школе.

– Отлично. К тому же твое имя звучит на американский лад, – добавила Филиппин, успокаивая себя.

«Особенно с ударением на последний слог», – иронично подумал Кевин.

По прибытии в аэропорт Сан-Франциско Филиппин с восторгом бросилась в объятия Зои, своей дальней кузины, согласившейся приютить их на неделю у себя дома в Редвуд-Сити. Кевин терпеливо ждал, пока родственницы не закончат целоваться, непрестанно восклицая «Oh my god!». Он и подумать не мог, что Филиппин способна на столь бурное выражение чувств. Кевин также заметил, что кузина Зоя (чье имя произносилось скорее как Зо-ии), француженка, выросшая в США, охотнее общается на английском. Что ж, еще один повод для Кевина не вмешиваться в разговор.

Редвуд-Сити, расположенный на берегу залива Сан-Франциско, совсем рядом с Пало-Альто, чем-то напомнил Кевину, сидящему на заднем сиденье электрического «хаммера», окрестности Лиможа. Низенькие дома выстроились монотонными рядами. У каждого имелись гараж и маленький садик – тщательно подстриженный газон, изредка украшенный кустами гортензии. «Вряд ли тут водится много дождевых червей», – подумал Кевин. Поблизости не было ни одного магазина или рынка, могущих нарушить эту строгую геометрию, лишь несколько совершенно пустых детских площадок. Искусственные озера пестрили там и сям, но не создавали ни малейшего впечатления природы: берега были слишком ровными, слишком гладкими, слишком чистыми. Многочисленные знаки преграждали путь: не купаться, не рыбачить, не играть в мяч, не оставлять детей без присмотра. Лишь присутствие нескольких латиноамериканцев, со скучающим видом удерживающих по шесть собак на поводке, давало понять, что здесь живут люди.

– Догситтеры, – объяснила Зо-ии.

Филиппин взяла на себя труд посвятить удивленного Кевина в суть этой профессии. Значит, людям платят за то, чтобы они выгуливали животных? Впрочем, разве это не сами животные их выгуливали?

Поразмыслив, можно было заметить два отличия от Лиможа. Во-первых, цвет, свидетельствующий о богатом воображении американцев, начиная с эпохи первых переселенцев. Казалось, фасады вели ожесточенную борьбу за то, чтобы быть покрашенными в самые аляповатые цвета. «Ты покрасил свой дом в небесно-голубой? А я покрашу свой в ядреный розовый!» Во-вторых, цена. Зо-ии с гордостью поведала кузине о ценах на недвижимость. В среднем дом здесь стоил около двух миллионов долларов. Это были жилища простых тружеников Кремниевой долины – инженеров, айтишников, дизайнеров и менеджеров всех мастей, неустанно вкалывающих, чтобы позволить себе жить в Редвуд-Сити. Зо-ии, которая была лет на десять старше Филиппин, сначала работала в Google – юристом, специализирующимся на трудовом праве (иными словами, экспертом по срочным увольнениям), – а затем открыла рекрутинговое агентство. Она проводила время на конференциях и коктейльных вечеринках, выясняя, кто кого может переманить. Привлекательная, но ничем не примечательная внешне, Зо-ии готовилась стать покровительницей всех продажных профи Кремниевой долины. Уже разведенная, она больше не хотела слышать о любви и планировала через несколько лет воспользоваться услугами суррогатной матери, чтобы воспитывать ребенка, а точнее, чтобы его воспитывали няни-филиппинки, аналог мексиканских выгульщиков собак.

В обмен на обещание получить долю в Veritas Зо-ии организовала для Филиппин экскурсию по крупнейшим инвестиционным фондам Калифорнии. Кевину уже была знакома эта процедура, которую они на протяжении нескольких месяцев проходили в Париже. И очень успешно: им удалось привлечь несколько миллионов евро, открыв акционерам 20% капитала. Кевин считал эти цифры заоблачными и хотел бы поскорее завершить сбор средств, чтобы вернуться к работе на вермизаводе. Он заказал оборудование для новых линий, но из-за нехватки времени сборка застопорилась. Что касается биостимулятора Vino Veritas, который в будущем должен стать флагманским продуктом компании, его формула так и не была протестирована. Поэтому Кевин позвонил Артуру и убедил его использовать для подкормки их смесь из вермичая с водорослями – в порядке эксперимента. По возвращении из Сан-Франциско он заедет на «Лесную ферму» и доставит другу несколько цистерн. Хороший повод снова увидеться.

Но, даже если Кевин считал, что привлеченного капитала более чем достаточно для развития, Филиппин мечтала найти ведущего инвестора в Америке, обеспечив тем самым компании Veritas международное реноме. Она много работала над питчем, даже наняла коуча через сообщество выпускников Вышки. Было подготовлено несколько англоязычных версий – в зависимости от имеющегося в распоряжении слушателей времени и особенностей их личности. Филиппин могла представить проект Veritas за три или за пятнадцать минут, с шутками или без, используя язык инженера или поэта. Ничто не было оставлено на волю случая, даже ее черная водолазка, неуклюже напоминающая о Стиве Джобсе.

Зо-ии организовала им несколько встреч в Менло-Парке, который называла «местом, где крутятся самые большие деньги планеты». Речь, в частности, шла о пятизвездочном отеле Rosewood Sand Hill, расположенном посреди природного заповедника Джаспер Ридж. Совсем не так представлял себе Кевин сердце мирового венчурного капитала. С террасы можно было увидеть кипарисы, спускающиеся к бассейну, а дальше, насколько хватало глаз – гигантские секвойи. Здесь не высились небоскребы, не мелькали банкиры в костюмах, а на экранах не отображались биржевые сводки. Это было тихое, роскошное уединение на лоне природы. Некоторые секвойи с красноватыми стволами, должно быть, застали еще времена индейцев. Островок спокойствия посреди победившего капитализма. Как зона затишья в центре тропического циклона. Без малейшего ветерка.

Внимательно изучив сидящего напротив небритого тридцатилетнего парня в футболке с надписью Star Wars, Филиппин выбрала поэтическую версию питча.

– Черви спасут мир, – решительно начала она.

Собеседник слушал ее рассеянно, потягивая кокосовую воду и посматривая на экран своих умных часов, где непрерывно высвечивались сообщения. Он не задавал вопросов, не переспрашивал, даже не кивал. Заученный энтузиазм Филиппин, который прекрасно действовал на французов, не производил здесь нужного эффекта. Филиппин не выдала своей тревоги, произнесла несколько заключительных восторженных фраз и быстро вернулась к инженерной версии.

– Сейчас покажу вам несколько фотографий нашего прототипа, – сказала она, доставая планшет.

– Нет. Это чушь.

С таким же успехом он мог бы сказать: «Это гениально». Вопрос настроения и случая. Парень положил на столик две двадцатидолларовые купюры за напитки, потом встал и ушел не попрощавшись. Филиппин на мгновение остолбенела.

– Добро пожаловать в Америку! – иронично прокомментировал Кевин.

– По крайней мере, они честно говорят, что думают, – ответила Филиппин, приходя в себя. – Нам нужно действовать аккуратнее. Это хороший урок.

Она тут же снова погрузилась в свои подготовительные записи, испещряя их стрелками и комментариями при помощи фирменной ручки отеля Rosewood Sand Hill. В такие моменты Кевин не мог ей не восхищаться.

Затем они побрели по прилегающим к главному зданию отеля дорожкам, направляясь к месту следующей встречи. Именно здесь, среди сосен и оливковых деревьев, в одноэтажных бунгало со стеклянными фасадами и покатыми крышами, располагались крупнейшие фонды планеты. Кевин читал их названия, выбитые на элегантных деревянных панно: Sequoia Capital, Schlumberger, Makena Capital, Andreessen Horowitz, Silver Lake Partners, Kleiner Perkins… Служба безопасности работала незаметно. Создавалось впечатление, что любой мог прийти сюда и попытать счастья. Десятки миллиардов долларов прятались в этом фешенебельном месте, готовые устремиться на все четыре стороны – туда, где люди с переменным успехом пытались создать что-то новое.

Инвесторы, с которыми встречались Кевин и Филиппин, были воплощением этой среды: непосредственные, расслабленные, почти беззаботные. Мужчины или женщины, молодые или не очень, в спортивных костюмах или при галстуках, ботаники или плейбои. Ничто не указывало на их общественное положение. Как будто все правила отменили и просители вынуждены были пребывать в неведении, встречаясь с этими счастливчиками при деньгах.

В начале разговора они обязательно упоминали общих друзей и приятелей – Зо-ии, а иногда и кого-то еще. Судя по всему, наличие таких связей придавало им уверенности: по крайней мере, деньги будут в знакомых руках. Далее следовали довольно расплывчатые вопросы. Большинству инвесторов вермикомпостирование было в новинку. Они не спешили с решением и пускались в длинные монологи не в тему – о бессилии властей перед лицом климатических изменений или об исчезновении пчел. Филиппин осуждающе поддакивала, стараясь не пропустить паузу, во время которой ей удалось бы вернуть разговор в нужное русло. Каждое законченное предложение было победой.

Сначала Кевин удивлялся этой атмосфере пляжного бара – полная противоположность тому тошнотворному профессионализму, которому его учили преподаватели Вышки с их скрупулезными методами «составления исчерпывающего представления об объекте инвестирования» и оценками инвестиционных рисков. Затем он понял, что обитатели отеля Rosewood Sand Hill уже вышли за рамки этой примитивной формы ведения бизнеса. Они понимали, что их финансовые вложения имеют все шансы не окупиться. Так зачем же тратить время и силы на их анализ? Они скорее делали ставку на то, что хотя бы одно семечко из ста превратится в гиганта и заплатит за все те, которые не взошли; так дуб рассыпает десятки или даже сотни тысяч желудей в надежде обрести одного-двух отпрысков. Все помнили историю фонда Sequoia Capital с его успешными инвестициями в стартапы, позже ставшие многомиллиардными компаниями. Оставалось только убедить этих типов, что вермикомпостирование может принести им целое состояние. Какая разница, что это маловероятно? Главное – подарить мечту и укрепить веру.

У Филиппин был заготовлен ответ на все случаи жизни. В проекте нет ничего инновационного? «Сама природа предлагает нам технологию, проверенную временем». Нет клиентов? «Разве вы не знаете L'Oréal?» Нет прецедентов? «У будущего не может быть прецедентов». Что касается Кевина, морального и научного гаранта компании, он чувствовал себя как шарик, брошенный на колесо рулетки. Все следили за ним, надеясь, что он попадет на нужное число.

Встречи с инвесторами обычно заканчивались внезапно. Те переглядывались между собой и выдавали внятный отрицательный ответ, едва ли менее прямолинейный, чем у бородача в футболке Star Wars. И выпроваживали гостей – с той же улыбкой, с какой до этого приветствовали их. «See you», – беззаботно бросали они. Основатели компании Veritas страдали от ощущения, что их изгоняют из этого рая, где деньги текут рекой.

Последним в этот день фондом был Sequoia Capital. Филиппин еще раз переписала презентацию, подчеркнув, что команда специалистов по развитию и инновациям работает над оформлением патентов.

– Каких еще патентов? – удивился Кевин.

– Патентов на вермикомпостеры.

– На сваренные вместе куски металла?

Контраст между заводом в Мант-ла-Жоли, больше похожим на пункт приема металлолома, и залами отеля Rosewood Sand Hill, отделанными хромированной сталью и панелями из цельного дуба, вдруг показался ему головокружительным.

– Тогда на биостимулятор, – огрызнулась Филиппин.

– Он еще не готов.

– Об этом я и говорю. Вы над ним работаете.

День уже угасал, озаряя последними лучами окрестные леса. Кевин снова на мгновение задумался, стоило ли ему соглашаться на все эти искажения его идеи. Но не нашел в себе сил сопротивляться. Он продолжал оставаться любопытным зрителем своего собственного существования и находил сценарий, придуманный Филиппин, на удивление занимательным.

Бунгало Sequoia Capital имело более внушительный вид, чем другие, и напоминало японскую пагоду. Стилизованное изображение листа секвойи с расходящимися в стороны игловидными листьями придавало входу в офис некоторую идеографическую загадочность. Большинство сотрудников уже ушли. Филиппин и Кевин поднялись наверх, в полутемное помещение без искусственного света, где их ждал облаченный в халат мужчина лет шестидесяти. Он сидел на чем-то вроде пуфа, поджав под себя ноги. Череп наголо выбрит. За окном покачивались верхушки секвой, преломляя лучи заходящего солнца. «А вот и Будда», – подумал Кевин.

– Извините, я только что из спортзала.

Он говорил с сильным германским акцентом – немецким или швейцарским. Ничуть не смутившись, Филиппин на полной скорости начала свою презентацию. На этот раз ответом ей было лишь долгое сосредоточенное молчание. Будда не отводил глаза, приглашая ее продолжать. Она замедлила темп, а затем передала слово Кевину, следуя заранее отрепетированному сценарию, который они еще не успели опробовать. Филиппин взглянула на часы – ровно пятнадцать минут – и приступила к заключительной части о международных перспективах.

– В качестве основных потенциальных рынков сбыта нужно отметить Канаду, скандинавские страны и Китай. Китайское правительство особенно активно занимается проблемой отходов, количество которых неуклонно растет и из которых в настоящее время перерабатывается менее половины. Учитывая, что дождевой червь по-прежнему широко используется в китайской фармацевтике, культурное сопротивление должно быть не очень сильным.

Кевин почувствовал, что Филиппин колеблется, прежде чем выдать свою финальную ударную фразу.

– Черви спасут мир.

Будда расправил плечи.

– Это все? – спросил он.

– Да, – гордо ответила Филиппин, довольная тем, что выложилась на полную, а дальше будь что будет.

– Мне нравится ваша идея!

Его собеседники потрясенно молчали.

– Мне нравится! – повторил он. – Меня так достало все это высокотехнологичное фуфло. Целыми днями я выслушиваю избалованных комфортом юнцов, которые хотят повсюду установить какие-нибудь датчики. Мне предлагают подключенную подушку, умную секс-игрушку, диетический холодильник. Самое страшное, что это работает. Люди платят за то, чтобы надеть на себя кандалы. И что делаю я? Я финансирую. Мы – банкиры современного рабства.

– Вы немного преувеличиваете, – слабо возразила Филиппин.

– Преувеличиваю? Взгляните.

Он достал телефон.

– Это приложение предсказывает дату вашей смерти. Оно также предлагает размещать ваши лучшие воспоминания в вечном облачном хранилище. И знаете что? Оно невероятно популярно. Например, я умру в 2039 году. И каждое утро, просыпаясь, – бип! – я получаю коротенькое уведомление о том, сколько еще мне осталось. Теперь нельзя тешить себя надеждой, что вы бессмертны. Хотите попробовать? – обратился он к Кевину.

– Нет, спасибо. Я предпочитаю неведение.

– И правильно делаете. Поверьте, у меня сил больше нет это выносить. Я бы хотел, чтобы людей оставили в покое. Чтобы они могли спокойно жить и умирать, без чьих-либо советов и указаний, не подвергаясь постоянным наблюдениям, измерениям и контролю. Разве вы не согласны?

– Согласны, согласны, – поспешно вставила Филиппин.

– И вот появляетесь вы со своими дурацкими дождевыми червями, выполняющими работу, на которую никто не способен. Именно за этим будущее.

– Будущее за вермикомпостированием? – недоверчиво переспросила Филиппин.

– За почвой. Разве черви не производят почву? Хорошую рассыпчатую землю, которую приятно потрогать? Хорошую плодородную землю?

Будда сделал вид, что взял в руки немного земли, затем воздел ладони к потолку, как бы посыпая себя ею с головы до ног.

– Да, они производят чистейший биогумус, – отозвался Кевин. – Насыщенный азотом, фосфором, калием и оптимальным количеством нитратов. Не говоря уже о микроорганизмах.

Будда издал вздох удовлетворения.

– Вот это дороже золота, друзья мои. Я убежден, что почва снова станет центром экономики. Не завтра, но лет через пять или десять. Неважно. Благодаря этим идиотам, которые зарабатывают миллионы, играясь с цифровыми технологиями, мы можем инвестировать в более долгосрочную перспективу. Физиократы восемнадцатого века были правы: все ценности в конечном счете создаются сельским хозяйством. Когда исчезнет энергия, нарушатся цепочки поставок, рухнут телекоммуникационные сети, а автомобили останутся без топлива и аккумуляторов, о чем будут думать люди? Опубликуют возмущенный комментарий на своих погасших экранах? Нет. Они будут думать о выживании – обычный удел человечества вплоть до промышленной революции. Они побегут из городов, как крысы. В поисках земли. Земли, на которой можно жить и которой можно кормиться.

Будда выпрямил согнутые ноги и встал. У него было крупное мощное тело. Только голые икры, по которым хлопал пояс халата, производили впечатление хрупкости и казались слишком тонкими, чтобы выдерживать эту тяжелую тушу. Он внезапно повысил голос.

– В общем, я покупаю! Я покупаю поля, леса, заброшенные пашни, разрушенные дома, я покупаю все! И вас тоже, – громогласно заявил он, указывая пальцем на онемевших Филиппин и Кевина. – Я покупаю вас! Я покупаю ваше золото!

Уже наступила ночь. Лица собравшихся были едва различимы. За окном виднелась темная масса леса, а вдалеке – ореол света, излучаемый Сан-Франциско.

– Хорошо, – сказала Филиппин после некоторого молчания, – сегодня же я отправлю вам соглашение о намерениях со сметой и основными условиями сотрудничества. Мы можем обсудить детали в любое удобное для вас время, но хочу заметить, что мы уезжаем через несколько дней. Нам обязательно нужно вернуться в нашу штаб-квартиру в Европе для контроля за производством. Наконец, не буду скрывать, несколько ваших коллег тоже проявили интерес.

Кевин взглянул на нее в замешательстве. К чему этот блеф? И о какой штаб-квартире она говорит? О своей комнате у родителей?

Будда включил свет. Представление закончилось, и актеры сняли маски.

– Вы мне нравитесь, – улыбнулся он. – Только не переусердствуйте. Я знаю, что мои коллеги слишком тупы, чтобы заинтересоваться подобными вещами.

Кевин заметил веснушки на лице Филиппин: она покраснела.

– Приятно было познакомиться, – сказала она, протягивая руку. – Я отправлю вам соглашение как можно скорее.

Провожая их к выходу, Будда похлопал Кевина по плечу.

– Твоя подружка далеко пойдет, – сказал он. – Держись за нее!

Следующие дни ушли на обсуждение условий договора. Будда, которому эта работа претила, перепоручил ее своим младшим сотрудникам. Те отнеслись к делу с презрением, посчитав его прихотью капризного босса. Филиппин воспользовалась ситуацией и внесла в договор несколько очень выгодных для себя условий, против которых джуниоры вскоре перестали возражать. Тем временем в стенах дома в Редвуд-Сити отношения между двоюродными сестрами становились все более напряженными. Зо-ии, удивленная столь стремительным поворотом событий, требовала прописать в договоре обещанное ей вознаграждение за посреднические услуги. Филиппин отмалчивалась и тянула с ответом. Она не собиралась держать слово и, как было сказано взывавшему к ее совести Кевину, не считала себя обязанной «платить за три маленьких телефонных звонка». Зо-ии испробовала все возможные способы воздействия, от запугивания до лести, не понимая, что имеет дело с железной волей.

Каждый вечер, выслушав упреки кузины за чашкой чая из органической вербены, Филиппин отправлялась в спальню Кевина. Она входила без стука, поворачивалась к комоду, стягивала шелковые пижамные штаны и раздвигала ноги. По уже сложившемуся обычаю, Кевин подходил, прижимался к ней, и они удовлетворяли друг друга. Она никогда не смотрела на него – ни до, ни после. По-видимому, ее офиофобия распространялась и на мужской половой орган, поэтому Филиппин предпочитала не оказываться лицом к лицу с этой скрюченной змеей, которая распрямлялась одним рывком.

Постепенно Кевин обнаружил массу плюсов в такой животной любви. Ему нравилось быть низведенным до статуса простого объекта желания, самца среди многих других, биологического представителя мужского пола. В строгих рамках, установленных Филиппин, он чувствовал себя вправе не быть деликатным. Он ублажал предложенную ему задницу, применяя те немногие способы, которым научился в прошлом. Но Филиппин, похоже, ценила его изобретательность и сноровку. Во всяком случае, она не жаловалась и безудержно стонала, закрыв глаза и спрятав лицо в сгибе локтя. Ее вздохи, такие же низкие и хриплые, как и голос, напоминали крики тюленя. Кевину казалось, что он занимается сексом не с девушкой и не с парнем, а с парой ягодиц, которые могли бы принадлежать кому угодно. Его это вполне устраивало. Тем более что Филиппин не требовала ни клятв, ни верности, ни каких-либо объяснений.

Их краткие и шумные совокупления только усиливали дискомфорт Зо-ии, которая сидела в гостиной, в одиночестве допивая свой чай. Кевин подумывал пригласить ее присоединиться к ним, но для Филиппин разделение удовольствия было равносильно разделению капитала. Она выбрала Кевина в качестве делового и сексуального партнера. Зо-ии никогда не будет ни тем, ни другим. С каждым днем та становилась все более недовольной и дошла до того, что написала в Sequoia Capital, пытаясь приостановить переговоры и внести свое имя в контракт. Об этом Филиппин сообщил Будда, переславший ей электронную переписку. Филиппин нисколько не огорчилась. Наоборот, чрезвычайно обрадовалась – у нее появился идеальный повод обвинить Зо-ии в подлости. Та первая разоблачила себя, оставив неуклюжий и однозначный документальный след. Теперь Филиппин могла преспокойно лишить ее комиссионных.

– Подумать только, я готовила для тебя контракт, а получила нож в спину, – произнесла она с оскорбленным видом.

Утром в день отъезда Кевин отправился на прогулку к берегу залива. Повсюду на пути ему встречались частные дома с газонами. Сплошной Лимож – насколько хватало глаз. Дойдя до последней улицы, опоясывающей городок, Кевин пересек деревянный мост, чтобы выйти к дамбе. Он взобрался на насыпь, надеясь наконец-то разглядеть залив. Но обзор закрывал искусственный остров, недоступный для пешеходов. Лишь в нескольких сотнях метров виднелась клокочущая вода. Похоже, что, обустраивая территории, которые на протяжении нескольких тысячелетий представляли собой болота и топи, застройщики 1960-х годов старались как можно дальше упрятать то, что осталось от дикой стихии.

Кевин все же смог прогуляться по насыпи, окруженный некоторым подобием живой природы. Ему необходимо было разобраться с теми сумбурными чувствами, которые одолевали его во время и после совещаний в Rosewood Sand Hill, бок о бок с как никогда сосредоточенной и нервничающей Филиппин. Судя по тому, что он видел в последней версии договора, Будда выложил на стол десять миллионов долларов в обмен на 20% капитала, то есть оценил Veritas в пятьдесят миллионов. Кевин сразу же подумал о своем приятеле Барбере, который с его пятью, десятью или даже пятнадцатью тысячами евро теперь никогда не станет акционером. Он рассказал о своем обещании Филиппин, но та лишь пожала плечами. Владельцы кебабных в Мант-ла-Жоли не вписывались в ее бизнес-модель. Это первое предательство, пусть и скромное, опечалило Кевина.

Его вторая мысль касалась самого себя. С теми акциями, которыми он располагал, он в одночасье стал мультимиллионером. Точнее, виртуальным мультимиллионером, так как до получения его доли при продаже или размещении акций Veritas на фондовом рынке придется ждать годы. Но все же мультимиллионером. Однако та работа, которую он проделал за последние несколько месяцев, не имела, по его мнению, никакого отношения к упомянутым суммам. Кевин никогда не мечтал разбогатеть и не смог бы потратить даже малую часть этого состояния. Тем не менее эти заоблачные цифры начинали его беспокоить. Появилось неприятное чувство, что он кого-то обокрал – сам того не желая, по чистому недоразумению. Но кого? Кого он обокрал? Никого. Это было странно: преступление без жертвы, прибыль без эксплуатации.

Филиппин были чужды подобные переживания. Быстро придя в себя после неожиданного согласия Будды, она вернулась к своему привычному состоянию. Она уже думала о том, что делать дальше. В перерывах между встречами Кевин застал ее в интернете в поисках офисных помещений для Veritas – в самом центре Парижа. В последний вечер их пребывания в Кремниевой долине Филиппин не удержалась от еще одной шпильки в адрес Зо-ии, заверив ту, что инвестировать в столь многообещающий стартап, как Veritas, было для Sequoia Capital совершенно естественным шагом. Оставалось надеяться, что эти первые миллионы помножатся на десять или на сто. А потом дойти до миллиарда, то есть стать компанией-единорогом.

Кевин достал телефон и пролистал свои немногочисленные контакты. Он не мог поделиться своими мучениями ни с партнершей, которая его не поймет, ни с родителями, которые ему не поверят, ни с Артуром, который его не простит. Ему хотелось по крайней мере увидеть горизонт. Но даже в этом скудном утешении ему было отказано. Мост Сан-Матео безжалостно перекрывал перспективу.

XI

– Познакомьтесь, это Кевин, – сообщил Артур со смущенным видом. – Он привез мне вермичай, то есть вытяжку из вермикомпоста. Я буду использовать это зелье для подкормки. Моей травке должно понравиться. Более того, Кевин приехал в день охоты на дождевых червей. Он поможет нам.

– Добро пожаловать, Кевин!

Вся банда из «Лантерны» – Мария, Матье, Салим и Леа – собралась на ферме. Отсутствовали лишь Лоран, подменяющий жену на кассе, и Луи, занятый на первом весеннем покосе. К компании присоединилась и Анна, которая сидела без дела с тех пор, как закончила малярные работы. Все наконец увидели Кевина, как никогда похожего на греческую скульптуру в этих мягких лучах вечернего солнца.

Встреча Артура и Кевина, состоявшаяся днем, прошла в атмосфере недосказанности. Артур утверждал, что его эксперименты протекают без каких-либо сложностей, а Кевин избегал обсуждать дела компании Veritas. После экскурсии по Сен-Фирмину разговор друзей свелся к чисто техническим дискуссиям о составе жидкого биостимулятора и наилучших методах его применения. Присутствие Анны, которая не сводила глаз с Кевина, только усугубляло положение. Артур нашел своего бывшего однокурсника не вполне искренним, будто тот утратил всю свою добродушную беззаботность, все свое обаяние. Времена, когда они мечтали о будущем на террасе АгроПариТех, похоже, безвозвратно канули в прошлое.

Артур раздал снаряжение. Каждому из поискового отряда полагались налобный фонарь, садовые вилы и ведро с землей и перегнившими листьями.

– Напомню суть нашей операции, – начал Артур. – Все вы знаете, что моя земля находится в самом плачевном состоянии.

– Еще бы, с учетом того, чем твой дедушка ее пичкал!

– Поэтому я решил напрямую заселить ее дождевыми червями. Посевы трав должны обеспечить их пищей на будущее.

– Надеюсь, в этом году ты посадишь плевел.

Артур предполагал, что его ежесекундно будут перебивать. Он слушал друзей без раздражения. Он нуждался в них.

– Да, именно это я и планирую. А чтобы запустить процесс, мы поищем дождевых червей поблизости. Местные виды прекрасно приспособлены к здешним условиям.

– Существуют разные виды червей?

– Более пяти тысяч. Итак, я предлагаю отправиться в лес, – продолжал Артур, указывая на деревья в километре от фермы. – Там у нас будет больше шансов найти их.

– За полем папаши Жобара? Он же нас к стенке поставит.

– Это общественный лес, Жобар не может нам ничего запретить. На месте мы рассредоточимся – держаться вместе нет смысла. Если получится, сначала надо поискать экскременты дождевых червей. Это кучки размером с ноготь, самый настоящий продукт их жизнедеятельности…

– Понятно. Такие башенки. Жирные, липнут к пальцам.

– Затем нужно выманить червей…

– Это легко. Нужно взять моющее средство.

– Для простоты я предлагаю метод вибрации. Берете вилы…

– Моющее средство работает лучше всего.

– Правильно, но этот метод требует времени. И кто будет таскать ведра с мыльной водой? Поэтому вы берете вилы, втыкаете их в землю и раскачиваете черенок взад-вперед, посылая в почву вибрационные волны. Червям это не понравится. Они устремятся к поверхности.

– Забавно. Как яблоки осенью. Ты трясешь дерево и ждешь, когда они упадут. Только здесь они падают снизу.

– Да, можно и так сказать. Потом вы аккуратно берете каждого двумя пальцами, желательно за светлый конец.

– За задницу, что ли?

– Ну да. Дождевые черви чаще всего проникают в почву хвостом. Брать их нужно осторожно, чтобы не разорвать на части.

– Разве половинки не отрастут?

– Едва ли. Затем вы кладете их в ведро, а дальше они сами сориентируются. Было бы идеально, если бы каждый из нас смог набрать двести-триста штук.

– Так мы тут до ночи прокопаемся!

– Именно. Примерно через час нужно будет включить налобные фонари. Я установил лампочки слабого света, чтобы не напугать наших маленьких друзей.

– А нельзя ли отложить операцию на завтра, когда будет светло?

– Дождевые черви чаще всего выходят на поверхность в сумерках или после наступления темноты.

– Расплачиваться будешь пивом, Артур! Честный бартер.

Посмеявшись, они закинули вилы за плечи и отправились в путь. В воздухе витало воодушевление. Эта совместная авантюра вызвала всеобщий энтузиазм. Артур шел между Кевином и Анной.

– Я решил попробовать этот метод, вспомнив про Эшмора.

– Про кого? – переспросил Кевин.

– Ты забыл? На лекции у Комба?

– Что-то припоминаю. Фермер из Австралии?

– Из Новой Зеландии. Мистер Эшмор, гениальный и малоизвестный изобретатель метода инокуляции дождевых червей. Комб говорил о нем с особым уважением.

– Так кто такой Эшмор? – поинтересовалась Анна.

– Сейчас поведаю тебе об этом великом человеке.

Подражая интонациям Марселя Комба, Артур начал рассказ:

– Давным-давно на землях маори, посреди вулканов и извилистых рек, жил-был мистер Эшмор. Он бродил по своим лугам, иссушенным южным зноем, тревожась за коров, которые теряли вес. Он говорил себе, что эта земля обетованная, где водятся кенгуру и плодятся горностаи, эта земля, о богатствах которой только и говорят в Европе, не оправдала его надежд. Он пожертвовал слишком многим, чтобы приехать сюда и начать жизнь сначала, однако его участь оказалась ничуть не лучше, чем у крестьянина из графства Кент. Вдруг, погруженный в мрачные раздумья, он заметил неподалеку от леса пятна свежей зеленой травы. Мистер Эшмор подошел ближе, опустился на колени и поскреб поверхность – не столько из любопытства, сколько из чувства умиления, желая найти хоть какое-то утешение в прикосновении к мягкой и влажной почве. Он почувствовал живую вязкую материю. Он снова поскреб и набрал целую горсть. Что же он там обнаружил? Десяток маленьких, суетливо копошащихся червячков. Так почему же мистер Эшмор, вместо того чтобы отряхнуть руки и отправиться пасти скот, начал рассуждать? Почему он, один из тысяч, миллионов фермеров, которые уже наблюдали нечто подобное, вдруг решил копнуть глубже и дойти до сути вещей? Мы никогда не узнаем, что происходило в голове у мистера Эшмора. Мы знаем только то, что он вручную заселил свои поля дождевыми червями, что его трава больше никогда не желтела, что после войны местные власти заинтересовались его экспериментами и что Новая Зеландия накопила уникальный опыт инокуляции дождевых червей с целью восстановления плодородного слоя земли…

Марсель Комб, вероятно, сравнивал судьбу мистера Эшмора, такого же самоучки, как и он сам, со своей собственной; он, вероятно, питал надежду, что когда-нибудь потомки воздадут должное безвестным пионерам почвоведения. Кстати, Артур навел справки у бывших коллег из НИИ сельского хозяйства, и те заверили его, что инокуляция дождевых червей была успешно опробована на виноградниках в южной части Франции, когда-то выжженных инсектицидами.

– Ты станешь нормандским мистером Эшмором, – отозвался Кевин.

– А как насчет миссис Эшмор? – холодно спросила Анна. – О ней ничего не известно?

– Нет, – признался Артур. – Она не фигурирует в этой истории.

После короткого неловкого молчания он попытался оживить разговор:

– Торо говорил, что собирать дождевых червей так же весело, как ловить рыбу. Давайте узнаем.

– Ах, опять твой Торо! – рассмеялся Кевин. – Я по нему скучал.

Артур взял Анну за руку, но та отдернула ее. Он не стал настаивать и, шутки ради, взял за руку Кевина, который совершенно естественно подчинился. Так они и шли бок о бок – счастливые, свободные, как два школьника, среди зеленеющих злаков, присыпанных удобрениями.

Лес занимал не более пяти гектаров, и все тропинки в нем были проложены животными. Участники охоты на червей вскоре разбрелись в разные стороны. Послышались звуки втыкаемых в землю вил, затем несколько восклицаний.

– Я нашла одного! – воскликнула Мария, смеясь. – Забавно, – продолжала она, поглаживая свою добычу кончиком пальца, – в одном направлении он гладкий, а в другом – шершавый.

– Это щетинки, – объяснил Артур. – Маленькие волоски, которые позволяют ему скользить вперед и тормозить обратное движение. Как шкурки тюленей, которыми когда-то оббивали нижнюю поверхность лыж.

Для начала Артур обошел всех участников, подбадривая их и проверяя, все ли в порядке. Он заметил, что каждый работает на свой лад. Леа надела резиновые перчатки; дождевые черви вызывали у нее непреодолимую брезгливость. Салим, привычный к сбору урожая, энергично копал под камнями и листьями. Матье несколько раз подряд вонзал вилы в землю, рискуя не успеть поймать ни одного из червей, которые появлялись одновременно. Мария не торопилась, тщательно осматривала каждую найденную особь. А Кевин и Анна, отправившиеся на поиски вместе, развлекались тем, что крутили черенок вил, как румпель парусника.

Пора было и Артуру браться за дело. Вибрационный метод оказался весьма эффективным, но, чтобы собрать червей, не причинив им вреда, требовалась определенная сноровка. Они выходили на поверхность осторожно, оставляя кончик хвоста в земле, словно спасительный якорь. Стоило лишь прикоснуться к ним, как они на полной скорости устремлялись обратно в свои галереи. Поэтому нужно было либо застать червя врасплох, либо вытаскивать его из земли, стараясь не разорвать на части. В этом поединке Артур почувствовал всю силу их мускулатуры, приходящей им на выручку в случае опасности – будь то сова, вальдшнеп, барсук или хомо сапиенс. Иногда покрытый слизью дождевой червь победоносно проскальзывал у него между пальцами. Если Артуру удавалось схватить его, он извивался в воздухе, испуганный тем, что неожиданно оказался вне привычной среды, растягиваясь и сжимаясь, как гармошка, отчаянно ища опору, любой субстрат, где он мог бы возобновить свою любимую работу землекопа.

Несмотря на давнее знакомство с дождевыми червями, Артур никогда не видел и не трогал их в таком количестве. Ни один не был похож на другого. У каких еще биологических видов на земле можно встретить экземпляры столь разнообразных форм и размеров? Здесь были тонкие и толстые, вялые и шустрые, настоящие змеи и крошечные червячки. Их кожа была самых разных оттенков – от карамельного до пурпурного. Каждый переливался по-своему, от головы до хвоста. В случае опасности одни стремились прочь с удивительным проворством, другие замирали, притворяясь мертвыми. Впервые Артур понял, что каждый червь – это уникальная личность, со своей историей, стратегиями выживания и подземными тайниками.

Присмотревшись, он смог разглядеть их ротовые отверстия. Там не было ни языка, ни зубов. Просто пустота, похожая на круглую дырку в клубке ниток. Пустота, без разбора всасывающая все, что попадалось на пути: листья, траву, мертвечину, объедки. Червь заглатывал все, не пережевывая, а затем позволял своему мускулистому желудку перетирать крупные частицы. Это был ползающий желудочно-кишечный тракт, занятый поглощением и выделением. Черви представляли собой не что иное, как пищеварительную систему почвы.

«О чем думает дождевой червь?» – размышлял Артур, бросая в ведро свою извивающуюся добычу. Он пытался погрузиться в мир этих глухих и слепых созданий, не воспринимающих ни запаха, ни вкуса. Осязание – единственное доступное им чувство – должно быть развито очень хорошо. Всеми своими кольцами дождевой червь улавливает малейшие колебания температуры и влажности. Постоянно находящийся в движении, головой пробивающий себе дорогу в глубины почвы, он делит свою территорию на более плотные и более рыхлые участки. В кубическом метре земли для него заключена целая вселенная, в которой ему известен каждый уголок. Он знает, куда можно пробраться и когда нужно повернуть назад. Он без труда находит сделанные им самим комнатки, где, словно сыр, заквашиваются его собственные экскременты и где он время от времени встречается с несколькими избранными друзьями, чтобы, прижавшись друг к другу, переждать непогоду. В то время как человек, населяющий большие пространства с их застывшей геометрией, оперирует причинно-следственными связями, червь мыслит в терминах массы и сопротивления.

Как могли люди, чей мозг бесконечно более развит, чем жалкие головные ганглии дождевого червя, поступить по отношению к последнему настолько глупо и жестоко? За несколько прошедших десятилетий миллиарды миллиардов дождевых червей были уничтожены, раздавлены, погибли от голода. Они страдали и умирали молча, не истекая кровью. Независимо от того, приносили они пользу в хозяйстве или нет, неужели у них не было простого права на жизнь? Истощение почв теперь казалось Артуру не просто досадной людской оплошностью, а самым настоящим преступлением, от масштабов которого кружилась голова и безнаказанность которого пугала. За ровными рядами золотистых колосьев на полях Жобара он видел теперь лишь гигантское кладбище.

Вскоре Артур нашел нужное слово. Это был геноцид. Геноцид червей. Вернее, учитывая, что закон наконец-то признал это преступлением, – экоцид, то есть необратимое разрушение экосистемы руками человека.

Именно в этот момент Артуру стало ясно, что с точки зрения морали в споре с Жобаром прав он, а не сосед. В преддверии судебного разбирательства его отец начал готовить защитную речь. Он исходил из того, что пока лесопосадки не достигли двухметровой высоты, поданный иск нельзя признать правомерным, так как Гражданский кодекс устанавливает фактический, а не потенциальный ущерб. Кроме того, нет никаких доказательств, что деревья вообще когда-нибудь вырастут. И поскольку юридические законы не равны естественным, это может стать главным доводом защиты. Адвокат гордился своей изобретательностью и не сомневался в успехе. Артур сдержанно поблагодарил отца. Ему не нравилась перспектива выиграть дело с помощью хитроумной юридической уловки, то есть уподобляясь Жобару.

В тот вечер он смог сформулировать гораздо более веские аргументы. Жобар виновен в экоциде, а Артур лишь принял необходимые меры, чтобы свести ущерб к минимуму. Если понадобится, он выступит со встречным обвинением, подаст собственную жалобу. В случае успеха судьба дождевых червей кардинально изменится. Они станут охраняемым видом, их нельзя будет убивать – как нельзя убивать волков или глухарей. Убийство одного, даже самого маленького червячка, повлечет за собой уголовное преследование. Ни один фермер не сможет обрабатывать свои поля привычным способом, не угодив под суд. Это будет уже не экологический, а юридический вопрос. Артур станет героем.

Наступала ночь, еще более непроглядная из-за туч. Артур включил налобный фонарь и отправился на поиски своих спутников. Его ведро было уже основательно наполнено. В лесу площадью пять гектаров трудно потеряться. Артур шел по прямой, не обращая внимания на цепляющиеся за одежду колючки. Он глубоко дышал, насыщаясь фитонцидами, биологически активными веществами, которые выделяют деревья и о существовании которых ему рассказывали на лекциях по микробиологии. В лесу пробуждалась ночная жизнь. Совы поднялись в небо с протяжными криками, а грызуны попрятались в норах. Артур испытывал умиротворение.

Окружающая обстановка напомнила ему сцену из одной книги. Облава на волка, зимой, где-то в глухой деревне в Альпах. Сотни вооруженных жителей продвигаются по снегу, постукивая трещотками. Медленно и неумолимо они гонят зверя. Посмеиваются, подшучивают. Животное не слышно и не видно. Постепенно охотников охватывает страх, липкий и неотвязчивый. С приходом темноты они зажигают факелы. На лицах уныние. Но вот видны отчетливые волчьи следы. Люди полукольцом окружают изгородь. Зверь, загнанный в угол, затихает, ожидая своей участи. Внезапно наступает тишина. Староста делает шаг вперед и стреляет – дважды. Кровь на снегу. И смерть. И жуткое ощущение, что самой главной целью для участников было позабавиться.

Сегодня происходило что-то подобное, но совершенно в другом смысле. Речь шла не о смерти, а о жизни. Эта одержимость убийством, эта эстетика небытия были роскошью мирных времен. Теперь же небытие угрожало человечеству в полной мере – небытие бесплодного, иссушенного, окаменевшего мира. Больше не было ни времени, ни права на скуку. Нужно было не развлекаться, а действовать. Нужно было жить – жить и позволять жить другим.

Вдалеке Артур увидел мерцающий свет. Продвигаясь вперед, он с удивлением заметил, что тот остается неподвижным. Кричать не хотелось из опасений помешать той ночной охоте, которая происходила вокруг. Глаза уже привыкли к темноте; Артур ловко скользил среди множества теней разной окраски. Миновав березовую рощицу – высокие силуэты, белеющие на фоне более темных буков, – он обнаружил Салима, сидящего на земле и уткнувшегося в телефон.

– Как дела? – спросил Артур, скрывая раздражение.

– Погоди, погоди, – не глядя на него, пробормотал Салим. – Я должен ответить этому мерзавцу, который утверждает, что в стране нарастает чувство незащищенности. Это что-то невероятное, эта популистская ложь. Но достаточно взглянуть на статистику МВД! Я размещу ссылку.

– Это и правда так срочно?

– Нельзя оставлять его слова без ответа. Ты же понимаешь, к чему он клонит? Кто виноват в отсутствии безопасности? Иммигранты. Если немедленно не пресечь такие рассуждения, им конца не будет.

Артур покачал головой. Год назад он с радостью разделил бы негодование Салима. Но сегодня подобные битвы казались ему бессодержательными.

– Ах ты, сволочь! – восклицал Салим, выстукивая текст.

– Кому это ты? – спросил Артур, изображая заинтересованность.

– Министру внутренних дел. Я собираюсь ткнуть ему в лицо его собственные цифры. Ха-ха! Ему хана!

Артур оглядел Салима с неприязнью. Слабый против сильного – это, конечно, прекрасно. Но слабейший из слабых, затерянный в нормандской ночи со своими тридцатью пятью подписчиками, против сильнейшего из сильных, главного мента Франции, – разве это разумно? Разве в этом заключается мужество того, кому нечего терять? Салим вредил лишь себе – как червяк, вставший посреди поля, чтобы остановить плуг. Артур видел здесь не только бесполезную и даже вредную трату сил, но и неверную нравственную позицию. Ведь в этот час, в этом лесу созерцание берез было бы наилучшей формой политической активности.

В демократическом обществе, считал Артур, власть имущие предоставляют своим оппонентам самую сомнительную привилегию: иллюзию неповиновения. Возможность бунта, который терпят, который удобен и, следовательно, безвреден. По крайней мере, в России или в Китае люди рискуют свободой за пост в социальных сетях. Во Франции эта свобода просто проматывается – как наследство.

– Ты знаешь, что я активист, – пояснил Салим, словно подслушав мысли Артура. – Я возглавляю нашу ячейку в Сен-Фирмине.

Какую еще ячейку? Ячейку жалкой горстки людей, чья деятельность заранее обречена на провал? Артур ушел, не желая уточнять подробности. Салим олицетворял собой того, кем он не хотел стать. Вслушиваясь в хруст листьев под ногами, Артур вновь наполнялся энергией. До него донесся лишь последний отголосок смехотворного неравного сражения, происходящего за березами: «Ух ты, сороковой подписчик!»

