Ариэль Лохен

Ледяная река

Мать объяснила мне, что повитухи – настоящие героини.

Сестра позволила мне стать свидетельницей чуда.

Муж сидел со мной и держал меня за руку.

По этим – и еще десяти тысячам причин – этот роман посвящается им.

И она прекрасно знает – много есть тому причин —

То, что женщина любая смертоноснее мужчин.

Редьярд Киплинг. Сущность самки

Ariel Lawhon

THE FROZEN RIVER

Copyright © Ariel Lawhon, 2023

All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Jenny Meyer Literary Agency, Inc. за содействие в приобретении прав.

Карта выполнена Юлией Каташинской

© М. В. Синельникова, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

I

Повешение

Ноябрь 1789 года

Правда выйдет на свет; убийство не скроешь надолго.

Уильям Шекспир. Венецианский купец

Прошлое – это пролог

Тело плывет вниз по течению. Но уже конец ноября, река Кеннебек начинает замерзать, вода кружит большие куски льда, сбивая их в кучи; от берегов лед протягивает чистые холодные пальцы в самый центр потока, хватая все, что проплывает мимо. Мертвеца и так уже тащат вниз промокшая одежда и тяжелые кожаные ботинки, и он покачивается в слабеющем течении, глядя невидящими глазами на полумесяц убывающей луны.

Погода этой ночью просто ужасная – пронизывающий ветер, леденящий холод, и чем медленнее течет река, тем быстрее она застывает, поймав мертвеца своей дремотной хваткой и раскинув складки его домотканой льняной рубахи бурыми лепестками увядшего тюльпана. Всего час назад волосы у него были собраны в пучок и подвязаны полоской кружева. Кружево он, разумеется, отобрал, и, может быть – никогда не знаешь, как судьба повернется, – если бы этого не сделал, то остался бы жив. Как будто было мало унижения. Иногда войны объявляются по менее серьезным поводам.

Перед смертью мертвец торопился, спеша убраться подальше, слишком уж скверно все складывалось, и будь он осторожнее, терпеливее, то услышал бы в лесу тех, кто на него напал. Спрятался бы, затаил дыхание и подождал бы, пока преследователи пройдут мимо. Но он был безрассуден и нетерпелив. Бежал, тяжело дыша, оставляя следы на снегу, так что найти его было несложно. Волосы у него в пылу драки распустились, кружево подобрали и сунули в карман, и теперь эти космы, темные, как грязь на речном берегу, спутались, кое-где прилипли ко лбу, а несколько прядей попало в рот, когда он последний раз изумленно охнул, как раз перед тем, как его бросили в реку.

Течение тащит его переломанное и скрученное тело еще четверть мили, а потом лед встает, река с усталым стоном засыпает, и мертвец замирает в пятнадцати футах от берега. Лицо в дюйме под поверхностью льда, рот открыт, глаза распахнуты от удивления.

Сильные морозы пришли в мэнский городок Хэллоуэлл на месяц раньше обычного, и – мертвец не мог этого знать, как и никто другой из местных жителей, – лед не растает еще очень много месяцев. Этот год назовут Годом долгой зимы. Он станет легендой, и мертвец займет важное место в этой легенде. Однако пока что горожане спят в своих постелях, в тепле и безопасности, а двери их домов плотно закрыты, чтобы не впустить раннюю суровую зиму. Тем временем вдоль берега реки, если приглядеться, можно увидеть в свете луны, как движется что-то темное и гибкое. Лиса. Она осторожно ступает на лед одной лапой. Потом второй. Лиса не спешит: она знает, как ненадежен лед, как реке хочется поглотить все, что можно, и затянуть в свои бурлящие глубины. Но лед не проламывается, и умный зверек потихоньку движется вперед, к мертвецу. Подбирается к тому месту, где тот лежит, закованный в лед. Смотрит на него, склонив голову набок, но мертвец не отвечает на взгляд лисы. Она задирает нос к небу. Втягивает воздух, чтобы понять, нет ли где опасности. Вдыхает острый запах мороза и сосен у реки, тянущийся издалека аромат горящих дров. Этого лисе достаточно, и она начинает выть.

Кузница Кларка

Четверг, 26 ноября

– Не бойся, – говорю я Бетси Кларк. – За все годы, что я принимаю роды, у меня еще ни одна роженица не умерла.

Бетси смотрит на меня – глаза у нее широко раскрыты, на висках капельки пота – и кивает. Похоже, она мне не верит. Они никогда не верят. Каждой роженице кажется, что она вот-вот умрет. Это нормально. Я не обижаюсь. Во время родов женщина особенно уязвима. И особенно сильна. Как раненое животное, загнанное в угол и отчаявшееся, она то сжимается и уходит в себя, то выплескивает на окружающих свою боль. Все тело роженицы выворачивается наизнанку, это должно было бы ее убить. Как такое можно вообще пережить? Но каким-то чудом женщины выживают и продолжают рожать.