Артур прошагал минут десять, но никого не встретил. Ночь не пугала его. Волки и саблезубые тигры канули в прошлое, сегодня именно в такой густой чаще следует прятаться от опасности. Тьма объединила деревья в компактные массивы, из которых торчали сложные переплетения ветвей. Лес превратился в восточный дворец с причудливой архитектурой. Здесь Артур чувствовал себя защищенным.

На смену успокоению, которое принесла ему короткая прогулка в одиночестве, пришло беспокойство, что его товарищи покинули свои позиции. Опасения Артура усилились, когда он наткнулся на смущенную Лею, протягивающую ему ведро. Она сдалась. По ее мнению, это место излучало нехорошие флюиды. Ей казалось, что кто-то бродит вокруг нее – человек, зверь или дух, неизвестно, – но ей стало не по себе и захотелось вернуться к себе в ашрам. Со свойственной ей сердечностью Леа поблагодарила Артура за интересный опыт. Он не настаивал.

Пройдя несколько десятков метров, Артур увидел свет, движущийся в такт шагам. Матье.

– Я закончил, – прокричал он, размахивая ведром, – собрал двести штук!

Если это действительно так, Артур был бы счастлив. Он поблагодарил Матье, и тот размашистой походкой направился в сторону, куда ушла Леа. Мария тоже словно испарилась. В лесу, не считая остервенелого блогера Салима, оставались Кевин и Анна.

Артур не мог не вспомнить обстоятельств своей встречи с Анной. Он прекрасно понимал, кем был в тот момент: запасным вариантом. В голове промелькнул образ Кевина и Анны, их касающиеся друг друга руки, держащие черенок вил. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от этого навязчивого воспоминания, и провел ладонью по коре ближайшего дерева. Погруженный в темноту, Артур открывал для себя все богатство осязания. Глубокие борозды, пересекаясь, образовывали ромбы – терпеливый и равномерный, словно вытканный вручную узор. «Ритидом с продольными трещинами», – машинально подумал Артур, вспоминая лекции. Без сомнения, это был ясень. Складки на стволе свидетельствовали о том, что он достиг совершеннолетия, но ствол оставался довольно тонким, и его еще можно было обхватить руками. Должно быть, этому дереву исполнилось полвека. Другими словами, ясень только что вышел из подросткового возраста. Молодой человек, готовый вступить во взрослую жизнь длиной в сто или двести лет – если небрежно нарисованный кистью крест не подпишет ему преждевременный смертный приговор.

Артур продолжал нежно поглаживать кору кончиками пальцев. Он упрекал себя за недобрые подозрения, за ревность, которая в свое время разрушила отношения его родителей, за жалкое человеческое желание обладать. Он продолжил собирать червей. В опавших листьях рядом с ясенем их было в избытке. Не пришлось даже использовать вилы: огромное количество анектиков беспечно пировало в ночи. Они почти не обращали внимания на суетившегося рядом Артура. Должно быть, с заходом солнца они перестали бояться птиц и поглощали пищу прямо на месте, не соблюдая элементарной осторожности и не унося листья в подземные галереи. Даже у животных, наиболее четко следующих биологической программе, случаются приступы лени. Некоторые занимались любовью, плотно прильнув друг к другу; иногда их расталкивал третий, медленно ползущий к особенно аппетитному листу. Другие застыли в неподвижности, словно заснув в разгар пищеварения. Секс и еда, еда и секс. В этой оргии значение имело лишь сиюминутное удовольствие. Природа пренебрегала собственными законами выживания. Артуру оставалось только собирать. Черви в его руках едва шевелились, сытые и безразличные к своей судьбе.

Бросая в ведро последние несколько штук, Артур на мгновение остановился. Его уши, уже привыкшие к шуму леса, уловили странный звук. Похожий на икоту и явно отличающийся от пения ночных птиц. Может, это хрюканье кабана или лай косули? Нет. Звук раздавался слишком регулярно, каждые четыре-пять секунд. Его хриплые надрывные интонации вселяли непонятную тревогу. Какое существо, какой призрак может так рыдать в лесу Сен-Фирмина? Дриада, обреченная скитаться в поисках места, куда не ступала нога человека? Предок Жобара, разочарованный поведением своего потомка? Деревенская колдунья, бормочущая заклинания, в которые уже никто не верит?

Артур направился к источнику шума. Ему приходилось часто останавливаться и прислушиваться. Преломляемый ветвями деревьев звук играл с ним. Несколько раз Артур неверно определял дорогу. Время перевалило за полночь. Продираться сквозь чащу перестало казаться ему забавным. От усталости он часто спотыкался и чуть не падал. Но продолжал идти – заинтригованный. Пока не понял, что у цели.

Это рыдала Анна. Она сидела на поваленном бревне; черные волосы, словно капюшон, закрывали лицо. Артур одновременно почувствовал успокоение и легкое разочарование. Он ожидал увидеть лесную нимфу, а получил семейную сцену.

– Разве Кевин не с тобой?

– Тебя интересует только твой Кевин!

«Мой Кевин?» – удивился Артур. Ревность Анны польстила ему.

– Что случилось? Ты заблудилась? Замерзла? Не нашла червей?

– Какой же ты идиот, – сказала Анна неожиданно спокойным голосом, словно Артур не заслуживал ее слез. – Ты ничего не замечаешь.

– Чего я не замечаю?

– Ничего.

Артур сел рядом и попытался обнять ее. Она отстранилась. Он вздохнул. Он так ненавидел бурные выяснения отношений, и до сих пор Анна избавляла его от этого.

– Разве ты не видишь, что у меня ничего не получается? Полный факап.

– О чем ты? Ты проделала невероятную работу на ферме. Ты всему научилась и очень быстро. Конечно, остались еще кое-какие мелочи и эта проблема с котлом, но…

– Проблема с котлом! – фыркнула Анна. – В любом случае раньше, чем через пять лет, твои деревья не вырастут.

– Если ты о дождевых червях, – серьезно сказал Артур, – то, думаю, на этот раз я на правильном пути.

– Ты шутишь?

– Согласен, это займет больше времени, чем ожидалось. Но мы справимся.

– Ты ведь шутишь, правда? Да мне плевать на твоих гребаных червей! Не могу поверить, что я здесь, в двадцать пять лет, ночью, в этой засранной Нормандии, ищу червей для какого-то лузера на пособии!

Она пнула ведро. Артур включил фонарь и бросился собирать рассыпавшуюся землю.

– Много их было? – обеспокоенно спросил он.

– Не знаю, спроси у своего Кевина.

Артур не разозлился, слишком поглощенный работой. Горстями он собрал червей, поставил ведра на безопасном расстоянии, затем выключил фонарь и снова сел на бревно рядом с Анной.

– В конце концов, мы же оба об этом мечтали.

Мечта, родившаяся из ниоткуда, с целью покорить девушку-активистку. Но Анне совсем не нужно об этом рассказывать.

– Ты же хотела создать ячейку жизни, – настаивал Артур.

– Отлично, ячейка готова. Что дальше?

– А дальше ничего. Дальше мы живем в этой ячейке.

– Напомню тебе, что я приехала сюда, чтобы писать.

– Ты говорила мне, что работаешь над сюжетом.

А верил ли Артур в литературное призвание Анны? Он старался не задавать себе этот вопрос. Его деликатность поневоле обернулась безразличием.

– Да, именно так я и говорила. Несколько месяцев я твердила себе это. На самом деле я не написала ни строчки. Я занималась ремонтом, домашними делами, покупками, огородом, а дни летели. Не знаю, как так случилось, но они летели. Я похоронила себя под слоем шпаклевки.

Артур не понимал. Ремонт, домашние дела, покупки, огород – это и есть жизнь во всей ее полноте и безыскусности. Жизнь, которой Анна, казалось ему, наслаждалась. Неужели одного мгновения, одной ночи в лесу оказалось достаточно, чтобы она отреклась от всего?

– Но ведь у нас все хорошо, – возразил он. – Мы живем просто, без излишеств. Мы любим друг друга. Я уверен, что ты сможешь найти три часа в день, чтобы…

– И о чем, по-твоему, я должна писать? О красках из «Леруа Мерлен»?

Артур прикоснулся пальцами к влажному мху, покрывающему бревно. Похоже на подушку, приготовленную на ночь. Он знал, что с Анной слова не помогут. Но не мог перестать произносить их.

– Все вокруг дарит нам вдохновение. Посмотри на деревья, научись чувствовать их, вдохни их запах. Ты можешь написать сотню книг! Или, – добавил он, пытаясь развеселить ее, – почему бы тебе не написать роман о дождевых червях?

– Не смешно. Вот Кевин делает успехи. Его штука работает.

Так вот что за зверь предстал перед ним вместо застенчивой дриады с волосами цвета дубовых листьев и длинными, как ветки, пальцами. Худшее из всех чудовищ, которое Артур победил с помощью электронного письма научному руководителю, – честолюбие.

– Кевин занят бизнесом, – презрительно бросил Артур, как бы напоминая Анне о ее же собственных антикапиталистических взглядах.

– Возможно, но это работает.

Луна внезапно пробилась сквозь облака, осветив лицо Анны. Ее глаза были красными, а взгляд злым. Впервые она показалась Артуру безобразной.

XII

– Расслабься, зайка. Сделай какой-нибудь характерный жест. Например, приложи палец к носу. Теперь приподними немного локоть. Вот, гораздо лучше, просто класс!

Уже битый час как Кевин, послушный мальчик, одетый в свою вечную серую футболку, позировал в фотостудии в парижском районе Марэ. Матильда, менеджер по связям с общественностью, которую Филиппин наняла из-за бойкого нрава, добилась публикации статьи о компании Veritas на последней полосе газеты Libération. Помимо интервью с Кевином, журналист договорился о фотосессии у «знаменитого», как он выразился, фотографа. «Ты должен это сделать о-бя-за-тель-но, это не обсуждается», – настояла Матильда, хотя Кевину так не хотелось проводить еще один день вне производства.

С копной жирных волос, густой бородой, в клетчатой рубашке и поношенных ботинках Dr. Martens знаменитый фотограф, скрывающий свой пятидесятый день рождения за хипстерским обликом, безостановочно кружился вокруг камеры. Ему помогала молодая ассистентка, красивая застенчивая индианка, с которой тот разговаривал по-английски и которая молча устанавливала свет и отражатели. Тут же ошивались двое друзей (или коллег?), чья роль оставалась неясной: они сидели, словно в театре, время от времени отпуская комментарии. Матильда, желая избежать «подвоха», который только она и могла вообразить, тоже вызвалась присутствовать и регулярно подходила взглянуть на экран камеры.

Совсем не так Кевин представлял себе фотосессию. Его опыт портретной съемки – для школы и спортклуба в начале каждого учебного года – был замечательно коротким. Сядь, улыбнись, щелк, спасибо. Его природная красота всегда облегчала работу фотографа. В данном случае она, напротив, создавала неудобства, заставляя именитого мэтра прибегать к разнообразным уловкам, чтобы сделать этого начинающего, входящего в моду предпринимателя «менее ослепительным». На Кевина обрушилась нескончаемая череда противоречащих друг другу предписаний: ни о чем не думай, представь что-нибудь хорошее, улыбнись, не показывай зубы, смотри в угол, не двигай головой, опирайся на табурет, оставайся в положении стоя и, самое главное, сохраняй естественность. Прекрасное пожелание, которое, учитывая все предыдущие, было совершенно невыполнимо.

Кевин (как всегда) терпеливо сносил все тяготы. Он чувствовал, как дрожат его губы, пытающиеся изобразить улыбку. Он видел, что знаменитого фотографа раздражает его скованность. «Холодно, слишком холодно», – жаловался тот. В течение первых десяти минут Кевин старался следовать инструкциям, затем бросил это занятие и подчинялся чисто механически. Знаменитый фотограф прекрасно это понял и стал манипулировать Кевином, как куклой, то выпрямляя его руку, то щипая за подбородок. При этом он испускал двусмысленные вздохи: от усталости, раздражения, а может, и от сдерживаемого желания. «Полегче», – умоляла Матильда, словно существовала опасность навредить талисману компании Veritas. Кевин выполнял указания, полностью смирившись с привычной ему ролью простого предмета.

В промежутках между вспышками он подводил итоги последних месяцев. Успех кампании по привлечению инвестиций (и в особенности вклад Sequoia Capital) вызвал удивление в деловых кругах и любопытство в СМИ. В рекордные сроки Филиппин арендовала помещение в восьмом округе Парижа и наняла около тридцати сотрудников в головной офис, пока Кевин с бешеной скоростью строил новые линии для вермикомпостирования и подавал заявки на аккредитацию биостимулятора. В Мант-ла-Жоли теперь трудилась небольшая штатная команда из двух инженеров и трех техников. Кевин продолжал контролировать работу вермизавода, но вскоре его постоянное присутствие уже не требовалось. Зато Филиппин все чаще вызывала его в столицу – чтобы представлять Veritas на ужинах или для общения с журналистами. Она прекрасно поняла, какое огромное значение имеет история Кевина для общества, мечтающего о меритократии и равных возможностях. Этого мальчика из Лиможа жаждала узреть вся парижская элита, стремящаяся доказать самой себе, что в мире есть справедливость и что у баловней судьбы нет повода стыдиться.

Филиппин предложила Кевину переехать еще раз. Тот не заставил себя долго упрашивать. Его роман с Парижем еще не закончился. Кевин попрощался с Барбером, который, как и ожидалось, был раздосадован.

– Не бери на себя грех гордыни, – напутствовал он своего молодого клиента, разделывая баранину.

Кевин сменил район и перспективу. Он снял трехкомнатную квартиру в османовском доме рядом с парком Монсо, в пятнадцати минутах ходьбы от офиса Veritas. Его внезапное, странное и пока еще в значительной степени виртуальное богатство хотя бы позволяло ему завтракать без свидетелей. В остальном же семьдесят квадратных метров жилой площади были слишком велики для того, чьи вещи умещались в одном большом чемодане. Кевин оставил одну спальню совершенно пустой и расположился в другой, бросив на голый матрас свой старый спальный мешок, а в качестве прикроватной тумбочки используя перевернутую картонную коробку. Его озадачила лепнина на потолке. Риелтор уверял, что она «настоящая». Прежде чем заснуть, Кевин долго рассматривал рогульки, образующие замысловатый узор, и пришел к выводу, что это просто маленькие пирожки, вроде куличиков, которые лепят на пляже дети, только из гипса. Единственное, что казалось ему настоящим, – это человеческая доверчивость.

Кевин затруднился бы ответить, чем заполнялись его дни. Бесконечные разговоры, беспечное деловое времяпрепровождение. Он встречался с исследователями, занимающимися усовершенствованием формулы Vino Veritas, и ждал отчетов от Артура, который применял биостимулятор в дозах, предложенных лабораторией. Он обедал с инвесторами, банкирами и финансовыми консультантами, которые усматривали в Кевине возможность заработать (правда, пока еще весьма неопределенную) и произносили длинные речи о процентных ставках. Он общался с экологическими организациями, которые подозревали его в гринвошинге[19] на службе у недобросовестных производителей и интересовались здоровьем дождевых червей. Он проводил тренинги по интеграции для целой оравы специалистов по коммуникациям, руководителей проектов, маркетологов, менеджеров по связям с общественностью, операционных директоров и прочих болтунов, которые пришли работать в Veritas, но в жизни не видели дождевых червей. Он завтракал в роскошных ресторанах вместе с экономическими обозревателями, которые искали вдохновения и спрашивали его, что он думает о глобализации. Он сопровождал Филиппин во время визитов к потенциальным клиентам, в частности к начальникам всевозможных административно-хозяйственных служб, напуганных грядущим законом, который обяжет их перерабатывать органические отходы. Он успокаивал по видеосвязи «инновационные» отделы L'Oréal, начинающие проявлять нетерпение. У Кевина сложилось впечатление, что изо дня в день он ведет практически один и тот же разговор, мусолит одну и ту же тему, демонстрируя один и тот же напористый энтузиазм.

– Давай попробуем что-нибудь другое, – заявил знаменитый фотограф, потребовав от Кевина полного внимания. – Подопри ладонью подбородок. Как «Мыслитель» Родена, если ты понимаешь, о чем я.

Кевин не понимал. Он тяжело уронил подбородок на руку.

– Ладно, забудь, – вздохнул знаменитый фотограф.

Подняв голову, Кевин заметил веселый взгляд ассистентки. Он улыбнулся ей.

– Вот она, эта улыбка, которая нам нужна! Давай, соберись!

У нее были зеленые индусские глаза, такие светлые на фоне смуглого лица, что казалось, они ничего не видят. Кевин нахмурился, вызвав неодобрительный вздох знаменитого фотографа. Он почувствовал, что не способен полюбить даже эту девушку. В первые недели пребывания в Париже он возобновил свои походы в гей-клубы Марэ, где ему стоило лишь появиться на несколько минут, чтобы быть окруженным толпой ухажеров. Однако вскоре стало очевидно, что – даже без соседей с их искаженными представлениями о нем – ему постоянно навязывается совершенно несвойственная ему модель поведения. Он решительно не разделял взглядов, привычек и вкусов своих товарищей по кровати. Поэтому Кевин переключился было на женский пол, но так и не сумел построить что-то серьезное. Самый простой жест нежности, например взяться за руки, идя по улице, казался ему мучительным притворством. Он устал от приложений для знакомств, от несуразных ужинов, от флирта. С некоторым облегчением он пришел к выводу, что, подобно дождевым червям, обречен на холостяцкую жизнь.

Филиппин иногда присоединялась к нему по вечерам, желая получить свою дозу секса, но никогда не оставалась ночевать. Она немного прибавила в весе из-за того, что поглощала огромное количество кофейных зерен в шоколаде. Теперь Кевин считал ее менее красивой, зато более уютной. В конце концов он нашел их отношения довольно удобными и решил не сопротивляться. Что касается Филиппин, у нее не было времени на любовь; она говорила о бизнесе, раздеваясь и одеваясь, и замолкала только во время оргазма. Кевин ничуть не удивился бы, узнав, что, лежа голым животом на столе в гостиной, Филиппин думает об оборотах компании Veritas. Движения обоих стали четкими и отлаженными. Ни одной ласки, в которой не было острой нужды.

На работе сохранялось то разделение труда, которое установилось с самого начала: Филиппин отвечала за разработку стратегии, а Кевин – за производство. Их беседы сводились, по сути, к информированию друг друга о достигнутом. Они обменивались сведениями и жидкостями с одинаковым пылом, не чувствуя необходимости узнать своего партнера получше.

Кевина беспокоило лишь одно обстоятельство. Филиппин пообещала L'Oréal переработать пятьсот тонн в течение первого года. Однако на данный момент завод мог принять только сорок тонн, которые распределялись между двумя новыми линиями вермикомпостирования. Кевин планировал запустить еще две линии, почти в два раза длиннее, оснащенные датчиками влажности и плотности, позволяющими автоматически начинать срезать готовый компост. Он даже договорился о сотрудничестве с компанией Soltech, стартапом, о котором узнал на выпускном в АгроПариТех и над которым они с Артуром так смеялись. Возможно, их зонд и не подходил для сложных почв, но для компоста его было более чем достаточно.

К сожалению, сроки выполнения срывались. Рельсы заказывались в спешке, и подобрать загрузочные шнеки нужных размеров было непросто. София – инженер, отвечающая за проект, – смирилась с тем, что придется заказывать обычные модели и заниматься сложными сварочными работами. Кроме того, показания датчиков пока не отличались точностью; первые эксперименты дали компост, в котором все еще было много червей, – их пришлось отсортировывать вручную. Кевин в срочном порядке присоединился к команде и провел два дня, вылавливая из компоста червей. Это неторопливое занятие, почти медитация вдали от парижской суеты, напомнило ему детство, когда он перебирал картошку, помогая родителям. Для команды подобная охота на червей равнялась всем тренингам по интеграции. Но с такими темпами L'Oréal может прождать еще лет десять. Кевин начал всерьез опасаться, что Veritas не сможет выполнить условия контракта, в то время как Филиппин набирала все больше обязательств перед компаниями и локальными структурами, ищущими более экономичную альтернативу метанизации.

– Ладно, зая, не буду больше тебя мучить. Все равно ты прелесть как хорош, не волнуйся.

Знаменитый фотограф отложил камеру и принялся пролистывать несколько сотен сделанных снимков. Встав у него за плечом, Матильда громко высказывала свои предпочтения, которые тот старательно игнорировал.

– Можешь собираться, – небрежно бросил он ассистентке, не удостоив ее и взглядом.

Кевин вышел из оцепенения. Он хотел снова встретиться с невидящими глазами индианки, но та стояла спиной к нему, занятая упаковкой оборудования.

– Спасибо, – сказал он неловко, словно после стрижки в парикмахерской.

В ответ послышалось приглушенное хихиканье двух праздношатающихся друзей (или коллег).

* * *

Портрет на страницах Libération стал поворотным событием для Кевина и его компании. Текст, озаглавленный «Чем червь не шутит», вкратце рассказывал о промышленных аспектах вермикомпостирования, но при этом содержал немало явных преувеличений (например, заявление, что дождевые черви могут «проглотить любой мусор») и даже откровенную неправду (например, утверждение, что компания Veritas получила «миллионы долларов из американского банка»). Матильда заверила Кевина, пораженного столь легковесным отношением к словам, что эти детали не имеют никакого значения. Учитывая повадки журналистов, ему, мол, не на что жаловаться. Главное, в статье подчеркивались экологические достоинства компании («Найдено решение для всей планеты», – гласил подзаголовок) и отдавалось должное неординарной личности ее соучредителя, чудом избежавшего антикапиталистического сарказма со стороны Libé. В то время активисты из Extinction Rebellion выступали все более настойчиво: и дня не проходило без того, чтобы кто-то не приклеил ладони к асфальту или не устроил эффектную сидячую забастовку, протестуя против бездействия в ответ на климатический кризис. Никто не понимал, чего именно они добиваются. Даже редакторам Libé это надоело. Поэтому фигуры вроде Кевина, с их списком скучных, но конкретных решений, неожиданно снова стали актуальны.

«Мальчик, выросший в деревне, привлекательный внешне, талантливый и скромный одновременно, Кевин – живое доказательство того, что наш социальный лифт, так часто застревающий на верхних этажах, иногда начинает работать. Некоторым нечем гордиться, кроме своей благородной фамилии. Кевин же может гордиться своим простонародным именем. Наконец-то появился предприниматель, который не считает себя спасителем человечества… но может им стать!» «Опять этот лифт», – подумал Кевин. Фотография нравилась ему больше. Казалось, он почесывает нос, рассматривая потолок. По крайней мере, знаменитый фотограф был верен своему обещанию приглушить ослепительную красоту клиента.

В день выхода статьи, купив газету в киоске – впервые в жизни, поскольку редко читал прессу, особенно бумажную, – Кевин почувствовал странное смущение. Персонаж, описанный на последней странице, безусловно, походил на него. До мелочей. Но он излучал последовательность, которой на самом деле Кевин не отличался, так как постоянно поддавался влиянию обстоятельств. И странно было красоваться в таком виде в газете, которую, должно быть, читают по всей Франции. Как будто его заперли в бумажной тюрьме. Потом в эту газетку сметут мусор или бросят ее в печку. Ему захотелось поместить над своей физиономией комикс-облачко с надписью: «Извините, я здесь случайно, уже завтра меня не будет».

В офисе Veritas, напротив, царило оживление. Кевин спросил Матильду почему:

– Неужели так много людей читают эту газету?

Матильда уставилась на него в удивлении. Он выглядел серьезным.

– Нет, что ты, Libé давно никто не читает.

– Значит…

– Никто, кроме журналистов. Они-то и набросятся на тебя. Предприниматель, которого одобрили в этом храме либертарианства, – такое нельзя упустить! Я уже получила два предложения: от канала BFM и от радио Europe 1. Ты станешь звездой!

Матильда взяла телефон, который все время вибрировал.

– А вот с ответом для радио RTL насчет их утренней программы я повременю. Вдруг France Inter что-то предложит. Согласен?

Кевин по привычке хотел было ответить «да», но сдержался.

– Учитывая наши производственные потребности, не уверен, что сейчас подходящее время для…

Филиппин, выпорхнувшая из своего стеклянного кабинета, вмешалась в разговор.

– France Inter, отлично! А что насчет соцсетей?

– Все по плану. Комьюнити-менеджер отлично справился. У нас уже две тысячи просмотров в инсте и пять тысяч на LinkedIn. Учитывая наше целевое позиционирование, такая разница вполне нормальна. Некоторые пишут нелепые комментарии об экономике замкнутого цикла, но пока все позитивно… Кто-то выкладывает фотки дождевых червей и ржет. Это хорошо для охватов.

Матильда показала Филиппин фотоколлаж, изображающий голову Кевина на теле дождевого червя. Подпись гласила: «Сегодня, чтобы подняться по социальной лестнице, нужно копать глубоко».

– Люди так предсказуемы, – проворчала Филиппин. – Стоит дать им повод для шуток, они тут же хватаются за него. Давайте же, ребята, смейтесь! Чем чаще вы принимаете нас за дураков, тем чаще мы относимся к вам как к дуракам.

– Так и есть, – поддакнула Матильда, желая угодить начальнице.

У Кевина оставался старый аккаунт в фейсбуке, где числились его родители и несколько друзей, а также страничка в инстаграме, созданная еще во времена учебы в АгроПариТех, и твиттер, используемый в качестве новостного источника. Единственными авторитетами, за деятельностью которых он следил, были вермикологи. Матильда оставила ему фейсбук «для личных целей» и взяла на себя управление остальными платформами. «С этого момента, – сообщила она, – мы заботимся о твоем контенте». Кевин, который никогда не любил говорить, не возражал против того, чтобы кто-то делал это вместо него.

Матильда не преувеличивала. В одночасье Кевин стал модным экологичным предпринимателем. Все хотели видеть его на своем шоу или за своим столом. Он открыл для себя столичное закулисье: гримерки на телевидении, где перед выходом на съемочную площадку его пудрили, как кокотку; спальни, служащие гардеробными в случае наплыва гостей; пустые музеи, приватизированные для очередного торжественного мероприятия; роскошные сады за глухими воротами особняков; принадлежащие министерствам дворцы, куда его приглашали для мозгового штурма по разработке плана преобразования национальной экономики (в пятнадцати главах); террасы главных офисов компаний, где было принято полюбоваться видом, прежде чем говорить о делах; частные клубы, в которых проходили церемонии вручения ордена Почетного легиона. Кевин чувствовал себя туристом, которому устроили VIP-прием.

Филиппин присматривала за своим партнером, словно мать, гувернантка и нянька. Она подарила ему его первый и последний галстук; молодой стартапер, конечно, мог позволить себе джинсы и футболку, но в определенных ситуациях – например на круглом столе в Автомобильном клубе – непринужденность превращалась в небрежностью.

– Тебе это совсем не идет, – со всей серьезностью заявила она, разглядывая дело рук своих.

Направляя и сопровождая Кевина, Филиппин старалась оставаться в тени и соблюдать строгую конспирацию. Некоторые удивлялись, узнав, что знаменитый Кевин взобрался на свою гору из дождевых червей не в одиночку и что соучредительницей Veritas является не кто иная, как двоюродная сестра одного известного лица, она же бывшая одноклассница другого довольно известного лица (речь шла о престижной частной школе), она же дочь не менее известных родителей, владеющих недвижимостью на острове Иль-де-Ре. Эта информация слегка разочаровывала определенную публику, как будто им продали слишком красивую историю, в которой, как и следовало ожидать, не все было так гладко.

Волей-неволей Кевин ежедневно пополнял список контактов в своем телефоне и, следуя совету Матильды, безропотно принимал сотни приглашений от пользователей соцсетей. Его умение вести беседу по-прежнему оставляло желать лучшего, но (благодаря редкому обаянию) он сумел стать популярным. Кевин влился во всевозможные сообщества; теперь его вечера проходили за дебатами, конференциями и зваными приемами, откуда он уходил с неизменным вкусом теплого шампанского и желатиновых пирожных во рту. Если не считать Артура, настоящих друзей у него не было, зато появились многочисленные приятели по телеграм-каналам. Каждое упоминание его имени в прессе погребало его под завистливыми смайликами. Самые поверхностные знакомые отправляли ему до неприличия фамильярные сообщения. Как будто они знали его с детства. Как будто он толкнул нужную дверь, и – сюрприз! сюрприз! – там оказались сплошные друзья, которые говорили друг другу «ты» и без конца целовались и обнимались. Кевин нашел в парижской элите, представлявшейся ему столь закрытым и душным мирком, теплую приветливую атмосферу, которая давно исчезла из сельской местности, где он вырос. По сути, здесь никто ни в чем и ни в ком не нуждался, и оттого взаимная симпатия становилась еще горячее.

У этого мира были свои ритуалы. При знакомстве нужно было указать, откуда вы родом. После нескольких минут беседы вас неизменно спрашивали – более или менее окольными путями – о вашем образовании.

– АгроПариТех.

– Это высшая школа?

«Да, – научился отвечать он, – это высшая школа». Не такая известная, как Центральная высшая школа, Нормальная высшая школа, Политехническая высшая школа, Высшая национальная школа администрации, Высшая школа экономики или – священный грааль для желающих водрузить на голову фирменную двурогую шляпу – Высшая горная школа. Тем не менее АгроПариТех – это высшая школа; теперь она располагается на плато Сакле и становится очень модным учебным заведением. Здесь учатся представители провинциальных элит, чья принадлежность к сливкам общества была признана не сразу, но чья свежая кровь и простые здоровые нравы всегда были предметом зависти.

Второй вопрос:

– А это не про «несогласных»?

Что вы, не стоит преувеличивать. Окружающая среда, экология – да, очень хорошо. Левые – нет-нет, спасибо. «Конечно, с ними каши не сваришь». Кевин кивал. В принципе, он разделял это мнение и не собирался извиняться за то, что его политические взгляды отвечали его экономическим интересам.

Кевину также пришлось усвоить ряд неписаных правил хорошего тона. В них не было ничего сложного. Выступать за отказ от бессмысленных ритуалов, но ждать, пока хозяйка возьмет вилку, прежде чем приступить к трапезе. Произносить английские слова с оттенком сожаления, как будто другого выбора нет. Выказывать глубокое презрение к политикам, одновременно комментируя все их выходки. Хвастаться своими предками из какой-нибудь глухомани (Кевин мог бы вставить словечко о Лиможе, но это рассмешило бы его родителей, ведь они были безродные и гордились этим). Представляясь, называть только имя – признак скромности у известных или считающих себя таковыми людей. Цитировать радикально мыслящих авторов, при условии, что они уже умерли и, следовательно, безвредны. Никогда не носить черный ремень со светлыми туфлями, но закрывать глаза на небрежность наряда и даже поощрять ее. Подтрунивать над претенциозными ресторанами, в меню которых вместо «Горячие и холодные закуски» написано «Услада для вкусовых рецепторов», а вместо «Основные блюда» – «Свежайшие деликатесы для гурманов». Критиковать во всех подробностях атрибуты успеха, тем самым демонстрируя, что у вас-то они имеются. Не говорить о деньгах, в том числе (и особенно) об их количестве – дабы сохранить иллюзию, что они текут сами собой ко всем без разбора. Возмущаться неравенством с присущей фаталистам печалью. Смеяться над самыми пошлыми шутками, но заниматься сексом крайне редко. И, наконец, наиглавнейшее правило: притворяться, что никаких правил не существует, что все мы встретились случайно и что все происходит совершенно спонтанно.

Кевину без труда удалось приспособиться к этой новой форме жизни, как он делал это и раньше, вращаясь в очень разных кругах. Это общество не казалось ему более сумасшедшим, чем другие. Только, пожалуй, чуть более извращенным в бесконечном отрицании своего собственного существования.

Закончив эфир на радио Europe 1, Кевин включил телефон и обнаружил около двадцати сообщений. Они приходили одно за другим с характерным сигналом, как в игровых автоматах, когда в ряд выстраиваются три банана. Эта утренняя программа, в которой Матильда все-таки разрешила ему принять участие, много раз откладывалась – из-за очередной войны, смерти популярного актера или правительственных сообщений о пенсионной реформе, – чего Матильда не могла простить никому из виновных в задержке откровений о вермикомпостировании. Кевин чувствовал себя спокойно в течение семи минут, пока длилось интервью, но никак не до и не после. Едва он устроился в кресле и пара татуированных рук установила микрофон на уровне его рта, как ведущая, воспользовавшись рекламным роликом, с ледяным спокойствием изложила ему свои вопросы и ответы, которых она ожидала. Затем, после весьма благожелательной беседы на публику, она вернулась к новостям и даже не взглянула на Кевина, покидающего студию. Как будто для дружеского общения ей непременно требовались включенные микрофоны.

Среди поздравлений, которые Кевин по наивности до сих пор считал искренними и на которые покорно отвечал, сидя в такси, заказанном сотрудниками радио, проскользнуло короткое сообщение от Софии: «Срочно приезжай на завод». Он тут же позвонил ей. «Поговорим, когда приедешь», – вот и все, что она ответила на его просьбы объяснить ситуацию. София, однако, была не из тех, кто поддается панике. Старше босса на десять лет, она училась в том же учебном заведении, затем занимала различные руководящие должности в агропромышленной отрасли. София отличалась строгим профессионализмом и, в отличие от других, не восторгалась Кевином, а относилась к нему как к ребенку, которому повезло. Общаясь с ней, Кевин всегда был предельно серьезен и старался не путаться в технических терминах.

Он изменил маршрут такси и, выйдя у вокзала Сен-Лазар, сел на первую же электричку до Мант-ла-Жоли. Поезд двигался чрезвычайно медленно, обрекая своего пассажира на жуткие муки. Кевин безуспешно гадал, что же могло случиться. Дождевые черви не болеют, быстро размножаются и остаются в своем закутке под землей, не стремясь разгуливать под открытым небом, – словом, с ними нет никаких хлопот. В их непритязательности и заключается вся прелесть вермикомпостирования, как неоднократно повторял сам Кевин в эфире.

София ждала его на понтоне. Не поздоровавшись, она повела его внутрь. Третья линия выглядела вполне готовой: гигантский металлический короб, пока еще пустой, тянулся до противоположной стены цеха. Погрузочный шнек был установлен, подогнан и не обнаруживал видимых следов сварочных работ. Свежая зеленая краска свидетельствовала об излишнем, но приятном эстетизме.

– Отличная работа, – вскользь заметил Кевин.

София ничего не ответила.

– Вот уже несколько недель объемы производства падают. С линий больше ничего не сходит. Режим питания прежний, но черви как будто бастуют.

– Может, проблема в отходах L'Oréal?

– Сначала я тоже так думала, но потом протестировала их в мини-компостерах. С отходами все нормально.

– А температура?

– Двадцать градусов, – раздраженно отозвалась она. – Сегодня утром я надела комбинезон и сама все перемешала. И нашла множество тоннелей.

– Странно. Компостные черви обычно не роют галереи.

– Вот именно! Я начала шевелить субстрат вилами. И наткнулась на кое-что.

– На червя?

– На крысу. Вот она.

Носком ноги София ткнула валяющийся рядом труп грызуна с распоротым брюхом. Хвост, такой же длинный, как и тело, походил на вопросительный знак. Розовые морщинистые лапки напоминали пальцы младенца. «У нас с ними 99% одинаковых генов», – с отвращением подумал Кевин.

– Их десятки, может быть, сотни, – сообщила София. – Обе линии заражены.

Кевин не мог вынести вида круглого белого брюшка, полного червей – его червей. Он с ненавистью пнул мертвое животное. Ему хотелось растоптать этих крыс; так раньше разъяренные родители вешали быка или свинью, которые убили их ребенка. Он чувствовал вину и бессилие. За его спиной, в безмолвии, крысы убивали его питомцев. Сколько из них погибало в этот самый момент в зубах у грызунов? Кевин представил, как бедняги, встревоженные движением земли вокруг них, судорожно спасаются бегством, полагая, что их вселенная бесконечна. Но нет, выхода не было, и вот они в ловушке – пойманные, истерзанные, разорванные, разжеванные, проглоченные и переваренные.

– Невозможно отлавливать крыс одну за другой, и уж точно нельзя положить яд в компост. Единственный выход – опустошить линии и закупить новую партию люмбрицид.

– Это же адская работа! Там сотни тонн содержимого.

– И поставить ограждения от грызунов.

– Я должен был раньше об этом подумать, – мрачно проговорил Кевин.

– Мы обсуждали этот вопрос, когда я только начала работать, но вы оба так спешили.

В такой критической ситуации София могла бы избавить его от упреков. Впрочем, они были совершенно справедливы. Она хотела обезопасить линии, но Филиппин отмахивалась, считая, что беспокоиться не о чем.

– На восстановление всей колонии уйдут недели, – объяснила София.

Остальные члены команды собрались вокруг, опустив головы. Кевин вдруг понял, в чем дело. Речь шла не об убытках, а о невосполнимой утрате. Линии, кишащие жизнью, превратились в кладбище. С течением времени дождевые черви, которых никто не видел, не слышал и не чувствовал, стали их друзьями. Они наполняли фабрику особой тишиной, похожей на гул молящихся. Теперь, без каких-либо стычек и драм, эта тишина обернулась гробовым молчанием. Кевин понял, что его солдаты ожидают от него того же, чего обычно ждут от родственников умершего: он должен вытереть слезы и улыбнуться.

Он выполнил этот долг с присущим ему благородством и нашел несколько простых слов, которых хватило, чтобы его подчиненные снова пришли в себя. Затем взял лопату и вместе со всеми приступил к неблагодарной работе по опорожнению линий.

XIII

В начале осени на «Лесной ферме» в Сен-Фирмине царило уныние. Отец Артура отказался взять в работу обвинение в экоциде, выдвинутое его сыном против господина Жобара: он не хотел рисковать своей репутацией адвоката, занимаясь делом, пусть и любопытным с политической точки зрения, но провальным в юридическом плане. «Право – не театр», – не постеснялся заявить тот, кто построил карьеру, превращая в спектакль каждое свое выступление.

– Значит, защищать нелегальных иммигрантов, проституток и салафитов тебе интересно, а дождевых червей – нет?

– Дождевые черви как таковые не являются субъектом права. Насколько я знаю, они никогда не подавали жалоб. Это прискорбно, но это так.

– К тому же они не выступают по телевизору, верно?

Их отношения, и так прохладные, в особенности после смерти матери, разладились окончательно. Артур решил самостоятельно составить встречный иск – так на юридическом языке называют контратаку, в которой обвиняемый становится обвинителем, а истец – ответчиком. Это он, Артур, пострадал от противоправных действий, ведь ему никогда не понадобилось бы заново высаживать лесополосу, если бы Жобар не выкорчевал свои деревья и не загрязнил прилегающие земли. Артур также готовил письмо прокурору республики, обвиняя соседа в экоциде. Таким образом, он будет вести сразу три параллельных процесса: административный, уголовный и медийный.

Вечерами Артур просиживал за учебниками по юриспруденции, пытаясь выразить свой гнев словами, понятными обществу и судебным органам. В соседней комнате Анна работала над романом, тема которого оставалась тайной. Судя по доносящимся оттуда звукам, романистка много вздыхала и мало печатала. Ложась в постель, Артур чувствовал горечь, Анна – разочарование; их тела, облаченные в целомудренные пижамы, отодвигались друг от друга практически одновременно.

И дождевые черви продолжали капризничать. Еженедельно Артур проводил переучет, используя самый надежный метод: выкапывал кубометр земли и считал. Никаких вил, никакой горчицы: ему нужен был результат с точностью до единицы, даже если для этого приходилось провести целый день, сидя на корточках и роясь руками в земле. За его блогом теперь следили несколько исследователей из сельхоза, и Артур твердо решил добиться их уважения. К сожалению, напрашивался вывод, что его проект по восстановлению почв потерпел неудачу. Количество червей оставалось удручающе малым. Иногда Артур находил на десяток больше. Надежда не покидала его целую неделю, но динамика роста не подтверждалась. Ни биостимулятор Кевина, ни попытка провести повторную инокуляцию весной не привели к положительным результатам. Артур чувствовал себя опустошенным. Сорняки вернулись, становились все гуще и завоевывали новые территории, демонстрируя всем его поражение. Похоже, эта земля была потеряна навсегда. Как будто жизнь не желала подчиняться законам биологии и отказывалась туда возвращаться.

Леа, несмотря на заметное недовольство Анны, регулярно посещала ферму и объясняла трудности Артура тем, что он «слишком нацелен на результат».

– Ты пытаешься форсировать события. В тот день, когда ты перестанешь ждать, все придет само.

Комментарии его бывших будущих коллег по НИИ сельского хозяйства носили менее философский характер, но тоже не отличались продуктивностью.

Вероятно, их убила летняя засуха.

Посев не поможет, нужна хотя бы неглубокая вспашка.

Нужно проверить, не росла ли там белая полевица. Она убивает другие растения.

А не слишком ли плотная почва? Если внедренные люмбрициды не смогли ее разрыхлить, они просто задохнулись.

Ты подселил несколько сотен особей. Этого мало. Попробуй несколько тысяч.

Для глинистой почвы, естественно, потребуется больше времени.

Почему бы тебе не попробовать органическое мульчирование[20]? Это потрясающий метод. Грибы возвращаются сразу же.

Неизвестно, подходят ли для полей дождевые черви, обитающие в лесных массивах. У нас недостаточно сведений об особенностях подвидов.

Без контрольного участка нельзя проводить серьезный анализ.

Возможно, дело в клевере. Лично я предпочел бы посеять фасоль в качестве бобовых.

Думаю, там есть следы пестицидов. А значит, нет или мало микоризных грибов. Без грибов, завершающих процесс разложения, дождевые черви не справляются со своей работой. Я бы дал этой земле отдохнуть еще года четыре или пять.

Очевидным фактом было то, что дождевые черви, собранные в лесу, не смогли прижиться на новой почве; они ушли или погибли. От голода, жары, удушья, одиночества – кто знает? Поместив их в специально выкопанные ямки, Артур обрек их на смерть, похоронил заживо. Тот, кто хотел спасти дождевых червей, стал их палачом.

Единственным светлым моментом в этой истории оказался огород. Последовательно применяя уже известные методы органического земледелия, Артур добился высоких урожаев. За лето им с Анной удалось перейти на практически полное продовольственное самообеспечение (источником животного белка стали яйца из курятника). Излишки продавались в «Лантерне», что составляло эквивалент еще одного пособия; полученную выручку Артур откладывал на зиму. Вдохновленный Торо, подробно расписавшим в своей книге цены на все, Артур вел в блоге тщательный учет рабочего времени, расходов и доходов. Он хотел показать, как легко жить в гармонии и равновесии, сведя потребности к минимуму и лишь изредка обмениваясь с соседями, то есть практикуя самые простые формы разделения труда. «Имея сотку земли и работая по два часа в день, – писал он, – каждый может прокормить себя. Остальное – уже роскошь. Нам нужно реабилитировать физиократов, этих экономистов эпохи Просвещения, для которых земля была источником всех богатств». Подобные записи в блоге – с практическими советами по выбору семян салата и народными способами борьбы со слизнями – пользовались гораздо большей популярностью, чем слишком научные и менее обнадеживающие статьи о дождевых червях. Артур слегка стыдился этого. То, что он писал об огороде, не содержало ничего оригинального; скорее, это было даже полной противоположностью новаторству – простое изложение опыта, накопленного человечеством за тысячи лет. Но в эпоху, когда память стала настолько короткой, что органическое земледелие воспринималось как новшество, Артур все же создавал свою собственную (пусть и малочисленную) группу единомышленников.

Его жизнь налаживалась. Но был ли он счастлив? Артуру так хотелось этого. В тот день, когда он выпьет чашку кофе, глядя на роскошный луг, где полно дождевых червей, он почувствует себя на верху блаженства. Это Анна упрямилась, придумывая вещи, которых ей не хватало.

* * *

Однажды, ближе к вечеру, в дверь постучали. Открыла Анна, которая не прочь была отвлечься от тщетных поисков вдохновения. По тону ее голоса Артур понял, что это не светский визит. Он привстал и увидел невысокую, коротко подстриженную женщину в разноцветных одеждах. Веселая радуга ее наряда совершенно не соответствовала суровому выражению ее лица. С виду гостье было не так уж и много лет, но на лбу и у рта уже пролегли преждевременные морщины. Артур подумал было, что это жена Жобара, которую он видел лишь издали.

– Я уполномочена районным судом, – объявила она, сунув под нос Анне ламинированную карточку.

«Еще один судебный пристав?» – удивился Артур. Это было маловероятно. Разбирательство протекало по заведенному порядку, и первое слушание назначили на начало следующего года.

– Судя по всему, это районный инспектор, – процедила сквозь зубы Анна, поворачиваясь к Артуру. – Не понимаю, почему меня должны инспектировать.

Артур прекрасно знал этот тон и находил его возмутительным. Когда у Анны случались неприятности, она тут же возвращалась к тому холодному высокомерию, которое воспитывали в ней с детства. Поэтому Артур почувствовал даже некоторую симпатию к инспекторше. Она напомнила ему Натали Арто, нынешнюю главу «Рабочей борьбы»[21], которая, в свою очередь, походила на свою предшественницу, Арлетт Лагийе. Должно быть, в инспекторше присутствовал определенный троцкистский ген, к которому Артур был восприимчив.

– Вы, естественно, можете отказаться от проверки, – сообщила Арлетт, – но тогда рискуете лишиться пособия. Вам также придется заплатить штраф за необоснованные выплаты и мошенничество.

Артур почтительно пропустил ее в дом. Ее прислали из Кассы семейных выплат, которая отвечает за пособия по солидарному доходу. Им отправили письмо две недели назад, чтобы предупредить о визите, но, как объяснил Артур, никто никогда не заглядывал в почтовый ящик, расположенный у края дороги и забитый исключительно рекламными каталогами и административной корреспонденцией. Несмотря ни на что, Артур был спокоен. Они с Анной на законных основаниях получали пособие, которое представители народа решили выплачивать тем, кто по несчастью или по собственному желанию не имел дохода. Это было их право. Он не стыдился и не гордился этим. «Если бы на восстановлении земли можно было зарабатывать, – часто думал он, – общество стало бы нашим должником».

– Вы неплохо устроились, – заметила Арлетт, оглядываясь по сторонам.

– Мы целый год сами все ремонтировали.

– Вдвоем?

– Да, у нас равноправие.

– Понятно. Вижу, к какому типу вы относитесь.

– К какому? – не скрывая раздражения, спросила Анна.

Она по-прежнему носила комбинезон, но уже чистый, натянутый поверх скромной водолазки.

– К типу «столичная штучка в деревне», – ответила Арлетт без обиняков.

– Мы не выглядим достаточно бедно, да? Государство платит вам зарплату за то, чтобы вы нас оскорбляли?

Артур попытался разрядить обстановку. Правда, Арлетт не слишком старалась ему в этом помочь. Она отказалась от приглашения сесть и начала монолог голосом автоответчика.

– Прежде всего я должна ознакомить вас с вашими правами. Вы имеете право на переводчика, если не говорите по-французски…

– Спасибо, мы справимся.

– Не всем так повезло. Вы имеете право вносить любые необходимые на ваш взгляд уточнения, замечания или исправления…

– Отлично, – вставила Анна. – У нас есть право говорить!

– Вы можете получить копию отчета о результатах проверки, направив письменный запрос на имя директора Кассы семейных выплат.

Не переводя дыхания, Арлетт принялась перечислять документы, с которыми хотела бы ознакомиться: удостоверение личности, семейная книжка, договор аренды, договор страхования жилья, счета за воду, электричество, газ, стационарный или мобильный телефон, последний расчетный лист и трудовой договор, карта социального страхования, выписка из банковского счета, последняя налоговая декларация, декларация налога на недвижимость.

– Это для начала, – пояснила она.

– Мы только что закончили учебу. У нас были контракты на стажировку.

– Я бы хотела взглянуть на все ваши контракты. И на дипломы тоже. С датами выдачи.

Анна не сдвинулась с места, демонстративно сложив руки на груди и давая понять, что все эти требования не имеют к ней отношения. Артур прошел в соседнюю комнату, служащую кабинетом, и начал искать нужные документы. Между двумя женщинами в гостиной воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь звуками принтера, выплевывающего бумагу.

Арлетт перелистывала еще теплые листы с монограммой Французской республики, время от времени делая записи. Складывалось впечатление, что она притворяется. Она явно искала что-то другое.

– Ваш род занятий на сегодняшний день?

– Мы не работаем. Именно поэтому…

– Писательница! – заявила Анна, уставившись в пространство.

– Тогда, пожалуйста, предоставьте мне ваши издательские контракты. Вы зарегистрированы в органах соцзащиты как представитель творческой профессии? У вас есть план отчислений? Вы освобождены от вычетов за авторские права?

– Нет.

– Вы не освобождены от вычетов?

– Не знаю! И мне плевать! Я – писательница! Как Юрсенар, Бовуар, Саган! Они были освобождены от вычетов?

– Не могу вам сказать. Я не занималась их досье.

Анна фыркнула, выплескивая все свое презрение.

– Так вы включены в систему социального обеспечения художников и писателей? – настаивала Арлетт.

– Анна пока не вполне… – попытался объяснить Артур.

– Не вполне что? – встрепенулась Анна, повернувшись к нему. – Не вполне писательница, да? Значит, ты так считаешь? Ты всегда так считал!

Ее голос дрогнул. Анна плюхнулась на диван у камина и спрятала лицо в ладонях.

– Если вы не возражаете, – сказала Арлетт, – давайте ограничимся чисто административными вопросами.

Артуру и правда начинала нравиться эта инспекторша.

– Так вы не подписывали никаких контрактов с издательствами?

Анна молчала. Ее кудрявые волосы разметались по спинке дивана.

– Можно и так сказать, – ответил Артур. – Анна только начинает писать.

Он услышал сердитый вздох Анны, но решил сначала закончить с проверкой, которая, как ему показалось, проходила довольно успешно.

– Хорошо, – произнесла Арлетт ободряющим тоном, машинально складывая бумаги. – Вам также необходимо урегулировать ситуацию с домом, который, если я правильно понимаю, принадлежит вашему отцу.

– Да, но он согласился…

– Вот именно. Вам нужно подписать коммодат.

– Что?

– Договор о безвозмездной аренде.

– О'кей, – улыбнулся Артур.

Желая поскорее разделаться с Арлетт, он решил не принимать близко к сердцу все эти классификации, придуманные бюрократией для того, чтобы устанавливать правила, дисциплинировать и нормировать жизнь. «В глубине души, – снисходительно размышлял он, – эти люди боятся. Боятся всего, что спонтанно проявляет себя, что выходит за рамки, живет. Они похожи на фермеров с их пестицидами: им хочется работать на очень гладкой и очень чистой поверхности, ни в коем случае не пробовать ничего нового, следовать строгим предписаниям. И чтобы перед ними, как колосья пшеницы, росли идеально правильные граждане. Всякие дождевые черви их только пугают».

– И последнее, – внезапно глаза Арлетт заблестели. – Каков характер ваших отношений?

Артур замер в недоумении. Подобный вопрос и в самом деле напрашивался. Однако начинать с Арлетт семейную терапию в его планы не входило.

– Как вы знаете, – продолжала она, – размер пособия по солидарному доходу зависит от состава семьи. Сейчас, исходя из ваших деклараций, вы получаете два полных пособия. Однако если вы образовали домохозяйство в социальном смысле слова, то полученные суммы необходимо объединить.

– Не совсем понимаю вас. Мы не женаты и не состоим в каких-либо официальных отношениях.

– Я это знаю и не ставлю под сомнение.

– Спасибо и на этом, – иронично отозвался Артур.

– Тем не менее я нахожу тут признаки сожительства. Если это так, то вы попадаете под вычеты в размере нескольких тысяч евро.

Вся доброжелательность Артура по отношению к Арлетт мгновенно испарилась. Именно по поводу этого вопроса она и пришла. А напускная вежливость и прочие буржуазные штучки были не про нее.

– Что вы имеете в виду под «признаками сожительства»? – спросил Артур, стараясь сохранять самообладание.

– Здесь нет ничего сложного. К счастью, в законе все четко прописано. Во-первых, вы живете под одной крышей.

– Как и многие люди, друзья или квартиранты…

– Во-вторых, по словам вашей подруги, вы вдвоем ремонтировали дом. Вы подтверждаете это?

– Да, и что?

– Значит, вы делите домашнюю работу и расходы. Еще один признак.

– Вы серьезно?

Артур все еще пребывал в иллюзии, что инспекторше не чуждо ничто человеческое. Но что делало ее человеком, в полной мере человеком, так это то, с каким удовольствием Арлетт пользовалась своей служебной властью.

– Наконец, я должна задать вам довольно деликатный вопрос. Вы спите в одной постели?

– Хватит! – закричала Анна, стремительно вскочив на ноги. – Убирайтесь!

Подхватив каминную кочергу, она в приступе ярости направилась к невозмутимой Арлетт. Ее грудь вздымалась. Артур встал между ними.

– Я расцениваю это как положительный ответ, – заключила Арлетт. – Большое спасибо. Теперь у меня есть все необходимые сведения. Желаю вам приятного вечера.

Через секунду радуга испарилась. Анна стояла перед Артуром, сжимая в руке кочергу. Она и на него смотрела с ненавистью. Он медленно приблизился к ней, подняв вверх руки с открытыми ладонями: так делают, чтобы успокоить буйнопомешанного.

– Анна, это я, все хорошо, она ушла.

Она резко отступила назад и подняла кочергу. Артур замер на месте.

– Все плохо, совсем плохо.

Ее голос звучал глухо. Она говорила с пугающим спокойствием.

– Никогда в жизни меня так не унижали.

– Не относись к этому всерьез. Это то, чего они хотят. Не позволяй им победить.

– Ты превратил меня в попрошайку.

– О чем ты? У нас, как и у любого гражданина, есть права и…

– В попрошайку и прислугу.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь.

Ему стало неловко за нее. Неужели сейчас начнутся столь банальные взаимные упреки в том, что другой делает меньше?

– Просто начало оказалось труднее, чем я ожидал.

– Начало? Прошло уже два года! Мои подруги из института работают в парламенте. А я…

– Ты воплощаешь свой собственный идеал. Наш идеал. Скоро у нас появится свой Уолден.

– И что мы будем делать в нашем Уолдене? Смотреть друг другу в глаза, сидя у огня?

– Именно так.

Артур и сам уже не верил в это. В последнее время он едва ли мог смотреть Анне в глаза. Что уж говорить о следующих пятидесяти годах!

– Ты и правда лузер.

– Ты уже говорила это. Но ты ошибаешься. Неудачником можно быть только в том случае, если ты соглашаешься с общепринятыми критериями успеха.

– Ты даже не смог сделать то, ради чего мы сюда приехали. Дождевые черви и те отказываются тебе подчиняться.

– Может быть, Леа права. Я слишком стараюсь. Но пока я далек от того, чтобы признать себя лузером.

Вздыхая, Анна покачала головой. Тут Артур понял, что их роман закончен. С помощью ненависти любовь еще можно было спасти. Но если ненависть превратилась в презрение, то сделать уже ничего нельзя. С тревогой он почувствовал, как приближается его давний враг – одиночество.

– Я не нищебродка, – пробормотала Анна, словно убеждая саму себя. – Я писательница.

– Это еще предстоит доказать.

Потеряв все, он воспользовался своим последним правом – правом на откровенность. Анна ошеломленно застыла в воинственной позе с нелепой кочергой наперевес.

– Ты написала не больше слов, чем дождевых червей, которых я насчитал на этой неделе. Значит, мы равны. Наверное, – прибавил он в сердцах, – слова тоже плохо растут на бесплодной почве.

Несколько секунд Анна стояла неподвижно, затем, глубоко вздохнув, что есть силы ударила его в грудь. У Артура не было ни времени, ни, вероятно, желания защищаться. Кочерга впилась ему под ребра. Задохнувшись от боли, он молча рухнул на пол, унося с собой в качестве последнего образа Анны лицо убийцы.

* * *

Очнувшись, он увидел Матье. Тот успел развести огонь и стоял посреди комнаты со стаканом в руке. Под головой у Артура оказалась подушка, тело укрыто одеялом. Рубашка разорвана на боку. Он попытался встать и застонал от боли.

– Не двигайся, – приказал Матье, приближаясь.

Он приподнял голову Артура и поднес стакан к его губам. Артур уловил сильный запах кальвадоса.

– Это тебе не повредит.

– Врача, – потребовал Артур.

– Ну уж нет! С ума сошел? Хочешь всю ночь проторчать в травматологии Кана?

– Меня же парализует.

– Шутишь? В самом худшем случае тебе сломали одно или два ребра. На четыре или пять недель ты выбыл из строя, но все заживет само собой. Не надо вызывать врача из-за такого пустяка. Мой старик сломал себе пять ребер, когда упал с молотилки. Но продолжал исправно доить коров утром и вечером.

Артур постепенно приходил в себя. Он никогда не слышал, чтобы Матье так много разговаривал.

– Где Анна?

– Я отвез ее на вокзал. Она сказала, что ты сам виноват. Ну, я вам не судья.

Артур не смог сдержать судорожных рыданий. Он чувствовал себя покинутым, сломленным, неспособным продолжать жить здесь. Он был не так уж далек от того, чтобы согласиться с Анной. Лузер. Самым простым и очевидным решением было вернуться домой. Сесть на поезд до Парижа. Признать свое поражение. Восстановиться в аспирантуре.

Каждый всхлип разрывал его внутренности, словно в них вонзался нож. Артур поспешно вытер слезы.

– Выпей еще капельку, – велел Матье.

Артур осторожно пил из стакана, слушая, как потрескивает огонь. Матье, не говоря ни слова, наблюдал за ним, время от времени помешивая угли. Уже наступила ночь. Скоро ударят холода.

Под согревающим действием алкоголя Артур начал успокаиваться. Эмоции улеглись. Это расставание внесло определенную ясность. Закончились долгие каникулы в деревне в обнимку с подружкой. Теперь он должен либо принять свою миссию всерьез, либо и в самом деле уехать.

Откинувшись в кресле, Матье погрузился в свое обычное оцепенение. Спокойное, твердое, неизменное. Эта врожденная способность ни о чем не думать потребовала бы от Артура и ему подобных нескольких лет упорных медитаций. Артур на мгновение представил плато Сакле, пригородные поезда, лаборатории, обеды с коллегами в институтской столовой. Нет, это не вариант. То, что началось как юношеский вызов, стало для него смыслом жизни. Его охватило волнение при мысли о грядущих испытаниях. Ему наконец-то предстояло по-настоящему узнать себя.

– Они правы, – наконец проговорил он. – Мне следует заселить больше червей. Может быть, купить несколько разных видов. И сочетать плевел с бобовыми.

Матье хмыкнул.

– Нет?

Матье снова хмыкнул. Это означало «нет».

– Да оставь ты свою землю в покое.

– Но ведь ничего не случится!

– Вот именно. Ничего не случится.

Артур с трудом приподнялся и осмотрел дыру, которую Матье проре́зал в его рубашке. Кожа выглядела как разбегающаяся галактика в телескопе: место, куда ударила Анна, окрасилось фиолетовым, от центра шли концентрические круги разных оттенков.

– Я привезу тебе навоз на следующей неделе. У меня накопились тонны овечьего навоза, и я не знаю, что с ним делать. Мы разложим его толстым слоем на твоих двух гектарах. Как крем на торте.

– Хорошая идея, да. Чистая органика.

– Черви устроены так же, как и все остальные. Они приходят туда, где можно пожрать.

XIV

– Забастовка не испортит нам выходные, – уверенно заявила Филиппин.

Поезд в Верней-сюр-Авр отменили, но Филиппин, прибегнув к своей всегдашней изобретательности, нашла элитный частный сервис с шоферами, готовыми отправиться в путь, несмотря на перебои с бензином.

– Спишем расходы на счет компании. В любом случае, учитывая состав гостей, это можно считать деловой поездкой.

Таким образом, в субботу утром они отправились в департамент Эр, в гости к мадам КСО, их самой главной союзнице в L'Oréal. Внизу их ожидала «тесла», заряженная по самое не хочу. Шофер по имени Ясин был безупречно одет и отменно вежлив. Если клиент пребывал в болтливом настроении, Ясину ничего не стоило притвориться участливым собеседником, но при необходимости он брал на себя роль немого и покорного слуги. В принципе, ему было без разницы, главное – получить пять звездочек в приложении. Он быстро понял, с кем имеет дело, и включил плейлист с сонатами Моцарта в фоновом режиме.

– Поеду через площадь Согласия, чтобы избежать толпы, – пояснил он, предвидя возражения пассажиров. – Бастующие пойдут выше, от станции Вилье к площади Клиши. Потеряем минут двадцать, но зато точно не встанем в пробках.

– Какое свинство – так доставать людей, – проворчала Филиппин. – Вам повезло, вы на электричестве, а вот вашим коллегам на бензине просто не дают работать!

Ясин энергично кивнул. Он давно научился поддерживать точку зрения клиентов, бесплатно давая им возможность почувствовать себя на правильной стороне истории и выразить солидарность с пролетариатом, ставшим невольной жертвой забастовки. Однажды он перевозил радиокомментатора, который, полчаса спустя, процитировал его слова в эфире – в подтверждение своих доводов. Ясин тогда от души посмеялся. Ему казалась странной эта мания богачей во что бы то ни стало взывать к справедливости, в то время как речь шла лишь об их собственном комфорте. Они могли бы просто защищать свои интересы, и никто бы их за это не упрекнул.

– Плюс в том, – продолжала Филиппин после минутного раздумья, – что на дорогах меньше машин.

– Совершенно верно, доедем быстро.

«Тесла» бесшумно неслась по возмущенной Франции. За тонированными стеклами Кевин и Филиппин видели скопившиеся на улицах мусорные баки, полицейские автомобили, выстроившиеся в ряд в ожидании столкновений, магазины с задраенными металлическими ставнями, плакаты и транспаранты на мостах и перекрестках, а также самих бастующих (в желтых жилетах), оккупировавших пункты оплаты дорожной пошлины. Даже на проселочных дорогах машине пришлось, сигналя, проехать несколько блокпостов (впрочем, довольно примитивных). Активисты из Extinction Rebellion смешались с протестующими, как они делали это теперь при каждой возможности, трактуя все человеческие горести через призму экологического кризиса. В маленьких городках обанкротившиеся пекарни с окнами, замазанными мелом, наглядно свидетельствовали о разрушительных последствиях инфляции.

– Деревня без круассанов, как грустно, – прокомментировала Филиппин. – Не понимаю, как люди умудряются там жить.

Они миновали последний, не представляющий опасности блокпост, где два пенсионера с термосами в руках весело переговаривались между собой, небрежно поддерживая плакат о падении покупательной способности, и наконец оказались перед деревянными воротами, окованными железом. Филиппин помахала рукой камере видеонаблюдения, механизм открывания запустился, и «тесла» заскрипела шинами по гравийной дорожке, ведущей к усадьбе. По обе стороны тянулись элегантные ландшафты: луга, на которых паслись ослики, цветущие фруктовые сады, ручьи с перекинутыми через них каменными мостиками, тщательно отреставрированные амбары и даже старинная хлебная печь, трубу которой обвивал плющ. Вдали виднелся характерный для средневековых замков насыпной холм, ныне поросший лесом.

– Теперь направо, – подсказала Филиппин.

– Ты уже бывала здесь? – удивился Кевин.

– Да, пару раз, – ответила она, слегка покраснев.

– То есть ты и раньше была знакома с…

– Это подруга моих родителей.

– Ясно.

– Что тебе ясно? Мы самостоятельно прошли через все стандартные процедуры заключения контракта с L'Oréal. Мир тесен, вот и все.

Они пересекли древний ров, наполненный мутноватой водой, и въехали во внутренний двор. Фасад высотой в два этажа принадлежал обширному фортификационному сооружению. Его арочные окна с пилястрой посередине производили впечатление монаршей роскоши, но не претендовали на звание грозной крепости. С обеих сторон тянулась стена, увенчанная сторожевыми башнями и дополненная жилыми флигелями, вероятно, построенными позже. В дальнем конце двора возвышалась высокая изящная крыша башенки, похожая на перевернутый фужер для шампанского. Мадам КСО, стоящая на крыльце, спустилась им навстречу с видом главы государства, приветствующего лидеров других стран.

– Дорогая! – воскликнула она, когда Филиппин выскочила из машины.

Кевин поблагодарил Ясина и уточнил время возвращения.

– Кринжовое место, – добавил он, прощаясь.

Высказываясь с такой откровенностью, Кевин хотел дать понять Ясину, что сам он не является частью этого клана избранных. Ответом Ясина была широкая рекламная улыбка. Поздно отмазываться. Кевин уже принадлежал к этому клану.

– Не слишком замучились из-за забастовки? – участливо спросила мадам КСО.

– Ой, кошмар, – ответила Филиппин.

– Увидишь, оно того стоит. Угадай, кого я пригласила?

Филиппин навострила ушки.

– Ты ведь знаешь, что я вхожу в правление Франко-американского фонда?

Филиппин не знала, но не удивилась. Мадам КСО числилась в составе огромного количества фондов и аналитических центров. Франко-американский фонд представлял собой влиятельную группу, использующую связи с США для привлечения молодой французской элиты. Каждый год они отбирали десяток «молодых лидеров» в возрасте примерно тридцати лет, которым предстояло – если не произойдет непредвиденной ситуации – занять самые высокие посты. Многие генеральные менеджеры, министры и даже кое-кто из президентов были членами этой замечательной организации.

– Так вот, – продолжала мадам КСО, захлопав в ладоши, – мне пришла мысль пригласить сегодня вечером молодежь! Только молодежь.

Филиппин была слегка разочарована. Она предпочитала старых и уже преуспевших.

– Мой дорогой Кевин, – не унималась мадам КСО, протягивая руку, – мы ведь теперь на «ты», не так ли?

Он кивнул, и рукопожатие перешло в обмен приветственными поцелуями. Кевина окутал тяжелый ванильный аромат.

Мадам КСО проводила их до спален. Они прошли через анфиладу комнат, обставленных в деревенском стиле, в полном соответствии со славной историей поместья: кованые люстры, старинные винные прессы, превращенные в круглые столики, массивные книжные шкафы из дуба, монументальные нормандские шифоньеры, антикварные столы, за которыми обедало несколько поколений фермеров, кресла, заново обитые дорогой тканью…

– Все собрано исключительно на барахолках и в комиссионных! – с гордостью прокомментировала хозяйка. – То, что считается рухлядью и продается по ничтожной цене. Ореховый буфет в стиле Генриха II, с кольцевидными колоннами, резными карнизами, листьями аканта, барельефами и скульптурными медальонами – сотни часов работы, невероятно роскошная штука! – стоит в два раза дешевле, чем меламиновая мебель из «Икеи».

– Люди перестали понимать ценность вещей, – посетовала Филиппин, даже не взглянув в сторону пресловутого буфета.

Они вышли на задний двор, откуда были видны все здания, расположенные дугой. Мадам КСО воспользовалась этой возможностью, чтобы рассказать о недавно законченном капитальном ремонте. Главная привилегия хозяина – донимать гостей историями по поводу водоснабжения, канализации и электрокоммуникаций.

– Это обошлось мне в кругленькую сумму, но все было переделано согласно современным экологическим требованиям. Теперь это дом с рационально используемой энергией. Везде двойные стеклопакеты. Туалеты работают на дождевой воде, а отопление – на тепловом насосе. На другой стороне крыши установлены солнечные батареи, вырабатывающие десять киловатт, а за башенкой – ветрогенератор, который, к счастью, отсюда не виден!

– Да, выглядят они довольно уродливо, – подтвердила Филиппин.

– Разумеется, то же самое касается и земельного участка: никаких пестицидов, никаких химических удобрений. Только компост и ослиный навоз, который мы высушиваем. Посетите огород: его более чем достаточно для нашего питания, а излишки передаются в школьную столовую неподалеку. И конечно же, все устроено по принципам органического земледелия. Вам должно особенно понравиться: там, наверное, тонны дождевых червей!

– Обязательно посмотрю, – отозвался Кевин, который понемногу начинал разбираться в светских условностях. – И принесу вам несколько штук на аперитив. В них сплошной белок.

Мадам КСО весело рассмеялась.

– Украсим червяком каждую тартинку! Но, конечно, – продолжала она более серьезным тоном, – регенеративное сельское хозяйство, которое мы здесь внедряем, требует большого труда. И учитывая масштабы расходов, содержание такого поместья стоит недешево… Но я готова нести эту ношу! Никто не скажет, что я не следую тому, что сама же и проповедую. Это стопроцентно ответственное подсобное хозяйство. И когда я думаю об обвинениях в гринвошинге, которые выдвигают в наш адрес журналисты…

Мадам КСО испустила глубокий вздох, призванный показать Кевину, Филиппин и всему миру, сколь многим она пожертвовала и как несправедливо с ней обошлись в ответ. Затем она провела основателей компании Veritas в южное крыло, предназначенное для гостей, и показала их комнаты. «Вольно!» – скомандовала хозяйка и, развернувшись на каблуках, удалилась.

Чувствуя себя немного измотанным после дороги и опасаясь появления жаждущей секса Филиппин, Кевин отправился прогуляться по территории. Пройдя вверх по главному ручью, он вышел к фруктовой роще. Он шагал по разноцветному ковру: весенние цветы спешили распуститься, пока листва плодовых деревьев не заслонила им солнце. Кевин добрался до места, где вода вырывалась из-под земли и текла по бассейнам из гранита и каналам из бамбука. Сильный напор указывал на то, что уровень грунтовых вод здесь высокий. Рядом находился участок площадью около пятидесяти соток, отведенный под огород с насыпными грядками. Эту традиционную технику выращивания овощей недавно вернули в моду энтузиасты no-till. Кучки щепок, кусочков коры и навоза образовывали простирающиеся на десятки метров пирамидальные борозды, куда и засыпались семена. Это было поле, вывернутое наизнанку, как перчатка.

Кевин шел по проходу между посадочными холмиками, поддерживаемыми деревянными бревнышками. Он никогда не видел настолько красиво организованного огорода. Недавно борозды замульчировали, чтобы насытить почву азотом и остановить рост сорняков. Рай для дождевых червей! Несмотря на раннее время года, некоторые растения уже взошли. Мульча, создающая теплую питательную среду, компенсировала недостатки климата. Кевин разглядел горох, салат-латук и даже несколько кустиков картофеля. Рядом находились два сарайчика для инструментов. Все свидетельствовало о регулярном и тщательном уходе. Кевин одобрительно хмыкнул. Отличная работа.

Не в силах бороться с искушением, он запустил руку в черную перепрелую землю. Она легко вошла в нее по самое запястье. Пальцы разминали мягкие комки. Земля была теплой (теплее, чем солнце на коже) и исходила влажным дурманящим жаром, как в бане. Это ощущение, которое хотелось испытывать бесконечно, напомнило ему о мягкой, сочащейся изнутри женской плоти, влекущей его в свои потаенные складки. Совсем не похоже на то, что он испытывал с Филиппин – всегда такой сухой, почти причиняющей боль. Кевин вздохнул. Ему нужна была эта нежность. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, он приник к земле всем телом и погрузил в нее руку по локоть, позволяя первоматерии овладеть им. Он жадно ласкал ее пальцами, опьяненный тем удовольствием, которое, как ему представлялось, он дарил ей.

Внезапно Кевин почувствовал движение, а затем и прикосновение – мягкое и нерешительное. Дождевой червь собственной персоной. Кевин немного отпрянул и затаил дыхание, стараясь оставаться неподвижным и не испугать того, кто взбирался по его руке, несомненно, привлеченный минеральными солями, выделяемыми человеческой кожей. Так Кевин вносил свой маленький вклад в экосистему. Должно быть, по галереям распространился слух, что редкий и вкусный напиток можно получить по первому же требованию, и вскоре на Кевина набросилась целая колония дождевых червей, жадно обсасывающих его ладонь своими беззубыми ртами, похожими на миниатюрные присоски. Он позволил им полакомиться вволю, раздвигая пальцы и предоставляя ненасытным обжорам новые участки. Когда он наконец отнял руку, та блестела от слизи.

Вернувшись к ручью, чтобы успокоиться, Кевин сел у камышей на берегу и окунул руку в холодную воду, а затем вытер ее об траву. Журчание потока убаюкивало его мысли. Все здесь казалось таким гармоничным, благополучным и благонравным. Мадам КСО, несмотря на свои ванильные духи и постоянно изрекаемые банальности, была права, утверждая, что претворяет свои принципы в жизнь. По сути, подумал Кевин, ей удалось реализовать то, о чем мечтал Артур.

Весь остаток дня, стоя у окна своей спальни, он наблюдал за прибытием «молодых лидеров». Кевина охватила робость – редкое для него чувство. Они были старше его, но не настолько, чтобы можно было спрятаться за удобным статусом юнца. Они выглядели такими улыбчивыми, такими уверенными, такими собранными. Их чемоданы формата ручной клади были обклеены VIP-стикерами авиакомпаний. Среди гостей Кевин разглядел человека, похожего на Тома́ Песке. «Космонавт? – прошептал он. – Какого черта он здесь делает?» Он и не подозревал, что у народных кумиров тоже есть своя жизнь, и тем более не мог представить себе, что он, Кевин, может в ней участвовать.

Какая-то семейная пара привезла с собой детей и няню, которой, очевидно, было поручено говорить с ними по-английски. Кевин наблюдал за их игрой на заднем дворе. Няня рассеянно поглядывала на своих подопечных, больше увлеченная просмотром сериала на телефоне. Мальчик и девочка, одетые в вельветовые брюки и клетчатые рубашки марки Bonpoint, носились, ссорились и ныли, как все обычные дети, но быстро приходили в себя, как будто уже понимали, что в этой жизни с ними не случится ничего плохого.

– Move on, – строго сказала сестра брату, расплакавшемуся из-за лопнувшего воздушного шарика.

К ужину Кевин снял серую футболку и надел рубашку – свою единственную рубашку, аккуратно сложенную, чтобы не помялась. Он знал, что одной привлекательной внешности теперь недостаточно. У двери в гостиную, где уже шумели разговоры «молодых лидеров», мадам КСО протянула ему бокал шампанского и мягко отвела в сторону.

– Дорогой Кевин, не хотелось бы портить вечер разговорами о работе…

Кевин похолодел. Он знал, что после инцидента с крысами темпы переработки отходов значительно сократились, но затруднялся сказать, насколько велико было отставание от графика. Филиппин, помимо бухгалтерии, которую она рассматривала как сферу собственной ответственности и поэтому взяла на себя, теперь напрямую взаимодействовала с L'Oréal и вместе с Софией контролировала прибытие грузовиков с отходами на вермизавод. Это означало, что Кевин мог сосредоточиться на сборке новых линий, усовершенствовании формулы Vino Veritas и, конечно же, на общении с журналистами.

– Проблема решена, – поспешил вставить он, – мы собираемся запустить…

– Какая проблема? Я просто хотела сказать, что наш экспериментальный проект сотрудничества с Veritas сочли весьма успешным. Первый этап утвержден, и мы готовы перейти к следующему.

Кевин ничего не ответил. Мадам КСО подняла бокал и посмотрела ему в глаза.

– Будем работать вместе! Три тысячи тонн отходов в год со всех наших заводов в Европе. Я так рада! Это станет примером для всей индустрии.

Они подняли тост за дождевых червей. Филиппин подошла к ним, улыбаясь. О большем Кевин и не мечтал. Он был готов выкладываться по полной.

Они присоединились к гостям на другом конце гостиной. С десяток или более молодых людей развалились на низких глубоких диванах, которые, похоже, было очень трудно покинуть. Перед ними, в облицованном гранитом камине с самой современной системой топки, медленно горели поленья. Дальнюю стену занимал книжный шкаф из дубовой доски. Он был заполнен альбомами по живописи, богато иллюстрированными книгами, старыми букинистическими изданиями в кожаных переплетах, руководствами по садоводству, а также горсткой современных бестселлеров и отмеченных премиями романов. С тех пор как Кевин познакомился с Артуром, он научился распознавать библиотеку человека, который не читает.

«Молодые лидеры» уже знали друг друга и активно перебрасывались шутками. Они приветствовали Филиппин и Кевина с сердечной простотой. Конечно же, они были наслышаны об успехах компании Veritas, благодаря которым ее основатели выглядели вполне достойно в глазах этого незаурядного общества. Рано или поздно и Кевину, и Филиппин предстояло занять в нем место.

Главной темой обсуждения была забастовка. Все рассказывали о своих подвигах по обходу заграждений. Главный приз достался Виктору, который прибыл на вертолете и посадил его на зеленой лужайке мадам КСО. Основатель инвестиционного фонда, специализирующегося на возобновляемых источниках энергии, Виктор сдал на права пилота два года назад и купил собственное воздушное судно. «Ненамного дороже, чем „порш кайен“», – скромно заметил он. Его пожурили за выбросы углекислого газа. Виктор, то ли серьезно, то ли шутя, заявил, что если принимать во внимание путь, а не расстояние, то вертолет потребляет меньше топлива, чем автомобиль. Все дружно рассмеялись.

– Мастерски вывернулся!

– Мы не в гостях у Элиз Люсе[22], здесь можно говорить правду.

– А в случае обвинения в сексуальных домогательствах нужно брать в расчет путь, проделанный рукой к ягодицам, а не расстояние. Спасибо за идею, брат!

– Я клянусь, – защищался Виктор. – Нужно просто сравнить расход топлива из пункта А в пункт Б. Вертолет летит по прямой. Так что даже если он выбрасывает больше углекислого газа на километр, в конечном счете он потребляет меньше.

– Значит, ты покупаешь вертолеты, чтобы спасти планету?

– Вертолеты для всех! Отличный лозунг.

– Надеюсь, ты получил свой энергетический ваучер на сто евро[23]?

– Вы все меня бесите, – резюмировал Виктор, откидываясь на подушки.

– Ну вот, полюбуйтесь на него!

– А ты что думаешь, Тома? Как транспортное средство ракета ведь еще более экономична, правда?

– Нужно посоветовать Анн Идальго[24] установить в Париже сеть ракетопроката.

– И кооперироваться для совместных полетов.

Значит, это действительно Тома Песке – астронавт, у которого вся Франция спрашивала, как писают в космосе. Отличный компанейский парень, судя по всему.

– Той горстке населения, у которой нет вертолета, эта забастовка, однако, доставляет массу неудобств. И, главное, этот метод борьбы устарел. Знаете, что заявил мне представитель «Рабочей силы»[25] во время съемок на канале BFM?

Слово взял некий Гаспар, эссеист, гордившийся поддержкой СМИ, хотя Кевин о нем никогда не слышал. Гаспар возмущался теледебатами, которые явно оказались не в его пользу, и начал рассуждать о «смене парадигмы», что напомнило Кевину туманные речи менеджера Инвестиционного банка. На мгновение тон беседы стал серьезным.

– Мы снова будем выглядеть идиотами на фоне других стран.

– Французы не понимают, как им повезло.

– Они ни в чем не нуждаются и все равно недовольны.

– Они ненавидят перемены.

– Каждый раз, когда предлагается разумная реформа, они загоняют страну в тупик.

Кевин не знал, как относиться к забастовкам. Его родители никогда не участвовали в каких-либо протестах. Людей без стабильной работы мало волнуют вопросы повышения зарплаты или увеличения пенсионного возраста. И мать, и отец прекрасно знали, что бедны и таковыми останутся. Забастовка была для них недоступной роскошью, привилегией тех, кто имел постоянный контракт и собственный дом, а летом ездил в отпуск в Испанию.

Однако в этом разговоре Кевина удивило, что о французах говорилось в третьем лице. Его родители никогда бы не сказали ничего подобного.

– Мы создаем богатство, – внезапно проговорила Филиппин своим хриплым голосом, – а они его уничтожают.

Наступило неловкое молчание, которым мадам КСО воспользовалась, чтобы наполнить опустевшие бокалы. Филиппин только что переступила тонкую, почти незаметную грань между признанием собственных заслуг и недвусмысленным намеком на классовое превосходство. Этот промах можно было списать на ее молодость. Несколько взглядов обратились к Кевину, который сохранял бесстрастное выражение лица, стараясь в открытую не демонстрировать несогласие со своей деловой партнершей.

Когда Виктор достал что-то вроде портсигара, раздались возгласы облегчения. Он торжественно открыл его. В деревянных желобках лежало штук десять самокруток с марихуаной.

– Ты оказываешь на нас пагубное влияние!

– А главное, ты нас переоцениваешь.

– Теперь понятно, почему ты летаешь на вертолете. Чтобы полиция не застукала!

Виктор вопросительно посмотрел на мадам КСО. Та изобразила на лице подобие недовольной гримасы: губы сжались, улыбка стала сдержанной, а взгляд – наигранно строгим. «Молодые лидеры» ждали ее ответа, словно провинившиеся школьники перед учительницей.

– Пойду принесу пепельницы, – сказала она после недолгого молчания.

Гости зааплодировали. Виктор пустил по кругу первые два косяка. Здесь действовали те же правила, что и на лестничных площадках в Сен-Дени[26]: нужно делиться. Гости разбились на небольшие группки. Кевин беседовал о дождевых червях со своим соседом, хирургом-проктологом, который в ответ показывал ему фотографии своих операций.

– Мы с тобой занимаемся тем, чем никому неохота заниматься, – рассуждал тот. – Разгребаем дерьмо, которое никто не хочет видеть. Некоторые из моих пациентов, конечно, больны, и они, бедолаги, в этом не виноваты. Но не все. Есть и немалая доля извращенцев. Ты даже представить себе не можешь, что люди могут засунуть себе в задницу! Буквально на прошлой неделе я вытащил веер. И все это, конечно же, возмещается государственной страховкой.

– Теперь мы знаем, как выглядит дыра в системе социального страхования, – рискнул сострить Кевин.

Расхохотавшись, хирург хлопнул его по плечу и не преминул пересказать шутку остальным. Кевин воспользовался этим моментом, чтобы уловить обрывки разговоров вокруг. Насколько он мог понять, помимо нескольких экспертов и финансистов, от которых теперь никуда не деться, здесь присутствовали: директриса известного книгоиздательства, шеф-повар, только что удостоенный звезды Мишлен, офицер военно-морских сил, архитекторша иранского происхождения, спортивная обозревательница, только что вернувшаяся с чемпионата мира по футболу, член парламента от оппозиции… Их важные должности не вязались с их молодыми лицами – достаточно молодыми, чтобы не отказывать себе в удовольствии посмеяться над старшими. Некоторые пришли со своей второй половиной, но большинство – поодиночке, словно желая найти здесь друзей, которыми они так и не успели обзавестись из-за карьеры. Кевин подумал, что, если у Veritas все сложится так хорошо, как надеялась Филиппин, он тоже может стать «молодым лидером».

Послышался возглас, постепенно подхваченный всеми:

– Мелани! Мелани! Мелани!

Высокая худощавая блондинка встала с видом человека, которому грозит наказание.

– Ну хорошо, – буркнула она.

Мелани вышла и вернулась со скрипкой. Она ступала неловко, словно стараясь не хромать.

– Первая скрипка Филармонического оркестра «Радио Франции», – прошептал хирург на ухо Кевину. – Просто послушай, это потрясающе!

Мелани откинула волосы с лица, прижала скрипку к подбородку и провела смычком по струнам, настраивая инструмент. Кевин понял, что именно заинтриговало его в этом пусть миловидном, но странном облике. Черты лица девушки были крайне несимметричны. Край рта уходил в одну сторону, бровь – в другую, словно отражение в кривом зеркале.

– Надеюсь, это скрипка Страдивари, – хихикнул Гаспар.

– Да, – невозмутимо ответила Мелани. – А теперь все заткнитесь. Я сыграю вам что-нибудь легкое, а то не поймете.

– Скажи прямо, что мы недоучки.

– «Чакона» из Партиты № 2 Баха.

«Молодые лидеры» восхищенно закивали. Кевин почувствовал беспокойство. Неизвестно, как себя вести в такой ситуации. Музыка не занимала в его жизни никакого места. Когда хотелось развеяться, он просто ставил что-то фоновое, позволяя алгоритмам стриминговых сервисов решать за него.

Взглянув на Филиппин, Кевин выпрямился и принял сосредоточенный вид. Первые ноты звучали как вопросы. Он ничегошеньки не понимал. Мелодия казалась ему тоскливой и запутанной – как будто ни Бах, ни Мелани не знали, куда идут. Решив набраться терпения – а это у него получалось, – от сделал затяжку и передал косяк Филиппин.

И вдруг, спустя несколько минут, скрипка по-настоящему заиграла. Ноты словно взлетали по лестнице, падали на пол и снова взлетали. На и без того искаженном лице Мелани появилось страдальческое выражение. У Кевина возникло неловкое чувство, будто он подглядывает за симпатичной девушкой, сидящей на унитазе с запором. «Наверное, так и есть. Сейчас все закончится», – подумал он. Но нет. Звуки погасли, и опять появились вопросительные знаки. Он заметил, как Гаспар тайком проверяет сообщения на телефоне. Похоже, не один Кевин здесь был таким темным.

В его руках оказался второй косяк. Кевин сделал несколько затяжек. Голова слегка закружилась. В это время ноты снова начали подниматься по лестнице, но теперь не падали: достигнув верхней ступеньки, они принимались двигаться по кругу. Сначала тихо, потом все громче и громче. Мелани больше не кривилась, ее смычок скользил по струнам без видимых усилий, словно она притворялась, что играет, а музыка звучала сама по себе. Ее лицо, слегка склонившееся над скрипкой, наконец-то обрело умиротворенное выражение.

Кевин почувствовал, как мурашки пробежали по его телу от затылка до копчика. Он рухнул на диван и в изнеможении запрокинул голову. Рот его пересох, тело обмякло, разум блуждал. Одна и та же тема повторялась – все выше, все быстрее. Кевину казалось, что он не слышит, а видит звуки, как будто все его чувства смешались. Это был не сон и не галлюцинация, а ярчайшее, но плохо поддающееся описанию воплощение реальности. Прямо перед глазами проносились отрывистые крики – то ли безумца, который был мудрее всех мудрецов, то ли мудреца, который был безумнее всех безумцев и больше не надеялся на понимание. Иногда Мелани задерживалась на басе, на низком тягучем тормозе, на возвращении к здравому смыслу, но безумец неизменно прорывался и снова уносился вскачь по улицам, завывая перед закрытыми ставнями. Он нес никому не нужную весть: глас вопиющего в пустыне. Поэтому ему суждено было умереть. Кевин жаждал этого момента так же сильно, как и боялся его: катастрофа, смерть, финальный аккорд. Но тот так и не наступил. Вместо этого в музыку ворвался второй голос, выкрикивающий то же самое, потом третий, может быть, и четвертый, Кевин сбился со счета. Послание эхом отражалось от не имеющих ушей стен, карусель из нот крутилась на максимальной скорости, постоянно возвращаясь к исходной точке. Безумец танцевал сам с собой. Он и не собирался исчезать. Ему надоело терять надежду.

Руки и ноги Кевина налились тяжестью. Эта пытка была восхитительна. Он посмотрел на Мелани. Ее лицо побледнело, приобрело оттенок лунного камня. Скрипачка полузакрыла глаза. Она знала, что делает. Все «молодые лидеры» застыли на месте. Даже Гаспар забыл про телефон. Несколько опоздавших заняли места на стульях в глубине гостиной. Кевин мог различить лишь их силуэты, в том числе фигуру женщины с темными кудрявыми волосами, которая быстро исчезла среди других.

Стало понятно, что развязка невозможна. Не будет ни крушения, ни заключительного аккорда. Мало-помалу, обессилев, безумец замолчал. Один за другим стихали голоса. Остался лишь чистый горький плач, который упорно цеплялся за жизнь. А потом и он сорвался в бесконечную жалобную руладу – последние вздохи распростертого на земле безумца, словно многоточия, продлевающие его неразборчивое послание.

Далее последовал долгий и довольно бессмысленный утешительный речитатив. Кевин снова услышал вопросительные интонации, которые Мелани, казалось, теперь выстраивала с некоторой усталостью. Он нашел их лицемерными. Какой смысл задавать вопросы, если невозможно понять ответы?

Все постепенно приходили в себя. Послышалось несколько перешептываний. Кевин повернулся к Филиппин, которая тоже опустилась на диван, и увидел слезу на ее щеке. Одинокую круглую слезу, медленно скатывающуюся вниз и оставляющую мокрый след. Кевин не мог в это поверить.

– Ты в порядке? – спросил он тихо, тронув ее за руку.

Она быстро отстранилась и вытерла щеку.