Молодой кузнец Джон Коуэн, подмастерье мужа Бетси, приехал за мной два часа назад, и я сказала ему, что нужно торопиться. Дети Бетси являются на свет необычайно быстро и необычайно шумно. Скользкие, краснолицые и вопят, как баньши. И при этом такие маленькие, даже доношенные, что попка целиком в ладонь помещается. Крошки. Джон воспринял мои указания всерьез и задал такой темп, что у меня до сих пор все тело болит от нашей лихорадочной скачки через Хэллоуэлл.

Я только-только приехала, все приготовила, а головка младенца уже виднеется. У Бетси схватки каждые тридцать секунд. Этот ребенок, как и предыдущие, торопится познакомиться с матерью. Хорошо, что у нее подходящее сложение для деторождения.

– Пора, – говорю я и кладу теплые ладони ей на колени. Осторожно разведя их, я помогаю Бетси сдвинуть ночную рубашку повыше, открывая живот. Он весь твердый, так его свело от схватки, а Бетси, сжав зубы, пытается не всхлипывать.

В родах женщина забывает весь свой прежний опыт. Каждый раз как первый, а посоветовать что-то могут только те, кто пришел помочь. Так что вокруг Бетси собрались женщины – мать, сестры, кузина, тетка. Роды – дело общественное, и когда у Бетси не хватает уже сил терпеть и она кричит от боли, все дружно берутся за дело. Они знают, что к чему. Даже те, которым ничего не поручено, находят, чем заняться. Кипятят воду. Поддерживают огонь. Складывают простынки. Самая что ни на есть женская работа. Мужчинам в этой комнате нет места, у них здесь нет прав, так что муж Бетси, чувствуя свое бессилие, ушел к себе в кузню – изливать свой страх и беспомощность на наковальню, приводить к покорности расплавленный металл.

Женщины работают слаженно, следят за тем, что я делаю, реагируют на каждое движение. Я протягиваю руку, и в ней оказывается влажная теплая тряпка. Вытираю выступившие кровь и воду, и тряпку у меня тут же забирают и заменяют свежей. Младшей из родни Бетси, кузине лет двенадцати, поручено стирать испачканные тряпки, кипятить чайник и доливать воду в ведро для мытья. Она занимается всем этим не морщась и не жалуясь.

– А вот и твой ребенок, – говорю я, положив руку на скользкую теплую головку. – Совершенно лысый, как и все предыдущие.

Бетси поднимает голову, морщится и, как только схватка ее отпускает, спрашивает:

– Значит, опять девочка?

– Ничего это не значит.

Крошечная головка толкается мне в ладонь, я не свожу с нее глаз, стараясь не нажимать.

– Чарльз хочет мальчика, – произносит Бетси, тяжело дыша.

«Не Чарльзу это решать», – думаю я.

Бетси скручивает очередная мощная схватка, и ее сестры подходят ближе, поднимают ее ноги и отводят назад.

– На счет три тужься что есть сил, – говорю я ей. – Раз. Два. Три!

Я смотрю, как накатывает схватка, вздымая ее живот.

– Давай!

Она задерживает дыхание, тужится, и между ногами у нее открывается еще пара сантиметров лысой головки. Теперь из ее тела показался верхний край крошечных ушек. Бетси некогда перевести дух – ее накрывает очередной волной, и эти волны безжалостно продолжают накатывать одна за другой, не ослабляя хватки, сжимающей ее лоно. Бетси тужится. Судорожно вдыхает воздух. Снова тужится. И снова. И снова. Кто-то вытирает ей пот со лба, слезы с лица, но я не отвожу взгляда от младенца. Наконец головка видна целиком.

Я осторожно двигаю руку, накрываю ладонью щечку и маленькое ушко.

– Теперь только плечи остались. Еще два толчка, и все.

Но Бетси все это уже надоело, она из последних сил тужится и выталкивает ребенка прямо мне в руки, а потом плюхается обратно на постель. Ребенок с характерным звуком высвобождается из ее тела, и единственной их связью остается скользкий серебристый жгутик.

Раздается тоненький гневный вопль, но женщины Бетси не аплодируют, не радуются. Они молча наблюдают и ждут моих слов.

– Привет, детка, – шепчу я, потом поднимаю ребенка так, чтобы Бетси его видела. – У тебя еще одна дочка.

– А-а, – удрученно говорит она и приподнимается на локтях, чтобы разглядеть ребенка.

Дела мои еще не закончены, и я неторопливо ими занимаюсь. Положив новорожденную между ног матери, я перерезаю пуповину ножницами. Как только эта первородная связь оборвана, я перевязываю пуповину шнурочком. Потом опускаю руки в ведро с водой, мою их, вытираю и, сунув большой палец в рот малышки, провожу им по ее нёбу. Волчьей пасти нет. Еще одно маленькое чудо, которое я записываю в уме при каждых успешных родах. Обтирая с извивающегося скользкого младенца кровь и мягкую воскообразную смазку, я поглядываю на Бетси – нет ли излишнего кровотечения? Но вроде бы все в порядке.

Женщины убирают Бетси волосы с лица, умывают, поят чуть теплым чаем. Они помогают ей сесть и переодевают в чистую рубашку. Готовят к кормлению.

– Ты такая красавица, – говорю я малышке, потом добавляю: – Смотри, как тебя любят.

Остается только молиться, чтобы это было правдой.

Чарльз Кларк так безумно хочет сына – это их третий ребенок за четыре года, – что, если он не поостережется, это стремление может убить его жену. А Бетси так хочет сделать мужу приятное, что никогда ему не откажет.

С матерью и ребенком, похоже, все в порядке, так что я заворачиваю малышку в чистую мягкую пеленку и протягиваю Бетси. Она подносит кулек к груди и шипит от боли, когда девочка берет сосок. Живот у нее снова сводит схваткой, и наружу выходит послед. Он меня тоже интересует – я обследую его, убеждаюсь, что цел, что в теле ничего не осталось. Тут тоже все нормально, и я бросаю послед в ведро.

– Еще кое-что, – предупреждаю я.

Бетси кивает. Ей не впервой.

– Потерпи. Всего несколько секунд. Но может быть больно.

– Ну давайте.

Я массирую Бетси живот, проводя основанием ладони в одну сторону, потом в другую, чтобы живот свело. Бетси морщится, но не вскрикивает, и вот уже дело сделано – ей остается только кормить ребенка.

– Как ты ее назовешь? – спрашиваю я.

– Мэри.

Это значит «горькая», думаю я, но улыбаюсь молодой матери в ответ, потому что именно это от меня ожидается.

Женщины моют Бетси и накрывают ей промежность чистыми сухими тряпками.

Половина пятого, до рассвета еще несколько часов, и помощницы прибирают последние следы беспорядка, а потом отправляются поспать хоть немного. На следующей неделе они будут приходить по очереди, чтобы позаботиться о Бетси и ее детях. Другой возможности отдохнуть у молодой жены кузнеца не будет.

Я снимаю испачканный фартук, снова мою руки, убираю выбившиеся пряди волос, а потом сажусь на краю кровати и выпиваю чашку чая – он уже остыл, мне принесли его, когда я только приехала. Несколько минут я наблюдаю за матерью и ребенком.

– Сказать Чарльзу, что все в порядке? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Бетси, – но если он злится – не говори мне.

– У него нет права злиться. Ты родила ему чудесного ребенка.

– Неважно, есть ли у него такое право или нет.

Я делаю глубокий вздох, чтобы успокоиться, потом говорю ей:

– Не беспокойся насчет Чарльза. Я о нем позабочусь, а ты занимайся дочкой.

Небольшой домик Кларков совсем рядом с их кузницей, единственной на три округа. Идти недалеко, но я все равно надеваю дорожный плащ. После душной жары в комнате роженицы ледяной воздух бьет, как пощечина. С каждым вздохом в носу жжет. Ночь ясная и тихая, луна гордо сияет в небе, а звезды ярко светят на чернильно-черном покрывале небес.

Я даже не пытаюсь стучать в дверь кузни – из-за грохота Чарльз все равно меня не услышит, – а просто открываю ее, не окликая хозяина. Муж Бетси шагает взад-вперед, бормоча проклятия и молитвы. Он абсолютно беспомощен и полностью виноват в недавних мучениях жены.

Заметив меня, Чарльз поднимает голову и опускает молот на раскаленный добела кусок металла с такой силой, что утоптанный земляной пол у меня под ногами вздрагивает. В помещении пахнет горячим металлом и спекшейся землей, по́том и страхом. Чарльз Кларк выпрямляется, откладывает молот и откидывает со лба сбившиеся влажные волосы. Он начинает лысеть – на висках волосы уже редеют – и поэтому выглядит старше своих тридцати лет. Темные волосы. Темные глаза. Темная борода. Если б Чарльз не заинтересовался кузнечным делом, из него бы вышел неплохой пират.

Он косится на меня и тут же отводит взгляд.

– Жена жива? – спрашивает он, потом прокашливается, стараясь скрыть чувства, которые его охватили.

– Да, конечно. Жива-здорова.