– Да, в порядке, отстань.

Кевин повторил свой жест более решительно. На этот раз Филиппин не сопротивлялась, лишь широко раскрыла глаза и стиснула зубы, сдерживая слезы.

– Я тоже, – сказал он. – Эта музыка…

– Дело не в музыке.

Он осторожно коснулся ее обнаженного плеча.

– Я радуюсь контракту с L'Oréal, – пробормотала она.

Он убрал руку, ошеломленный.

– Надеюсь, мой отец наконец поймет, что я не такая уж дура.

Из вежливости Кевин никак не отреагировал. Не хотелось создавать у нее впечатление, что он может воспользоваться этим признанием, о котором Филиппин, наверное, уже жалеет. Лучше дать ей возможность поверить, что он ничего не услышал, не понял и не запомнил.

Мелани отвела смычок в сторону и насмешливо поклонилась, словно эта школьная классика и не заслуживала большего. Кевин почувствовал легкую зависть. Не из-за оркестра «Радио Франции», а потому что Мелани умела читать ноты. Жаль, что ему не довелось научиться столь многим вещам.

– Браво, браво!

– После такого ноги подгибаются.

– Особенно если сидишь на диване Roche Bobois.

Мелани проковыляла в угол, неловко покачиваясь.

– А где портсигар?

– Гаспар уснул на нем.

– Наверное, ищет вдохновение.

Мадам КСО пригласила гостей в столовую, где подавали вегетарианский ужин, приготовленный из овощей с огорода. Все восхитились этой очаровательной идеей. «Молодые лидеры» с усилием поднялись с диванов и, продолжая болтать, направились к дверям. Кевин перекинулся парой слов с хирургом, потом огляделся, отыскивая Мелани. Во время ужина ему захотелось сесть рядом с ней. Спросить, о чем она думала, пока играла «Чакону». Ни о чем? О Боге? О гонорарах и налоговых вычетах?

Вместо Мелани он увидел Анну.

Она явно пыталась уклониться от встречи. Но, застигнутая врасплох, медленно направилась к Кевину.

Анна! Умом Кевин понимал, что это она, но лицо ее казалось чужим, словно у внезапно постаревшей подруги детства. Анна сняла свой пирсинг. Она больше не носила комбинезон. Шелковое платье с декольте, бриллиантовый кулон и туфли на каблуках придавали ей вид светской дамы.

Оба покраснели, словно приятели-собутыльники, столкнувшиеся в очереди за бесплатным супом. Кевин знал, что Анна вернулась в Париж, но не пытался разыскать ее.

– Что ты здесь…

Анна сопровождала своего нового босса, директора консалтинговой компании по кризисным коммуникациям. Кевин мельком видел его. Все называли его Волком – за острые, как у хищника, клыки. И, как бы он ни возражал, ему очень подходило это прозвище.

– А вы с ним…

Нет. Она сказала это твердо, с выражением возмущенного достоинства, в котором угадывалась ее прежняя воинственность. Кевин не настаивал.

– В последний раз мы виделись…

В лесу, да. На четвереньках, собирая дождевых червей. Оба улыбнулись. И если они не поцеловались в тот вечер, то только потому, что Кевин ушел.

Мадам КСО прервала их беседу. Примостившись в хвосте, она торопила свою немногочисленную паству присоединиться к столу. Любопытная Филиппин не преминула воспользоваться случаем, чтобы встрять в разговор. Кевин представил девушек друг другу. Они холодно обменялись приветствиями. В столовой – огромной, заставленной глиняной посудой фермерской кухне – Кевин попытался отойти в сторону, чтобы оказаться за столом рядом с Анной. Филиппин мгновенно раскусила его намерение и, ни о чем не спрашивая, направилась в другую сторону. Только шепнула на ухо своему соучредителю:

– Не буду мешать тебе. Если хочешь трахнуть ее, пожалуйста. Кризисная коммуникация когда-нибудь может нам пригодиться.

Кевину показалось, что в глазах Филиппин промелькнула грусть. Удивительно.

За ужином Кевин и Анна рассеянно слушали сплетни из Давоса, а также рассуждения о новой марке носков из органического хлопка (made in France), о преимуществах зимнего отдыха на курортах Межев и Церматт, о будущем метавселенной и о сохранности подводного мира. Все это перемежалось самыми неприличными шутками. В этом избранном кругу, за пределы которого никогда ничего не просачивалось, люди могли позволить себе расслабиться и свободно говорить о том, о чем в современном мире принято молчать. В разгар ужина депутат от оппозиции обратился к эссеисту Гаспару:

– Ты ведь не будешь писать об услышанных здесь глупостях, обещаешь?

Гаспар улыбнулся, но ничего не пообещал.

В перерывах между скабрезными анекдотами гости занимались серьезными делами. Книгоиздательница предложила шеф-повару и эссеисту написать в соавторстве кулинарную книгу; эссеист убедил депутата внести на рассмотрение в парламент поправку о правах животных; депутат пригласил офицера на предстоящие слушания в Государственный комитет обороны; офицер предложил спортивной обозревательнице освещать тренировку батальона морской пехоты; спортивная обозревательница позвала одного из финансистов посетить ее передачу про футбольный бизнес; финансист убедил Филиппин включить его в список потенциальных инвесторов Veritas; Филиппин, вечно обеспокоенная своим здоровьем, попросила хирурга дать ей контакты хорошего маммолога; хирург, жаждущий острых ощущений, которые не позволяла зарплата в государственной больнице, выбил у Виктора место в вертолете на обратную дорогу; Виктор попросил у архитекторши совет по поводу инвестиций в строительную компанию, использующую передовые низкоуглеродные технологии; архитекторша уговорила скрипачку сыграть на открытии ее недавно законченного объекта; скрипачка добилась присутствия космонавта на своем благотворительном концерте в пользу украинских детей; космонавт обсудил с книгоиздательницей проект своей автобиографии. Все были в восторге и отправляли в группу WhatsApp фотографии с улыбающимися лицами.

Кевин не задавал Анне вопросов о смене ее карьерных планов. Теперь он знал, как работает сеть выпускников Института политисследований. Анне не пришлось долго искать хорошо оплачиваемую работу, не требующую специальных навыков. Кевин понимал причину ее поступка и не собирался никого осуждать. Анна сама пустилась в оправдания, пережевывая салат из одуванчиков. По ее словам, новая работа позволит ей бороться за равенство мужчин и женщин в сфере труда и заставит компании, попавшие в медийную бурю, меняться в лучшую сторону.

– Ты мне не веришь?

– Это не важно. Главное – ты в это веришь!

Кевин был очарован безграничным и искренним простодушием Анны. Эта девушка с одинаковым энтузиазмом могла отправиться жить в деревню и начать работать в консалтинге.

– Погоди, у тебя на щеке остался листок одуванчика.

Он осторожно снял его и провел пальцем по ее губам. Анна слегка приоткрыла рот. Кевин задумчиво смотрел на нее, пока «молодые лидеры» смеялись над проктологическими излияниями хирурга. Благодаря Анне Кевин чувствовал связь с Артуром, словно становился членом его семьи. Если он, Кевин, хочет когда-нибудь иметь детей, которые будут говорить друг другу «Move on!», ему придется сделать выбор. В любом случае, кто в наше время еще верит в любовь?

XV

Артур и не заметил, как наступила весна. Его участок по-прежнему выглядел уродливо. Дикая ежевика вновь разрослась. Чтобы поднять облако пыли, достаточно было топнуть ногой. Для порядка Артур продолжал подсчитывать дождевых червей, но их количество оставалось удручающе малым. В блоге он опубликовал окончательный вердикт:

«Спустя два года подтверждаю: эта земля мертва. Она не истощена и не испорчена, она просто мертва. Реанимировать ее невозможно. В ней напрочь отсутствует тот знаменитый глинисто-гумусовый комплекс, о котором нам прожужжали все уши на лекциях по агрономии. Там больше нет грибков, разлагающих органические вещества, нет корней, способных свернуть горы, нет дождевых червей, соединяющих все воедино и поставляющих питательные вещества. Дедушка постоянно твердил нам о „своей земле“. Но что это за земля? Она превратилась в минеральную породу. Разве можно вдохнуть жизнь в камни? Я не Бог. И даже Бог создал человека из глины. Прометей, Аллах, Хнум[27], Энки и Нинмах[28], все они в кои-то веки согласны: чтобы сотворить жизнь, чтобы замесить Голема, нужна глина, грязь, дерьмо, что-то податливое и рыхлое. Ничего похожего здесь не осталось.

Помните глупые строчки Поля Элюара: „Земля синеет, словно апельсин“[29]? В конечном счете наш век продемонстрировал правоту поэта. Человек очистил Землю от кожуры, будто апельсин. Он снял с нее плодородный слой. Осталась лишь отсвечивающая синевой щебенка.

Разумеется, чтобы скрыть эту колоссальную ошибку, мы поддерживаем иллюзию, что земля жива, ежегодно разбрасывая удобрения и выращивая ГМО-кукурузу. Горожане проезжают мимо и видят колышущиеся на ветру поля, они довольны. Фермеры кормят мир, они тоже довольны. Урожайность немного упала? Давайте снова проведем обработку. Но однажды – через несколько лет или, может, десятилетий, то есть через секунду в масштабах геологической эпохи – нефти станет не хватать для производства привычных нам химикатов. И тогда мы обнаружим, как я здесь, в Сен-Фирмине, что земли больше нет. И урожайность, всеми любимая урожайность, которая должна увеличиваться до бесконечности, не просто упадет, а рухнет. Ноль центнеров с гектара. А король-то голый! Кого они смогут прокормить с помощью этой твердой, как бетон, земли? Никого.

Они скажут: „А что, если мы запустим туда дождевых червей?“ Удачи, друзья! Понимаете, люмбрициды не любят, когда ими помыкают. Пока вы будете их уговаривать, наступит голод. Пищевой апокалипсис. Изменение климата, цунами, засухи и наводнения – это цветочки. Людям нужна не просто приемлемая температура. Людям нужна земля. Представьте себе, что в одно прекрасное лето ни один злак не взойдет. Семена погибнут на поверхности, которую мы до сих пор называем полем. Всего одно лето. Первыми будут принесены в жертву коровы, овцы, куры – все наши домашние животные. Затем нам придется стать вегетарианцами. Народ возропщет. Зернохранилища опустеют. Когда запасы закончатся, начнутся хлебные бунты. В теплицах останется немного овощей: мы будем убивать друг друга из-за огурцов с помидорами. Вообразите следующую зиму: водоемы высыхают, а дождевая вода больше не поступает в землю, превратившуюся в камень. Вы включаете кран – ничего. Вы идете к соседу – тоже ничего, странно. День спустя (даже не два) города опустеют, наступит неописуемый хаос. Не останется ни души, чтобы поддерживать работу телефонной связи, интернета и электросетей. Планета погрузится во тьму. Хозяева мира – те, у кого есть огород и колодец, – будут отбиваться от своры бывших менеджеров, инженеров и рабочих в поисках пропитания.

Римляне знали, что человек, хомо сапиенс, появился из гумуса. Человек живет за счет гумуса. Но потом человек уничтожил гумус. А без гумуса нет хомо сапиенса. Все просто.

В общем, как видите, я сдаюсь. Я довел свой эксперимент до конца и понял, что мы обречены. Мы еще наслаждаемся отсрочкой, которую дают нам последние, опьяняющие нас капли нефти. Это органическое вещество, разлагавшееся в течение трехсот миллионов лет в осадочных бассейнах, пустили по ветру за пару столетий.

Что до меня, я намерен спасать свою шкуру, возделывая собственный сад. И, может, спасу и вашу, если вы последуете моим советам огородника».

Как и следовало ожидать, этот пост принес Артуру несколько тысяч новых подписчиков и даже упоминание на сайте Reporterre. А вот его бывшие будущие коллеги из НИИ сельского хозяйства не оставили ни единого комментария. Артур покинул старый мир и переступил порог нового.

Он гадал, прочтет ли этот текст Анна. Невольно представлял ее перед экраном, потрясенную и готовую раскаяться. Он упорно не желал понимать причин ее бегства.

Слова, сказанные в самом конце поста, были отнюдь не метафорическими. Огород и курятник стали для Артура основным средством пропитания и единственным источником дохода (несколько сотен евро в месяц). После ссоры с отцом по поводу экоцида он вернул тому присланные деньги. Артур больше не хотел зависеть от этого надменного карьериста, которого всегда называл по имени и который жил припеваючи на проценты со своего антирасистского капитала. Двадцать лет назад отец восстал против дискриминации, но теперь закостенел в своем образе поборника справедливости и оказался неспособен понять новую борьбу. Возможно, в глубине души Артур боялся стать таким же: настолько преуспевшим на своем поприще, что впору благодарить за это ту самую несправедливость, против которой он же и боролся. Его отец нуждался в расизме, чтобы существовать. Артур же никогда не нуждался в пестицидах. Он искренне стремился к победе.

Вдобавок из Кассы семейных выплат пришло сообщение, что ему прекратили выдачу пособия по солидарному доходу. Это было совсем некстати, учитывая, что теперь-то он точно холостяк, то есть имеющий право на полную ставку. Однако у Артура не было ни желания, ни решимости ходить по инстанциям. Он предпочел сажать картошку, а не ехать в Кан и попрошайничать перед инспекторшей Арлетт и ей подобными. Он хотел исчезнуть с радаров административной системы. Нигде не регистрироваться, никому не быть обязанным. Не вводить идентификационные номера и пароли. Жить (или выживать) незаметно.

Внезапное одиночество Артура больше не могли скрасить члены банды дождевых червей из «Лантерны». В магазинчике – явно по чьей-то наводке – прошли проверки. Два жандарма, молодые местные парни, только что окончившие учебу, обнаружили, что продажа алкогольных напитков осуществляется там незаконно, а это уголовное преступление, за которое грозит тюремный срок.

– Но мы же просто пьем пиво с друзьями, – оправдывалась Мария.

– Чтобы подавать любые алкогольные напитки, необходимо купить лицензию.

– Это не ради прибыли. Это вносит оживление в деревенскую жизнь.

– В будущем приглашайте друзей домой.

Жандармы вели себя понимающе; помявшись, они согласились закрыть глаза на выявленные нарушения – при условии, что такого больше не повторится. Что касается выросшей в Румынии Марии, она испытывала острый страх перед полицией. Она знала, что беззаконие государства безгранично и что худшее, возможно, впереди. Поэтому увещевания блюстителей порядка были восприняты ею очень серьезно, а столы для распития пива окончательно убраны из магазина. Пару раз Мария пыталась организовать дружеские вечеринки у себя, но получалось не очень. Приглашения, расписание, закрытые двери: в такой атмосфере никто не находил, что сказать. Вскоре члены банды и вовсе перестали встречаться. Салим написал на своей страничке, что фашистское государство разрушает спонтанное общение.

Для Артура единственным спасением от однообразных будней стали часы, проводимые у Матье. Тот учил его столярному делу. Их разговоры сводились к обсуждению способов обработки древесины и тонкостей использования лобзика. Артур ценил эти моменты за возможность сосредоточиться на одной-единственной задаче. Стоя перед необрезной доской из дуба, окруженный запахом стружки, перебирая в руках свежие опилки, он забывал обо всех трагедиях мира. Поначалу, правда, его смущала мысль, что придется расчленять мертвое дерево, годичные кольца которого свидетельствовали о феноменальной воле к жизни, когда-то обитавшей в нем. Работая рубанком, ошкуривая поверхность и покрывая ее лаком, столяр не позволял мертвецу вернуться в лоно природы и питать землю своим медленным гниением, но мумифицировал его, нарушая естественный цикл.

Затем в этом диалоге между жизнью и смертью Артур увидел своеобразную форму катарсиса. Если дерево черпало силы в фотосинтезе, то мастер придавал свету, насчитывающему несколько десятков лет, почти вечную форму скворечника или стула. В этом случае беспокойство вызывали только остатки древесины, предназначенные для сжигания.

Однажды утром, выкапывая редис, Артур услышал странный свист. «Опять Жобар запустил свои машины», – подумал он, не придав этому значения. Но, поскольку свист не прекращался, Артур решил проверить, что это. К его удивлению, громкость свиста не менялась по мере приближения к его предполагаемому источнику. Дойдя до лесопосадок, Артур остановился, чтобы помочиться. И тут до него дошло, что свист перемещается вместе с ним. Артур побежал и остановился: свист не отставал. Он исходил изнутри (точнее, из левого уха). Словно тело Артура медленно сдувалось – как продырявленный воздушный шарик.

Стараясь побороть беспокойство, Артур вернулся в дом и включил музыку на полную громкость. Алгоритм Deezer все еще предлагал любимых Анной рэперов, и вскоре голос Эминема зазвучал на всю деревню. Артур провел добрых полчаса, слушая его песни. Они создавали анархистское настроение, которое как нельзя лучше соответствовало его состоянию в последние дни.

To all the people I've offended, yeah, fuck you too.

To all the friends I used to have, yeah, I miss my past.

But the rest of you, assholes, can kiss my ass[30].

Увы, как только плейлист закончился, свист возобновился. Не громче и не тише. Словно непрерывный сигнал тревоги. Удрученный Артур едва нашел силы подняться наверх и лечь в постель. Очевидно, что он никогда не заснет. Он уткнулся левым ухом в подушку, но без толку.

Сон все-таки настиг его, но, когда Артур проснулся на следующее утро, вместе с ним проснулся и свист.

Ему срочно нужно к врачу. Первый свободный терапевт, найденный на сайте Doctissimo, находился в часе езды от дома, в одной из деревень Канской равнины. Чтобы сэкономить на бензине, Артур сел в рейсовый автобус, дважды в день проезжающий через Сен-Фирмин. Время – единственное, что было у него в избытке.

– Это обычный тиннитус, шум в ушах. Могу отправить вас на дополнительные обследования к ухо-горло-носу, но особого смысла не вижу.

Молодой врач спортивного телосложения, только что окончивший ординатуру, выглядел разочарованным. Еще один мнимый больной. Люди действительно жалуются на все подряд.

– Существует ли какое-то лечение?

– Я мог бы посоветовать вам слуховой аппарат, но это дорого и не слишком эффективно. Попробуйте медитацию. На худой конец, можно выписать антидепрессанты.

– Но это пройдет через какое-то время?

– Вряд ли. Вам придется с этим жить.

– До самой смерти?

Артур с тоской подумал, что, если бы ему диагностировали рак, он мог бы надеяться победить его. Тиннитус такой надежды не давал. Нелепое и неизлечимое заболевание.

– А почему это возникает?

– Из-за незначительной потери слуха. Мозг пытается компенсировать звук, который перестал воспринимать. Вы подвергались воздействию громких звуков? Например, в ночном клубе?

– Нет, это исключено.

Артур удивился, что кто-то все еще может представить его в ночном клубе; самому ему казалось, что выглядит он отныне как настоящий нелюдимый деревенщина.

– Значит, это возрастные изменения.

– Но мне и тридцати нет!

– В вашем случае это произошло раньше, так бывает. Вашу карточку медстраховки, пожалуйста.

В автобусе, прижавшись щекой к окну, Артур принялся жалеть себя. Его плоть обнаружила свою бренность, о которой до этого он размышлял лишь абстрактно. Конечно, он еще молод, но уже вступил на путь долгого постепенного угасания. Его тело разрушалось, распадалось на мелкие кусочки. Отныне даже грустью он не мог спокойно наслаждаться. Несчастный свист постоянно напоминал о себе, словно злой джинн, бесконечно отчитывающий его за что-то. Неужели и правда придется жить с этим? Дни, месяцы, десятилетия?

Артур вспомнил определение здоровья, данное Рене Леришем, хирургом, прошедшим Первую мировую: «это жизнь в тишине органов». Должно быть, Жорж Кангилем[31] цитировал его где-то, и Артур запомнил. Что ж, никогда больше он не испытает тишины органов. Он потерял здоровье, это счастливое неведение относительно наших настоящих и будущих недугов. Артур с завистью разглядывал других пассажиров автобуса. Они могли отдыхать, мечтать, строить планы на будущее. На мгновение забыть, что они смертны.

Кто пожалеет его? Артур стал калекой без увечий, страдальцем без страданий.

Он просмотрел несколько сайтов и страниц в соцсетях, где обсуждался тиннитус. Банальное и довольно часто встречающееся заболевание, которым страдают от десяти до пятнадцати процентов населения. Больные описывали свист, шелест, непрерывный низкий гул, треск или жужжание. Артур оказался в обществе людей старше шестидесяти, сравнивающих качество слуховых аппаратов. Десятки фейсбучных экспертов почище доктора Нока[32] спрашивали его: «Зудит или щекочет? Свистит или трещит?» Попробовав несколько методов (от прослушивания белого шума до упражнений на расслабление нижней челюсти), Артур пришел к выводу, что никакое лечение не помогает. Отчаяние страдающих от шума в ушах людей держало их в плену иллюзий. Тиннитус оказался таким же распространенным, несуразным и непоправимым бедствием, как и сама человеческая жизнь.

Поскольку медицина оказалась бессильна, Артур обратился за советом к своим друзьям-философам. После отъезда Анны он распаковал и расставил по полкам книги классиков, доставленные из города. Несколько сотен отборных, проверенных временем произведений, которых хватит на целую жизнь размышлений. Теперь вечера Артура проходили в компании философов. Он представлял себя Монтенем в своей башне, в зависимости от настроения открывающим тот или иной том и «выхватывающим оттуда понравившиеся изречения»[33]. Молодой человек, лежа на честерфилдском диване, штудировал трактаты Мальбранша[34]: в эпоху TikTok это казалось более чем странным. Но именно в такой обстановке Артур чувствовал себя наименее несчастным. Кто знает, может, когда-нибудь он дополнит их слова своими. Пока он не чувствовал себя способным на это и сводил заметки в блоге к работам на огороде.

Чтобы унять шум в ушах, Артур начал с греков. В своем учении о музыке сфер Пифагор утверждал, что космос издает звуки, достигающие земли. Они однородны и непрерывны, их невозможно услышать. Подобно гулу холодильника, который мы перестаем замечать, пока он не остановится, шум мира убаюкивает нас с самого рождения; он настолько хорошо ассимилируется телом, что становится недоступным для сознания. Эта независимая от органов восприятия связь со вселенной заинтриговала Артура и понравилась ему.

Пифагор предлагал простое решение: превратить шум в ушах в музыку сфер, тем самым сделав его неслышным. Для начала Артур попробовал игнорировать шум – задача непростая, почти невыполнимая, сродни попытке ни о чем не думать. Он обратился к столярному делу, способному целиком захватить его. Иногда Артуру удавалось не испытывать никакого дискомфорта на протяжении нескольких часов. Но стоило только мысленно поздравить себя с победой, как свист возобновлялся. Мастурбация оказывала на него аналогичный, но более кратковременный эффект, и целыми днями заниматься этим он не мог. Артур задумался: существовал ли свист в те моменты, когда он переставал обращать на него внимание? Этот свист порождается его мозгом и им же игнорируется? Достаточно ли просто не слушать его, чтобы он исчез?

Шли недели и месяцы; Артур боролся с собой, но не добился никакого ощутимого улучшения. Он находил покой только во сне: ночью тишина возвращалась. Но стоило ему проснуться, как снова раздавался тревожный свист. Поскольку сон давал иллюзию нормальной жизни, у Артура появилась привычка спать подолгу. Все чаще и чаще он дремал после обеда, погружаясь в оцепенение и теряя само понятие дня. Между тем ночи становились короче, в воздухе носилась пыльца, а птицы строили гнезда. Но никакие предвестники лета не облегчали его положение. Наоборот, царящее вокруг веселье лишь обостряло отчаяние того, кто оказался заперт в гулкой тюрьме.

Артур также обратился к стоикам. Эпиктет, Сенека, Марк Аврелий – раб, политик, император. Пожалуй, три наименее завидных для человека положения: никакой власти, мало власти, слишком много власти. И постоянное одиночество. Неудивительно, что все трое искали способ избавиться от страданий, как телесных, так и душевных. Отстраниться. Представить себя кем-то другим. Держать под контролем бурные эмоции. И, конечно, помнить о смерти, могущей настигнуть нас в любой момент. Монтень, страдавший мочекаменной болезнью, называл смерть «полным и окончательным освобождением от всех бед».

В трудах стоиков Артур нашел не утешение или успокоение, а призыв к сопротивлению и твердости духа. Однако у этого учения был важный побочный эффект: теперь мысль о смерти постоянно преследовала его. Отныне целыми днями Артур представлял себе собственное исчезновение. Идея небытия пугала и притягивала его одновременно. Возникающее в результате головокружение он считал тем, чем оно и было: не страхом упасть, а желанием прыгнуть.

Попутно Артур обдумывал наиболее эффективные из доступных ему способов лишить себя жизни. Он не хотел покончить с ней, как старик Сенека, который вскрыл себе вены и долго ждал, пока смерть не избавит его от страданий. Он не желал уподобляться Монтеню, который слишком любил удовольствия, чтобы всерьез задуматься о самоубийстве, и не смог расстаться с жизнью, даже когда из-за болей та превратилась в пытку. Кстати, в деревнях фермеры по-прежнему частенько выбирали петлю; каждый знал друга или друга друга, который повесился. Но Артур считал себя слишком неуклюжим для данного способа. Он обязательно сделает что-нибудь не так, плохо затянет узел и отделается разбитым об пол носом.

Оставались яды. Артур установил на компьютере TOR – систему, обеспечивающую практически полную анонимность пользователя, – и отправился бродить по просторам даркнета в поисках смертоносных веществ. Всего два клика мышкой – и французское законодательство обратилось в ничто, а Артур очутился в зоне безграничной свободы, где возможно все. Как оказалось, среди пожилых людей был очень популярен нембутал, но он действовал слишком медленно. Артура больше привлекал цианид, тем более тот уже фигурировал в истории его семьи. Во время войны прадед Артура был членом «Гектора» – группы сопротивления, базирующейся в оккупированном департаменте Кальвадос и входящей в состав движения «Свободная Франция». Его арестовали и пытали в гестапо в Кане, но вместо того, чтобы донести на товарищей, прадед раскусил капсулу с цианидом. Согласно бытующему в Сен-Фирмине преданию, именно этот героический поступок уберег от провала операцию по высадке союзников в Нормандии. Таким образом, в этих краях цианистый калий имел отличную репутацию. Правда, капсул теперь нигде не найти – только обычные маленькие белые таблетки, похожие на аспирин.

Досадуя, что придется прибегнуть к химии, Артур выяснил, что цианид можно изготовить из абрикосовых косточек и даже из яблочных семечек. Он нашел несколько подходящих рецептов, но полученный таким образом амигдалин необходимо было переварить, чтобы тот превратился в яд. Отказавшись от идеи экологически чистой смерти, которая оказалась слишком трудоемкой, Артур заказал таблетки. Через две недели они были доставлены. Когда ему захочется раз и навсегда прекратить надоевший свист, нужно будет лишь выдвинуть ящик комода.

Оставалось решить, что делать с телом. По утрам, еще не одевшись, Артур смотрел на себя в зеркало и пытался представить, что произойдет с этой довольно заурядной, бледной и волосатой плотью. Он воображал себя окоченевшим, иссохшим, позеленевшим. Перспектива оказаться в гробу ему претила. Слишком клаустрофобично. Кремация? Двести пятьдесят килограммов углекислого газа, выброшенного в атмосферу. Какой смысл вести столь праведный с экологической точки зрения образ жизни, если потом все пойдет прахом? Поэтому Артур остановился на гумусации, то есть трансформации мертвого тела в гумус, новом методе, уже широко используемом в США и недавно разрешенном во Франции[35]. Труп, облаченный в биоразлагаемый саван, укладывается на землю и покрывается слоем из специальной растительной смеси (опилки, солома, торф и т. д.). Бактерии и грибки пируют в течение нескольких месяцев, ускоряя процесс разложения. Спустя какое-то время место гумусации навещает служащий современного похоронного бюро, чтобы бережно собрать и измельчить в пыль уже очистившиеся от плоти кости. Через год от могилы останется лишь небольшой черный, насыщенный влагой холмик – единственный след жалкого человеческого существования. Наследники получат несколько кубометров отличного удобрения, которое можно разбросать где угодно – на радость дождевым червям. Следовательно, вместо того чтобы тщетно пытаться достичь небес, человек с миром сойдет на землю, следуя по стопам миллиардов других живых существ и предоставив природе возможность продолжать ее невероятные приключения в одном из уголков нашей галактики.

Это был очевидный выбор. Артур отдаст свое тело земле, тем самым предприняв последнюю попытку по восстановлению плодородия почвы. Он написал завещание с инструкциями на этот счет и сохранил его в PDF-файле, защищенном паролем. Но стоило ли отправлять столь важный документ отцу? Чтобы потешить собственное тщеславие, тот вполне способен заказать мессу в церкви Сен-Жермен-де-Пре, а затем спровадить гроб прямиком на кладбище. Поэтому Артур отправил завещание Кевину. С напускной легкостью он объяснил, что это делается из предосторожности, на будущее, и уточнил, что пароль лежит в стоящей на камине коробке для чая. Итак, дело сделано. Теперь Артур мог рискнуть пожить еще немного – просто из любопытства, без обязательств продолжать. «Ты мог бы положить само завещание в коробку для чая», – резонно заметил Кевин.

Сделанные на случай смерти распоряжения вернули Артуру бодрость духа и способность вставать по утрам. Теперь, когда в его руках было, цитируя Монтеня, «полное и окончательное освобождение от всех бед», каждый прожитый день становился подарком времени. Чтобы перестать жаждать смерти, достаточно подготовиться к ней.

Однажды днем, доставив в «Лантерну» ящик молодого картофеля, Артур столкнулся с Леей, которая пришла купить имбирь для своих снадобий. Поскольку выпить пива, не отходя от кассы, возможности уже не было, Леа пригласила Артура к себе. Тот вежливо отказался. Теперь его вполне устраивал молчаливый диалог с умершими друзьями из домашней библиотеки. Леа настаивала, используя тон обеспокоенного врача. Артур сдался и с тяжелым сердцем последовал за ней, решив ничего не рассказывать. Он проглотит ее чай с бузиной и удалится.

В ашраме ничего не изменилось. Они уселись на подушки, скрестив ноги. Артур молча разглядывал хозяйку с ее непроницаемым лицом богоматери. Леа позволяла смотреть на себя, не моргала и не прятала взгляд. Казалось, она привыкла к отсутствию слов. Артур сдался и начал разговор с дежурных вопросов.

– Все хорошо, – ответила Леа. – Мое расписание заполнено на две недели вперед.

– Это клиенты из Сен-Фирмина?

– Не только. Сарафанное радио работает прекрасно. Мои пациенты приезжают за пятьдесят километров.

– Что именно ты с ними делаешь?

– Они жалуются на тысячу мелких болячек, но все их проблемы идут из головы. Я выслушиваю их, успокаиваю и восстанавливаю баланс их внутренней энергии.

Артур с трудом мог представить себе флегматичных нормандцев лежащими здесь и слушающими гонги. Он не сдержал скептического смешка.

– Я понимаю твою иронию, господин разумник. Возможно, ты удивишься, но я согласна. Все эти настойки, гонги, массаж ушей – лишь отвлекающие маневры. Главное – это время. Я предлагаю людям время, которое принадлежит только им, абсолютно конфиденциально. Со словами или без слов. Время, в течение которого они сами распоряжаются своей жизнью. В этом мире нет ничего нового. Раньше были священники, партийные идеологи, психологи. Они воплощали верования своей эпохи: Бог, Народ, Личность. Теперь настала очередь Природы. Поэтому люди вроде меня берутся за дело.

– Я и не предполагал, что ты настолько пессимистично смотришь на вещи.

Леа покачала головой.

– Как раз наоборот. Тебе тоже это могло бы пойти на пользу, Артур. Но я вижу, что ты пребываешь в состоянии чрезвычайно сильного сопротивления. Поэтому даже не буду пытаться. Могу только пожалеть тебя.

– Мне не нужна жалость. И гонги тоже.

С недавних пор Артур опасался звуков, которые неизбежно обращали его внимание на свист.

– Иногда, – добавила его собеседница будничным тоном, – я практикую оргазмическую медитацию.

Артур удивленно вытаращил глаза. Он всегда представлял себе Лею как некое бесполое существо, божественным образом избавленное от либидо.

– В нашем обществе люди больны желанием. Это самый глубокий, самый тугой, самый болезненный узел. Они говорят со мной то об одном, то о другом, бьются вокруг да около, а сами целыми днями думают только о физической близости. Поэтому я беру свой меч и рублю все на корню. С тех пор как я это поняла, я вывела свое мастерство на тот уровень, где ему и место.

«Как священники, партийные идеологи и психологи», – подумал Артур. В голове промелькнуло несколько воспоминаний, смысл которых начал до него доходить.

– Ты спишь с ними?

– Конечно нет! В этом нет необходимости.

– А что ты делаешь?

– Это сложная штука. Есть несколько путей. Как в тантризме.

– Матье ходил к тебе? – спросил он.

– Это другой вопрос. Я больше не провожу с ним сеансы. Он хочет чего-то большего, чего я не могу ему дать.

Теперь Артур лучше понимал успех натуропатии в Сен-Фирмине.

– Я не шлюха, ты же понимаешь?

– Мне бы и в голову не пришло так тебя называть.

– При этом я не имею ничего против шлюх. Но есть принципиальная разница.

Он взглянул на Лею новыми глазами.

– Шлюхи вызывают желание, снова и снова. Я же утончаю его – до такой степени, что оно угасает. Это целая техника. Сначала пациенты насторожены, но потом им хочется повторить. И когда они возвращаются в свои постели – к жене, мужу, вибратору или подушке, – в их сознании, я надеюсь, что-то меняется. Если бы в этой стране люди знали, как правильно заниматься любовью, проблем было бы гораздо меньше.

Артур не нашелся, что ответить. Это была тема, о которой он никогда не задумывался и о которой его друзья, умершие авторы, почти не писали либо писали, используя крайне неуклюжие выражения. Две тысячи лет философии, наполненных рассуждениями о свободе воли и моральных законах, и ни слова о главной проблеме человечества. Сплошное недоразумение! Ладно, был Фрейд, но что дальше? Секс приковали к психоанализу. Поместили в специальную коробочку.

– Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. Может, мне самой нужен сеанс…

Артур осторожно взял ее за руку.

– Кстати, – рассмеялась Леа, – у меня накопилась куча свободных денег. Я не знаю, что с ними делать. Правда. Ремонт закончен. Одалживаю тем, кто просит. Если у тебя проблемы, просто дай знать.

Он покачал головой. Какие еще проблемы? У него по-прежнему есть крыша над головой и достаточно еды. Почти достаточно.

– С тобой действительно стало трудно общаться, – вздохнула она. – Ты забился в какой-то угол.

Артур подумал, что правильно сделал, повременив с самоубийством. Он никогда бы не узнал Лею такой, какая она есть, – восхитительной.

– Так вот, – продолжила она более строгим тоном, – я в особенности хотела поговорить с тобой о господине Жобаре.

– Тут не о чем разговаривать.

– Я в курсе вашей истории.

Артур представил себе ваньку-встаньку в этой самой комнате, в процессе глубокой оргазмической медитации. Ему захотелось уйти, он привстал. Но Леа стиснула его плечо и заставила снова сесть. Непонятно, откуда у нее взялось столько силы. Она выглядела такой хрупкой.

– Послушай, он в таком же дерьме, как и ты.

– Ах, бедняжка! Кто подослал судебного пристава? Он или я?

– Если бы ты с самого начала не воротил нос, все сложилось бы иначе.

– О чем ты?

– Ты приехал из Парижа со своей девчонкой, которая до этого ходила только по асфальту…

– Анна обладала высоким уровнем экологического сознания, – беззлобно возразил Артур.

– Мы видели, к чему это ее привело… Итак, ты приезжаешь, демонстративно не здороваешься и вообще всячески уклоняешься от общения с этим добрейшим человеком. Который, между прочим, не только твой ближайший сосед, но и лучший друг твоего деда.

– Ты шутишь? Дедушка ненавидел его. Жобар украл его землю!

– Правда в том, что господин Жобар купил у него землю, причем по цене выше рыночной. Других желающих не было. Иначе говоря, он обеспечил твоему деду достойную пенсию. Все в Сен-Фирмине об этом знают. Но твоему деду было так стыдно в этом признаться, что он выдумал историю о конфликте.

Артур молчал. Конечно, он помнил, как в детстве они всей семьей ходили в гости к Жобарам или приглашали их к себе. Взрослые обсуждали урожай, играли в домино и пили кальвадос.

– Господин Жобар никогда не ладил с твоим отцом, но очень любил тебя и твою мать, – продолжала Леа. – Он часто брал вас с собой в поле, на природу. Он рассказывал мне, как втроем вы рыбачили в Орне.

При мысли о матери, которая ушла из жизни слишком рано (инвазивный рак), Артур почувствовал, как глаза его застилает туман. Ему вспомнились складные походные стулья, рыболовные крючки (он так боялся их ребенком) и дождевые черви (их выманивали из-под земли с помощью стука). Это блаженное тепло и нежность, исходящие от матери и защищающие его от гнева отца. Артур хотел ответить, но голос его не слушался.

– А потом ты вернулся. Маленький важный агроном, отрастивший бороду и живущий по строгим принципам. Можешь себе представить, что почувствовал господин Жобар?

– То есть по-твоему он – жертва? Поверить не могу!

Поверить-то он мог. Артуру хватало ума и честности, чтобы понять другую точку зрения. Теперь оставалось только примирить ее со своей. Он встал и, не дожидаясь возражений Леи, закружился по комнате. Схватив первый попавшийся под руку молоток, бросился к центральному гонгу и со всей силы ударил по его медной поверхности. Звук прокатился мощной волной. Леа заткнула уши. Артур вернулся к подушке, как кот в корзинку. Несколько минут они ждали, пока гонг утихнет.

– Прошу прощения…

– Ничего страшного, если тебе стало легче.

Да, стало легче. Даже свист прекратился на несколько секунд, уступив место звучанию гонга. Несколько драгоценных секунд передышки.

– Ладно, я понял. Но, в любом случае, этот мужик вредит окружающей среде. Наша планета…

– Хватит обобщать! Господин Жобар – представитель потерянного поколения, попавшего в ловушку банков и фермерских объединений. Но он не побоялся пересмотреть свой подход. Сейчас он как раз в процессе перехода к рациональному использованию земель.

– Чушь собачья! Сказочки про рациональное сельское хозяйство придумали агропромышленники, чтобы не мучиться угрызениями совести.

– Факт остается фактом: из года в год он сокращает объем вводимых удобрений. Вспахивает землю менее глубоко, сантиметр за сантиметром. Зимой покрывает поля навозом. Как знать – может, дождевые черви вернутся на его землю первыми.

Она разбередила его раны. Решимость Артура дрогнула.

– Он неплохой парень. Сходи к нему. Выпей с ним стаканчик. Обсуди вопрос внесения удобрений. Вам нужно помириться. Он тут же отзовет свою жалобу. Вы можете научить друг друга множеству вещей.

Артур хотел упомянуть об экоциде, но не решился. Однако его защитная речь была готова, как и письмо прокурору. Он чувствовал себя глупо.

XVI

Кевин нервно грыз арахис, наблюдая, как в стакане с «Сан-Пеллегрино» поднимаются пузырьки газа. Решив пообедать с Артуром, он попросил свою секретаршу найти ему «маленький ресторанчик», а та зарезервировала столик в Petit Lutetia: бистро на левом берегу Сены, которое злой гений нового владельца, одного из братьев Кост, превратил в крайне претенциозное и пошлое заведение. На протяжении нескольких десятилетий семейка Кост промышляла тем, что перекраивала на свой лад самые легендарные парижские кафе и рестораны, воздвигая на их месте храмы фальшивой роскоши с громогласным плейлистом, официантами, больше похожими на манекенщиков, и десертами, щедро сдобренными взбитыми сливками. Буррата из Апулии, спагетти с омаром, лосось в соусе мисо – блюда, достойные разве что захудалой закусочной при аэропорте. Печень теленка они сохранили в меню себе в убыток – как реликвию. Обновленный таким образом, когда-то милый и уютный ресторан пользовался бешеным успехом среди модных актеров, доверчивых туристов, жаждущих отреставрированной старины, и жен банкиров, возвращающихся с утренней пробежки по бутикам гламурного универмага «Бонмарше». Упадок был тем более поразительным, что интерьер не изменился: белые скатерти, обитые кожей банкетки и буколические пейзажи на стенах настойчиво напоминали о том, что все могло быть иначе.

Короче говоря, наихудшее место для встречи с Артуром. Кевин, осваивающий начальственный тон, отправил секретарше гневное сообщение в WhatsApp, впрочем, не забыв использовать эмодзи – чтобы не выглядеть законченным душнилой.

Я же просил маленький ресторанчик

Он заявлен как традиционное бистро

Секретарши отныне получили право обращаться к боссу на «ты», но их положение ничуть не изменилось: по-прежнему молодые и женственные, по-прежнему служат девочками для битья.

С удрученным видом Кевин отложил телефон. В конце концов, разумнее принять все как есть: отныне его жизнь протекает при содействии братьев Кост. Он не знал маленьких ресторанчиков, и ему не пристало стыдиться своего успеха.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале на стене. Теперь Кевин знал, как высоко ценятся эти высокие скулы и чувственные губы. Наметившиеся морщины еще не испортили его юношескую привлекательность. Он должен использовать ее по максимуму. Такая красота недолговечна. С возрастом Кевин превратится не в маститого льва, а в престарелого красавчика.

Дверь ресторана распахнулась. Увидев клетчатую рубашку Артура, метрдотель поспешно преградил ему дорогу. Артур взглядом указал на Кевина.

– Шикарное место, – заметил он, садясь.

– Это не я выбирал, – признался Кевин.

Артур немедленно забыл о принятых им решениях. Его сердце учащенно билось.

– Я шучу. Это намного лучше, чем моя обычная еда: картошка, лук, помидоры и яйца. Круглогодичная диета. И хлеб, которым меня угощает Луи, мой сосед.

– Во всяком случае, ты ешь натуральные продукты.

– Натуральнее некуда. Но дважды в день, семь раз в неделю, немного надоедает… Я не был в Париже целую вечность. На самом деле здесь неплохо. Привычки быстро возвращаются.

Кевин повеселел. Чего именно он боялся? Они заказали бутылку бруйи и выпили за дождевых червей, как в старые добрые времена на террасе в АгроПариТех. Кевин настойчиво расспрашивал о Сен-Фирмине.

– Сплошной провал, – произнес Артур беззаботным тоном. – Во всех сферах – личная жизнь, финансы, профессия.

Кевин сделал вид, что изучает меню.

– Не волнуйся, – продолжал Артур, желая успокоить друга, – я счастлив там, с моими курами и книгами.

– Это главное.

– Да, все так говорят. Я примирился с самим собой. И со многими вещами.

– Не хочешь уехать оттуда?

– Не знаю. Куда?

Кевин задумался. В виду того, что он собирался предложить Артуру, эти слова обнадеживали.

Тем временем официант, собирающийся принять заказ, вдруг застыл на месте с поднятым карандашом в руке. Невидимая дрожь пробежала по залу, охватывая столики – один за другим. Наступила короткая, почти незаметная пауза, затем послышался шепот и скрип стульев. В ресторане появился сам Тома Песке.

«Смотри, это же космонавт!»

«Правда? В жизни он выглядит крупнее».

«Любимец всех французов».

«Нет, любимец – это Жан-Жак Гольдман»[36].

Камеры телефонов лихорадочно искали цель. Несколько человек попытались сделать селфи, запечатлевая свои искаженные крупным планом лица и фрагмент шевелюры Тома Песке в углу кадра. Какой-то мужчина лет сорока в приталенном костюме и с мешками под глазами, похожий на преуспевающего адвоката, только что принявшего кокаин, встал и попросил у космонавта автограф для сына, который видел его на обложке журнала Sciences & Vie Junior. Тома Песке выполнил просьбу, после чего направился к столику – в сопровождении метрдотеля, усердно размахивающего белым полотенцем, словно отгоняя комаров от почетного гостя. В спутнице космонавта Кевин узнал директрису книгоиздательства из компании «молодых лидеров». Он опустил голову, не решаясь окликнуть их, точнее, опасаясь, что они не ответят. Однако, проходя позади его кресла, Песке хлопнул Кевина по плечу:

– Как дела, Кевин? Пришел в себя после тех сумасшедших выходных?