Чарльз почти что дрожит – я впервые вижу его в таком состоянии. Его накрывает волной облегчения, колени у него подгибаются, но он берет себя в руки и разворачивается ко мне.

– А ребенок?

– Легкие у нее здоровые.

На лице его отражается даже не разочарование, а уныние. Он сжимает зубы, потом скрежещет ими, и я вижу, как у него подергивается подбородок. Сглотнув, Чарльз наконец спрашивает:

– Бетси уже дала ей имя?

– Мэри.

– Я надеялся на сына.

– Я знаю.

– Из-за кузницы. Мне нужна помощь. Я… – Чарльз берет себя в руки и замолкает, явно смутившись. – Я очень люблю своих дочек.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Просто мне нужны еще руки. Столько работы! И я хотел его всему научить.

Я даже не пытаюсь сказать Чарльзу, что нет никакого «его» и что от младенцев в любом случае в кузнице толку мало. Что пройдет как минимум десять лет, прежде чем сын – если он у него будет – сможет внести хоть какой-то вклад в семейное дело.

– У тебя в помощь есть Джон Коуэн. А может, и сын все-таки родится. Бетси еще молода, и ты тоже.

Чарльз кивает, будто принял важное решение.

– В следующий раз постараемся получше. Я уж об этом позабочусь.

Вот глупец.

Я делаю шаг вперед, в сторону нагретых докрасна кирпичей, и касаюсь руки Чарльза, мускулистой, покрытой шрамами и теплой от огня. Если на ней когда-то и росли волосы, их давно спалило.

– Погоди хотя бы несколько месяцев, – говорю я ему. – Самое меньшее, несколько месяцев. Если хочешь сына, дай ее телу время восстановиться. И даже тогда Бог решит, кто у вас родится, а не ты. Ты меня понимаешь?

– Я же не жестокий.

Ну да, только привередливый и неблагодарный. Но вслух я этого не говорю. Чарльз из тех людей, которые правду услышать могут, но только если не говорить о ней прямо.

– Бетси сейчас этого мало. Ей нужно, чтобы ты был мягок. И терпелив.

Он не отвечает, так что я сжимаю его плечо напоследок и ухожу, чтобы не мешать ему работать. Джон Коуэн, сделав свою работу на сегодня, ушел спать на галерею на другом конце кузни. Он парень рослый, мощный, как бык, но и умом не сильно от быка отличается. Пока он крепко спит, храпит вовсю, не думая о новой жизни, только что вошедшей в этот мир, и не обращая внимания на стук молота своего хозяина. Все дни Джона полны звоном металла, так что и во сне он ему не мешает.

Я возвращаюсь в дом, нахожу местечко у очага и растягиваюсь на соломенном тюфяке, который для меня оставили. Через пару часов родственницы Бетси встанут и приготовят угощение в честь новорожденной. Это ритуал, который в Хэллоуэлле соблюдают всегда. Раз родился ребенок, значит, должно быть угощение. Иногда устраивают шикарный пир на льняной скатерти, иногда наскоро собирают холодную еду, какая найдется. Иногда я сплю в запасной кровати, а иногда спать мне негде. Не раз мне приходилось проводить ночь на стуле и рывком просыпаться каждый раз, когда голова падает. Но большинство родов, на которых я присутствую, похожи на эти. Скромный дом, нормальные роды, простое ложе, а утром сытный завтрак.

Я лежу, укрывшись плащом, смотрю на грубые балки потолка и прислушиваюсь к звукам вокруг. Негромкое похрапывание, шорох, шепот – это укладываются родственницы Бетси. Когда глаза у меня уже слипаются, открывается передняя дверь и Чарльз идет по скрипучему полу к спальне. Я жду звуков гнева, но слышу только, как мужчина негромко шепчет что-то своей жене.

* * *

Я просыпаюсь оттого, что большая грубая рука трясет меня за плечо. Мне кажется, будто я только-только закрыла глаза. Разбудил меня Чарльз; он держит фонарь, а голос у него напряженный.

– Мистрис Баллард, – шепчет он. – Вставайте скорее!

Я бросаю встревоженный взгляд на спальню, где оставила мать с младенцем, – неужели ночью что-то пошло не так?

– У них все в порядке. – Он машет в сторону входной двери. – Там за вами кто-то пришел. Говорит, дело срочное.

Прошел всего час, как я уснула, не больше. Мне кажется, что в голове у меня паутина, в глазах вата, но я поплотнее запахиваю плащ и выхожу за Чарльзом наружу. Меня встречает внезапный и безжалостный порыв холодного воздуха. Я невольно охаю, потом меня пробирает дрожь.

Чарльз поднимает фонарь, и я узнаю приехавшего за мной всадника. Среднего возраста, среднего роста, не особенно симпатичный, и совершенно непонятно, почему он здесь, а не на полпути в Лонг-Рич на плоту с моим сыном.