Кевин пробормотал что-то невразумительное.

– Давай, до скорого!

Песке исчез в глубине ресторана, и теперь все взгляды были устремлены на Кевина, тронутого благодатью.

«Это не тот ли парень с дождевыми червями?» – послышался нерешительный голос.

«Попробуй погуглить».

Кевин сидел прямо, глядя прямо перед собой с невозмутимым видом, как он хорошо умел делать в любой непонятной ситуации. В зале возобновился обычный легкий гул, и официант, выйдя из оцепенения, записал заказ.

– Ты теперь настоящая звезда! – воскликнул Артур, делая вид, что впечатлен.

– Это просто случайность…

Кевин сделал глоток красного, готовясь к решительному шагу.

– Пойми, Артур, я не превратился в мерзавца.

– Но, наверное, ты общаешься с огромным количеством оных.

– Да, приходится.

Кевин взвешивал каждое слово. Артур молчал, тем самым недвусмысленно приглашая его продолжать. Подошел официант и пожелал им «приятной дегустации», стремясь, по всей видимости, подчеркнуть, что они находятся в ресторане братьев Кост, а не в какой-нибудь вульгарной забегаловке, где принято желать приятного аппетита. В обществе, где, как считается, голод удалось победить, речь больше не идет о том, чтобы поесть, а о том, чтобы вкусить, попробовать, насладиться.

Кевин рассказал другу обо всем: о привлечении капитала, о контрактах, о клиентах, о перспективах. Вермизавод в Мант-ла-Жоли уже не справлялся с наплывом работ. Поэтому Кевин нашел участок в регионе Лимузен, примерно в пятидесяти километрах от деревни, где жили его родители. Там около тридцати гектаров лугов и залежных земель, когда-то принадлежавших вышедшему на пенсию фермеру. Их можно превратить в гигантский вермикомпостер. Нужно только убедить местные власти в экономической целесообразности проекта, а Управление по охране окружающей среды – в его экологической значимости. После этого все возможно: настоящее раздолье, сотни линий по переработке отходов, миллиарды и миллиарды дождевых червей.

– Эпигеиков, – поправил Артур.

– Да, конечно. Они не такие благородные, как твои анектики…

– Я не это имел в виду.

Артур проглотил свой тартар на полной скорости и выпил три четверти бутылки – как крестьяне, которые набивают себе брюхо во время праздников, прежде чем вернуться к трудовым будням. Насытившись, он откинулся на спинку банкетки.

– Значит, ты стал настоящим капиталистом, королем вермипроизводства?

– С одной стороны, да. С другой, как я говорю журналистам, я просто спасаю планету. Истина где-то посередине.

– Кевин, мы же друзья. Со мной можно не притворяться. Я рад, что ты делаешь большие деньги.

Кевин собрал все свое мужество. Он всегда считал, что Артур прав, и никогда не пытался по-настоящему возражать ему. Но на этот раз все будет иначе. Он не должен уступать.

– Мы будем перерабатывать около десяти миллионов тонн отходов в год. Не используя ни грамма углерода. Не знаю, что тебе еще нужно.

– Допустим. А как насчет выбросов от транспортных средств? Насчет строительства подъездных дорог? Насчет неминуемой деградации почв? Не будем даже пытаться рассуждать иначе, не будем спрашивать себя, а нельзя ли просто сократить количество отходов. Зачем, ведь ты придумал такую классную штуку.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что в любом случае нашей планете конец. Я видел это своими глазами. Почва истощена. Ей потребуется длительное восстановление после всего, что натворил человек. И это произойдет не скоро. Сначала мы все умрем от голода, и только потом, через несколько миллионов лет, флора и фауна вернутся к жизни. Как после ледникового периода. Появится множество новых видов. Это будет интересно, только писать отчеты станет некому.

– Этой планете удается кормить огромное количество людей. Раньше их было гораздо меньше.

– Да, удается, но какой ценой? На сегодняшний день семьдесят пять процентов верхнего слоя земли находится в состоянии деградации. К 2050 году эта цифра достигнет девяносто пяти процентов.

– Согласно кому?

– Согласно Межправительственному комитету по биоразнообразию. Мы говорили об этом на занятиях по агроэкологии, не помнишь? Загрязнения, вырубка лесов и интенсивное земледелие ухудшают качество почвы. И чем меньше она производит, тем больше мы пичкаем ее химикатами. Это порочный круг. Мы выигрываем немного времени, чтобы продолжать есть буррату из Апулии и креветки из Патагонии. Возможно, несколько десятилетий. Приятной дегустации!

Кевин отложил вилку. Ему были известны все эти истины, ставшие почти банальными для любого студента-агронома, но он перестал размышлять на подобные темы. Он налил себе еще воды, медля с ответом.

– И что же нам делать? Ничего?

– Я этого не говорил. Категорический императив старины Канта остается в силе. Нужно поступать так, как нам хотелось бы, чтобы поступали другие. Это этика долга, деонтология. Даже если с точки зрения консеквенциализма[37] такое поведение выглядит бессмысленным.

– Артур, я не понимаю.

– Проще говоря, ты знаешь, что твои действия бесполезны, но ты все равно их совершаешь.

– Зачем? На всякий случай?

– Нет. Несмотря ни на что.

– Как колибри, которая прилетает, чтобы вылить несколько капель воды на горящий лес?

– Пожалуйста, избавь меня от этих жалких метафор Пьера Раби[38]. Великодушие и героизм, вообще-то, свойственны только людям. У животных нет ничего подобного. Мне больше нравится сравнение с белкой, которое проводит Торо. Белка поедает насекомых и их личинки. Она не стремится приносить пользу лесу. Она просто выполняет свою беличью работу. Кроме того, она собирает и прячет семена и орехи. Она занимается своими делами, не задумываясь о том, взойдут ли каштаны на следующий год. Я тоже выполняю свою работу, свою человеческую работу на отведенном мне участке земли, и не заглядываю слишком далеко вперед. Будь что будет! С тех пор как я это понял, мне стало легче, я прыгаю, как белка. Я даже готов помириться с соседом.

– Ты про толстяка Жобара?

– Он не такой уж и плохой. Просто немного идиот, как и все остальные.

Официант, чрезвычайно внимательный к другу Тома Песке, поспешил забрать грязные тарелки.

– Что желаете на десерт?

– Я возьму «Павлову», – ответил Артур.

– Я тоже.

– Гулять так гулять!

Кевин наблюдал, как официант с помощью специальной щеточки убирает крошки со скатерти. Ему хотелось убедиться, что он понял ход мыслей Артура, прежде чем завлечь его в свои сети.

– А в контексте этого действия, которое, скажем так, одновременно и бесполезно, и необходимо…

– Именно так.

– …в контексте этого действия играет ли результат хоть какую-то роль?

Артур задумался. Он не задавал себе этого вопроса.

– Ты имеешь в виду, – спросил он, – обязан ли я хоть немного уменьшить полную и непреодолимую бесполезность своего существования?

– Ага.

– Полагаю, да. Это похоже на естественную эволюцию. Все живое на Земле проделывает колоссальную работу, чтобы адаптироваться и развиваться, несмотря на то что через несколько миллиардов лет оно исчезнет, испепеленное Солнцем, превратившимся в красного гиганта. Да, жизнь не стоит на месте, а как иначе? Ведь птицы не говорят себе: «Все равно мы умрем, хватит откладывать яйца».

Кевин вздохнул с облегчением.

– А чтобы уменьшить эту крайнюю бесполезность нашего существования, что лучше: снабдить всю Францию вермикомпостерами или пытаться заселить поле тремя дождевыми червями?

Артур атаковал свою «Павлову», ничего не ответив. Он ел жадно, пачкая взбитыми сливками свои теперь уже очень густые, почти ницшеанские усы. Никогда еще Кевин не находил его таким трогательным.

– Ты ведь не хочешь нанять меня, правда? – спросил наконец Артур.

– Хочу.

Кевин почувствовал, как у него скрутило живот. Это было похоже на предложение руки и сердца. Он торопливо заговорил, боясь, что ответ Артура будет слишком быстрым и категоричным.

– Сейчас объясню. Нам нужен руководитель отдела исследований и разработок, который займется усовершенствованием биостимулятора.

– Ты имеешь в виду Vino Veritas?

– Да. Наши опыты пока не принесли особых результатов, и аттестация продукта затягивается…

– Могу подтвердить, что на ферме его использование имело нулевой эффект.

– У тебя условия все же почти экстремальные. Мы добились лучших результатов на менее истощенных почвах. Но ничего выдающегося. Это вопрос дозировки и усовершенствования формулы. Ничего сложного, нужно просто уделить этому какое-то время и хорошенько пораскинуть мозгами. В этом залог нашего успеха, финансового и глобального. Тысячи гектолитров, которые мы могли бы производить и продавать каждый год, только представь себе…

– …сколько денег мы заработаем?

– Не только это, Артур! Представь наш вклад в регенерацию почвы! Что может быть лучше, чем в полном смысле слова органический биостимулятор? Ты говорил, что семьдесят пять процентов почвы деградировало. Пусть так. Но с помощью Vino Veritas мы сможем улучшить этот показатель до семидесяти четырех процентов. Твое существование станет чуть менее бессмысленным.

– А почему я? Я сижу в своей дыре в Сен-Фирмине, совершенно оторван от академических кругов. Меня никто не знает. В Париже наверняка полно блестящих специалистов, которые мечтают о такой работе.

Кевин знал, что ни при каких обстоятельствах он не может дать Артуру ни малейшего повода заподозрить себя в протежировании. Даже если так оно и было. Ведь он делал подарок – для Артура, для себя, для них обоих.

– В своей, как ты выразился, дыре ты приобрел опыт и авторитет, которых нет ни у кого другого. Мне не нужен еще один лаборант. Мне нужен одновременно ученый, разбирающийся в химических формулах, и практик с руками, запачканными землей. Кроме тебя я не встречал таких людей.

– Могу подтвердить, что псевдонаука, процветающая в лабораториях, в значительной степени ответственна за то дерьмо, в котором мы пребываем последние пятьдесят лет. Почва слишком сложна, чтобы ограничиться парой экспериментов. Мы почти ничего не знаем о бактериях, которые ее образуют. Нам нужно выходить в поле, снова и снова.

– Именно так. А еще…

– Еще?

Артур отложил ложку.

– А еще мы могли бы пить пиво после работы.

Артур улыбнулся.

– Пару месяцев назад я бы сразу отказал тебе. Точнее, не отказал бы, а плюнул бы тебе в рожу и ушел.

– Я в значительной степени готовился к такому сценарию, наиболее вероятному.

– Но сейчас… Сейчас я встал на путь смирения. Я говорю себе, что все это не имеет значения. И, признаюсь, вечера в одиночестве иногда бывают слишком длинными.

– Соглашайся, ведь ты ничего не теряешь. Пожить отшельником ты всегда успеешь. Возможно, одиночество – это лучший выбор, не берусь судить. Но для полной уверенности можно дать себе еще несколько лет среди людей.

По выражению лица Артура Кевин понял, что зашел слишком далеко. Он тут же переключился на другую тему.

– Филиппин, моя напарница, разумеется, в курсе. Она будет очень рада видеть тебя в нашей команде.

– Кстати, а вы с ней не…

– Нет. Во всяком случае, уже нет.

Кевин кривил душой. Время от времени секс с Филиппин все же случался. Кевин больше не находил в этом никакого удовольствия, но пока не набрался смелости ответить своей партнерше отказом. Поэтому его не покидало тягостное чувство стыда. Артур был последним человеком, с которым Кевин мог бы разделить эти переживания.

Появился официант и предложил им неизбежный кофе с миниатюрными пирожными (главное секретное оружие любого преуспевающего ресторана).

– Позвольте себе маленькое удовольствие, – произнес он с машинальной улыбкой.

Они взяли одну тарелку пирожных на двоих, как пожилая семейная пара.

– Я знаю, что это не главное, – смущенно добавил Кевин, – но все равно скажу: мы можем предложить тебе акции компании и очень комфортную зарплату.

– Я подумаю.

Итак, дело в шляпе. Кевин расслабился и позволил Артуру излагать суть недавно открытого им учения Спинозы. Бог или природа, Бог и природа, Бог есть природа. Сила, необходимость, имманентность. Кевин кивал, даже не пытаясь понять. Он только что завершил самый трудный разговор в своей жизни и чувствовал себя измотанным. «Блаженство», – продолжал Артур. Это было самое подходящее слово! Кевин блаженствовал. Перспектива того, что Артур снова будет рядом, наполняла его радостью, которой, как он внезапно понял, его существование было напрочь лишено.

Убаюканный лекцией Артура о трех уровнях познания, Кевин слышал смех Тома Песке в глубине зала. «Молодые лидеры» и прочие снобы теперь казались ему чем-то очень далеким. Он втянулся в их игру за неимением лучшего, а ведь в душе мечтал лишь об этих мгновениях, об этой дружбе, вечно возобновляемой. На свете было достаточно философских книг, чтобы обращенные к Кевину монологи Артура продолжались всю жизнь.

В тот момент, когда Кевин разреза́л крошечный шоколадный эклер на две равные части, его телефон, лежащий на столе, требовательно завибрировал. На экране крупными буквами высветилось имя: Анна.

Артур резко замолчал.

Очнувшись от оцепенения, Кевин схватил телефон и сунул его в карман.

– Отвечу позже.

Его щеки, обычно такие бледные, раскраснелись. Худшего способа признаться в содеянном и представить себе нельзя. Артур сверлил его взглядом.

– Ты спишь с Анной? – спросил он глухо.

– Нет!

Кевин почти не лгал. Он не испытывал к Анне особых чувств. Скорее притворялся. Вот уже несколько недель, как они жили вместе, ведь ему приспичило осуществить эту идиотскую мечту о мещанском семейном счастье с детьми, умеющими говорить «Move on!». Но теперь он очнулся и немедленно покончит с этой безумной затеей. Никогда больше! Он вернется к своим обычным скитаниям.

– Это должно было произойти в первый же вечер, – продолжал Артур. – Какой же я идиот!

– Нет-нет, не это должно было произойти!

Мысли Кевина путались. Ему нужен был только Артур – с его идеалами, сомнениями, разговорами. С помощью Анны он лишь пытался обрести Артура.

– Так вот каков был план. Вам, наверное, было не по себе, когда вы бросили меня в Сен-Фирмине. И вы нашли решение. Компенсацию. Способ загладить вину.

– Нет, все не так!

Анна вовсе не мучалась угрызениями совести. Напротив, она радовалась и испытывала облегчение, выбравшись из этой, как она выражалась, «Тьмутаракани». Каждый вечер она тусила с подружками из института или с коллегами из компании по кризисным коммуникациям. Она и словом не вспоминала об Артуре.

– Что ж, будьте счастливы. В сущности, вы просто созданы друг для друга. Оба амбициозны и беспринципны.

– Артур, прошу тебя, послушай…

Счастлив ли он? Конечно нет. Уже сейчас Кевину было до смерти скучно. Он уезжал в офис пораньше, лишь бы не завтракать наедине с Анной, не обсуждать покупки и планы на выходные.

– Я весь внимание.

– Мне… мне так грустно.

Грустно оттого, что случилось это дурацкое недоразумение, в то время как они были так близки к блаженству, к бесконечному пиву на ночной террасе, безо всяких графиков закрытия и охранников. Так грустно. Кевин не мог придумать, что еще сказать.

– И это все? А мне нет. Мне не грустно. Мне все ясно. Ты просто мудак, как и все остальные мудаки в этом долбаном городе!

Артур повысил голос. Несколько посетителей одарили его неприязненным взглядом. Кевин знал о вспышках гнева у Артура и ожидал худшего.

– Не могу поверить, что я колебался. Позволил себя облапошить… Спасибо, что позвонила, дорогая Анна.

Артур обернулся к соседним столикам.

– Чего вы на меня уставились, уроды? Поскорее облизывайте свои тарелки и закругляйтесь со своими тупыми разговорами о деньгах и политике. Наслаждайтесь каждой секундой! Скоро ваша сладкая житуха закончится! Вы будете вспоминать про ужин у братьев Кост, побираясь в поисках пропитания. Встретимся, когда вы будете выпрашивать у меня хлеб и воду.

Изумленные поначалу посетители быстро вернулись к своим блюдам, как это делают пассажиры в метро, которые ждут, приклеившись глазами к телефонам, пока бездомный не закончит обращенную к ним тираду. Официант подбежал к Артуру и крепко схватил его за руку, несмотря на то что тот был другом друга Тома Песке.

– Пожалуйста, просим вас покинуть зал.

– Не волнуйтесь, уже ухожу! Ноги моей здесь больше не будет!

Артура энергично выпроводили вон. Его клетчатая рубашка исчезла в дверях, которые захлопнул официант.

Кевин взглянул на себя в зеркало: лицо осунулось, глаза красные – жуткий вид. Он замер на месте, не в силах пошевелиться или подумать о чем-либо. В кармане снова завибрировал телефон. Наверное, Анна забыла ключи.

Через мгновение кто-то прикоснулся к его плечу. Кевин вздрогнул.

– До скорого!

Это был Тома Песке, бесшумно удаляющийся среди взметнувшихся вверх телефонов.

XVII

Артур вернулся в Сен-Фирмин в глухой ярости. Долгое путешествие от вокзала Монпарнас на поезде, работающем на биотопливе из рапса («еще одна красивенькая ложь», – подумал он), помогло ему прояснить мысли. О терпении и примирении не могло быть и речи: эти иудео-христианские понятия попахивали обычной ленью и стремлением договориться о цене. Артур с горечью упрекал себя за то, что уступил – сперва в разговоре с Леей, а затем с Кевином. Теперь он хотел дать сдачи. Наказать мерзавцев из Petit Lutetia и прочих ничтожеств, не заслуживающих прощения. Больше не было смысла спорить, убеждать, умолять. Настало время наносить удары. В этом и заключается смысл естественной эволюции: противостоять захватчикам, устранять тех, кто борется с жизнью, уничтожать разрушителей. Поскольку система никогда не изменится, ее нужно сломать. Если удастся сделать это достаточно быстро, то, возможно, еще будет шанс спасти природу от людей, а людей – от самих себя. В любом случае это единственный возможный путь. Хватит сомневаться.

Для начала Артур отправил заказные письма с жалобой на экоцид (прокурору) и встречным иском (судье). Оба текста, весьма схожие между собой, – юридические аргументы тонули в потоке агрономических справок и политико-философских соображений – он разместил в своем блоге, обвинив Жобара в нанесении серьезного и необратимого ущерба местной экосистеме. Артур понимал, что суд и прокуратура вряд ли предпримут какие-либо действия, поэтому позаботился о том, чтобы разослать жалобу в региональные и общенациональные медиа, обычной почтой и по имейлу. Оставалось надеяться, что однажды вечером, когда дневные новости уже закончатся, какой-нибудь журналист, менее спешащий, чем его коллеги, воспримет всерьез эту войну, которую Артур объявил фермерам от лица дождевых червей.

Он не испытывал ни малейшего сожаления. Возможно, Жобар и правда был хорошим парнем, как утверждала Леа. Ну и что? Сколько хороших парней пополняли ряды безжалостных идиотов, которые безнаказанно порабощали крестьян, сжигали на кострах женщин, обвиненных в колдовстве, заковывали в цепи людей с темным цветом кожи, эксплуатировали рабочих, истребляли евреев и сгоняли с земель коренные народы? Хорошие парни – это преступники, не желающие отвечать за свои злодеяния. Жобар знал, что виноват, и, уловив дух времени, сделал несколько жестов доброй воли, отказавшись от одного или двух видов пестицидов. Но, по сути, все эти «разумные методы ведения сельского хозяйства» не представляли собой ровным счетом ничего разумного. Лишь имитация борьбы. Видимость, созданная лицемерными конъюнктурщиками. Артур едва ли не с бо́льшим пониманием отнесся бы к старому доброму земледельцу, искренне убежденному в достоинствах минеральных удобрений и интенсивного земледелия.

Жобар был не единственным. Без сомнения. Но он заплатит за остальных. Никаких поблажек не будет.

Стремясь выразить свой гнев и запустить революционные процессы, Артур стал чаще видеться с Салимом. Сначала, нужно отметить, вынужденно – за неимением других собеседников. Он сторонился Леи, которая и сама старалась вести себя незаметно с тех пор, как правительство развернуло публичную кампанию против натуропатов и потребовало от цифровых платформ исключить их из списков практикующих врачей. И Мария преобразилась после визита жандармов: теперь она и слышать не хотела о свержении власти или о какой-либо альтернативе чему бы то ни было. Матье взяла под контроль жена, которая подозревала, что в ашраме творится что-то неладное; теперь по вечерам тот сидел дома, проводя время за компьютерными играми. Что касается Луи, он, по его собственным словам, начал стареть. Банда «Лантерны» окончательно распалась. Дождевые черви были отданы на растерзание системе.

Только Салим не изменился. Он по-прежнему выступал против капитализма и торжественно преодолел отметку в сто подписчиков. Поскольку наступил сезон яблок, Салим работал допоздна и заглядывал на «Лесную ферму» уже на закате. Артур выносил домашний сидр: его ежегодно варил Луи, а потом раздавал излишки друзьям и соседям («Только верните пустые бутылки!»). Опасности опьянения не было. Сидр идеально подходил для долгих политических бесед, даже если Салим, который целый день ломал спину, таская на себе мешки, начинал испытывать некоторую неприязнь к яблокам и продуктам их переработки.

Очень скоро Артур понял, что совершенно недооценивал Салима. Виной тому, вероятно, были его собственные неизжитые предрассудки – классовые, этнические и прочие. В перерывах между написанием твитов Салим умудрился овладеть прямо-таки энциклопедическими знаниями в узкой, но неизмеримо глубокой области революционной мысли. Более того, прилежно и тщательно изучив всевозможные течения, он разработал собственный политический курс. Салим отказался от троцкизма Пьера Ламбера[39] в пользу критической теории Франкфуртской школы (считая, что она лучше адаптирована к современному рынку труда, где субъект сам производит свое отчуждение), а также увлекся идеями Хартмута Розы, чей призыв к «замедлению» он высоко оценил[40]. Политическая экология Ивана Иллича[41] и Андре Горца[42], в свою очередь, позволила ему пересмотреть вопрос эксплуатации труда в более широком контексте отношений с миром. Овеществление работника шло рука об руку с эксплуатацией природы как неактивного сырья. Таким образом, борьба с бюрократией и восстановление межсубъектности человеческого взаимодействия послужат предпосылкой для искоренения продуктивизма и обеспечат развитие подлинного экологического сознания. «Это стало началом моего либертарианского пути», – совершенно серьезно признался Салим Артуру.

Духовным отцом Салима на тот момент был Мюррей Букчин[43]. Артур со стыдом признался, что никогда о таком не слышал: он слишком много времени проводил с Монтенем и Марком Аврелием. Салим одолжил ему несколько изрядно потрепанных книжек, которые насобирал по скудным знакомым (с анархистами в Нормандии было негусто). Букчин был близок Салиму в том числе и как главный вдохновитель Рабочей партии Курдистана[44], создавшей автономные поселения в Рожаве именно под влиянием идей либертарного коммунализма. Салим никогда не был в Турции, не знал турецкого языка и не имел турецкого гражданства, но не мог не сочувствовать угнетенному меньшинству в стране своих родителей.

Салим говорил медленно, взвешивая каждое слово и не забывая указывать источники. Как это часто случается с самоучками, он боялся неправильно произнести фамилию того или иного автора или исказить цитируемое понятие. И если твиты, которые он постоянно писал, отличались импульсивностью, то в его суждениях чувствовалась основательность и продуманность. Салим жадно следил за политическими новостями (вплоть до бесконечных парламентских дебатов) и никогда не упускал возможности выразить свое несогласие. «Гори они в аду!» – любил повторять он. Когда на правительство обрушится гнев по всей стране, оно развалится само собой.

У Букчина Артур нашел ту теоретическую структуру, которой ему не хватало. Концепция социальной экологии сочетала в себе абсолютное уважение к природе, максимально децентрализованные процессы принятия решений и коммуну в качестве главного образующего элемента. Больше не будет наций – только самоуправляемые единицы, действующие в условиях прямой демократии. При этом Букчин не отвергал технические достижения и не выступал ни за массовое возвращение в лоно земли, ни за всеобщее ритуальное харакири. Он считал, что люди должны жить в соответствии со своими естественными наклонностями, то есть на основе ассоциаций, консенсуса и взаимопомощи. И, поскольку природа по своей сути стремится к свободе, индивидуальное освобождение возможно только через гармоничные взаимоотношения с окружающей средой. Интеграция в экосистему также подразумевает создание оптимальных форм социальности. Сообщества призваны не подавлять, а поощрять становление индивидуальности. Этот пасторальный анархизм хорошо вписывался в жизненную философию Артура и был вполне уместен в Сен-Фирмине – после того как будут уничтожены Жобары и другие гады.

Наряду с теоретической деятельностью у Салима имелся богатый опыт гражданского активизма. Он быстро покинул традиционные профсоюзы, в том числе самые радикальные, которые желали переделать мир, но сдавались при первом же повышении зарплаты. Он участвовал в собраниях нескольких антикапиталистических партий, но вскоре сообразил, что они хотят захватить власть, а не упразднить ее. Он охотно присоединился бы к движению экологического сквоттинга[45], если бы таковое существовало в округе. Увы, пастбища Нормандии едва ли способствовали революции. Он также подумывал о черноблочниках[46] в Кане, но перспектива размахивать железным прутом пугала его. Поэтому Салим вступал в различные экоанархистские объединения. Но те из них, которые он не покинул по собственной воле, распадались сами собой после бурных внутренних конфликтов. Напрашивался очевидный вывод: чем выше реальное влияние группы, тем меньше она предрасположена к расколу. Так или иначе, наступил момент, когда Салим оказался в стороне от каких-либо сообществ. И с агитацией других сезонных рабочих во время обеденных перерывов пришлось завязывать: он занимался этим поначалу, но из-за его радикальных взглядов его стали отправлять на самые трудные участки на склонах, где яблоки скатывались вниз.

В лице Артура Салим наконец-то нашел единомышленника, спокойного и надежного. Не дегенерата, нуждающегося в адреналине. «Двое – это уже начало чего-то», – загадочно повторял он.

От пережитых волнений шум в ушах Артура усилился. Но теперь свист не повергал его в отчаяние, а, наоборот, побуждал к действию. На данный момент эти действия заключались в ведении блога, который постепенно превращался в политическую трибуну. Советы по мульчированию теперь лишь изредка мелькали среди обилия обличительных речей анархистского толка. Артур оттачивал аргументацию, регулярно отвечая своим подписчикам, ряды которых постоянно росли. Возможно, он лишился нескольких бабулек, читавших его блог ради полезных советов по ведению огорода, зато завоевал целое эко-либертарианское сообщество, которому нужен был лидер и для которого его статус отрекшегося от карьеры агроинженера стоил немало.

Насущной задачей Артура теперь стал огород, постепенно превратившийся в настоящее предприятие по выращиванию овощей на небольшом участке – в теплицах, на насыпях и в мульчированной земле. Артур тщательно разметил грядки с помощью старой черепицы, найденной в сарае, что создавало успокаивающее ощущение порядка на фоне хаоса его мыслей. Он также колдовал над рассадой, стремясь увеличить шансы растений на выживание перед их помещением в открытый грунт. Он методично применял полученные в университете знания, чередуя культуры в зависимости от того, что использовалось в пищу: листья, семена или корни. Модным агролесоводством Артур не увлекался, предпочитая уже устоявшиеся методы ведения сельского хозяйства. Эти скорее школярские попытки превзошли все его ожидания. В «Лантерне» не хватало места для продажи его продукции, поэтому отныне раз в неделю он отвозил излишки в биокооператив в Кане. Его репутация в округе выросла до такой степени, что незнакомые люди приезжали на ферму за капустой, картофелем или морковью. Без особых затрат и с минимальными текущими расходами Артур чувствовал себя если не богатым, то, по крайней мере, преуспевающим человеком, уверенным, что сможет прокормить себя.

Биокооператив убеждал его зарегистрироваться в качестве фермера, чтобы узаконить их сотрудничество; даже Мария, ставшая очень законопослушной, считала их черный мини-рынок все более и более рискованным делом. Но Артур упрямо не желал следовать официальным предписаниям. Чтобы гарантировать высокое качество продукции, ему не нужны были никакие «условия и положения». Ему хватило опыта с пособием по солидарному доходу. Государство обобрало и унизило его. Оно не платило ему ни копейки. Подобно своему кумиру Торо, который отказался платить налоги рабовладельческому штату, Артур не хотел способствовать исправному функционированию огромной бездушной машины, надзирающей за обывателями и уничтожающей плодородные почвы. По его мнению, госчиновники сотрудничали с агропромышленным комплексом и были в сговоре с Федерацией сельскохозяйственных профсоюзов. Он, разумеется, не собирался брать их на содержание.

Одна лишь Мария все еще пыталась образумить Артура. Она симпатизировала социал-демократам. Твердила о государственных институтах, солидарности, гражданской ответственности – весь этот классический концептуальный суп левых реформаторов из университетских кругов. Артур больше не мог выносить подобных дискуссий. Он не признавал ни республику, служащую ширмой для интересов правящего класса, ни так называемую систему социальной защиты, следящую за каждым шагом граждан. Пораженная его радикализмом, Мария постепенно сдалась. Она лишь попросила его привозить ящики рано утром, чтобы не привлекать внимания посторонних.

За исключением огорода, который стал важнейшим элементом его автономии, Артур отказался от всех других сельскохозяйственных проектов. Он утратил всякое желание вмешиваться в естественный ход жизни, даже с самыми благородными целями. Человек слишком несовершенен, его наука слишком нова, а его горизонты слишком ограничены: любые действия людей могут принести вред. Поэтому два гектара земли так и остались невозделанными. Через несколько десятилетий здесь снова вырастет лес, и дождевые черви вернутся. Если дать природе достаточно времени, она сама разберется с проблемой, над решением которой он так упорно (и безуспешно) бился.

Впрочем, ближе к осени Артур заметил, что дождевые черви совершают все более смелые вылазки на поверхность, а их набрякшие ярко-красные пояски светятся от любви, словно фонари у дверей публичного дома. Как-то вечером он надел налобный фонарь и прогулялся по огороду для изучения обстановки. На земле расположились десятки парочек. Они настолько увлеченно занимались своим делом, что даже не замечали его присутствия. Кончики их хвостов уходили в почву, готовые в случае опасности втянуть все тело обратно в глубины галерей. Впрочем, сплетенные в экстазе люмбрициды не выглядели слишком озабоченными вопросами безопасности. Ни свет, ни шаги, сотрясающие землю, не волновали их. Мысленно извиняясь за свою бестактность, Артур коснулся нескольких особей пальцем – никакой реакции. Лишь одна пара разъединилась, испустив звук, похожий на причмокивание, – словно двое смущенных любовников, которых застали врасплох. Остальные, видимо, сочли, что их желание превалирует над любыми другими соображениями. Артур лег на живот посреди грядки зеленого лука и с любопытством вуайериста наблюдал за сексуальной жизнью дождевых червей, о которой имел лишь самое общее и довольно путаное представление.

Прежде всего его поразила их неподвижность. Два красивых коричневотелых анектика лежали голова к хвосту, крепко прижавшись друг к другу своими набухшими поясками, выделяющими клейкую слизь. Их головы стыдливо отвернулись в сторону. Эти проворные обжоры, рыскающие повсюду в поисках съестного, внезапно застыли. В отличие от людей, чуть ли не бьющихся в конвульсиях во время секса, эти существа спокойно напитывались удовольствием. Никаких ласк, никаких содроганий. Артур счел такое поведение гораздо более разумным. Почему любовь обязательно должна быть борьбой, сопровождающейся прерывистым дыханием, гримасами, стонами и криками? Разве не лучше это безмятежное, томное слияние?

Марсель Комб рассказывал о синхронном перекрестном оплодотворении у дождевых червей. Мужские половые органы обеих особей должны излить семенную жидкость в сперматеку (то есть семяприемник) партнера. Люмбрициды эякулируют друг на друга, друг в друга и, по возможности, делают это одновременно. Но чего не понимал профессор Комб и что теперь ясно видел Артур, касалось глубины и силы слияния любовников, образующих единую новую плоть вне всяких половых различий. Люди наслаждаются возвратно-поступательными движениями: они сближаются, чтобы отдалиться. Черви же соединяются в абсолютном объятии, не оставляя между телами ни малейшего зазора. Постепенно они покрываются беловатой пеной. Закутавшись в нее как в покрывало, они образуют неразрывное целое, где нет ни женского, ни мужского. Идеальное андрогинное существо из диалогов Платона. Вот что такое настоящая нежность.

Артур погрузился в созерцание. Времени было предостаточно: совокупление дождевых червей может длиться часами. Он почувствовал возбуждение, но оставался неподвижным, прижавшись к земле. Не хотелось, чтобы этот момент закончился.

Ему вспомнился Кевин. Артур не раз прокручивал в голове их последнюю ссору. Внутри бушевали противоречивые чувства. Ревность с ее шлейфом в виде непристойных картинок. Гнев, который не отпускал его, – ноющий, бессильный. И смутное сожаление, что он ушел слишком быстро, не осознав всю сложность своих переживаний.

Он припал щекой к земле. Стебли лука щекотали кожу; от них исходил легкий аромат готовящейся пищи, смешивающийся с терпким запахом перегноя. Артур чувствовал себя тяжелым, прикованным к земле, словно космонавт, только что вернувшийся из полета. Ему захотелось оказаться внутри этой органической материи, быть погребенным, раствориться в ней.

Он вспомнил фразу Кевина, сказанную в день их знакомства. Теперь они перед его глазами, эти гермафродиты, могущие выбрать в партнеры любого из себе подобных. Словно бы некое первородное половое неразличение исходило от самой земли. «Не об этом ли, – подумал Артур, – говорилось в книге Бытия?»

«И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдохнул в него дыхание жизни, и стал тот творением живым»[47].

О каком человеке идет речь? О мужике с яйцами, холостяке и любителе мастурбировать? Конечно же нет, ведь Бог милосерден. Особенно если учесть, что Он оставил Адама в одиночестве на какое-то время, чтобы успеть сделать сад, деревья, реки, животных и птиц. Он даже попросил Адама поработать. Немного поработать. Поухаживать за садом. Иными словами, когда появляется Ева, Адам еще не пахарь, но уже садовник, знакомый с обрезкой и стрижкой.

«И сотворил Бог человека по образу Своему, по Божию образу сотворил его, мужчину и женщину – обоих Он сотворил»[48].

Отсюда следует, что хомо сапиенс, слепленный Богом из гумуса, – это человек до разделения полов, самодостаточный и совершенный, двуполое существо без потребностей и желаний. Лишь позже Бог проводит небольшую хирургическую операцию над своим протеже и создает из его ребра Еву.

«Тогда Господь Бог навел глубокий сон на человека, и как только тот уснул, вынул у него ребро и закрыл плотью место, где оно было»[49].

Закрывая плоть Адама, Бог, должно быть, воспользовался возможностью присобачить тому половой орган. Он сделал это наспех: картинка получилась довольно неприглядная. Неудивительно, что Адам и Ева покраснели, взглянув друг на друга после грехопадения.

«И тут открылись у них глаза – они увидели себя нагими и сделали себе набедренные повязки из смоковных листьев»[50].

Теперь они натуралы. Поэтому, конечно, им нелегко.

«Проклята земля за тебя; плоды ее будут доставаться тебе трудом тягостным все дни жизни твоей. Колючки и сорняки произрастит она тебе, и будешь питаться травой полевою»[51].

Кстати, именно в таких условиях и находился Артур. На проклятой земле, среди колючек и сорняков. Теперь все ясно.

Он снова погрузился в созерцание. Вокруг пояска каждого дождевого червя образовался мешочек розоватого цвета – будущий кокон. Мало-помалу он затвердевал, превращаясь в надежную защитную капсулу для бесформенной студенистой массы.

Спустя долгий – и очень насыщенный – промежуток времени Артур увидел, как люмбрициды слабо задвигались, продолжая прижиматься друг к другу. Затем неохотно, рывками, принялись отклеиваться. Было понятно, что это значит: развязка близка. Артур поспешно снял штаны и погрузил свой член прямо в мягкую и влажную землю. Никакие образы не приходили ему в голову. Он пребывал в состоянии хтонического экстаза. Ему никто не был нужен. Он занимался любовью с самой природой. Он кончил практически сразу, даже не пошевелившись. И застонал от счастья.

Тем временем дождевые черви осторожно освобождались от коконов, которые каждый создал вокруг своего тела. Делалось это с большой осторожностью, чтобы не повредить тонкие стенки. Одновременно в кокон поступал генетический материал: яйцеклетки из женских половых желез и сперматозоиды партнера, хранящиеся до сего момента в семенных приемниках. Когда кокон полностью отделялся, стенки его смыкались. Там внутри – как в пробирке – произойдет оплодотворение и станет развиваться эмбрион. Если все будет хорошо, через две-три недели оттуда выползет младенчик-червячок, уже полностью приспособленный к самостоятельной жизни. А пока его родители, каждый из которых был и мамой, и папой, уползали в разные стороны. Забравшись в свои галереи, они смогут прийти в себя после этой сумасшедшей ночи, когда оба одновременно делились и спермой, и яйцеклетками.

Из последних сил Артур перевернулся на спину, подставляя пах звездному небу.

– Ни Бога, ни господина, – пробормотал он, засыпая, девиз анархистов.

XVIII

Это был знаменательный день. Компания Veritas вошла в число стартапов Next 40 – рейтинга, созданного Министерством экономики Франции для продвижения молодых компаний, которым в один прекрасный день суждено прийти на смену старичкам из списка CAC 40[52]. Veritas также удостоилась премии за защиту окружающей среды – во многом благодаря присутствию в жюри эссеиста Гаспара, который абсолютно не разбирался в теме, но на которого Филиппин сумела оказать давление. В результате оба основателя компании-лауреата были приглашены в Берси[53] – на обед с министром экономики. Филиппин сочла это идеальной возможностью уладить сложности, связанные с разрешением открыть вермизавод в Лимузене.

В то утро Кевин надел костюм, купленный по совету Анны и подогнанный по фигуре. После бурной ссоры с Артуром его отношения с Анной заметно упрочились. Кевин смирился с мыслью, что ему суждено вести тихую семейную жизнь. Он просто не видел альтернативы. Мог ли он надеяться на лучшее, чем эта милая, жизнерадостная девушка, в свободное от бизнеса время ратующая за более справедливый мир? Он прекрасно видел, что Анна всегда стремится поддержать его. Временами, когда ему хотелось все бросить, она находила слова и жесты, чтобы унять его раздражение, точно так же как когда-то давно утешала Артура в его неудачах. Разница заключалась лишь в том, что на этот раз Анна не бралась за тяжелые ремонтные работы, а создавала уют более традиционными женскими способами, чем-то напоминающими старый, вышедший из моды, но очень удобный свитер, который хочется надеть, вернувшись домой.

Кевин привык проводить выходные в парижском стиле: шопинг, демонстрации, вечеринки. Он не возражал, что отныне вся его жизнь протекала подобным образом.

На работе его главной заботой была схема расположения линий, которые планировалось установить в Лимузене. Инженер, отвечающий за проект, собирался представить ему предварительные чертежи. Это будет важнейший шаг в сторону индустриализации вермикомпостирования, позволяющий в три или четыре раза сократить занимаемую площадь. Червям придется потесниться, переехать в квартирки для малоимущих, подобно рыбам, живущим в аквацистернах, и поросятам, выращиваемым на китайских многоэтажных свинофермах из бетона.

В помещении офиса, разделенного невысокими перегородками, Кевин поприветствовал сотрудников, как делал это ежедневно. Их набралось уже около тридцати, и, к неудовольствию Филиппин, выступающей за «гибкое пространство», они быстро распределили рабочие места между собой и не желали меняться столами. Новый костюм, делающий молодого начальника похожим на банкира, вызвал шутки. Кевин подыскивал, что ответить, когда услышал шум в кабинете Филиппин. Он подошел к двери, которая внезапно распахнулась. Оттуда пулей вылетела София, едва не сбив его с ног.

– Скатертью дорожка! – раздался голос Филиппин. – Нам не нужны предатели!

София схватила свою сумку, лежащую на одном из столов, и выскочила в коридор, не удостоив никого взглядом. Кевин, не раздумывая, бросился за ней, как делал всегда, когда видел раненого зверя. Далеко бежать не пришлось. Он нашел Софию сидящей на ступеньках лестницы – с сухими глазами и учащенным дыханием. Кевин присел рядом.

– Что ж, теперь я могу изменить свой статус в LinkedIn на open to work.

– Не говори так. Каждый может разозлиться. Особенно Филиппин. Я все улажу.

– Не надо. Я больше сюда ни ногой.

Лестничная площадка этого респектабельного дома, изобилующего кабинетами адвокатов и стоматологов, напоминала театр. Красная ковровая дорожка, позолоченные бра, имитирующие факелы, кованые решетки лифта, скверные изображения старых улочек Парижа. София же была похожа на Антигону, снявшую грим.

– Я сказала ей, что мне все известно, – продолжала она. – Конечно, я догадывалась. Но пока это происходило незаметно, в небольших масштабах, можно было понять и закрыть глаза. Я не дура и знаю, как работает бизнес. Но больше терпеть невозможно. Уже и сотрудники что-то подозревают.

– Что подозревают?

София взглянула на него в недоумении.

– Бог мой, так ты не в курсе?!

Она рассмеялась.

– Вот умора!

Ее смех перешел в безудержный хохот. На глазах появились слезы.

– По крайней мере, вы вдвоем меня здорово повеселили. А тебя, парень, она облапошила по полной программе.

Кевин, не говоря ни слова, протянул ей носовой платок.

– Мой бедный маленький герой-предприниматель, – сказала она, вытирая глаза, – так ты не знаешь, куда едут грузовики с отходами?

– На наш вермизавод, – неуверенно промямлил он.

– Да, частично, для красивых фотографий. Остальные же прямиком направляются на мусоросжигательный завод в Тивервале. Это ближайший после закрытия Гервиля. Полчаса езды. А там такая благодать: четыре печи, и каждая сжигает по десять тонн в час.

Десять тонн в час. Значит, за день они сжигают столько, сколько одна линия вермикомпостера перерабатывает за год.

– Это тебе не дождевые черви, – продолжала София. – Это гораздо дешевле. Франция давно стала чемпионом Европы по сжиганию мусора!

Кевин мгновенно поверил, что она говорит правду. Он был потрясен, но в то же время почувствовал облегчение. Все встало на свои места.

– Как, по-твоему, мы справились с тестовым заданием L'Oréal? После катастрофы с крысами нам потребовалось бы как минимум полгода, чтобы выйти на нужный уровень.

Кевин и сам хорошенько не понимал, как им удалось уложиться в срок. Он объяснял это тем, что новые черви оказались более прожорливыми, и отгонял зарождающиеся сомнения.

– Потому что Филиппин, эта супербизнесвумен, не стала мешкать. Она отправилась на встречу с боссом транспортной компании и предложила ему выгодную сделку. В балансовом отчете это указывается в строке «накладные расходы».

Кевин закрыл лицо руками. Он знал, что такое сжигание мусора: на каждую тонну сожженных отходов выделяется более тонны углекислого газа.

– Попробовав однажды, она вошла во вкус, – продолжала София. – От дурных привычек нелегко отказаться. А сжигать – это так просто! Зачем же себя ограничивать? И клиенты довольны.

Кевин ослабил душивший его галстук. Он так паршиво чувствовал себя в этом костюме, изображая из себя кого-то, кем не являлся.

– С L'Oréal нам действительно крупно не повезло. Но теперь доля, достающаяся Тивервалю, становится просто неприемлемой.

– Сколько? – только и смог спросить Кевин.

– Как минимум две трети. Мы превратились в компанию по отмыванию денег. Точнее, по гринвошингу.

София осторожно обняла за плечи окаменевшего Кевина. Затем принялась тормошить его, как ребенка.

– Эй, ты же миллионер! А я безработная! Не мне тебя утешать.

Первой мыслью Кевина были не обманутые инвесторы, клиенты и журналисты. Первой мыслью был Артур. Эта новость убьет его.