У Джеймса Уолла совершенно измученный вид, какой бывает, только если бодрствовать всю ночь на жутком холоде. Глаза у него покраснели, волосы встрепаны, он не брился. Он облизывает потрескавшиеся губы.

– Простите, Марта, я не хотел мешать, но вы нужны в городе. И немедленно.

– Я думала, вы с Джонатаном давным-давно уплыли на плоту.

– Так и было, – говорит он. – Но произошел несчастный случай.

Уотер-стрит

– Что случилось? – спрашиваю я Джеймса, как только мы отъезжаем от кузни.

Мне понадобилась всего минута, чтобы проверить, как дела у Бетси, и забрать лекарский саквояж; Джеймс тем временем седлал моего коня. Однако это далось ему не так-то легко – Брут куснул его за плечо, и Джеймс потирает больное место.

Он судорожно втягивает воздух.

– С пристани Дэвина мы отплыли вчера поздно вечером, когда лед уже начал вставать. Я, Сэм и Джонатан. Посреди реки все еще оставалась открытая вода, футов пятьдесят шириной. Думали, успеем сплавить доски в Лонг-Рич, но час назад река вокруг замерзла. Никогда не видел ничего подобного, мистрис Баллард. Одним махом весь плот вмерз в лед. Плыли себе по течению, а потом вдруг раз – и остановились. Сэм Дэвин попытался добраться до берега и упал в воду.

– Его затянуло?

– Почти. Он ухватился за край плота, когда падал, и носками как раз дотянулся до дна. Вы же знаете, какой Сэм длинный. Пришлось потрудиться, но мы его вытащили. Джонатан сразу отвез его к вам домой, чтоб ему там оказали помощь.

– Тогда давай быстрее туда, – говорю я, ударяя пятками по бокам Брута. Тот срывается в галоп, и у Джеймса не сразу получается меня догнать.

– Простите, мистрис Баллард, но мы не на мельницу едем. Эймос Поллард послал меня за вами, попросил привезти в таверну.

– А Эймос-то тут при чем?

– Когда Сэм ушел под лед, он увидел тело. – Заметив мое изумление, он поясняет: – Мертвого мужчину, замерзшего. Мы вырубили его изо льда. Я, Эймос и еще несколько ребят. Поэтому мы и едем в таверну. Эймос хочет, чтоб вы первая взглянули на тело. Раньше, чем кто-нибудь еще. Сказал, у вас в этом особый интерес.

Я в жизни видела порядочно мертвецов, но не сказала бы, что их изучение представляет для меня интерес. Необходимость – да, иногда иначе никак, но удовольствия я от этого никогда не получала.

Небо из чернильного превращается в оловянное; я разглядываю Джеймса. Губы плотно сжаты. Брови нахмурены. Руки крепко сжимают поводья.

– Ты чего-то недоговариваешь. Кого вы там вытащили?

После долгого молчания он наконец отвечает:

– Сложно сказать.

– То есть не хочешь говорить?

– То есть не могу. Сейчас вряд ли кто сможет. – Он сглатывает. – Там много ран… особенно на лице.

Джеймс Уолл совсем не умеет врать. Чтобы научиться, ему потребуется еще лет десять и значительно больше жизненного опыта. По тому, как он держит подбородок, когда снова переводит взгляд на дорогу, я понимаю – может, он и не врет сейчас, но явно рассказал не все.

– Ну хорошо, – соглашаюсь я. – А сам ты как думаешь, кого вы там достали?

Этот вопрос его застает врасплох, и Джеймс отвечает прежде, чем успевает обдумать последствия.

– Джошуа Бёрджеса.

Вот оно что.

Меня саму удивляет, какое облегчение – нет, даже радость – я чувствую, когда слышу это имя. Вот ведь удивительно. Я надеялась, Бёрджеса повесят за то, что он сделал, но как бы то ни было, он мертв, и меня это совсем не печалит. Только я все равно не понимаю, зачем Эймос меня вызвал, и говорю об этом Джеймсу.

– Там много… – он медлит, сомневаясь, какое слово подобрать, – повреждений, понимаете? Не только на лице. Надо, чтобы кто-то определил причину смерти. Чтобы все официально, на случай если будет расследование.

Рана. Повреждение. Разные слова, разные значения.

– И Эймос Поллард думает, доктор Кони с этим не справится?

– Все знают, что доктор дружит с полковником Нортом.

Я быстро связываю воедино то, на что он только намекнул в своем осторожном ответе.

– Стало быть, это и есть Джошуа Бёрджес? И его кто-то убил?

Он не отвечает, только морщится и наконец набирается храбрости, чтобы задать вопрос, который давно вертится у него на языке.

– Думаете, Ребекка Фостер говорит правду? Про полковника Норта и Джошуа Бёрджеса. – Он явно смущен собственной дерзостью, и его обветренные щеки краснеют еще сильнее. – Думаете, они правда ее изнасиловали?

Прошло уже несколько месяцев, но образ Ребекки Фостер до сих пор стоит у меня перед глазами. Я приехала к ней через несколько дней после нападения; Ребекка была одна дома с детьми. Муж ее уехал по делам, и она оказалась легкой жертвой. Я, как могла, обработала разбитую губу, подбитый глаз, синяк на щеке. Осмотрела фиолетовые синяки на теле, на руках и бедрах, на запястьях и лодыжках. Проверила, нет ли переломов и разрывов, но травм, которые нужно лечить, почти не оказалось. Только те, которые вылечить невозможно. Такие синяки я уже видела и знаю, что они означают. Так что я помогла молодой красивой жене пастора вымыться и переодеться в чистое. Укутала в одеяло. А потом села рядом и дала ей выплакаться у меня на груди. Гладила ее по голове и бормотала что-то успокаивающее на ухо. Подождала, пока Ребекка Фостер не выплачется досуха, а потом выслушала ужасное, душераздирающее признание, чтоб ей не нужно было нести эту ношу в одиночку.

Слушать – это навык, которому учишься постепенно. Много лет сидишь у постелей и в комнатах рожениц, дожидаясь, пока женщины поделятся тайнами, которые привели их к родам. Я знаю, что такие тайны выходят наружу волнами. Сначала первое ужасное признание, потом важные мелочи, произошедшие раньше. Взгляд украдкой. Тайная ласка. Мгновения страсти и потери контроля. Но иногда – и это хуже всего – история оказывается вроде той, которую путано и несвязно рассказала мне Ребекка четыре месяца назад. Иногда мне приходится сидеть и слушать о жестокости и насилии. О женщинах, которые признаются в грехах, совершенных не ими. Которые даже не верят, что с ними такое могло случиться. Которые отбиваются что есть сил. Так что в тот день с Ребеккой я просто сидела тихо и молчала, слушая ее рассказ. Иногда сочувственно кивала, но понимала, что говорить ничего нельзя. В тот момент – нельзя. Я знала, что звук моего голоса спугнет ее, заставит замолчать. А что бы ни случилось потом, я твердо знала две вещи: Ребекке нужно все мне рассказать, а мне – узнать, кто должен понести наказание за то, что с ней сотворили.

– Да, – наконец говорю я Джеймсу, сглотнув плотный комок гнева в горле. – Ребекка говорит правду, и я верю каждому ее слову. Сама видела, что они с ней сделали. Однако я надеялась, что Джошуа Бёрджеса за это повесят.

Джеймс смотрит на меня, и лицо у него мрачное.

– Может, и повесили.

Таверна Полларда

Что-то горит. Я чувствую запах за четверть мили от города и на мгновение вздрагиваю – а вдруг вслед за смертью сегодня утром в Хэллоуэлл пришло разрушение? Но когда мы проезжаем поворот, я вижу, что это просто густой дым из обеих каменных труб таверны. Влажная древесина всегда плохо горит, и дым стелется туманом, наполняя воздух едким запахом, так что щиплет в носу.

Таверна Полларда на фоне предрассветного неба кажется темной махиной. Она стоит прямо на перекрестке Уотер-стрит и Уинтроп-стрит, неподалеку от лавки Коулмана и реки Кеннебек. Само здание – простая прямоугольная конструкция в два этажа – используется для разных нужд: из таверны превращается то в здание суда, то в гостиницу, то в зал собраний, а иногда, как сейчас, даже в морг.

Подобные оказии случаются нередко. В прошлом сентябре таверна служила казармой, когда через Хэллоуэлл – или Крюк, как местные называют наш городок, – прошло бостонское ополчение. Они стояли здесь две недели, пили грог и спали на полу, пока наконец не отправились на встречу со своим полком в Питтстон. Таверна потом несколько недель пахла навозом и немытыми мужиками. А ровно через девять месяцев после их постоя я помогла появиться на свет дочке Сары Уайт – этому неудобному напоминанию о бостонцах суждено остаться с нами навечно. Незамужняя Сара стала излюбленным предметом сплетен местных женщин и, увы, интереса мужчин. Мне ее жалко – красота и неприятности часто идут рука об руку, – но симпатии я к ней не потеряла. Сара много лет дружит с моими дочками, и уж я-то знаю, сколько разных путей, часто связанных с несправедливостью, приводит женщин к беременности.

– Кто-нибудь еще знает про тело? – спрашиваю я.