– В любом случае, я не могу продолжать покрывать вас. Во-первых, это отвратительно. Во-вторых, это становится очевидным. И последнее, но не менее важное: со всеми теми выгодными контрактами, которые вы не покладая рук подписывали, я не вижу, как можно остановить эту машину. Мошенничество стало частью вашего бизнеса.

Она поцеловала его в щеку и ушла.

«Мошенничество». Кевину потребовалось некоторое время, чтобы соотнести это слово со своими действиями. Это было грязное, отвратительное слово, воняющее мелкими расчетами и большой ложью. Кевин знал, что мошенничество – это преступление. Он не боялся потерять все. Но ему было стыдно. Он предал свою молодость, свою красоту, свою свободу.

Без стука он вошел в кабинет Филиппин. Та сидела за компьютером, обмениваясь электронными письмами с канцелярией министерства.

– А еще на обед приглашен чувак, который запустил аэротакси. Это будет круто!

Увидев мрачную физиономию Кевина, она сменила тон.

– Ты говорил с этой чокнутой?

Кевин положил сжатые кулаки на стол и склонился над Филиппин с грозным видом.

– Не волнуйся, – поспешно сказала та. – Она подписала документ о неразглашении, поэтому ничего не расскажет.

– Надеюсь, она что-нибудь да расскажет и что однажды тебя повесят на городской площади!

Филиппин подняла глаза к потолку, словно столкнулась с досадной помехой. Потом перевела экран в спящий режим и крутанулась в кресле.

– У меня не было выбора. Я хотела защитить тебя.

– У тебя был выбор, и последнее, что ты хотела сделать, – это защитить меня. Ты использовала меня с самого начала. Ради идеи. Ради рекламы. Ради секса.

– По последнему пункту, я думаю, мы квиты, ты, скотина!

В последний раз Филиппин предлагала ему себя в этом самом кабинете, когда они остались вечером, чтобы проверить ежемесячные отчеты. Она, как обычно, легла животом на стол для совещаний, оголив задницу и в нетерпении рассыпав один из своих пакетиков с кофейными зернами. Она ждала. Кевин смотрел на нее с отвращением. И молча ушел.

– Послушай меня внимательно в первый и последний раз, – сказал он, пытаясь обуздать свой гнев. – Сейчас я выйду из этого кабинета и разошлю имейл всем нашим контактам без исключения, внутренним и внешним. И расскажу им обо всем.

На мгновение Филиппин показалась испуганной. Но она тут же взяла себя в руки.

– У тебя есть доказательства?

– София…

– У нее обычное выгорание.

– Грузовики…

– Если кто и отвечает за происходящее здесь, так это ты. Думаю, тебе будет трудно продать эту историю. И, откровенно говоря, кому люди поверят? Парню из Лимузена, чья история с самого начала казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой? Или милой папиной дочке, которой манипулирует орава окружающих ее доминантных самцов?

Кевин едва не дал ей пощечину. Филиппин напряглась, ожидая удара. В конце концов он отступил назад.

– Правильное решение, – произнесла она. – Это бы делу не помогло. А теперь послушай меня ты, Кевин. Сядь.

Он без сил опустился во вращающееся кресло.

– Мы не будем угрожать друг другу, ты и я, – продолжала она смягчившимся тоном. – Мы ведь друзья. Я действительно должна была рассказать тебе. Мне очень жаль. Поверь.

Кевин неопределенно хмыкнул. Глаза Филиппин зажглись огнем и уставились на него не моргая.

– Наш метод работает. Твой метод – тот, который ты внедрил. Теперь мы знаем наши показатели производительности. Когда откроется вермизавод в Лимузене, проблема исчезнет. А пока нужно пойти на такие меры. Еще несколько месяцев, максимум год. С теми деньгами, которые имеются у нас в запасе, мы сможем запустить производство очень быстро, как только получим все необходимые разрешения.

– Я не понимаю, о какой производительности ты говоришь. Мы солгали. Нам нужно прекратить все это.

– Расслабься, партнер! Все по-честному. Как говорят в долине: «Fake it until you make it». Мы никому не причинили вреда.

– Сжигание – это самое худшее, что…

– Ладно, хорошо! Но что в итоге мы сожгли? Это же капля в углеродном море. Зато наш проект изменит мир к лучшему.

Кевин поморщился.

– Мир отходов, во всяком случае. Ведь Veritas покончит со всеми этими отвратительными печами для дерьма. Нельзя совершать харакири, когда ты так близок к цели! Я бы даже сказала, что мы не имеем на это права. Морального.

Кевин почувствовал, что уступает. Ему захотелось обдумать мысль о моральном праве. В ресторане Артур рассказывал ему о двух типах морали, о деонтологии и консеквенциализме. Но он не мог вспомнить детали. Он сменил тактику.

– Зачем ты вообще втянула нас в эту историю? Неужели нельзя было просто сказать L'Oréal правду?

Филиппин сдержала улыбку. Она победила. Слишком легко.

– Если бы ты не напортачил с крысами, мы бы не оказались в этом положении.

Она оборачивала все в свою пользу, она наслаждалась. Кевин изумленно замер.

– Но ведь это ты…

– Это не я подписывала смету. Не установить заграждение от грызунов было крайне недальновидно. Я не виню тебя, но ты не можешь отрицать своей ответственности. Мне пришлось улаживать ситуацию.

У Кевина не было никакого желания играть в ее игру. Он проигнорировал выпад.

– Хорошо, насчет L'Oréal я понял. А другие клиенты?

– Мы не могли заставлять их ждать! В нашем бизнесе, если ты не двигаешься, ты мертв.

Кевин тщетно искал, что ответить.

– Клянусь тебе, – продолжала Филиппин, – я действовала в интересах компании. Мы оба знаем ее ценность. Для нас самих и для планеты.

Кевин встал и нервно заходил по кабинету. Он понимал, что именно нужно сделать, но не мог решиться.

– Кевин, ты кристальной души человечек, я тебя обожаю. Обнимашки!

Филиппин подошла и обняла его. Он замер на месте, вытянув руки по швам, не в силах ни ответить на ее притворное радушие, ни вырваться из ее объятий.

В такси, которое везло их в Берси, Кевин мысленно репетировал разговор с министром. Он не собирался производить впечатление. Он отправился на этот обед из вежливости, не более. Его родители всегда относились к политикам со сдержанным и стойким презрением. Они никогда не голосовали, не посещали общественные мероприятия и тщательно избегали здороваться с мэром своей деревушки. Зачем им бояться власть имущих? Ведь они ничем не владели и мало в чем нуждались.

Сидящая рядом Филиппин вслух перечитывала свои подготовительные заметки с биографией министра. Сын выпускника Национальной школы администрации и сам выпускник этого выдающегося вуза, аудитор Счетной палаты, консультант в Бостонской консалтинговой группе («мой опыт работы в частном секторе», – любил повторять он), советник по экономическим вопросам в Матиньонском дворце[54], депутат от центристской партии по третьему избирательному округу департамента Орн (жители которого особенно полюбили его после спасения от банкротства местной компании по производству автозапчастей). На общенациональном уровне известен как автор (отклоненного) законопроекта о введении инвестиционных квот для позитивной дискриминации женщин-предпринимателей. Назначен министром экономики в ходе недавних кадровых перестановок и считается яростным сторонником политики КСО, призванной, по его словам, реформировать капитализм.

– Классический технократ, умеренный прогрессист, – прокомментировала Филиппин.

Порывшись в глубинах интернета, она нашла информацию и о личных увлечениях министра: виндсерфинг, бег, шахматы. Он также написал книгу «В сердце власти», триста штук которой были проданы, а три тысячи или более распространены им самим: каждый посетитель министра получал в подарок подписанный автором экземпляр. Что касается остального: женат, двое детей, есть любовница и импланты волос.

– И это управляет страной, – вздохнула Филиппин.

Она также попросила Матильду подготовить опорные элементы для своей речи. Цифры. Цели компании Veritas. Ключевые слова, которые необходимо запомнить (ответственность, устойчивость, инклюзивность). Конкретные вопросы, которые необходимо решить. И даже несколько забавных анекдотов на случай, если разговор зайдет в тупик. Крысы, почему бы и нет?

Выйдя из машины, они окинули взглядом здание Минфина – гигантское, словно сделанное из лего-конструктора строение на сваях, один конец которого терялся в недрах двенадцатого округа, а другой нависал над Сеной.

– Понятно, почему его прозвали кораблем, – проговорила Филиппин.

«Корабль, севший на мель», – подумал Кевин. Ржавая громадина. Караульная будка для оформления бумажек, блокирующая въезд в Париж.

Кевин и Филиппин прошли через контрольно-пропускной пункт, где дежурили сотрудники в форме, и направились к расположенному в глубине зданию. По мере продвижения по гравийной дорожке длиной в сотню метров их голоса невольно понижались. Скользящие от корпуса к корпусу женские и мужские силуэты в деловой одежде поразительно напоминали их самих: бледные лица, папки под мышками, а в голове – блестящие предложения, которые должны произвести впечатление на главу кабинета. Это был футуристический город, населенный теми, кто управляет жизнью других. Кевин чувствовал себя все менее и менее уверенно. Он, который легко вписывался в любую компанию, достиг предела своих возможностей.

– Интересно, как ходят по этому гравию тетки на каблуках? – ехидно заметила Филиппин.

– Кевин, дорогой!

Кевин обернулся. Одна из теней приближалась к нему с не предвещающей ничего хорошего улыбкой.

– Вы не помните меня?

Перед ним стоял твидовый костюм, то есть менеджер Государственного инвестиционного банка, когда-то отказавший Кевину в кредите. Шестьдесят тысяч евро. Компания Veritas тратит столько за неделю – на текущие расходы.

– Теперь я работаю здесь. Помогаю правительству разрабатывать инвестиционную стратегию. Мы должны думать о том, какой Франция будет через десять лет. Это очень увлекательное занятие!

Кевин кивнул, ожидая продолжения. Собирается ли костюм выразить хоть малейшее сожаление?

– В любом случае я рад, что вы прислушались к моим советам. Нам нужны инновации, инновации и еще раз инновации!

Кевин произнес несколько слов приветствия, не забыв упомянуть о приглашении на обед к министру, что, похоже, не произвело на бывшего эксперта по кредитам особого впечатления.

– Инновации и еще раз инновации! – услышал Кевин позади себя и прибавил шагу, чтобы догнать Филиппин.

Они миновали последний охранный пост и очутились во внутреннем дворе министерской резиденции. Над их головами простиралось небо, обрамленное флагами Французской республики и Европейского союза. Несколько деревьев, высаженных в центре, контрастировали с мрачной геометрией окружающих зданий. Перед высоким стеклянным фасадом резиденции стояло три черных «ситроена» (модель C6, официальная марка правительственных автомобилей), а также несколько мотоциклов жандармерии. Сотрудник в сером пиджаке, счастливый обладатель аккуратной белой бородки и профиля римского императора, проводил Филиппин и Кевина к лифту. Их шаги гулким эхом разносились среди бетонных колонн холла. Со стен на посетителей смотрели сквозь стекло портреты французских министров экономики. На шестом этаже приглашенных ждал еще один сотрудник в пиджаке, на этот раз декорированном старинной серебряной цепью. Он провел их в довольно обшарпанную комнату ожидания с двумя диванами из искусственной кожи и несколькими дешевыми афишами на стенах, призванными оживить обстановку. На поцарапанном журнальном столике валялись административные брошюры о государственном финансировании возобновляемой энергии.

– Ты можешь представить себя работающим здесь?

Кевин понял, что амбиции Филиппин не ограничиваются компанией Veritas.

– Это нечто среднее между почтовым отделением и дворцом османского султана, – продолжила она.

– Я не был во дворце османского султана, – ответил Кевин.

Они принялись ждать. Филиппин нервно полистала брошюру, затем закрыла глаза и, скрестив руки, выполнила несколько дыхательных упражнений, рекомендованных ее приложением для йоги. Через обитые дерматином двери не доносилось ни звука. Назначенное им время прошло. Пять, десять, двадцать минут. Никто не пришел извиниться или просто предупредить о задержке. В Берси время принадлежало государству. У вас больше не было собственных дел. Вами распоряжались. Дыхание Филиппин становилось все громче и громче; ее раздражение прорывалось наружу. Даже Кевин почувствовал, как у него вспотели ладони и участился пульс. Нужно признать, что с тех пор, как они переступили порог министерской резиденции, внутри него нарастало странное беспокойство. Он ужасно злился на себя за это. Бояться ему было нечего, надеяться не на что. Представители частного бизнеса встречались с государственным чиновником: это был визит вежливости вне всякой субординации. И все же Кевин не мог отделаться от ощущения, что его вызвал на ковер начальник. Как будто сама обстановка, сотрудники в костюмах, ожидание – все было создано для того, чтобы люди погрузились в нужное государству состояние преданности.

Дверь внезапно распахнулась. Филиппин и Кевин вскочили на ноги, как два солдата, явившиеся на службу. Мимо них промчался министр, за которым следовал целый рой советников. Его лицо было таким же, как на фотографиях, – заурядным. Без возраста, без каких-либо особенностей, без единого заметного изъяна. Настолько банальное, что описать его невозможно.

– Добрый день, господин мин… – выпалили они хором.

– Ну же, вперед, хоп-хоп, перекусим наверху!

Они рысцой побежали за ним к лифту. Министр торопливо отвечал на сообщения. Похоже, он не очень-то церемонился с людьми, с которыми общался:

– Вот идиот! И за кого он себя принимает?

– У вас какие-то неприятности, – пробормотала Филиппин.

– Дельфина, – обратился министр к начальнице своей канцелярии, – мне нужен десятиминутный телефонный разговор с ПМ. Сегодня после обеда. Обсудить этот дурацкий план сокращения штатов.

– ПМ, премьер-министр, – шепнула Кевину Филиппин.

– Я все устрою, – ответила Дельфина.

– Он должен понять, что я не собираюсь тащить все на своем горбу. В конце концов, это его избирательный округ, не мой.

Рысцой все покинули лифт. Кевин вполне мог бы сделаться невидимкой. «Мне плевать на этого типа», – твердил он себе. И все же продолжал бежать за ним.

Ресторан на седьмом этаже нельзя было назвать уютным. Посетители словно попадали в декорации какого-то исторического фильма: столик в стиле Людовика XV, часы с маятником, увенчанные золотым херувимом. Зал перегораживали переносные ширмы. Окно в пол открывало вид на Сену и двигающиеся вверх по течению баржи – те же самые, за которыми Кевин наблюдал на понтоне у вермизавода в Мант-ла-Жоли.

Все сели. Министр по-прежнему был поглощен текстовыми сообщениями. Появился запыхавшийся Максим – предприниматель, запустивший службу воздушного такси между аэропортом Руасси и новым вертипортом квартала Ла-Дефанс. Они с Филиппин обменялись парой слов, стараясь говорить вполголоса и не мешать государственному мужу в его упражнениях по печатанию эсэмэсок. Официант в перчатках тотчас приступил к обслуживанию. Кевин смотрел на баржи.

Министр отложил телефон и громко вздохнул.

– Итак, мои юные друзья, очень рад с вами познакомиться! Вы идете на смену всем этим угрюмым болванам. У вас есть молодость, энергия и амбиции, которые так нужны этой стране! Вы, дорогой Николя…

– Максим, – смущенно поправил тот.

– Максим, простите, Максим, конечно!

Министр похлопал его по руке.

– Вы, Максим, предлагаете французам прямо-таки улетный способ передвижения, ха-ха. Больше никаких пробок! Кстати, мне нужно попросить вас об услуге. На крыше Берси есть старая вертолетная площадка. Да, прямо над нашими головами. Туда ни разу никому не удалось приземлиться. Видимо, из-за ветра. Но для ваших беспилотников это не будет проблемой, правда? Как вы считаете? Это был бы прекрасный современный месседж: министр в аэротакси! Что скажете? Хорошая идея? И для вас это будет отличным пиаром.

– Да-да, мы обязательно изучим эту возможность.

– Отлично, тогда поручаю вам обсудить детали с Дельфиной.

Сделав большой глоток вина, министр повернулся к Филиппин и Кевину.

– А вы, дождевые черви, просто фантастика! Вас ждет большой успех, разумеется, переработанный!

Филиппин громко рассмеялась шутке.

– И еще, как я всегда говорю, у истоков компании должны стоять как мужчины, так и женщины. Согласны?

Кевин никогда не задумывался об этом.

– Мужчины часто, не всегда, но очень часто привносят в бизнес драйв. Женщины же обеспечивают делу нечто иное. Я бы сказал, что-то вроде гарантии честности. Без шуток. Вы скажете, что это карикатура, что я старый хрыч…

– Нет-нет, – запротестовали Филиппин и Кевин.

– …и все же это то, что я думаю! У нас есть право говорить то, что мы думаем. Левые этого не понимают. Они отрицают биологию, а это очень серьезно, знаете ли. Как говорил Камю… если мы неправильно называем что-то, э-э… происходит беда…

Он повернулся к Дельфине.

– Неверно называть вещи – значит умножать скорбь этого мира, – отбарабанила та.

– Да, именно. Что касается дождевых червей…

Министр помедлил. Он явно искал вдохновения. В возникшую паузу вклинилась Филиппин и с поразительной скоростью рассказала о достижениях Veritas, не оставляя между фразами ни малейшего промежутка, во время которого ее могли бы лишить слова. Кевин сосредоточился на своей тарелке с копченым лососем, стараясь не слушать. Он размышлял, является ли ложь министру более серьезным преступлением, чем ложь всем остальным, и пришел к выводу, что нет. Совсем наоборот: здесь это было в порядке вещей.

Краем глаза Кевин увидел, как Дельфина нацарапала записку и передала ее министру.

– Ах, уже! – воскликнул тот, обрадовавшись. – Припекло ему задницу-то. Мои юные друзья, извините, но через десять минут я должен ответить на звонок премьер-министра.

– Конечно, конечно, – пролепетали они.

Филиппин не скрывала огорчения. Она не успела добраться до сути дела. Ей следовало бы сократить вступление. Ответственность, устойчивость, инклюзивность: все это очень красиво, но слишком длинно.

– Мне снова предстоит доедать обед, просматривая папки с документами. Что за жизнь! Но я хочу донести до вас важную мысль. Это правительство – друг предпринимателей. Я рассчитываю, что вы будете создавать рабочие места здесь, в нашей стране, и вместе с нами продвигать бренд Франции. И, конечно, если вам что-то понадобится, не стесняйтесь обращаться. Дельфина оставит вам контакты. В случае налоговой проверки, проблем с трудовым законодательством или чего бы то ни было дайте нам знать. Мы сделаем все, что в наших силах. В этой стране бюрократия душит бизнес.

Филиппин внимательно выслушала слова министра, и ее лицо озарилось радостью при мысли, что можно будет-таки ускорить процесс получения разрешений. Министр встал и кивнул каждому, стараясь правильно произносить их имена: Филиппин, Кевин, Николя.

– Дельфина, – добавил он, – не забудьте передать моим друзьям по экземпляру «В сердце власти».

– Спасибо, спасибо.

Уходя, министр обратился к Кевину (с серьезным и одновременно загадочным видом):

– Я хотел поговорить с вами наедине…

Кевин понял, что краснеет.

– Не забудь упомянуть про Управление по охране окружающей среды, – напутственно прошептала ему Филиппин.

Министр увлек Кевина в дальний угол зала.

– Вопрос немного деликатный, но, как я понимаю, вы хорошо знакомы с Тома Песке. Я бы хотел организовать встречу с ним в нашем министерстве. Не могли бы вы это устроить?

Кевин на мгновение растерялся. Нет, он плохо знаком с Тома Песке. И нет, у него не получится ничего устроить. Он не мог и представить себе, чтобы у министра возникли хоть малейшие трудности с поиском нужного ему номера телефона.

– Да, конечно, – услышал Кевин собственный ответ.

– Отлично!

– Я, в свою очередь, хотел… Дело в том, что мы ожидаем разрешения от Управления по охране окружающей среды. Для нашего мегазавода по вермикомпостированию в регионе Лимузен…

Это Матильда посоветовала Кевину использовать термин «мегазавод». Исключительно для политиков, как местного, так и федерального уровня. А вот для прессы лучше говорить «вермизавод».

– Ах, какой кошмар! Я в курсе, как они работают! Вы правильно сделали, что предупредили меня. Отправьте детали Дельфине, а я поговорю с коллегой из отдела окружающей среды. Обещаю!

Министр направился к выходу; официант накрыл его дымящуюся тарелку металлическим колпаком, поставил ее на поднос и унес вслед за ним. Разговор за столом вмиг стал свободным и оживленным. Прежде чем вернуться на свое место, Кевин подошел к окну и прижался лбом к стеклу. Он увидел идущую по Сене баржу, нагруженную песком. Он представил себе матроса, управляющего ею, хорошо знакомого с этим четко отлаженным и выглядящим столь эффектно делом: перевозить груз под мостами Парижа. Бесшумно проходить через самое сердце столицы. Умело прокладывать себе путь между арками. Не реагировать на глупые приветствия туристов. Смотреть на достопримечательности снизу. Это давало простор для воображения.

А он, Кевин? В чем теперь заключалась его жизненная миссия? Устроить встречу между спешащим правительственным чиновником и светским космонавтом? Филиппин, несомненно, скажет ему, что на карту поставлено будущее дождевых червей. Он вздохнул и вернулся к столу, где уже подавали сыр.

XIX

Как-то утром, благодаря сообщению Салима, Артур узнал, что газета Ouest-France опубликовала выдержки из его жалобы под заголовком: «Я обвиняю! Агроинженер против фермеров». Полная версия была доступна по ссылке. Газета не принимала ничью сторону, но преподносила эту борьбу как нечто серьезное. Прошло более трех месяцев с тех пор, как Артур разослал письмо: он уже и не надеялся на ответ. Но Салим оказался прав, утверждая, что региональные издания еще способны противостоять неолиберальной системе. В течение утра новость распространялась в интернете. На Артура посыпались слова поддержки, присланные местными жителями. Он не питал иллюзий: Жобар, должно быть, получил ровно столько же. Нормандцы предусмотрительны.

В полдень информационное агентство France-Presse доложило: «Впервые в экоциде обвиняется физическое лицо». Час спустя многие центральные газеты поместили новость на своих сайтах, более или менее скопировав текст. Салим примчался на ферму.

– Поднялась настоящая шумиха! – кричал он.

Он ждал этого момента всю жизнь. Заняв комнату на нижнем этаже под кризисный штаб, он открыл свой древний ноутбук, тарахтевший, как стиральная машина, и объявил о начале боевых действий. В своем профиле Салим переименовал себя в пресс-секретаря Артура, отметил всех журналистов, следящих за историей, и сумел заработать несколько ретвитов. Все предыдущие публикации он предусмотрительно удалил.

– Не надо отвлекать людей от сути, – объяснил он Артуру. – Мы расширим дискуссию, когда придет время.

В телефоне Артура стали высвечиваться имена его старых парижских друзей и бывших однокурсников. Их поздравления звучали более замысловато и более иронично. Артур превратился в «Че Гевару червей» и в «Нормандского Давида». Он словно вновь родился на свет, удостоенный милости СМИ. Появившись в ленте новостей газеты Le Monde, его радикализм обрел законную силу. Не хватало только сообщения от Кевина. Артур ждал его, хотя и не признавался в этом самому себе, а получив, ни за что бы не ответил – из принципа. Но ничего не приходило. Артур был знаменит уже несколько часов, но все так же одинок, как и прежде.

Ближе к вечеру Жобар завел трактор и сделал вид, что приступил к зимней пахоте, хотя время для этого еще не наступило. Он хотел доказать Артуру, всему миру и, несомненно, самому себе, что ничего не изменилось и никогда не изменится. Артур сделал несколько фотографий. Густое облако пыли позади трактора уже свидетельствовало о преступлении. Потому что живая земля не рассыпается в прах под плужным ножом.

Журналист из Le Point, который оказался сообразительнее остальных, выведал, чьим сыном является Артур, и отправился узнать, что думает на этот счет великий защитник фундаментальных прав и свобод. «Это исключительно благородное начинание, – заявил тот. – Увы, с юридической точки зрения шансов выиграть дело нет». Цитата тут же появилась в интернете, обрастая выдуманными подробностями. Одна из самых популярных версий представляла Артура как ультралевого исследователя, взявшего академический отпуск с целью сначала дискредитировать сложившиеся формы сельского хозяйства, а затем национализировать фермерские земли.

В последующие несколько недель Артур и Салим занялись созданием своего сообщества, членов которого, естественно, окрестили «дождевыми червями». Теперь, когда яблочный сезон закончился, Салим целыми днями торчал у Артура и уезжал к родителям только чтобы переночевать. С утра до вечера он сидел у экрана, вставая только когда требовалось подбросить дрова в камин. Он методично отвечал на тысячи сообщений, поступающих через контактную форму в блоге Артура, и сколачивал региональные ячейки. Он выявлял наиболее мотивированных сторонников и обзванивал их лично. Перегруппировки в лоне существующих политических партий позволили ему привлечь людей доброй воли отовсюду. Он также поддерживал связь с целым рядом общественных лидеров, которые пытались переманить Артура к себе. Салим выслушивал их всех, но никому ничего не обещал.

Артур со своей стороны пополнял блог публикациями политического характера и почти ежедневно принимал приглашения на интервью. Его ответы журналистам были неизменны: экоцид, дождевые черви, справедливость. Он в точности следовал совету Салима: «Не старайся показаться умным. Сфокусируйся на послании. Повторяй, повторяй, повторяй».

Его портрет даже попал на последнюю полосу Libé под заголовком «За червей и против всех». Газета прислала на ферму фотографа – «знаменитого», как говорилось в письме. Артур и Салим поставили жесткие условия. Фотографию нужно сделать на фоне оскверненного Жобаром поля. По возможности в плохую погоду. И никаких улыбочек. Они не хотели, чтобы Артур напоминал счастливого сельского неоромантика. Им нужно было что-то более жесткое, мрачное, конфронтационное.

Прибывший в Сен-Фирмин фотограф имел потерянный вид. Его ботинки Dr. Martens не годились для деревенской грязи, а пиджак в белую полоску – для моросящей нормандской погоды. Фотограф начал с горькой жалобы на то, что его не смогла сопровождать ассистентка: газета согласилась оплатить один билет в обе стороны, но не два.

– Журналистика находится в глубоком кризисе, – бормотал знаменитый фотограф, пытаясь установить отражатели, то и дело опрокидываемые ветром.

Настроенные недружелюбно Артур и Салим наблюдали за ним, не говоря ни слова.

– Мы торопимся, – наконец заявил Салим.

Знаменитый фотограф, ругаясь, бросил возню с отражателями.

– В конце концов, если вы хотите выглядеть плохо, это ваше дело.

Именно таково и было их намерение. Продемонстрировать неприглядную физиономию Артура всем этим бобо, этим почитывающим Libé борцам за экологию, которые и носа не высовывают из своих городских квартир. Показать им, насколько они лицемерны.

– Парни, которые любят дождевых червей, – продолжал знаменитый фотограф, – довольно своеобразные. Год или два назад я делал похожий снимок.

Артур нахмурился.

– Да, точно такой же недобрый взгляд, но доведенный до предела.

Знаменитый фотограф недолго настаивал. Он весь дрожал от холода; дождь капал с его жирных волос. Сделав несколько фотографий, он отправился в обратный путь, безуспешно пытаясь обойти лужи. Его ботинки издавали чавкающий звук.

– В следующий раз он наденет резиновые сапоги, – рассмеялся Салим.

Этот неудачный портрет, который за неимением других изображений Артура и стал активно тиражироваться, создал тот образ, который до сих пор ему не удавался: образ разъяренного крестьянина.

Подбадриваемый Салимом, Артур набросал манифест объемом около десяти страниц, в котором мастерски соединил тему почвы с темой социально-политического угнетения. Описав с точностью ученого трагедию исчезновения дождевых червей и рассказав об административном насилии, которому подвергся, Артур перешел на более высокий уровень обобщения. Отказавшись сводить экологию к простому подсчету выбросов углекислого газа, он осудил господство человека над экосистемами, ведь оно разрушает то сложное равновесие, которое было достигнуто за десятки миллионов лет естественной эволюции, начиная как минимум с последнего массового вымирания в меловом периоде. Он также осуждал господство человека над человеком, но избегал неомарксистских банальностей об эксплуатации одних другими. Истина заключалась в том, что все друг друга эксплуатируют – независимо от расы, пола или класса.

«Экоцид, – говорилось в черновике, – не ограничивается животным и растительным миром. Он с одинаковой жестокостью обрушивается на человеческую жизнь, уничтожая уникальность, разрушая спонтанное сотрудничество, подавляя всякую радость. Мы бетонируем не только землю, но и сердца. Общество высаживает людей ровными рядами, обрабатывая все вокруг глифосатом. Законы – вот наши гербициды, а рынок – наш плуг. Мы вырубаем старые деревья точно так же, как отправляем родителей в дома престарелых; мы вырываем сорняки точно так же, как бросаем в тюрьмы маргиналов; мы огораживаем земли заборами точно так же, как устанавливаем рамки металлоискателей на вокзалах и камеры видеонаблюдения на улицах; мы пичкаем поля удобрениями точно так же, как нас самих пичкают бесполезной информацией; мы сажаем кур в клетки точно так же, как вешаем бейджи на шеи сотрудников; мы привязываем молодые растения к подпоркам точно так же, как приучаем детей к дисциплине в школе. Монокультура доминирует в наших пейзажах и в наших головах. Проверка прослеживаемости товаров и проверка документов, удостоверяющих личность, – это две разновидности одной и той же страсти клеить ярлыки. Мы хотим контролировать все – и природу, и других людей, – потому что не можем контролировать себя».

Затем Артур предлагал свою этическую концепцию, связывая экоанархизм, сторонником которого он и являлся, с традиционными темами стоической философии. «Первый нравственный поступок свободного мужчины и свободной женщины заключается в том, чтобы, как учил Эпиктет, провести различие между существенным и несущественным. Довольствоваться необходимым и обходиться без всего остального. Второй нравственный поступок – сознательное и постоянное неповиновение законам. Нужно уничтожить в себе верноподданические чувства, которые выдаются за общественный договор. Третий нравственный поступок состоит в том, чтобы перевоспитать наши органы чувств и наладить общение с окружающей нас природой. Как только три этих основополагающих акта будут выполнены, все остальное произойдет само собой».

В заключение автор перечислял условия для коллективных преобразований и формулировал туманные призывы к действию. «Все вместе» и т. д. Он был вполне доволен результатом.

– Неплохо, – изрек Салим, перечитывая текст. – Но в начале надо убрать технические термины и поменьше цитировать философов, потому что иначе мы всех потеряем. И, главное, нужно быть более конкретным в конце.

Слегка ущемленный в своем авторском самолюбии, Артур отстаивал необходимость быть точным, использовать соответствующую терминологию и честно указывать источники.

– Не надо принимать людей за идиотов. Можно стать революционером, не утратив при этом теоретической основательности.

– Хорошо, – согласился Салим, – но взгляни еще раз на последнюю часть. Что мы собираемся делать «все вместе»? Уничтожать генетически модифицированные культуры? Это мы уже проходили. Нужно сломать саму систему!

Артур посчитал весомым последний аргумент и добавил финальный абзац: «Я призываю оставшихся в живых дождевых червей, всех тех, кто сохранил чистую совесть и отважную душу, всех, кто не готов отказаться от человечности внутри себя и природы вокруг себя, присоединиться к нам. Игнорируемые, униженные и раздавленные сегодня, мы станем творцами будущего завтра. По всей стране мы должны выйти из своих галерей, из своих куч листьев и нор, чтобы уничтожить машину, которая уничтожает нас. У нас осталось не так много времени. Но с нами лучший союзник и самый неопровержимый аргумент – жизнь».

– Это уже лучше! Я бы только убрал про совесть и душу. Звучит слишком по-католически. И потом…

Артур закатил глаза. Он не привык, чтобы ему читали лекции по писательскому мастерству.

– …финальная фраза должна быть более хлесткой.

Артур с раздражением напечатал: «Да – жизни, нет – смерти!».

– Сойдет?

– Отлично! Раз-раз-два, раз-раз-два.

– Что?

– Идеальная комбинация слогов для лозунга. Она придает ритм. Раз-раз-два, раз-раз-два. Да – жиз-ни, нет – смер-ти!

– И правда! Да – жизни, нет – смерти!

Салим и Артур скандировали вместе целую минуту. Двое – это уже маленькая толпа. Оба не на шутку разгорячились.

* * *

Публикация манифеста в блоге Артура вызвала мало откликов в прессе, несмотря на настойчивые попытки Салима достучаться до медиа. Текст был длинным и радикальным – две веские причины для журналистов не читать его. А затем газетчики переключились на другую сенсационную новость: министресса экологии отправилась в отпуск на частном самолете (который, по ее словам, был единственным способом «срочно добраться до Парижа»).

Зато в социальных сетях манифест разлетелся быстро. На странице блога Салим зафиксировал более пятисот тысяч просмотров за неделю. Несколько идеалистов восприняли буквально призыв Артура присоединиться к нему и отправились в Сен—Фирмин. Сначала один, потом второй, всего их набралось с десяток. Здесь были самые разные люди: бодрые пенсионеры, в молодости участвовавшие в событиях 1968 года и решившие (после стольких лет исправной госслужбы) тряхнуть стариной; офис-менеджеры, уволившиеся с работы ради личностного роста; студенты, взявшие академ и кочующие с фермы на ферму, предлагая себя в качестве волонтеров, и даже несколько откровенно асоциальных элементов в поисках крыши над головой. Сначала Артур не хотел принимать весь этот сброд, но Салим напомнил ему, что анархист, достойный называться таковым, не может прятаться за мелкобуржуазную идею частной собственности. «В конце концов, это мой дом», – ворчал Артур, которому удалось-таки договориться, что самопровозглашенные «дождевые черви» обитают в едва отапливаемых пристройках и не суются в гостиную.

Все хотели помочь ему, но в середине зимы огород нуждался в отдыхе, а для внутренних работ требовались навыки, которыми, как вскоре выяснилось, ни менеджеры, ни студенты не обладали. Некоторые уходили, но на смену им прибывали новые. Когда маршруты для прогулок и темы для разговоров иссякли, наступила скука. Оставалось только играть в карты, как солдаты в казармах, да скидываться на покупку еды – «кто сколько может». Пенсионеры 1968 года, на щедрость которых все рассчитывали, вносили все меньше и меньше, поскольку часто сливались, чтобы тайно насладиться изысканной кухней местных ресторанов.

Подозрительного вида «дождевые черви», фланирующие по Сен-Фирмину, породили среди жителей волну паники. Когда люди встречались в «Лантерне», они только и говорили, что о «неформалах с фермы». Мария подогревала недобрые предчувствия клиентов. «Я не сомневалась, что там, наверху, все плохо закончится», – объясняла она каждому. Даже Матье и Луи отдалились от Артура. Они чувствовали, что их обманул этот парижанин, который притворялся таким же, как они, а в итоге сделал то, чего они никогда бы себе не позволили, – поднял шум.

Один случай окончательно настроил сен-фирминцев против Артура. Как-то утром Жобар обнаружил, что стены его фермы испещрены зарифмованными надписями «Жобар – зашквар», «Злодей полей» и «Пестицид = экоцид». Эта хулиганская выходка отвратила даже тех, кто сочувствовал Артуру, и сплотила обитателей деревни против чужаков. Перед лицом внешней угрозы здесь было принято забыть соседские ссоры и держаться вместе. Жобар не стал сообщать в полицию. Столь очевидное великодушие лишь усилило градус напряжения. В отсутствие действий со стороны властей людям придется самим вершить правосудие.

Леа, обеспокоенная всей этой негативной энергией, взяла на себя миссию миротворца. Она отправилась на «Лесную ферму». Увидев похудевшего и обросшего Артура, лежащего на честерфилдском диване в гостиной, она поняла, что с момента их последнего разговора ситуация сильно ухудшилась. Леа не стремилась образумить или переубедить его. Она просто предложила помощь. Она приходила несколько раз в день, пытаясь навести порядок в этой коммуне без руля и ветрил. С мягким авторитетом, свойственным ей от природы, она установила для Салима более разумные часы посещений и, насколько могла, усмирила остальных, создав некое подобие дисциплины и распределения обязанностей. Жителей деревни и клиентов Леа успокаивала: не стоит опасаться этой горстки идеалистов; они поняли, что натворили, и впредь будут вести себя хорошо.

Сама Леа в это не верила. Она чувствовала, что Артур уже достиг некой точки невозврата. Теперь он жил в новой вселенной – мрачной, серьезной и бескомпромиссной, из которой уже вряд ли вернется.

Тем временем через интернет Салима разыскали активисты движения Extinction Rebellion. Они настаивали на встрече с Артуром, «лицом к лицу и без телефона в комнате». Салим колебался. После истории с надписями на стенах он стал боязливым. Артур взял дело в свои руки и сам предложил дату и время.

В назначенный час, с удивительной для таких людей пунктуальностью, перед воротами фермы предстали два посланника, девушка и парень, эдакие Бонни и Клайд. Им было не больше двадцати, и выглядели они совершенно обычно. Аккуратная прическа у парня, шерстяной берет у девушки. Ни татуировок, ни пирсинга, ни косичек, ни даже маленькой козлиной бородки. Серьезные лица. Артур внезапно осознал, что он старше их. Он больше не относился к молодому поколению.

Гости убедились, что телефон Артура убран, и, не удосужившись представиться, быстро перешли к делу. Они говорили со старомодной чопорностью и на протяжении всего разговора обращались к Артуру на «вы». Это сбивало его с толку, но пришлось смириться.

– Вы знакомы с Extinction Rebellion, – начал Клайд.

– Конечно.

– Мы с большим интересом следим за вашими действиями. Вы становитесь лидером нового движения.

Артур был польщен. Находясь в Сен-Фирмине, трудно оценить свое реальное влияние. Стать гуру – разве не это было его мечтой с самого начала?

– Вам удалось собрать вокруг себя сообщество, готовое последовать за вами. Но возникает вопрос: что именно вы собираетесь делать дальше?

Артур совершенно не знал, что ответить. Кстати, банда сквоттеров тоже спрашивала его об этом.

– Каждый самостоятельно выбирает себе цель, – гордо произнес Артур.

Клайд промолчал. Он знал теорию.

– Мы хотели бы предложить вам сотрудничество.

Артур ожидал чего-то подобного и поэтому ответил быстро:

– Послушайте, мои юные друзья, если вы хотите приклеить себя к решетке у Министерства экологии, вам придется делать это без меня. Я не собираюсь развлекать галерку медийными штучками, финансируемыми миллиардерами в поисках смысла жизни.

Клайд улыбнулся.

– Другой реакции от вас мы и не ожидали. И мы согласны. Подобный активизм – просто ширма. Чтобы успокоить систему. Интеллектуалы и журналисты любят нас, ведь с нами они могут пошуметь забесплатно. Обливать супом картины в музеях, устраивать сидячие забастовки на автострадах – это все игрушки.

Артур закусил губу.

– То, что я расскажу вам сейчас, носит строго конфиденциальный характер.

– Да, разумеется.

– Это не так уж и очевидно. Я бы попросил вас не рассказывать об этом никому, даже вашему другу Салиму.

– Не понимаю, почему я должен что-то скрывать от Салима. Он первым присоединился ко мне…

Клайд бросил вопросительный взгляд на Бонни, которая отрицательно покачала головой.

– У Салима есть прошлое, – вмешалась она, сохраняя бесстрастный вид. – Он участвовал в нескольких движениях и всегда покидал их со скандалом, публично изливая злость и распуская сплетни.

– В то время у него было тридцать подписчиков…

– Неважно. Он ненадежен.

– Вы ошибаетесь на его счет. Сегодня, по крайней мере, его не в чем упрекнуть.

– Возможно, но гарантий нет. А у нас очень строгие инструкции.

«Гарантии? Инструкции? – удивился Артур. – Это что еще за новая бюрократия?» Он на мгновение задумался, не слишком довольный тем, какой оборот принимает разговор. Но любопытство пересилило.

– Ладно, не скажу Салиму, – ответил он, картинно закатив глаза.

– Клянетесь?

– О, не смешите меня.

Бонни, судя по всему, сомневалась, но в конце концов кивнула своему напарнику.

– Extinction Rebellion, – принялся объяснять Клайд, – это увеселительное прикрытие для гораздо более серьезной организации, Extinction Revolution. У нее одна цель: уничтожение средств производства, которые наносят вред живому. И есть только один способ добиться этого – захватить политическую власть.

– Вы собираетесь участвовать в выборах в Европейский парламент?

Бонни глубоко вздохнула.

– Я же говорила тебе, что он еще не созрел, – обратилась она к Клайду.

Потом продолжила, повернувшись к Артуру:

– Мы считаем, что представительная демократия не способна совершить необходимый рывок. Экономический рост приводит к отчуждению избирателей. Их сознательному волеизъявлению мешает непрекращающееся удовлетворение их желаний. Под их «политической львиной шкурой», используя выражение Маркса, наросла потребительская плоть. Они говорят, что нужно сбавить обороты, а сами покупают новые модели смартфонов. Нефть – вот опиум для народа.

– И что вы предлагаете? Диктатуру?

– Тут все просто. Во-первых, без революции не может быть никаких преобразований: все разговоры о «переходе» направлены исключительно на сохранение статус-кво.

– Здесь я с вами согласен.

– Во-вторых, успех революции, если проанализировать историю последних трехсот лет, зависит от наличия необходимого, хотя и не всегда достаточного фактора: количества погибших. Французская революция и большевистская революция были настоящей бойней. Но современные «мягкие», «цветные» революции, такие как «арабская весна» и прочие, обречены на провал. Без кровопролития никто не воспринимает их всерьез.

– То же самое Алекс Кожев[55] говорил о мае шестьдесят восьмого: трупов не было – значит, ничего не было. Но мне всегда это казалось слишком радикальным.

– Люди уничтожили и продолжают уничтожать сотни миллионов живых существ. Разве это не радикально?

– Радикально! Я первый об этом и заявляю.

Артур разозлился, что ему возражают, используя его же аргументы.

– Чтобы искупить свою вину, человечеству придется принести определенную жертву.

– Типичная христианская фразеология!

– Я могу сказать это языком исторического материализма: без трагедии не будет реформы сознания.

– Ну, допустим.

– По окончании восстания Extinction Revolution, переименованная в Extinction Now, организует уничтожение всех источников энергии: нефтезаводов, электростанций, включая и так называемую альтернативную энергетику. Как видите, мы разработали совершенно новый тип революционной доктрины: вместо того чтобы рушить здание по кирпичику, нужно подорвать фундамент. Вместо того чтобы пытаться переделать общество, нужно создать условия для его трансформации. Нужно заставить человечество испытать сильнейший шок. Заставить его отказаться от привычного наркотика. Настанет ломка, но она пройдет. За считаные недели мы сумеем навсегда остановить ядерные реакторы, взорвать плотины, привести в негодность газопроводы и вывести из строя ветряные турбины. У разрушений есть порог необратимости: чем больше мы уничтожаем, тем меньше мы можем восстановить. Главное – довести план ликвидации до конца; именно этим занимаются наши инженеры. Последняя машина должна быть использована для отключения последнего генератора. Постепенно свет погаснет, сделав существование капитализма физически невозможным. Когда забарахлит и полетит все серверное оборудование, старое общество рухнет само собой. В первую очередь мы отключим от коммуникаций предприятия, банки и страховые компании. Особенно страховые компании! Нет страховки – нет риска; нет риска – нет капитала; нет капитала – нет производства. Конечно, пострадают и люди. Представьте себе Париж без электричества…

– По крайней мере, это будет сделано, – пробормотал Артур, в голове у которого по-прежнему разыгрывались апокалиптические сцены, связанные с уничтожением почвы.

– Вот именно! Человеческая жизнь не подлежит сакрализации. Она имеет ровно такую же ценность, как и жизнь муравьев.

– А что произойдет потом? На трон взойдет просвещенный диктатор?

– Ничего подобного. Потом Extinction Revolution вступит в свою финальную фазу: Extinction Extinct. Временное правительство упразднится и предоставит человечество самому себе. Наступит хаос, в котором выживут как лучшие, так и худшие. Тысяча возникающих на местах проблем породит сто тысяч вариантов их решения. Политическое управление, удовлетворение основных потребностей, средства коммуникации, обычаи и верования – все придется изобретать заново. Человечество вновь займет свое место в экосистеме. Естественная эволюция, прерванная индустриальной эпохой, возобновит свой ход.

– Мне нравится эта идея. План, который положит конец планам.

Бонни захлопала в ладоши, услышав последнюю фразу.

– Однако, – продолжал Артур, – вы не ответили на мой вопрос о диктатуре.

– Мы не верим в самоуправление, – заявил Клайд. – Необходимы лидеры. Мы называем их Агрессорами. Как только революция закончится, они уйдут.

Артур снова увидел пропасть, которая отделяла его от этого поколения, выросшего на пособии по мятежу Андреаса Малма[56]. Его сверстникам не нужны были лидеры. В его время все мечтали об анархии и принятии решений на основе консенсуса.

– Примерно то же самое пытались сделать с государством коммунисты. В результате они так и не отдали власть.

– У нас все предусмотрено. Агрессорам придется взять на себя твердое обязательство исчезнуть.

– В каком смысле?

– Перейти в состояние не-жизни.

– Совершить самоубийство?

– Это довольно антропоцентричный термин, но да, можно сказать и так.

– А вдруг они передумают, следуя вполне природному инстинкту самосохранения?

Клайд замялся. В разговор снова вступила Бонни.

– Они будут убиты своими товарищами, – объяснила она. – За каждым Агрессором будет закреплено десять Ликвидаторов из числа наименее харизматичных членов группы. Если Агрессор будет жив через неделю после запуска Extinction Extinct, Ликвидаторы перейдут к делу.

– А кто будет выбирать Ликвидаторов?

– Агрессоры, причем каждый для другого. Если они не захотят оказаться единственными из Агрессоров, кто умрет, им придется выбирать максимально тщательно.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь привычным потрескиванием камина. Артур слабо улыбнулся. Все это походило на дурной сценарий научно-фантастического фильма. Бонни и Клайд сохраняли невозмутимость. Получается, на смену поколению «несогласных», более или менее высокопарно отстаивающему свои идеалы, пришло поколение террористов – как Робеспьер после Руссо.

– Сегодня Extinction Revolution насчитывает около тысячи членов только во Франции, – снова заговорил Клайд, опережая возражения Артура. – Их очень внимательно и осторожно вербуют. Каждый из них способен мобилизовать около пятидесяти сочувствующих, в основном внедренных в органы власти и крупные компании. Хорошо вооруженные, использующие эффект неожиданности, готовые убивать и быть убитыми, пятьдесят тысяч человек смогут захватить институциональные рычаги управления в любой европейской столице. Вспомните, какой хаос устраивают полсотни демонстрантов из «Черного блока».

– В отдельно взятой стране, допустим. Но энергетические и коммуникационные инфраструктуры взаимосвязаны.

– Да. В этом сила системы, но и ее слабость. Если достаточное количество стран окажется на обочине, остальные последуют за ними автоматически; нам даже не придется беспокоиться на этот счет. Именно поэтому наша стратегическая задача заключается в том, чтобы инициировать глобальное движение, причем повсюду и сразу. Этот день не за горами. Сбой на уровне всей планеты. А затем – либо полная победа, либо полный провал.

– Но пока этот день не настал, – добавила Бонни, – не нужно привлекать внимание. На вашем месте я бы стерла граффити на стене у соседа. Мы не хотим, чтобы полиция совала нос в наши дела.

Поморщившись, Артур пообещал сделать это. Бонни и Клайд оставались спокойны; похоже, они твердо верили в успех этого безумного предприятия. Неужели холодное чудовище экоцида породило еще более холодных существ? Родятся ли после них более гуманные люди? Сможет ли этот вид когда-нибудь испытать радость жизни?

Они тоже наблюдали за ним. Они ждали ответа на вопрос, который остерегались задать прямо. Весь этот разговор казался Артуру одновременно абсурдным и абсолютно закономерным – логичной кульминацией всей его деятельности за последние несколько лет. То, что началось как флирт с Анной, стало единственно возможной реальностью. Артур всегда неохотно рисовал конечные последствия своего анархо-стоицизма. Молодежь из Extinction Revolution сделала это за него.

– Я в деле, – сказал он, не раздумывая.

Бонни торжественно протянула ему руку.

– Добро пожаловать!

– Чем могу быть полезен?

– Координационный комитет предложил нам назначить вас Агрессором во Франции.

XX

– Я повешу его за яйца! – бушевала Филиппин.

За столом сидели Кевин, Матильда, Анна и ее босс, острозубый Волк. В этот утренний час на улице было еще темно, и свет электрических спотов придавал лицам присутствующих мертвенно-бледный оттенок. Волк принес пакет с круассанами, к которым никто не смел прикоснуться. Во вчерашнем выпуске газеты Canard enchaîné[57] сообщалось, что компания Veritas, стартап, пользующийся благосклонностью правительства и СМИ, вошедший в список Next 40 и получивший премию за защиту окружающей среды, сжигает бо́льшую часть отходов, предназначенных для компостирования. Статья называлась «Червивый фрукт». Автор вволю поупражнялся в остроумии: «В тихой заводи черви водятся»; «А не заморить ли нам червячка?». Между каламбурами приводились точные обличающие факты: сколько тонн, адрес мусоросжигательного завода, названия обманутых компаний. В заключение журналист благодарил за предоставленную информацию некоего анонимного доброжелателя. Его-то Филиппин и хотела повесить за яйца.

Номер вышел в полдень, но, следуя закону подлости, добрался до своих жертв только к вечеру. Филиппин срочно организовала встречу с компанией Волка по кризисным коммуникациям. У них было несколько часов, чтобы подготовить ответ.

– Тут как в футболе, – объяснил Волк. – Есть три сценария и только три: уклоняться, защищаться или идти в контратаку. Лучше всего выбрать один из них и придерживаться его как можно дольше: нет ничего более опасного, чем смена стратегии в середине пути. Чтобы решить, какой вариант вам лучше подходит, нужно знать несколько вещей. Начнем с того, говорит ли эта статья полную правду, немного правды или только ложь?

– В любом случае, это просто сатирическая газетка, – сказала Филиппин, – и никто не придает написанному там никакого значения. Я никогда не читала ее до сегодняшнего дня!

– Не обольщайся. Насчет не поддающихся проверке политических сенсаций на второй странице все знают, что это орудие для сведения счетов. Но статья о вашей компании появилась на четвертой странице. Именно на этой странице были опубликованы материалы о деле Ставиского, положившем конец Третьей республике[58], скандал с алмазами Бокассы, стоивший Жискару переизбрания[59], а также история с мнимым трудоустройством Пенелопы Фийон, позволившая победить Макрону[60]. Что касается бизнеса, то такие компании, как Bouygues, Pechiney, Ikea, M6 и Elf, до сих пор не могут забыть о Canard enchaîné. Учитывая вашу медийную популярность, я вам гарантирую, что эта информация будет освещаться в прессе повсеместно.

Филиппин внезапно схватила круассан и принялась жадно поедать его.

– Поэтому я повторяю свой вопрос: говорится ли в этой статье…

– Эта статья несет полную чушь! – закричала Филиппин, брызгая слюной.

Бросив быстрый взгляд на Кевина, который хранил молчание, Волк заговорил снова:

– Я хотел бы прояснить позицию нашей компании. Мы чем-то похожи на адвокатов. Мы обязаны соблюдать конфиденциальность, на этом и строится наша репутация. И мы всегда остаемся на стороне клиента, не осуждая его. В то же время, чтобы дело продвигалось, вы ничего не должны скрывать от нас.

Кевин вмешался, стараясь говорить как можно спокойнее:

– Эта статья говорит правду.

Волк напустил на себя одновременно заботливый и досадующий вид, как врач, пациент которого признался в появлении нового симптома.

– Вы хотите знать правду? – проговорила Филиппин. – Правда в том, что мы только что добились разрешения построить мегазавод в Лимузене. Правда в том, что мы получили десятки миллионов евро для следующего раунда инвестиций серии «B». Правда в том, что мы приближаемся к тому, чтобы без единого грамма выбросов превращать в компост миллионы тонн отходов. Правда в том, что мы спасем планету! Это правда! Остальное…

Волк раздраженно постучал ручкой по столу. Кевин все больше уважал его. Тот, несомненно, был мошенником, но очень профессиональным.

– Филиппин, сейчас мы не в телевизоре. Мы зря тратим время. Значит, это правда, что вы сжигаете отходы? Сколько именно?

– Примерно две трети, – ответил Кевин.

Волк провел рукой по седеющим волосам. Матильда изумленно ахнула.

– Понятно. А вам известно, кто осведомитель?

– София? – предположила Матильда, быстро пришедшая в себя.

– Исключено, – отрезала Филиппин. – Она подписала договор о неразглашении. К тому же она не из таких.

– По-моему, – сказал Кевин, у которого уже давно имелись подозрения, – это тот парень из отдела исследований и разработок L'Oréal. Инженер, который был на самой первой нашей встрече. Он задавал очень конкретные вопросы о скорости, с которой дождевые черви перерабатывают отходы. Несколько месяцев он не давал мне покоя. Потом Филиппин взяла его под контроль…

– Точнее, я пометила его письма как спам.

– Должно быть, он понял, что цифры не соответствуют действительности.

– Но откуда он узнал про Тиверваль?

– Не так уж и сложно пойти поговорить с экспедиторами.

Волк задумчиво потер руки.

– Значит, всему причиной один клиент? – спросил он. – Это уже что-то. Достаточно уладить проблему с L'Oréal.

– Это мы можем, – сказала Филиппин.

Она вытерла уголки рта салфеткой. К ней возвращалось самообладание.

– Каким образом?

– Мы хорошо знаем директрису КСО, – вставил Кевин.

– А главное, – добавила Филиппин, – мой отец – их генеральный директор.

Кевин оторопел. Значит, мадам КСО была не другом семьи. Она была сотрудником семьи!

– Так ты не носишь отцовскую фамилию? – спросил Волк, который тоже был заметно удивлен.

– Нет, – сухо ответила Филиппин. – Я взяла фамилию матери. Хочу добиться успеха сама! Имею право, не так ли?

– Конечно, конечно. Тем не менее странно, что пресса никогда не упоминала об этом. Ну, насколько я знаю, нет.

– Журналисты ленивы.

– Не все.

– Да, не все. Есть также те, кто приходит к нам в гости на ужин. Они покладисты. И первые, и вторые молчат.

– Так значит, ты думаешь, что твой замечательный папа мог бы вмешаться?

– На этот раз да.

– И инженер прекратит свою игру в разоблачителя?

– Зависит от того, сколько мы ему предложим.

Наступило молчание. О некоторых вещах не принято говорить. Но Филиппин все равно делала это, не обращая внимания на приличия. При всей свой неприязни Кевин не мог не восхищаться ею.

– Значит, наша тактика – это защита, – заключил Волк. – Защищаться нужно осторожно и сдержанно, без чрезмерного возмущения. Признать некоторые неблаговидные поступки в прошлом, но связать их с конкретными чрезвычайными обстоятельствами. Принести извинения и подождать, пока не уляжется вся эта неприятная шумиха. Через несколько недель дело забудется.

– Хорошо.

– Анна и Матильда займутся подготовкой пресс-релиза, а я позвоню нескольким редакторам и предупрежу их. Им всегда приятно внимание. Я бы также посоветовал вам объяснить ситуацию подчиненным.

Волк поднялся с улыбкой.

– Вот и славненько!

Прежде чем покинуть кабинет, он положил руку на плечо Филиппин и прошептал ей на ухо несколько слов:

– Это совершенно не срочно, но нужно обсудить наш гонорар…

Филиппин кивнула. Она успокоилась и не испытывала ничего, кроме признательности. Волк знал, в какой момент в разговоре с клиентами нужно поднять вопрос о деньгах.

Кевин и Анна остались сидеть за столом. Офис постепенно наполнялся сотрудниками, которые принимались за работу, даже не подозревая о паутине лжи, ловко сплетенной вокруг них стараниями Филиппин. Она-то выберется оттуда целой и невредимой, уверенно балансируя на краю пропасти. Кевин не решался посмотреть Анне в глаза. Во время совещания она молчала. Он догадывался, о чем она думает, ведь студенткой Анна несколько месяцев била в барабан в поддержку законопроекта о защите осведомителей, предающих гласности незаконные действия государственных чиновников и частных компаний.

Матильда, уже устроившаяся за компьютером на другом конце открытого помещения, обратилась к Анне со свойственной ей деликатностью и очень личным чувством языка:

– Может, оторвешь уже свою задницу? Надо рожать этот пресс-релиз.

– Мне пора, – произнесла Анна ровным голосом.

Кевин не представлял, каким образом их отношения смогут пережить эту катастрофу. Он винил во всем только себя. Ему было невероятно грустно, но не столько из-за того, что он терял Анну, сколько потому, что расставался со своими надеждами на нормальную семейную жизнь безо всяких неприятностей. Ведь он не рассказал Анне правду о Veritas, и неприятности только начинались.

К его удивлению, Анна взяла его за руку.

– Все будет в порядке, – мягко произнесла она, прежде чем присоединиться к Матильде.

Вряд ли можно было придумать более неутешительные слова. Кевин вернулся в свой кабинет и замер перед экраном погасшего компьютера. Нет, ничего не в порядке. Он не в порядке. Анна не в порядке. Весь мир не в порядке.

Они не занимались переработкой отходов. Они сами превратились в отходы. В не подлежащие переработке отходы.

Впервые в жизни Кевин принял решение. Он не раздумывал и не взвешивал «за» и «против». Он действовал инстинктивно. Им двигало не чувство справедливости, не чувство героизма, а лишь острая неприязнь к самому себе. Он снова хотел стать тем наивным, светловолосым и желанным звездным мальчиком, каким был раньше. Хотя бы на короткий миг. Хотя бы во сне.

Он готов покончить со всем этим.

Кевин наметил подробный план, который и выполнил – четко и быстро, без малейших сожалений и позаботившись о том, чтобы каждое его действие стало необратимым. Сначала он позвонил Софии. Обладая полномочиями подписывать все контракты наравне с Филиппин, он мог заверить документ, освобождающий Софию от обязательств по соблюдению конфиденциальности. София недолго колебалась.

Он попросил ее рассказать обо всем. К счастью, она сохранила копии регистрационных записей грузовиков – тех, что доставляли отходы на переработку в Мант-ла-Жоли, и тех, что следовали на мусоросжигательный завод в Тивервале. Кевин подсчитал масштабы махинаций с точностью до тонны, составил отчет и собственноручно подписал его. Он прикрепил его к трем электронным письмам, которые запланировал к отправке на следующее утро: одно – для Филиппин с заявлением об увольнении по собственному желанию, другое (с извинениями) – для сотрудников Veritas, а третье, в котором просто излагались факты, – для клиентов, инвесторов и журналистов. Он не собирался оправдываться перед людьми, которые были еще более мерзкими, чем он сам.

Кевин ушел, даже не взглянув в сторону Филиппин. Дома он отправил владельцу квартиры уведомление о расторжении договора аренды и сложил в рюкзак одеяло и кое-какую одежду. С тех пор как Анна переехала сюда, квартира постепенно заполнялась вещами. Появились простыни, диваны, посуда, светильники и прочие бесполезные штуки. Кевин с радостью оставит их здесь. Он представил себе, как их десятилетиями таскают за собой, переезжая с места на место, а потом относят на чердак, на блошиный рынок или на помойку. Сколько веков потребуется этим предметам, чтобы полностью истлеть и снова стать частью природы?

В последний момент, уже собираясь закрыть входную дверь и бросить ключи в почтовый ящик, Кевин вспомнил, что не написал Анне прощальное письмо. Так принято. Он сделал и это – с тяжелым сердцем. Анна посвятила свою молодость – сначала с Артуром в Сен-Фирмине, потом с Кевином в квартире у парка Монсо – тому, чтобы взрастить зерна гармоничной жизни. Она была создана для счастья. Разве она виновата, что ей попадались не те люди?

Кевин никогда не любил излагать свои мысли и чувства на бумаге. Он не смог написать Анне ничего из того, что хотел бы ей сказать. Лишь несколько до крайности банальных строк, которые завершались словами «Все наладится».

Затем он снял со счета все доступные деньги (купюрами по двадцать евро), отключил мобильный и зашагал к вокзалу Аустерлиц.

* * *

Сначала Кевин собирался заехать к родителям. К счастью, поезд до Лиможа полз так медленно, что у путешественников было достаточно времени для раздумий. Двигаясь со скоростью допотопного паровоза, он едва тянул за собой убогие вагоны с широкими продавленными сиденьями. Большинство пассажиров, похоже, возвращались домой – в другое столетие.

Во время остановки на вокзале Иссудена, Кевин отказался от мысли навестить своих. Он с уважением относился к ним, но не знал, что сказать им при встрече. Это чувство было взаимным. Они с нежностью вырастили своего прекрасного птенца, но не видели смысла в лицемерном продолжении всей этой материнско-отцовско-сыновней любви. Семья представлялась им эфемерным понятием. Несомненно, родители понимали, что с их сыном творится что-то неладное. До них доходили слухи о новом заводе Veritas в нескольких десятках километров от их дома – тот уже вызывал столько споров. Оба недоумевали, почему Кевин тратит так много сил на то, чтобы усложнять жизнь другим. Он покинул мир простых людей и присоединился к миру больших начальников. В последний раз, обедая вместе, они готовы были обратиться к нему на «вы».

Доехав до станции Ла-Сутеррен, Кевин определился с выбором. Он отправится на юг, через горы и леса, следуя пешеходному маршруту № 654. Он пройдет по древним римским дорогам в окружении дубов и грабов, через поляны с руинами хлебных печей и часовнями, увитыми плющом. Он увидит, как саламандры стремительно проносятся мимо, словно желтые молнии, и, возможно, встретит бобров, возвращающихся к реке. На равнинах он остановится перед пестрыми стадами коров, которые уставятся на него, задумчиво жуя траву. В деревнях будет пробираться между каменными домами с закрытыми ставнями. Он отправится туда, куда поведут его ноги, как делал это еще подростком.

Отшагав шестьдесят километров до Лиможа, Кевин почувствовал, что рюкзак стал тяжелым и давит на плечи. Свернув с мощеной улицы под ближайшую арку, он вытащил все, что посчитал лишним: костюм, пару мокасин, белые рубашки, книги и разную мелочь. Сложив все на видном месте, Кевин продолжил путь: люди сами разберутся, что им нужно. Он надел не слишком подходящие кроссовки, но плевать. Никто здесь не собирался бить рекорды.

Кевин шел десять дней под чудесным ясным небом. Он шел, чтобы спастись; он даже торопился – словно каждый шаг увеличивал расстояние между ним и его воображаемыми преследователями. Он покупал еду в сельских магазинах, где рядом с кассой всегда лежала местная неучтенная продукция: хлеб, сыр, овощи и фрукты. Он останавливался в гостевых домиках, пару раз ночевал под открытым небом или наведывался на ближайшую ферму. Стоило только попросить, и двери открывались. Не все, конечно, но обычно его молодости и красоты хватало, чтобы завоевать расположение хозяев. Фермеры кормили его едой, которую по старой памяти припасали для странствующих нищих. Он помогал по хозяйству и поддерживал беседу. Слушал грустные истории, которые, впрочем, не надрывали душу. Деревенская работа была тяжелой – как и всегда. Вместе с хозяевами Кевин пил за их здоровье. Затем бросал свое одеяло на диван или на солому. Жизнь казалась ему восхитительно простой.

Пересекая реку Тардуар в окрестностях местечка Шалю, Кевин внезапно осознал, что больше не является миллионером. Неминуемый крах компании Veritas сделает принадлежащие ему акции неликвидными и, по всей видимости, ничего не стоящими. Всего несколько дней назад при оценке Veritas в ходе нового раунда по привлечению средств Кевин заработал более десяти миллионов евро. Сегодня у него оставались лишь считаные гроши на текущем счету да рюкзак за плечами. Эта мысль заинтересовала его, развеселила и принесла облегчение. Он смотрел на бурлящую перед ним реку. Весеннее солнце осыпало ее сверкающими бликами. Кевин глубоко вздохнул и сплюнул в воду. Он вновь обрел привилегию быть никем. Как он мог так сглупить и отказаться от нее?

Миновав Шалю, Кевин замедлил шаг. Впервые за долгое время он почувствовал умиротворение. Ему больше нечего терять и не нужно никуда бежать. Он останавливался, чтобы рассмотреть мельчайшие особенности пейзажа и понаблюдать за людьми. По мере его продвижения на юг местность становилась менее холмистой, а акцент местных жителей – более певучим. Их голоса нарастали в крещендо. Природа выходила из состояния оцепенения.

Непогода настигла Кевина на пороге Перигора. Одетый в обычную полотняную куртку, он не имел самых элементарных вещей для долгих прогулок под дождем. Ему еще только предстояло научиться отличать главное от второстепенного. Теплая водоотталкивающая одежда, безусловно, относилась к первой категории. Ноги его промокли; порывы ветра пробирали до дрожи. Кевин знал, что однажды ему придется вернуться в Париж и столкнуться с последствиями своих действий. Погода решила это за него.

Добравшись автостопом до вокзала Периге, Кевин сел на поезд. Он сошел с него вечером того же дня, у подножия уродливой башни Монпарнас, и включил мобильный. Бедное животное, не привыкшее так долго спать, не сразу пришло в себя. А очнувшись, безостановочно затренькало. Иногда казалось, что оно затихает, но стоило Кевину перевести дух, как безумие возобновлялось: уведомления приходили одно за другим, словно соревнуясь между собой. Через несколько минут треньканье стало более редким, и Кевин смог-таки дозвониться до одного из своих бывших соседей по квартире у парка Бют-Шомон. Договорившись насчет ночлега, он устроился в кафе неподалеку и начал сверять полученные сообщения с информацией в интернете.

Скандал полностью соответствовал его ожиданиям. В одночасье компания Veritas стала позорным символом гринвошинга. Ведь пресса никогда не раздает короны бесплатно; ей доставляет огромное удовольствие ненавидеть того, кого она когда-то обожала. Эссеист Гаспар состряпал целую передовицу, осуждающую «зеленое лицемерие». Нужно сказать, что инцидент с Veritas пришелся как нельзя кстати. Устав аплодировать всем, кто намеревался спасти планету, общественное мнение жаждало жертв и зрелищ. Признания Кевина, получившие самую широкую огласку, отнюдь не оправдали его в глазах строгой общественности, а, наоборот, лишь подогрели ненависть к нему. Можно было простить настоящих негодяев – тех, кто откровенно презирал общество и его правила. Но никто не терпел раскаявшихся, этих недотеп, этих простофиль, этих перебежчиков.

Единственное сообщение, которое по-настоящему задело Кевина, было от Марселя Комба. Три слова: «Я очень разочарован». Кевин долго колебался, не решаясь ответить. Что можно написать человеку, чью мечту ты разрушил? Ничего. В конце концов он просто удалил сообщение, словно стирая грусть старого профессора кончиком пальца.

Кевину показалось, что люди за соседним столиком бросают на него косые взгляды. Где-то послышалось приглушенное хихиканье. Разыгравшееся воображение? А может, в те чудесные дни, которые он провел в странствиях, бок о бок с белками и другими зверьками, о нем пошла дурная слава, и он стал изгоем на всю жизнь?

Волку пришлось изменить стратегию и перейти в контратаку. Ее целью стал Кевин. В своих разоблачающих письмах тот подчеркнуто использовал первое лицо множественного числа. Все махинации были представлены как коллективное решение обоих соучредителей. «Мы» – так Кевин решил проявить благородство по отношению к Филиппин. Какая наивность! За этим «мы» Волк без труда нарисовал образ бесстыдного манипулятора – Кевина. В многочисленных интервью Филиппин теперь рассказывала о том, как Кевин врал ей, использовал ее и даже угрожал. Если он и отправил эти письма, то только потому, что она сама, потрясенная масштабами обмана, собиралась обнародовать вопиющие факты. Разве его внезапное исчезновение не стало лучшим доказательством его вины?

Затем Филиппин попыталась убедить Будду и других инвесторов, стращавших Veritas судебными исками, дать ей последний шанс. Совет директоров мог отстранить Кевина от должности (его заявление об увольнении Филиппин предусмотрительно скрыла). Более того, его могли заставить уступить компании свои акции за бесценок. Ведь в партнерском соглашении имелся пункт, согласно которому в случае серьезных нарушений акции провинившегося соучредителя выкупались по номинальной цене, то есть за несколько тысяч евро, а не за миллионы, в которые они сейчас оценивались. Такой маневр принес бы двойную выгоду: публичное изгнание злодея и автоматическое увеличение доли первоначальных инвесторов. Филиппин подчеркивала, что технология Veritas доведена до совершенства, что мегазавод готов к запуску и что никто из клиентов не подал жалобу в суд. Этот досадный скандал, вызванный исключительно эгоистическим бредом одного человека, может стать для компании возможностью выйти на более профессиональный уровень.

Успех контратаки зависел главным образом от Будды, который повел бы за собой остальных инвесторов. Сопоставляя данные, Кевин понял, что Дельфина из канцелярии министерства тоже подключилась к спасению Veritas. Компания, пользующаяся особым расположением министра экономики, не должна обанкротиться, по крайней мере пока последний не ушел в отставку. Его американскому коллеге также были посланы осторожные сигналы о помощи, но пока безрезультатно. В крайнем случае на выручку придет Государственный банк инвестиций.

Будда, не склонный поддаваться внешнему давлению, не спешил с решением. Тогда Филиппин разыграла свою последнюю карту. Она отправилась в полицейский участок и заявила о сексуальных домогательствах со стороны Кевина. Она не использовала слово «изнасилование», но рассказала об абьюзивных отношениях и о принуждении вступать в половую связь в самых неподходящих местах и самых унизительных позах. Она также пролила несколько слез во время интервью с BFM Business. Тем самым Филиппин надеялась заполучить Будду в союзники, ведь в американской культуре жертва харрасмента – это святое.

Дьявольская изобретательность Филиппин ошеломила Кевина. Он ни на секунду не допускал мысли, что у Veritas есть хоть малейший шанс уцелеть после скандала. Он смирился с перспективой потерять все, но не хотел, чтобы его насильно к этому принуждали. Кроме того, стало ясно, что следующие несколько лет ему предстоит провести в круговерти правовой машины и, возможно, всю жизнь искупать чужие грехи. Сбежать было не так-то просто. Его рюкзак показался ему набитым камнями.

Тем временем от Филиппин пришло исчезающее сообщение: «Nothing personal, just business. Love». Через десять секунд оно испарилось. Странно, но Кевин не винил Филиппин. Он решил воспринять ее послание буквально, как любовную записку. Как максимальное выражение любви, на которую оказалась способна его партнерша.

И все же ему нужно попробовать исправить ситуацию. Он позвонил единственному человеку, который был способен распутать нити, так искусно сплетенные Филиппин, – Будде. К его удивлению, тот ответил после двух гудков. Солнце только что взошло над Rosewood Sand Hill, окрасив секвойи в кровавый цвет.

– Кевин! О тебе сейчас столько разговоров!

На плохом английском, который из-за телефона стал еще более неуверенным, Кевин изложил свою версию событий. Одним электронным письмом Будда мог уничтожить Veritas и положить конец всем обвинениям.

– Кевин, – услышал он в трубке, – я думал об этом последние несколько дней. Вопрос не в том, верю ли я тебе. Я-то верю. Я родом из Аппалачей: это как Лимузен, но в Штатах. Я сразу распознал своего. Ты такой же деревенщина, как и я. Другими словами, славный парень.

Соседний столик разразился громким смехом, мешая Кевину расслышать дальнейшие слова. Он плотно прижал телефон к уху.

– …поверят ли тебе остальные. Ответ – нет. Существует и второй вопрос: есть ли у Veritas шанс добиться успеха? Ответ – да. Если компания прекратит свою деятельность, на ее место придут конкуренты. Им не составит труда позаимствовать ваши технологии. В ваших патентах нет ничего сложного.

– Но все это построено на лжи. На грязном обмане.

– Как эксперт по дождевым червям, ты должен понимать, что весь мир построен на грязи. Большая грязная помойка. Моя задача – не убирать дерьмо, а использовать его, чтобы вырастить несколько цветов. Капитализм – это просто куча отходов. Есть те, кому удается сделать из нее хороший компост, и есть остальные. Думаю, ты согласишься со мной.

– А как же справедливость? – неуверенно вставил Кевин.

– Если ты жаждешь справедливости, то ты ошибся профессией, парень. Тебе следовало бы заниматься экологическим фермерством в какой-нибудь заднице мира. Но ты с милой улыбочкой пришел к нам просить денег. Ты принял правила игры. Так что даже если тебе кажется, что ты заплатишь слишком много, скажи себе, что этого все равно недостаточно, чтобы искупить твой фундаментальный грех: желание создавать вещи вместо Бога.

– Бога или природы, – поправил Кевин.

– Пусть так.

Кевин подумал об Артуре. Слишком поздно бежать к нему.

– Но ведь ты потеряешь деньги! – в отчаянии воскликнул он.

Будда громко рассмеялся.

– Да ладно, Кевин, ты же понимаешь, как это работает! Ты вкладываешь деньги в любой стартап, поднимаешь шум, его стоимость повышается, и в следующем раунде ты получаешь свои деньги обратно. Результаты никому не нужны.

– Результаты никому не нужны, – уныло повторил Кевин.

Сколько еще может продолжаться этот призрачный капитализм, делающий деньги на компаниях, которые теряют деньги?

– Мне очень жаль тебя, Кевин. Но бизнес есть бизнес. Мой адвокат посоветовал мне не разговаривать с тобой. Я взял трубку, потому что сегодня прекрасное утро и у меня хорошее настроение. Второй раз я этого делать не буду.

Кевин хотя бы попытался. Теперь ему нечего было беречь – ни денег, ни репутации. Он вступил на путь унижений. Возможно, это было к лучшему. Теперь у него нет другого выбора, кроме как стать свободным – от общества и от самого себя. Кевин оставил рюкзак в квартире у парка Бют-Шомон и отправился навстречу ночи, готовый заняться любовью с кем угодно.

XXI

Настал великий день. Накануне координационный комитет разослал по всему миру долгожданный условный сигнал – тридцатисекундный видеоролик о процессе образования гумуса, основного органического вещества почвы. «Именно количеством гумуса в почве, – говорилось в нем, – измеряется ее плодородие». Артур провел ночь на надежном VPN-сервере. Благодаря сложной сети, каждый участок которой отвечал за определенную часть общего дела, позывные Артура должны привести в движение тысячи спящих ячеек, разбросанных по стране. По его оценкам, во французской столице ожидалось от ста до двухсот тысяч повстанцев. Диверсии с электро – и компьютерными системами уже начались; они были призваны надолго лишить государство возможности реагировать. В четыре утра Артур с удовольствием отметил, что его электронная почта перестала работать.

За два года ему удалось сформировать одно из самых крепких подразделений Extinction Revolution. Французы, безусловно, обладали талантом к созданию секретных организаций и умели держать язык за зубами. За редкими исключениями, утечек информации не было. Местные агенты по-прежнему выступали с призывами к мирной климатической забастовке, отвлекая тем самым внимание СМИ и политиков.

Рано утром Артур сунул самозарядный пистолет в кобуру на поясе. Это была самая обычная Beretta, с которой он научился обращаться за зиму. Шум в ушах, доведенный недосыпанием до предела, звучал как сигнал общей тревоги. Артур вышел из дома и сделал несколько шагов по земле, которую когда-то пытался восстановить. Среди беспорядочно растущих колючих кустов он заметил несколько темных пятен, но не придал увиденному значения, привлеченный первыми в этом году, еще очень терпкими ягодами дикой ежевики.

Артур не решался взглянуть в сторону полей Жобара. От одной мысли об этом у него учащался пульс и вновь вспыхивала душившая его ненависть. Он знал, что там, где когда-то представлял себе густые заросли, наполненные щебетанием птиц, он увидит лишь узкий прямоугольник развороченной земли, из которой торчат мертвые ветви и корни. «Братская могила», так он это называл. В памяти всплыл тот погожий весенний день, когда жандармы вместе с рабочими на экскаваторах прибыли на «Лесную ферму», чтобы исполнить решение суда. Артур в бессилии стоял перед ними на коленях, умоляя остановить резню, крича и плача. Стоны ломаемых деревьев. Раскатистый смех палачей, для которых это занятие было куда веселее, чем их обычная работа. Выражение удовлетворения на лицах представителей закона, убедившихся, что преступник должным образом наказан. Жалкие извинения местного журналиста, который не смог приехать, потому что должен был освещать ДТП с грузовиком в Кане. Та ужасная ночь, когда Артур осматривал повреждения и тщетно искал выживших, чтобы пересадить их, обшаривая фонарем внезапно затихшую, словно онемевшую от возмущения землю. В те дни траура, опьяненный яростью, он пообещал себе жестоко отомстить за произошедшее на его глазах злодеяние.

Артур сел в старенький «вольво» и отправился в путь. Он даже не оглянулся. Он знал, что никогда не вернется в Сен-Фирмин.

Машину вызвалась вести Леа. Отключив геолокацию, она развернула на коленях карту автодорог. Ей совсем не нравился план Артура – слишком бесчеловечный, на ее взгляд, и в любом случае обреченный на неудачу. И все же она твердо намеревалась помогать ему (до конца) и защищать его (насколько возможно). Не из-за любви или каких-то других чувств. Леа увидела в нем мудреца: неразумного мудреца, но все же мудреца, гуру, духовного учителя, чистого и просветленного. Она отказалась взять оружие. У нее не было с собой ничего – ни денег, ни документов. Только фигурка Будды в качестве амулета.

С глухой неприязнью Артур смотрел на проносящуюся за окном автостраду: чтобы построить ее, полуграмотные людишки уничтожили целый природный комплекс. Экодуки[61] выглядели столь же нелепо, как пластырь, наспех налепленный на открытую рану. Единственным утешением для Артура было представлять себе эту же автостраду через несколько недель, когда начнется Extinction Now. Сначала ничего, лишь тишина и ужас. Холодная, внезапно ставшая бесполезной полоса асфальта. Затем мелкие млекопитающие – те, что могут пробраться между прутьями заграждений, – робея, приблизятся и ступят на проезжую часть. Полевые мыши, ежи, куницы, лисы. Они не сразу поверят, что Берлинская стена пала. После сотен поколений, живших в заточении, в окружении бетона и битума, они вновь обретут свободу передвижения по принадлежащей им земле. Добрая весть быстро распространится, и сюда сбегутся полчища самого разного зверья. Нетерпеливые кабаны и косули в конце концов прорвутся сквозь защитные барьеры; за ними последуют остальные. Оленята будут носиться туда-сюда, радостно перепрыгивая через препятствия. Ласточки совьют гнезда на стойках аварийной службы, а улитки облепят будки для оплаты дорожной пошлины. Постепенно вернется и растительность. По указателям начнет виться плющ, из трещин на дороге выглянет трава, мох разрастется влажными поблескивающими пятнами. Через пару лет асфальт разлетится на куски – корни растений проломят его. Через тридцать лет здесь будет не автострада, пересекающая лес, а лес с жалкими остатками автострады. Как в сегодняшнем Чернобыле, который покинули люди и вернула себе природа.

Артура не будет рядом, чтобы наблюдать за этим чудесным превращением. Он помнил, что скоро его жизнь подойдет к концу. Сегодня он либо проиграет и умрет с пистолетом в руке (а не в застенках режима, проповедующего экоцид), либо добьется успеха и выполнит свой долг Агрессора. Маленькие белые таблетки лежали в кармане. Артур исчезнет, как когда-то его прадед – при попытке сопротивления.

Эта абсолютная уверенность в скорой смерти не слишком радовала его, но дарила необыкновенную свободу. Он больше никого и ничего не боялся.

Артур включил допотопное радио. Ведущая программы France Info встревоженно вещала о беспорядках, вспыхнувших одновременно в нескольких крупных мировых столицах, проснувшихся первыми в этот исторический день. В Токио, Сеуле, Мельбурне и даже в Пекине чрезвычайно агрессивные толпы начали штурм правительственных зданий, сумев застать полицию врасплох. В отличие от того, что все привыкли видеть на протяжении почти столетия, участники данного протеста отнюдь не были пацифистами. Они стреляли в каждого, кто пытался встать на их пути. На месте событий царил хаос, усугубляемый неполадками в работе телекоммуникаций. В момент, когда журналистка рассуждала о растущем влиянии крайне правых, ее голос с треском оборвался. Артур переключился на другую радиостанцию: в эфире раздавалось лишь невнятное шипение. Он взглянул на экран телефона: сигнала не было. Артур был доволен. Дроны, генерирующие помехи, разлетелись по парижскому региону на тридцать минут раньше назначенного часа. Революция шла с опережением графика.

– Будь осторожна, Леа. Без интернета водители не смогут выстроить маршрут и рассвирепеют.

– Им не нужен интернет, пока работает спутниковый навигатор.

– Но они же разучились пользоваться картами оффлайн.

Спустя минут десять Леа и Артур увидели скопление машин, остановившихся на обочине. Водители толпились рядом, потрясая телефонами в надежде поймать сигнал.

– До чего докатились люди, – пробормотал Артур. – До танцев, чтобы вызвать дождь.

Подъезжая к Порт-Майо, Леа кивком головы указала Артуру на зеркало заднего вида: к ним приближались два полицейских на мотоциклах. Артур инстинктивно вжался в сиденье. Мотоциклисты обогнали их и подали знак остановиться.

– Черт, жми на газ! – выкрикнул Артур.

– Это глупо. Они нас догонят.

– Меня вычислили. Вот сволочи!

Леа благоразумно затормозила. Один из полицейских слез с мотоцикла и направился к их машине со стороны водителя. Артур нащупал пистолет на боку под курткой.

– Как только я дам сигнал, – прошептал он, – ты откинешься назад, и я его пристрелю.

– Заткнись, мать твою. Даже не думай об этом.

Леа опустила стекло. Полицейский откинул визор мотошлема. Немолодое лицо с щеточкой седых усов. Артур подумал, что убить человека, уже пожившего свое, будет проще.

– Надеялись проскочить в Париж, да?

Леа услышала сухой щелчок предохранителя. Усы помолчали и заговорили снова:

– У вас нет наклейки Crit'Air[62] на лобовом стекле.

Леа нервно рассмеялась.

– Это не смешно. Это обязательно.

– Простите меня. Я забыла…

– Вы забыли, как же! – прогремели усы. – В городе давно запрещены такие драндулеты, как у вас. Вы должны быть в курсе.

– Мы живем в деревне…

– И приехали смердеть здесь? Если все будут поступать так, как вы, нам станет нечем дышать.

«Кто бы говорил», – подумал Артур.

– Ваши документы, пожалуйста.

Документов не было ни у кого. Ни у Леи, ни у «вольво», ни, разумеется, у Артура: тот отказался следовать процедурам контроля и идентификации, с помощью которых государство заставляет граждан ходить по струнке. Леа попыталась спасти положение, на ходу сочинив историю о внезапно заболевшей тетушке.

– В какой она больнице?

– Неккер, – наугад ответила Леа.

– Ага, понятно, – усмехнулись усы. – Неккер – это детская больница. Документы!

Стараясь выиграть время, Леа принялась шарить по карманам пальто. Артур нервничал. И речи не могло быть о том, чтобы провести все утро в полицейском участке. Его ждали на площади Согласия, где собирались повстанцы. Если нужно стрелять, чтобы успеть присоединиться к товарищам, медлить не следовало. Артур зашипел, как рассерженный кот. Леа сделала вид, что не поняла сигнала.

– Ну, скоро вы?

– Леа, отодвинься! – тихо попросил Артур.

В этот момент другой полицейский окликнул своего коллегу:

– Уезжаем, в центре становится жарко!

– А эти два кадра? У них нет наклейки…

– Брось их. В городе объявлен режим повышенной готовности.

– Вам повезло, – с досадой произнесли усы, одарив Лею суровым взглядом.

Мотоциклы скрылись из виду. Леа на минуту закрыла глаза, чтобы прийти в себя. Затем, не говоря ни слова, завела машину. Артур поморщился, осознав, что «Акрополь» и «Антарес», зашифрованные телекоммуникационные сети полиции и гражданской обороны, все еще работают. Специалисты Extinction Revolution не предусмотрели такого сценария.

Поскольку движение на Елисейских полях перекрыли, Леа и Артур свернули к Большим бульварам, миновали здание оперы Гарнье и наконец остановились перед наводненным людьми Лувром. В саду Тюильри царила удивительная тишина. Участники Extinction Revolution, в шлемах и с оружием, были полны решимости вступить в бой. Запах слезоточивого газа свидетельствовал о том, что первые стычки уже произошли. Полиция, совершенно не готовая к жестокости противника, вынуждена была отступить в ожидании дальнейших указаний.

Артур и Леа направились к воротам сада, выходящим на площадь Согласия. Толпа становилась все плотнее. Артура повсюду встречал восторженный шепот: «Агрессор! Агрессор!» Люди протягивали руки, чтобы поприветствовать его. Агрессор, Агрессор! Это слово звучало как римский титул. Агрессор, Ликтор[63], Император! Артур не скрывал своего удовольствия. Небольшая группа повстанцев, расположившаяся на каменной террасе у входа, окликнула его. Артур узнал одного из них, того, кто оставался без шлема, – он занимался координацией действий в западном направлении. Артур направился к ним по пандусу. Ему вручили мегафон для обращения к собравшимся. Оратору отвели постамент, где возвышалась монументальная статуя крылатого жеребца, которого оседлал эфеб с куском ткани на бедрах. Меркурий верхом на Пегасе. Схватив Меркурия за щиколотку, Артур взобрался на импровизированную трибуну. Прикосновение ладони к холодному мрамору принесло ему недолгое успокоение. Он поднял голову и встретился с белым взглядом Меркурия, который, должно быть, несколько веков назад наблюдал за проезжающими мимо телегами с громоздящимися на них гильотинами.

Артур осторожно обогнул лошадиный круп и очутился перед толпой, заполонившей всю площадь и перекинувшейся на прилегающие улицы. Основание обелиска было испещрено лозунгами: «Extinction Revolution», «Погасим свет эпохи Просвещения», «Площадь Несогласия». Повсюду развевались зеленые флаги с традиционной эмблемой Extinction Rebellion, претерпевшей некоторые изменения: круг, в который были вписаны песочные часы, принял форму стрелы – знак того, что пришло время действовать. Артур выпрямился. По толпе пронесся гул. Неужели это ради него? Правда? Он поднял кулак. Аплодисменты. Никаких сомнений. Артур включил мегафон. Он не имел ни малейшего представления о том, что собирается сказать, ни уверенности в том, что его услышат, но его увлекла мощная сила, и слова полились сами собой, как будто он произносил уже написанный кем-то текст.

– Друзья! В этот самый момент, от Парижа до Вашингтона, от Кейптауна до Москвы, от Буэнос-Айреса до Токио планета просыпается! Наша революция наконец-то вырвалась на поверхность, подобно могучей подземной реке, которая стремительно извергается наружу и сметает все на своем пути. Эта революция посвящена живому. Мы собрались здесь, чтобы отомстить за пчел, бабочек и дождевых червей. Мы пришли, чтобы уничтожить дороги, антенны и фабрики. Чтобы спасти человеческое внутри нас и природу вокруг нас. Сегодня мы покидаем эпоху антропоцена! Сегодня мы возвращаем Францию земле, которая ее питает!

Толпа прервала его нестройным гудением. Артур поразился тому, с какой легкостью ему удавалось находить нужные выражения.

– Друзья, эта революция не добьется результатов с помощью бюллетеней и цветов. У нас больше нет времени уговаривать и умолять. Наши полномочия исходят от истекающей кровью земли, от умирающих океанов, от загрязненных рек, от растерзанных деревьев, от исчезающих видов. Наше государство – это вся планета, наш язык – это песнь природы, наш вождь – сама жизнь. Нашу программу можно сформулировать одним предложением: «Остановите прогресс».

В голосе Артура зазвучали пророческие интонации. Похоже, его речь произвела впечатление.

– Каждый из вас знает, какая миссия на него возложена. Удачи всем нам. Да – жизни, нет – смерти!

Артур несколько раз проскандировал последнюю фразу, как его учил Салим.