– Вроде бы нет.

– Сколько человек вырубали его изо льда?

– Семеро. Всех выбирал Эймос.

Это хорошо, думаю я.

Оглядев Уотер-стрит, я отмечаю, что Хэллоуэлл уже определенно проснулся. В домах раздвинуты занавески, виден теплый свет ламп. Под заснеженными навесами дети набирают в поленницах дрова для очага. Кое-где трудолюбивые хозяйки, зевая, подметают передние ступени. Скоро новости об утренних событиях донесутся до полковника Норта – я уже вижу дым из его трубы пятью домами дальше, – а потом через реку в Форт-Вестерн, к доктору Кони. Может, они и не дадут мне толком осмотреть тело, или вообще возьмут дело в свои руки.

Джеймс старается помочь мне вылезти из седла, хотя он дюймов на пять меньше меня ростом, и привязывает две пары поводьев к столбу. Пока он отстегивает от седла мой саквояж, я скидываю плащ и снимаю замшевые перчатки, которые Эфраим подарил мне на Рождество. Я убираю перчатки в карманы, закрепленные под боковыми разрезами юбки для верховой езды, потом надеваю на лицо выражение привычного безразличия.

Джеймс придерживает дверь и жестом приглашает меня пройти.

Стараясь не встречаться взглядом ни с кем из прохожих и сделать вид, что просто так заехала в таверну с утра пораньше, я поднимаюсь по ступеням и захожу внутрь. Вокруг сразу же начинается гомон. Мужчины в зале вскакивают на ноги и кричат, размахивают руками. Тычут в сторону двери в глубине зала. У троих в руках кружки с сидром. Им и в голову не приходит со мной поздороваться. Один уже совсем пьян – Чендлер Роббинс сидит, покачиваясь, с тупым выражением лица, свойственным в хлам пьяным людям.

– Тихо! – рявкаю я, упершись кулаками в бедра.

Они замолкают, а я оглядываю зал, по очереди встречаясь взглядом с каждым из семерых присутствующих.

– Ну-ка, объясните, что тут происходит.

Мозес Поллард, юноша лет двадцати, выходит вперед и выпрямляется. Он мощный парень с широкими плечами, а с возрастом, наверное, станет еще мощнее, но говорит мягким певучим говорком своей матери-шотландки.

– Спасибо, что пришли, мистрис Баллард, – говорит он. – Он в кладовке. Тот человек, я хочу сказать. Которого мы изо льда достали.

Мозес криво улыбается мне – эту улыбку он тоже унаследовал от матери – и добавляет извиняющимся тоном:

– Понимаете, мы не хотели его класть тут на столе, потому что скоро есть с него будем. Тут дело не только в чистоте, ма говорит, мы распугаем клиентов, которые на завтрак придут: как же они будут есть кашу, когда на них покойник смотрит.

Эймос Поллард опускает тяжелую руку на плечо сына и издает звук, который можно трактовать и как недовольное хмыканье, и как смех. Говорит он гортанным баритоном, и, в отличие от живых и гибких интонаций сына, по речи отца заметно, что вырос он в Германии.

– Жена пригрозила, что шею мне свернет.

Этих самых столов штук десять, и все они – кроме того, за которым до моего прихода сидели мужчины, – чисто вымыты, скамьи задвинуты под стол, а на столешницах стоят лампы, разливая вокруг теплый свет. Умещается за каждым столом восемь человек, и за десятилетия локти и тарелки отполировали столешницы до блеска. Прямоугольный зал выглядит просто и солидно – в таверне Полларда почти все такое, включая хозяев. По коротким сторонам его открытые очаги – каждый достаточно большой, чтобы на нем можно было зажарить молодого бычка, – словно в обеденном зале старинного английского поместья. Выложенный каменными плитами пол чисто подметен. Пахнет свечным воском, мастикой и вчерашним ужином – судя по всему, подавали тушеное мясо с картошкой.

Поллард-старший – крепкий мужчина с тяжелым подбородком и громадными руками. Он управляет таверной так, будто это маленький город, а он его мэр, но душа таверны – Эбигейл, жена Эймоса. В Крюке ее любят за щедрость, доброжелательность и кулинарные таланты. Скорее всего, от мрачной истории с трупом она постарается держаться подальше. Эбигейл из тех женщин, которые в состоянии забить, ощипать, начинить и поджарить пять гусей к обеду, но вида человеческой крови не выносят. Я таких всего несколько в жизни встречала и обычно брезгливости у окружающих не терплю, но для Эбигейл делаю исключение – у нее это кажется милым.

– Чем вам помочь? – спрашивает Мозес, делая шаг в мою сторону.

Он пытается произвести на меня хорошее впечатление. Я видела, как он глядит на мою дочь Ханну – скорее всего, хочет начать за ней ухаживать.