Постепенно десятки тысяч голосов подхватили его слова. Артур положил руку на спину Пегаса, чтобы не упасть. Теперь он лучше понимал, почему на стадии Extinction Extinct Агрессоры должны быть уничтожены. Находиться на вершине трофической цепи слишком упоительно.

Как и было условлено, повстанцы разделились на три группы, каждая из которых отправилась к порученному ей объекту: к Елисейскому дворцу (а заодно и к Министерству внутренних дел), к Дому инвалидов на том берегу Сены (там находился военный губернатор Парижа) и к Сенату в двух километрах дальше, тоже на левом берегу. На эспланаде Ла-Дефанс уже работал четвертый, меньший по численности отряд, отправленный туда для захвата башни Государственной электроэнергетической компании. А вот Национальную ассамблею, перед зданием которой уже скапливались полицейские автомобили с отрядами быстрого реагирования, никто и не собирался атаковывать. Задача Extinction Revolution заключалась не в том, чтобы добиться легитимности и завоевать доверие народа, а в том, чтобы как можно быстрее взять под контроль командные центры страны. Как только президент будет нейтрализован (в прямом или в переносном смысле), нужно помешать председателю Сената взять на себя обязанности по управлению государством. Тем самым удастся захватить власть и свергнуть конституционный порядок.

Артур присоединился к процессии, направляющейся к Люксембургскому дворцу, где располагался Сенат. Едва перейдя Сену, повстанцы наткнулись на полицейский блокпост и начали стрелять без предупреждения. Стоящие в первом ряду полицейские были убиты на месте; остальные немедленно отступили, не открывая ответного огня. Их снаряжение и тактические приемы не были приспособлены для ведения боевых действий. Extinction Revolution – это не профсоюзы с их безобидными воздушными шариками и даже не черноблочники, довольствующиеся разгромом витрин. Здесь никто не пел и не занимался мелким хулиганством. Здесь убивали. Вероятно, власти до сих пор не понимали характера происходящего: приказ о применении боевого оружия так и не был отдан.

Шагая по бульвару Сен-Жермен, Артур погрузился в воспоминания о студенческих годах. Он также думал о том пусть кратком, но прекрасном будущем, которое ожидало бы его, согласись он беззаботно жечь топливо, не думая о следующих поколениях. Османовские здания с их уютными интерьерами умоляли его прекратить, образумиться и вернуться домой.

Его размышления прервали звуки ударов: бронированный автомобиль Extinction Revolution таранил вход в здание Министерства экологии. Около сотни вооруженных повстанцев ворвались в мощеный двор особняка Роклор.

– Не стреляйте! – заорал Артур.

Его распоряжение не возымело эффекта. Отряд полицейских, спрятавшихся за мешками с песком и, несомненно, охваченных паникой, открыл огонь. Несколько повстанцев упало на землю. Остальные начали ответную стрельбу. Пули трещали, как дрова в камине. Раздался взрыв, который и положил конец бою: это была первая граната. Повстанцы ликовали; их радостные вопли были столь же отвратительны, как и вопли любой другой армии в мире. Они ворвались в заполненный клубами дыма министерский кабинет.

– Министершу брать живой! – в отчаянии кричал Артур.

В ответ раздался звон разбитых окон. Начался погром. Артур представил, как просторный ухоженный сад с недавно подстриженным газоном позади особняка превращается в импровизированный военный лагерь.

Он не мог на это смотреть. В соответствии с намеченным планом Артур подал группе знак продолжать движение. Рядом с ним шла Леа – бледная, в легком красном платье; она двигалась как во сне. Большинство повстанцев вокруг были одеты в черное, их лица скрывали маски и шлемы. Это была уже не добродушная толпа с площади Согласия, а мрачная бессловесная стая, готовая сокрушить все на своем пути.

На перекрестке с бульваром Распай полиция соорудила более внушительную заградительную конструкцию, выстроив в ряд автозаки. При появлении повстанцев полицейские включили водометы и начали бросать светошумовые гранаты.

– Идем в обход! – прокричал Артур, опуская визор шлема.

Группа рассредоточилась. Те, кто двинулся налево, на улицу Люин, легко обошли блокпост и бегом устремились дальше. Остальные, свернувшие вправо, попали в засаду на улице Гренель и завязали уличный бой с неясным исходом. Бойцы из отрядов быстрого реагирования удерживали позиции, прячась за надежными пуленепробиваемыми щитами. Офицеры спецподразделений, вооруженные снайперскими винтовками, поднялись на крыши и целились в повстанцев, ожидая приказа, который так и не поступил. На прилегающие улицы вышло подкрепление с целью окружить мятежников.

Многие повстанцы из группы Артура были убиты. Оставшиеся (их было около тысячи) помчались по улице Вье-Коломбье, мимо бронзового «Кентавра»[64], гигантские гениталии которого, казалось, подрагивали под топотом бегущих ног. Главный штаб Extinction Revolution надеялся, что жители крупных городов объединятся под зелеными флагами. Но, по крайней мере, в Париже ничего подобного не случилось. Прохожие в страхе разбегались, а ставни закрывались при появлении повстанцев. С балконов в них даже бросали яйца и пустые бутылки. Магнум[65] легендарного Château Angelus разбился прямо у ног Артура. Многочисленные призывы, переданные по интернету до того, как его отключили, явно не вызвали у парижан особого энтузиазма.

В проеме арки Артур увидел убитого полицейского. Ремешок его каски был расстегнут, а бронежилет наполовину распахнут, как будто его хозяин устроился поудобнее, чтобы вздремнуть. Маслянистое пятно чернело на темно-синей униформе в районе груди. В широко открытых глазах застыло выражение детского удивления. Должно быть, полицейский спокойно готовился к своим обычным действиям по успокоению манифестантов, когда в него выстрелили в упор. Кто в него стрелял? Неизвестно. Случайная жертва революции.

Артур ненадолго остановился. Лицо убитого, все еще полное красок жизни, выглядело скорее приветливо. С этим парнем хотелось поболтать, если бы не его остекленевший взгляд и перекошенный рот.

– Черт! – воскликнула Леа. – Что за хрень тут происходит?

Артур отогнал прочь жалость. Этот полицейский, подумал он, мог бы быть тем, кто, следуя приказу, хладнокровно уничтожает лесопосадки. Он был виновен, как и все остальные, – виновен в том, что повиновался. Реальность его смерти означала реальность мятежа.

Оказавшись на улице Турнон, Артур обнаружил, что Сенат полностью забаррикадирован стеной из полицейских автомобилей, мигалок и униформы. Он различил две бронированные машины жандармерии. Близилась настоящая битва.

– Через сад!

В спешке никто не подумал закрыть ворота Люксембургского сада. Повстанцы просочились внутрь с разных сторон, побежали по аллеям и встретились у центрального фонтана. Прямо перед ними возвышались задворки Сената, настоящего дворца, украшенного колоннадами и скульптурными фронтонами. Стенные часы показывали одиннадцать. Артур дал сигнал к штурму.

Нестройными рядами повстанцы двинулись вперед. Они легко миновали невысокую ограду, выполняющую скорее декоративную функцию. Несколько десятков метров отделяли их от стеклянных дверей с пальмами по бокам. Артур первым ступил на гравийную дорожку. Повстанцы не встретили никакого сопротивления, как будто полиция покинула эту часть здания. У ног Артура простиралась идеально ровная клумба белых и желтых примул. Он успел подумать, что эти сады во французском стиле, сковывающие природу до удушья, действительно отжили свой век. Затем он поднял кулак:

– Да – жизни…

Он не договорил. С плоских крыш Сената посыпались автоматные очереди. Десятки повстанцев упали тут же. Значит, приказ стрелять был отдан.

– Отступаем!

Впрочем, ему и не нужно было этого говорить. Все бросились в разные стороны, ища укрытия. Артур увидел, как Леа перемахнула через ограждение и побежала к центральному фонтану. Он последовал за ней. Своими быстрыми и грациозными движениями Леа напоминала лань, дразнящую охотника. Вдруг она поддалась назад, раскинув руки. И продолжала бежать – медленно, по инерции.

– Леа, сюда! – позвал Артур, сворачивая к фонтану Медичи.

Леа не слышала его. Она по-прежнему стремилась вперед. Ее ноги ударились о бортик центрального фонтана. Она упала в воду лицом вниз. И осталась лежать неподвижно.

Артур бросился к ней. Ее промокшее платье стало прозрачным. Он увидел татуировку на ее спине – длинная змеевидная рыба, наконец-то вернувшаяся в свою родную стихию. Артур перевернул Лею на спину и приподнял ее голову над водой. Ее веки были полузакрыты.

– Леа, скажи что-нибудь!

Она внезапно открыла глаза и уставилась на Артура.

– Я уже сказала тебе, что здесь происходит полная хрень.

Ее голос был на удивление твердым и четким. Несколько секунд спустя Леа издала отрывистый громкий звук, похожий на икоту. Ее лицо застыло.

– Леа!

Артур огляделся в поисках помощи.

– Кто-нибудь, SOS!

Никто не ответил. В чаше фонтана плавало несколько безжизненных тел, окруженных темными пятнами вытекающей крови. Тут же безмятежно покачивался брошенный кем-то игрушечный парусник. Артур упал на колени прямо в воду. Он больше ничего не слышал: ни сирен, ни выстрелов, ни криков. Леа была его единственным другом и опорой на протяжении последних нескольких месяцев. У нее не было оружия. Ее холодеющие пальцы сжимали лишь фигурку Будды. Она была против насилия.

– Леа, мне так жаль…

У нее было строгое, почти укоризненное выражение лица. Артур знал, что это была не ее борьба. Поэтому Леа и выглядела такой чистой.

– У нас не было другого выхода, – пробормотал он, оправдываясь.

Артур по-прежнему пребывал в тишине, разрываемой лишь шумом в ушах – более сильным, чем когда-либо. По воде рядом с ним расходились круги от снайперских пуль. Артуру больше не хотелось жить, но он обязан был довести до конца начатую революцию. Он хотел забрать Лею с собой. Но сил не было. Он просто подтащил ее к краю фонтана и уложил на землю – чтобы они не нашли ее, такую худенькую, раздувшейся, с жутким клоунским лицом утопленницы.

Артур побежал прочь, не оглядываясь и не пригибая голову, и укрылся за гротом фонтана Медичи, где к нему присоединились несколько товарищей. Они приподняли визоры шлемов в знак приветствия, как это делали средневековые воины. Артур понял, что, участвуя в штурме, он обрел признание, которое завоевывается только в бою. Он решил забыть о Лее на какое-то время. Горевать он будет после.

Среди повстанцев вдруг мелькнуло знакомое женское лицо – морщины и радужное пончо. Артур порылся в памяти. Это была Арлетт, инспекторша из Кассы семейных выплат. Он улыбнулся ей. Та в смущении отвела взгляд. Возможно, Арлетт была назначена одним из его Ликвидаторов.

Достав из кармана куртки спутниковый телефон, Артур связался с командирами своих отрядов. Кто-то оказался у площадки для игры в петанк, кто-то – в оранжереях или позади театра марионеток. Артур поручил им подготовить отвлекающий маневр, чтобы снайперы Extinction Revolution успели занять позиции за каменными балюстрадами, обращенными к Сенату. Оттуда они смогут убрать засевших на крыше стрелков, а затем остальные повстанцы предпримут новую атаку.

Операция началась. Около двадцати повстанцев открыли огонь, прячась за статуями и деревьями, а снайперы поползли на позиции. Рой дронов пролетел над фонтаном, задержался около Артура и его товарищей, которые тщетно пытались сбить хоть парочку, и продолжил свой путь над Люксембургским садом. Понемногу звуки боя стихли. Артур воспользовался этой краткой передышкой, чтобы проверить, как обстоят дела у других групп. Елисейский дворец удалось взять без боя, но президента так и не нашли. Возможно, он сбежал по одному из туннелей, о которых ходили слухи. Военный губернатор Парижа сдался, но никто до конца не понимал ни его роли, ни смысла его поимки. Министерство экологии пылало. Что касается товарищей, оказавшихся в ловушке на улице Гренель, они сложили оружие и позволили задержать себя.

В целом Артур мог поздравить себя с довольно быстрыми и неожиданными успехами. В то же время он чувствовал некоторую неуверенность. «Что дальше?» – спрашивал он себя. Справившись с миссией по захвату важных объектов, повстанцы вернулись к своим привычкам бывалых забастовщиков: бродили по столице, резали шины автомобилей и разбивали неоновые вывески.

– Скажите всем, чтобы шли к Люксембургскому саду. Битва здесь.

Артур приказал стрелкам дождаться товарищей, рассчитывая вместе начать контратаку. Вездесущие беспилотники продолжали носиться туда-сюда, замечая всякое казавшееся надежным укрытие. Невдалеке старушка, выгуливающая таксу, медленно пересекала сад, не обращая внимания на валяющиеся повсюду трупы. Некоторые привычки сильнее страха. Артур услышал звонок своего мобильного: увы, связь, видимо, восстановили. Он быстро пролистал новости. Президент обратился к нации из своего бункера (где им неплохо удалось воссоздать обстановку Елисейского дворца: один только письменный стол эпохи Людовика XV прекрасно иллюстрировал нерушимость власти). В своей речи глава государства осудил обагренную кровью попытку свергнуть режим, объявил, что Французская республика находится в опасности, и заверил, что Сенат, «бьющееся сердце нашей демократии», будет обороняться «любой ценой». Артур устало поморщился. Ему не нравился навязываемый ему образ обычного террориста. Он сражался за идеалы куда более высокие, чем республика и демократия. История докажет его правоту. «Поэтому я решил, – заключил президент, – в соответствии с полномочиями, предоставленными мне нашей Конституцией, объявить в Париже осадное положение». Артур прекрасно понимал значение этого пункта, никогда ранее не применявшегося в Пятой республике: полиция передает свои функции военным, и для подавления восстания привлекается армия. Максимум через час Люксембургский сад будет окружен войсками. Время поджимало.

Через несколько минут со стороны улицы началось движение. Но вместо ожидаемого Артуром подкрепления в сад въезжали бронированные машины противника. Два больших новеньких скарабея. Они продвигались неторопливо, уверенные в своей несокрушимости. На их крышах не было пушек, зато имелись управляемые изнутри гранатомет и пулемет. Летевшие в их сторону пули застревали в металлической обшивке и отскакивали от окон. Понимая, что дело не терпит отлагательств, повстанцы, не дожидаясь приказа Артура, принялись отстреливать засевших на крыше Сената снайперов, и некоторые из них с глухим стуком упали на гравий. Остальные успели скрыться.

– В атаку?

Артур покачал головой.

– Не стоит делать это сейчас, – решил он.

– Чем дольше мы будем ждать, тем лучше они подготовятся.

– Сначала нужно уничтожить бронемашины.

– А у нас есть гранатомет?

– Нет. Мы хотели купить парочку, но почему-то не сделали этого.

– Как глупо.

Руководство Extinction Revolution готовилось к этому дню максимально тщательно, но отсутствие военного опыта давало о себе знать. В условиях боя недочеты плана становились роковыми ошибками.

– Я пойду, – вдруг предложила Арлетт.

Все опустили глаза. Это была самоубийственная миссия. Арлетт схватила две ручные гранаты.

– Нужно дернуть за…

– Я знаю, как ими пользоваться, – сухо оборвала она.

«Этим-то и хороши троцкисты», – подумал Артур. Должен ли он произнести что-нибудь воодушевляющее? Ничего не приходило на ум, и смертница ушла, ни с кем не попрощавшись и извергая ругательства в адрес бездарных организаторов всей этой революции. Эта женщина была способна на геройство, но не умела быть любезной с товарищами.

Легко перебегая от дерева к дереву, Арлетт укрылась за большой цветочной кадкой в двадцати метрах от бронетехники. Прозвучало несколько выстрелов, но никто не понимал, откуда они исходили и куда были направлены. Единственное, что было ясно, – обе стороны стреляли на поражение.

Пулемет одной из бронемашин развернулся в сторону Арлетт. Вероятно, ее обнаружили. Этот аппарат без наводчика, это оружие без солдата, казалось, обладало собственной волей, несгибаемой и пугающей. Одно дело, когда в тебя стреляет враг, который будет отвечать за это до конца жизни, другое – когда ты на прицеле у анонимного устройства, доводящего до предела аморальность всякого убийства.

Арлетт вскочила на ноги с боевым кличем – клоунесса, восхитительная и нелепая одновременно. Пулемет уставился на нее. Прошла секунда или две, прежде чем он выстрелил. Человеческая нерешительность? Сбой в работе компьютера? Ошибка алгоритма? Никто никогда не узнает. Эта задержка стала фатальной для бронемашин. Арлетт удалось подобраться достаточно близко и бросить обе гранаты им под колеса. Не успела она упасть, изрешеченная пулями, как раздался двойной взрыв. В тот же момент послышались крики с наружной стороны сада. Это прибывали повстанцы из других групп. Артур надеялся, что их будет больше, но лишь нескольким сотням удалось обойти баррикады или прорваться сквозь них. Дым заполнил пространство перед Сенатом, закрыв обзор снайперам. Схватив спутниковый телефон, Артур приказал начать наступление. Сейчас или никогда. Оказавшись в лабиринте коридоров и кабинетов Сената, они смогут изменить соотношение сил в свою пользу.

– Вперед! – крикнул он, выпрямляясь.

Повстанцы устремились за ним отовсюду. Перепрыгнув через невысокие ограждения, они добрались до стеклянных дверей и без труда распахнули их. В вестибюле их поджидало около пятидесяти спецназовцев, вооруженных до зубов. Бойня началась. Оружие повстанцев, найденное где придется, выглядело игрушечным по сравнению с арсеналом спецподразделений, но бойцы Артура продолжали наступать, попадая в стену огня и падая замертво один за другим. Тех, кому все-таки удалось проникнуть в здание, быстро обезвредили засевшие в засаде полицейские. Кровь заливала мраморные плиты пола. В воздухе стоял резкий запах развороченных внутренностей. Артур, раненный в плечо, укрылся за каменной колоннадой. Он хотел отдать приказ об отступлении, но его уже никто не слышал. Жажда смерти охватила озверевшую толпу.

Артур понял, что надежды нет. Он медленно отступал, двигаясь навстречу последним бойцам, которые все еще рвались в бесславную пустоту. Он потрогал плечо – пуля лишь задела его. Он уходил шатаясь, не обращая внимания ни на стрельбу, ни на крики. На душе было грустно и гадко. Он увидел Лею, лежащую в той же позе, в которой он оставил ее. Ее лицо уже посерело. Ее смерть была столь же бессмысленной, как и вся эта неудавшаяся революция.

Внезапно Артур обратил внимание на человека, сидящего в шезлонге и спокойно наблюдающего за происходящим. Он подошел ближе, заинтригованный. Длинные вьющиеся, давно не мытые волосы. Одежда, больше похожая на лохмотья. Наверное, один из бродяг, греющихся на солнышке в Люксембургском саду, – эту роскошь никто не мог отнять у них. Незнакомец повернул голову в сторону Артура. Их взгляды встретились.

Кевин.

Вся обида, которую Артур копил в себе последние несколько лет, все эти часы, потраченные на проклятия в адрес друга, ставшего предателем, исчезли в одно мгновение. Он подошел и сел рядом.

– Как ты? – спросил Артур, словно ничего не случилось.

Он знал, что произошло. Кевин был приговорен к трем годам условно за мошенничество и оскорбление личности. За недостатком доказательств сексуальный характер преступления не был признан. По крайней мере, Кевин избежал тюрьмы – того, чего его отец боялся больше всего.

– Выживаю, – отозвался Кевин. – А ты?

Внутри Сената прогремел сильный взрыв. Наверное, один из повстанцев в отчаянии взорвал все вокруг себя.

– Помираю, – ответил Артур.

– Ну вот и встретились.

Из окна третьего этажа под шум бьющегося стекла выбросило какого-то человека – должно быть, одного из сенаторов.

– Все это пустая затея, – сказал Артур, оглядываясь вокруг. – Ты был прав.

– Нет, это ты был прав. Что еще остается делать?

Повстанцы наконец покинули здание Сената и рассредоточились по саду. Один из них узнал Агрессора и подошел для получения дальнейших инструкций.

– Сражаться до последнего, – приказал Артур, не вставая с шезлонга.

– Зачем ты ему это сказал? – спросил Кевин, когда тот ушел.

– Чтобы людей стало меньше.

– Понятно.

С бульвара Сен-Мишель доносились звуки сирен. Вой становился все громче и громче. Затем за воротами показалась колонна из пятнадцати грузовиков в сопровождении полицейских машин. Это приехали военные. Они окружили сад, встав на посту перед каждым входом. Артур ощупал внутренний карман, чтобы проверить, на месте ли таблетки. Он чувствовал себя свободным как никогда.

– Отличная погода, – заметил Кевин, повернув голову к солнцу.

Артур рассматривал это лицо, столь дорогое и столь ненавистное. За всклоченной гривой грязных волос он искал прежние черты прекрасного античного юноши. Они не сразу, но проступали. Кевин с террасы АгроПариТех, позволивший жизни увлечь себя, стал, десять лет спустя, Кевином, сидящим в Люксембургском саду. Оба образа слились воедино. Артур сожалел о потерянном времени. Он положил ладонь на руку друга и тихо погладил ее.

– Прости меня за… – начал Кевин.

– Это моя вина… – подхватил Артур.

Солдаты выпрыгивали из грузовиков и занимали боевые позиции: одни распластывались по земле, другие садились с упором на колено, готовые к атаке. В небе с оглушительным шумом прострекотал вертолет; горячий воздух взметнул волосы Кевина, словно ворох сена. Из громкоговорителя раздался голос: «Сдавайтесь! Бросайте оружие и ложитесь на землю с руками за головой. Ваши жизни будут сохранены». Артур, сделав усилие, вытащил спутниковый телефон и повторил своим боевикам, что о капитуляции и речи быть не может, затем отключил телефон и отбросил его в сторону.

Повстанцы разбегались в поисках укрытия. Те, у кого оставались боеприпасы, неуклюже отстреливались от невозмутимых пехотинцев. «У вас нет шансов», – прогремел голос.

Артур хотел встать, чтобы возразить, но (поскольку адреналин схлынул) боль в плече заставила его вскрикнуть. Скрючившись, он упал на землю. Кевин бросился к нему. Не зная толком, что делать, он уложил Артура на бок, как учат на курсах первой помощи.

– Это ерунда, – успокаивал друга Кевин. – Тебя поставят на ноги.

На Артура этот заботливый тон действовал угнетающе. Ведь он должен умереть. Зачем заставлять его цепляться за жизнь? Кевин лег рядом. Они смотрели друг на друга с бесконечно серьезным видом.

«Последнее предупреждение!»

Бой стихал. Кое-кто из повстанцев сдался. Среди валяющихся на земле тел трудно было различить, где лежат погибшие, где сдавшиеся, а где – два помирившихся друга.

Артур прижался к Кевину – плечо к плечу, щека к щеке, – как потерянный ребенок, обнимающий мать. Он слушал его ровное дыхание и дышал вместе с ним. Веки Кевина подрагивали, а ресницы успокаивающе щекотали лицо Артура.

Солдаты не спеша, колоннами, словно на открытом театре военных действий, прочесывали сад. Это была не миссия по поддержанию порядка, а боевая операция по уничтожению врага. Раздалось несколько одиночных выстрелов, в ответ на которые тут же последовали очереди из HK 416. У фонтана закричал от боли раненый.

Продолжая лежать, Артур разглядывал Кевина. Его золотистые кудри превратились в густую темную копну, которая местами скручивалась в дреды. Артуру нравились именно такие волосы – жирные, дурно пахнущие, натуральные.

Отряд из полусотни повстанцев укрылся в театре марионеток и попытался бежать к выходу со стороны улицы Гинмер. Пули летели, поражая первые ряды солдат и задевая миниатюрную копию статуи Свободы. Противостояние длилось несколько минут.

Артур почувствовал, как его обхватили руки Кевина, и беззвучно заплакал. Все эмоции, которые он слишком долго сдерживал, хлынули наружу. Кевин вытер его лицо старым носовым платком.

Раздались новые сирены – это прибыли пожарники. Сенат был охвачен пламенем. Оно вырывалось из окон библиотеки на втором этаже, подсвечивая неровности каменного фасада.

– Ты слышишь синицу? – прошептал Кевин.

Артур узнал эту нехитрую трель, предвещающую хорошую погоду. Не обращая внимания на резню, синица радовалась солнцу и искала себе выгодную партию. Каким был ее мир? Ветки, на которых можно сидеть, насекомые, которых можно съесть, мох и сухая трава, из которых можно построить гнездо, солнце, по которому можно ориентироваться. Люди, бегающие где-то внизу, оставались для нее нечеткими силуэтами, не представляющими большого интереса. Что запомнит синица о битве в Люксембургском саду? Возможно, ей удастся подобрать несколько лоскутков ткани, годных для высиживания птенцов. Артура согревала мысль о том, что помимо его собственного восприятия, существует какое-то совершенно иное – здесь и сейчас. Тем временем синица приступила к исполнению более сложной вокальной партии. Прислушавшись, Артур понял, что шум в ушах прекратился. Его мир обрел прежнюю ясность. Артур больше не плакал. Его переполняла радость.

– Parus major, то есть большая синица, – уточнил он.

Стрельба у театра марионеток стихла. На тротуаре выстроились задержанные повстанцы; военные медсестры бегали с носилками и оказывали первую помощь раненым. Солдаты не теряли бдительности. Они рассредоточились вдоль дорожки, опоясывающей сад, и шаг за шагом продвигались вглубь, словно охотники, идущие на зверя. Дойдя до центрального фонтана, они обнаружили Артура и Кевина, лежащих рядом, словно два слипшихся дождевых червя.

Артур не имел ни малейшего желания предстать перед людским судом, а тем более оказаться за толстой бетонной тюремной стеной. Из последних сил он схватил три таблетки и сунул их в рот. Почувствовал, как безвкусный яд проникает в горло, и сглотнул, чтобы быть уверенным, что принял нужную дозу. Артур знал, что вскоре начнутся конвульсии, затем упадет давление, наступит удушье, и он потеряет сознание. Изо всех сил он прижался к Кевину.

XXII

Кевин уложил десять двадцатикилограммовых мешков на пассажирское сиденье и завел машину. Вот уже год как он жил в этом наспех оборудованном белом фургоне без окон: алюминиевый умывальник на двух канистрах с водой, компрессионный холодильник, роутер и матрас, на котором он спал, укрывшись своим бессменным одеялом. Все его личные вещи умещались в трех коробках. Кевин мочился у обочин дорог и испражнялся в кустах. Раз или два в неделю заходил в зону отдыха автосервиса, чтобы принять душ. Почему раньше он жил по-другому, Кевин не понимал.

Он объездил всю Францию, убеждая мэров, их заместителей и муниципальные службы предоставить жителям инновационный, экологически чистый способ переработки отходов. Двести тысяч евро, которые компания Veritas заплатила Кевину в обмен на молчание, позволили ему запустить свой старый проект по созданию домашних вермикомпостеров. Клиенты все еще осторожничали, особенно после скандала с Veritas, но Кевин продавал достаточно, чтобы оплатить бензин и другие необходимые вещи. У него даже появился инвестор с долей в 5% – Барбер, который с радостью вошел в дело. Позади водительского кресла стоял демонстрационный вермикомпостер, поэтому следовало не слишком трястись во время езды. При необходимости Кевин закупал новые партии на фермах по разведению вермикультур. Он стал бродячим продавцом дождевых червей, готовым ответить на все вопросы, даже самые каверзные.

С наступлением вечера Кевин искал лесную дорогу, берег реки или просто место на краю поля, чтобы остановиться на ночлег. Иногда он ночевал на автостоянках или в кемпингах; ему также доводилось сталкиваться с разгневанными хозяевами сенных сараев и убегать от собак. Однако чаще всего найти укромное местечко не составляло труда. Когда погода позволяла, он спал под открытым небом. В эти долгие часы отдыха Кевин с головой погружался в книги, доставшиеся ему от Артура, пытаясь проникнуть в мысли философов, о которых когда-то рассказывал ему друг. Отшельник с лицом, уже покрытым морщинами, сидел на земле и читал Сенеку при свете электрического фонарика.

Он вбил в навигатор название Сен-Фирмин. Два часа и двадцать восемь минут пути. «Через пятьдесят метров поверните направо», – безжизненным голосом проинформировал робот. Из динамиков в режиме повтора лилась «Чакона» из Партиты № 2. На протяжении двух часов и двадцати восьми минут Кевина преследовали воспоминания, которые ему так хотелось бы стереть из памяти. Агония, которую он поначалу принял за объятия. Закатившиеся глаза, словно у девушки в момент оргазма. Его собственное подавленное состояние, когда солдаты вместе с командирами пришли за трупом Агрессора. Потребовалось несколько человек, чтобы разъединить два тела: одно – обездвиженное смертью, другое – сраженное силой любви. И все же среди боли, которая душила его, Кевин нашел утешение. В хаосе Люксембургского сада в его голове зазвучал Бах. Уже слышанное им однажды послание безумца, тот самый глас вопиющего в пустыне. Именно тогда Кевин понял, о чем это произведение. Изо всех сил он сжимал тело друга. По крайней мере, он испытал и это. Краткий миг слияния.

На ферме Кевина уже поджидала вся банда: Мария со слезами на глазах, по обыкновению угрюмый Матье, Луи с тележкой наготове и даже Салим, который, учитывая поворот событий, каждый день поздравлял себя с тем, что не участвовал во всей этой истории. Чуть поодаль, как и было оговорено, перетаптывался с ноги на ногу сотрудник антитеррористической службы, легко узнаваемый по выцветшим джинсам и скучающему выражению лица.

– Поможете мне с разгрузкой? – спросил Кевин, не поздоровавшись.

Он открыл дверцу и вытащил первый мешок, который положил в тележку. Луи и Матье взяли по два. Мария хотела присоединиться к ним, но разрыдалась.

– Я не могу!

– Да ладно, – мягко пошутил Кевин, – это же отличный компост…

– Замолчи! По-моему, это… Ах! Я бы предпочла быть сожженной! Какой ужас!

– Это была его последняя воля.

Выйдя на свободу после бесконечных допросов, Кевин в точности исполнил указания Артура. Он нашел пароль к PDF-файлу в чайной коробке, которая все еще стояла на камине, чудом уцелевшая во время операции по ликвидации террористической группы. Затем необходимо было договориться о передаче тела – не столько с отцом, который пожелал отречься от сына, сколько с властями, опасавшимися, что из Агрессора сделают мученика. Кевин обязался соблюдать строжайшую секретность и провести всю процедуру под надзором органов госбезопасности.

Когда мешки были погружены, Луи развернул тележку и покатил ее в сторону поля. Остальные молча последовали за ним – скромная похоронная процессия. Салим перекинул через плечо лопату; Матье бережно нес пластмассовый горшок с торчащей из него голой веткой. Полицейский плелся в хвосте, попыхивая электронной сигаретой. Кевин увидел, что за прошедшие годы земля изменилась до неузнаваемости. Ее нельзя было назвать цветущим лугом, но и пустошью она уже не была. Сквозь сухую прошлогоднюю траву с пожелтевшими остатками конского щавеля и папоротника пробивались нежные зеленые всходы. Стоял конец лета, и красные бусины боярышника смешивались с желтыми зонтиками пастернака, создавая красочную, чуть размытую рябь, словно на картинах пуантилистов.

Среди зарослей ежевики тянулись к небу тонкие и светлые стволы ясеней высотой в пару метров. Должно быть, их семена принес сюда ветер из соседнего леса – контрабандой, на крылышках, напоминающих вертолетные лопасти. Это были еще худенькие подростки. Они росли кучками по три-четыре штуки, прижавшись друг к другу, словно в поисках защиты. Местами к ним присоединялись клены, гораздо более кустистые и широкоплечие. То тут, то там попадались одинокие вязы и кусты бузины. В воздухе витал слабый мускусный запах земли. Природа начинала медленно превращаться в лес, свое обычное состояние.

Перед лицом Кевина пролетела бабочка с желтоватыми, как у старой книги, крыльями. Он узнал чуть смазанные чернильные пятна капустницы. Кевин проследил глазами за ее полетом. Поколебавшись, бабочка села на куст чертополоха. Жизнь вернулась сюда.

Процессия остановилась у зарастающих плющом остатков выкорчеванных лесопосадок. Кевин взял лопату, отошел на несколько шагов, выбирая место получше, и начал копать. Лопата легко погружалась в землю – черную и влажную, распространяющую пьянящий аромат подлеска. Расчищая участок, Кевин наткнулся на большую группу дождевых червей – блестящих, извивающихся, в отличной форме. Он оглянулся на своих спутников. Все они смотрели туда же.

– Ну вот, – пробурчал Матье, – нужно было просто подождать.

– Все приходит в свое время, – вставил Луи.

– Он был бы так счастлив, – всхлипнула Мария.

Кевин вынул молодой дубок из горшка. На конце его ветки рос пока единственный лист, напоминающий флаг. Кевин осторожно расправил съежившиеся корни, чьи мелкие ворсинки щекотали ему пальцы.

– Здесь всегда не хватало дуба, – заметил он.

– Я уверен, – добавил Луи, – когда он вырастет, никакие другие посадки не понадобятся. У этого дуба не будет конкурентов. Через несколько столетий он станет королем этой земли. Его ветви протянутся до самой фермы Жобара.

Кевин убрал из ямы камни и открыл первый мешок. Мария тут же перекрестилась справа налево, как это делают православные. Кевин зачерпнул землю из мешка, поднес ее к ноздрям и глубоко вдохнул. Характерный яркий запах почвы, выделяемый актиномицетами, участвующими в образовании гумуса. Кевин помедлил, затем высыпал содержимое мешка в яму, распределил его по дну и поместил черенок в центре. По очереди, медленными церемониальными движениями, остальные участники высыпали в яму землю из других мешков. Под конец Кевин добавил несколько горстей, выравнивая поверхность. Он заметил дождевого червя, который пробирался к этой чудесной манне земной.

– Приятного аппетита, – взволнованно пробормотал Кевин.

Все собрались вокруг деревца, горделиво возвышающегося перед ними, готового к жизни на новом месте. Скоро его корни крепко вцепятся в землю. Затем начнется обмен: дуб будет снабжать почву пероксидом водорода и сахарами и черпать из нее воду, азот и питательные вещества, необходимые для его неторопливого роста. Его корни, словно ложки, будут неустанно помешивать тот густой суп из микроорганизмов, в который превратился Артур.

– Лично я нахожу это странным, – наконец заговорил Салим.

– Почему? – возразил Луи. – Ведь все так и есть. Как любил повторять наш школьный кюре: «ибо прах ты и в прах возвратишься».

– А это дерево переживет и нас, и наших детей, и наших внуков.

– Это и есть настоящая вечность.

– Во всяком случае, лучше, чем лежать под гранитной плитой.

Мария запела на своем родном языке. Мелодичная, гортанная, местами отрывистая молитва. Мария слегка фальшивила, что делало ее пение еще более трогательным. Когда она закончила, полицейский подошел и устремил на собравшихся грозный взгляд.

– Напоминаю, что место этого захоронения должно храниться в строжайшей тайне. В противном случае…

– Какого захоронения? – спросил Кевин. – Здесь ничего нет. Только дождевые черви.

Офицер пожал плечами и удалился, окруженный дымкой электронной сигареты, словно отплывающий океанский лайнер.

– Давайте выпьем в «Лантерне», – предложила Мария.

– А разве нам не запретили там появляться?

– Ах, мне уже все равно. Один раз живем.

– Я догоню вас, – бросил Кевин, не двигаясь с места.

Все ушли, остался только Луи, который замер в отдалении, засунув руки в карманы и глядя в покрытое тучами небо. Кевин опустился на колени перед деревцем, которое выглядело таким хрупким со своим нелепым одиноким листиком. Он представил, как Артур будет расти, год за годом, кольцо за кольцом. Его почки. Его цветы – женские с красноватыми пестиками и мужские в виде свисающих сережек. Его желуди, щедро рассыпанные по осенней земле. Его первые раскидистые ветви, которые подарят тень этому голому полю. Его кору – сначала гладкую, потом морщинистую и покрытую трещинами. Сучки на его стволе, похожие на невидящие глаза. Его беспокойных обитателей – пауков, муравьев, пчел, гусениц, белок, поползней, соек, малиновок, – более многочисленных, чем жители самого большого многоквартирного дома. Его могучий ствол, который можно будет обхватить руками и рядом с которым так хорошо вздремнуть летом. Его освежающую прохладу в жаркие дни. Развилки у самого основания его ствола, как будто дерево выросло одновременно из нескольких побегов. Его листья, верхние из которых не заслоняют нижние. И, наконец, его взрослую крону – безукоризненной формы шар, колышущийся на ветру в нескольких десятках метров над землей.

Артур не потеряет связи с миром и станет свидетелем дальнейших мутаций человеческого рода. У его подножия будут сменять друг друга вооруженные воины, охраняющие скудные остатки воды и хлеба, голодные странники, отученные от потребления углеводорода, новые язычники, поклоняющиеся богине Земле, глазастые и босоногие деревенские дети, а потом и минотавры с кентаврами – человеко-звери.

Однажды порывы ветра вырвут с корнями одряхлевшее дерево. Оно с грохотом рухнет оземь. Его сломанные ветки разметаются по земле, как распущенные волосы. Изношенное трухлявое тело будет медленно, очень медленно разлагаться. Ствол потеряет ветви и кору. Покроется роем пчел, сырым мхом и грибами. Станет убежищем и пищей для миллиардов и миллиардов насекомых. И снова превратится в гумус.

В конце концов Артур достиг своей цели. Осуществил свою революцию.

– Дождь собирается, – сказал Луи. – Это хорошо – поливать не нужно.

Примечания

1

Экономическая концепция, обосновывающая необходимость постоянного увеличения производства. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Цитата из драмы Виктора Гюго «Рюи Блаз», пер. с фр. Т. Щепкиной-Куперник.

3

Французский мыслитель XIX века, анархист, автор многотомного произведения «Земля и люди».

4

Американский мыслитель XIX века, известный книгой «Уолден, или Жизнь в лесу» и эссе «Гражданское неповиновение».

5

Малонаселенный исторический регион центральной Франции, известный своими животноводческими фермами.

6

Социальные сети Facebook и Instagram принадлежат корпорации Meta, которая запрещена и признана экстремистской организацией в РФ. – Прим. ред.

7

Термин, которым Аристотель обозначал науку об обогащении, получении прибыли и накоплении капитала.

8

Философский термин, введенный Аристотелем и означающий умение принимать этически верные решения в конкретных жизненных ситуациях.

9

Цитата из произведения «Характеры, или Нравы нынешнего века», пер. с фр. Э. Линецкой и Ю. Корнеева.

10

Фр. jobard – дурачок, простофиля.

11

Фр. bobo, сокращ. от bourgeois-bohème («богемная буржуазия») – уничижительный термин, обозначающий класс обеспеченных и образованных горожан, как правило, придерживающихся левых взглядов и обеспокоенных состоянием окружающей среды.

12

Один из героев «Человеческой комедии» Оноре де Бальзака; в современном французском языке «Растиньяк» стало нарицательным именем, означающим удачливого выскочку.

13

Фр. bocage – характерный для Нормандии тип культурного ландшафта, где пастбища, поля и луга окружены рядами деревьев или кустарников, также называемыми лесопосадками, лесополосой или полеском.

14

Тонкий пластик, используемый в европейском мебельном производстве середины XX века.

15

Американский историк и философ XX века, автор книги «Структура научных революций» (1962).

16

«Международное движение ЛГБТ» признано экстремистским и запрещено в РФ. – Прим. ред.

17

Фр. Rassemblement national – правопопулистская политическая партия во Франции, выступающая против объединенной Европы и за ужесточение иммиграционной политики.

18

Цитата из стихотворения Шарля Бодлера «Украшения», пер. с фр. В. Микушевича.

19

Англ. greenwashing – заведомо ложное позиционирование компании или товара как экологичных; используется для создания экологически ориентированного имиджа и увеличения продаж.

20

Покрытие обработанной почвы слоем влагосберегающих материалов (мульчей) органического (кора, опилки, листья) или неорганического (гравий, галька, пластик) происхождения.

21

Фр. Lutte Ouvrière – троцкистская коммунистическая партия Франции.

22

Французская журналистка, автор многочисленных скандальных расследований.

23

Государственная помощь в оплате счетов за электроэнергию для малообеспеченных семей.

24

Мэр Парижа, известная кампаниями по борьбе с загрязнениями воздуха в столице.

25

Фр. Force ouvrière – конфедерация профсоюзов во Франции.

26

Неблагополучный пригород Парижа.

27

Древнеегипетский бог-творец, слепивший человека на гончарном круге.

28

В шумеро-аккадской мифологии бог Энки с помощью своей жены Нинмах создал людей из глины.

29

Цитируется в переводе В. Кузнецова.

30

Припев из песни американского рэп-исполнителя Эминема «Still don't give a fuck».

31

Французский философ и теоретик медицины XX века.

32

Персонаж сатирической пьесы Жюля Ромена «Нок, или Чудеса медицины».

33

Здесь и далее цитаты из «Опытов» Монтеня, пер. с фр. А. Бобровича.

34

Французский философ-метафизик XVII века.

35

На самом деле во Франции гумусация не разрешена.

36

Популярный французский автор-исполнитель.

37

Этическая теория, в которой критерием нравственной оценки выступает результат (консеквент) действия.

38

Французский писатель и активист-эколог XX века, основатель движения «Колибри», выступающего за ответственное природопользование.

39

Французский коммунист, троцкист, один из лидеров и основателей крайне левой «Партии трудящихся».

40

Немецкий социолог и философ, согласно теории которого жизнь современного западного человека строится по деструктивному принципу непрерывного ускорения.

41

Американский философ, богослов, педагог и критик индустриального общества XX века.

42

Французский леворадикальный философ, социолог и эколог.

43

Американский философ, социолог, либертарный социалист и социальный эколог.

44

Сепаратистская группа, борющаяся за права курдов в Турции и создание курдской национально-территориальной автономии.

45

Активисты, пытающиеся противостоять тому или иному строительному проекту и самовольно заселяющие отведенную под него территорию.

46

Радикальные активисты, одевающиеся в черное и использующие насильственные методы протеста (вандализм, поджоги и т. д.).

47

Быт. 2:7.

48

Быт. 1:27.

49

Быт. 2:21.

50

Быт. 3:7.

51

Быт. 3:17–18.

52

Список из сорока крупнейших французских компаний, цены на акции которых формируют фондовый индекс Франции.

53

Название квартала и здания, где расположено французское Министерство экономики и финансов.

54

Официальная резиденция премьер-министра французского правительства.

55

Французский философ русского происхождения; скептически воспринял парижские студенческие волнения весной 1968 года.

56

Современный шведский леворадикальный активист-эколог, автор книги «How to Blow Up a Pipeline: Learning to Fight in a World on Fire».

57

Еженедельное французское издание, печатающее сатирические фельетоны, карикатуры и громкие журналистские расследования.

58

Крупная финансово-политическая афера, раскрытие которой привело к политическому кризису во Франции и попытке правого путча в Париже в феврале 1934 года.

59

Скандал, разразившийся во французской прессе незадолго до президентских выборов 1981 года, когда стало известно, что президент ЦАР Жан Бедель Бокасса преподнес своему французскому коллеге Валери Жискар д'Эстену несколько алмазов, добытых на центральноафриканских копях. Обнародование этой информации помешало переизбранию Жискар д'Эстена на второй срок.

60

Скандал 2017 года, поставивший крест на политической карьере Франсуа Фийона, имевшего высокие шансы стать президентом Франции. Публикация, появившаяся в Canard enchaîné в разгар президентской гонки, сообщала, что супруга Фийона фиктивно работала его помощницей и получала зарплату из государственного фонда.

61

Мосты, служащие для безопасного перехода животных через скоростные дороги.

62

Стикер, необходимый для въезда в Париж и другие крупные французские города и указывающий на экологический класс транспортного средства.

63

Лицо, сопровождавшее высших должностных лиц в Древнем Риме.

64

Современная пятиметровая скульптура работы Сезара Бальдаччини.

65

Бутылка объемом 1,5 литра.

Content

Гаспар Кёниг
Гумус

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Примечания