– Пока не знаю. Надо на него посмотреть.

Эймос по очереди пощелкивает суставами пальцев могучей левой руки, и звук этот заставляет меня поморщиться. Словно ветки деревьев ломаются.

– Зрелище малоприятное, Марта, – говорит он.

Я смотрю ему прямо в глаза и говорю:

– А в моей работе почти все малоприятно.

Эймос ведет меня в заднюю комнату, но я успеваю украдкой улыбнуться Мозесу, чтобы показать свое одобрение. Чем ближе я знакомлюсь с этим парнишкой, тем больше он мне нравится. Внешне он копия отца, но сердце и умение общаться с людьми у него от матери.

Саквояж я вешаю на сгиб локтя, плащ несу в другой руке. Мужчины плетутся за мной. Им хочется поучаствовать – это позволяет ощутить собственную важность, – но они держатся плотной кучкой. По пути они занимают себя бессмысленной болтовней.

– Наверняка Кеннебек замерзла до самого Бата, ну или почти.

– Угу, как пить дать с десяток судов застряли до весны.

– Колено совсем от холода распухло. Никак не распрямить, на лошадь не сядешь.

– Слыхали? Та негритянка вернулась в Крюк.

Это последнее замечание привлекает мое внимание, и я бросаю беглый взгляд через плечо на Сета Паркера. Я хочу встретиться с ним глазами, спросить, как у нее дела, но Сет смотрит на дверь кладовки и будто не замечает, что произнес свой вопрос вслух. Мужчинам, конечно, пришлось поработать, пока они вытаскивали тело из реки, но теперь, когда они к нему приближаются, им явно настолько не по себе, что аж в воздухе искрит. Когда дверь с жутковатым скрежетом открывается, все разом подаются назад.

О господи, думаю я, качая головой. С мужчинами и смертью всегда так – либо они ее причиняют, либо боятся ее.

Прямоугольник света из большой комнаты падает на пол кладовки и освещает половину стола, на котором лежит тело, но пока мне видна только темная куча из замерзшей одежды и согнутых конечностей.

– Принесите фонарь, – говорю я через плечо Мозесу. – А лучше два.

Через мгновение он возвращается, держа в каждой руке по фонарю. Мужчины расступаются, чтобы пропустить его, и он ставит фонари по концам стола. Их теплый свет наконец позволяет мне как следует разглядеть тело.

Две вещи становятся очевидны сразу.

Это определенно Джошуа Бёрджес.

И его повесили.

Теперь видно не только тело, но и всю кладовку. Припасы сложены вдоль стен, свалены в углах и подвешены к потолочным балкам. От сочетания свиных голяшек, свисающих с потолка, и растянувшегося на столе трупа меня пробирает дрожь, а одного из мужчин явно начало подташнивать.

Я подхожу к столу, не обращая внимания на чьи-то удаляющиеся шаги, на то, что у меня за спиной кто-то нервно переступает с ноги на ногу, на внезапно воцарившуюся тишину. Я игнорирую все, кроме того, как замедляется мой пульс и успокаивается разум, – я специально училась так сосредотачиваться, отстраняя суматоху, страх и хаос. Глубоко вдохнув через нос, отмечаю запах лампового масла, лука и соли, но ни крови, ни гнили, ни рвоты. Ставлю саквояж и кладу плащ на пол. Потом расстегиваю пуговицы на запястьях и закатываю рукава до локтей – сначала правый, потом левый. В саквояже у меня туго скатанный чистый льняной фартук. Я так долго им пользуюсь, что ткань стала совсем мягкой и на ней неотстирываемые пятна. Достаю его, надеваю через голову и завязываю за спиной, одновременно бегло осматривая тело.

– Мозес?

Он подходит ближе.

– Да?

– Мне нужен таз с горячей водой и чистые тряпки.

Мозес озадаченно моргает, потом открывает рот. Ему хочется высказаться, но я вижу, что ему сложно подобрать слова, – он не хочет проявить неуважение ко мне, но не видит в моих указаниях смысла. Наконец Мозес начинает говорить, но успевает произнести всего одно слово, прежде чем я его прерываю.

– Но…

– Да, я знаю, что он мертв.

– А зачем его обмывать?

Вопрос простой, но по сути довольно жесткий. Сразу ясно, на чьей Мозес стороне в скандале, который расколол нашу деревню. Зачем обмывать тело преступника? Насильника?

Мужчины, столпившиеся в дверях у нас за спиной, согласно хмыкают в знак поддержки. Похоже, доставать труп Эймос Поллард звал тех, кто сочувствует Ребекке Фостер.

– Я его не обмываю. Я его осматриваю, – говорю я прямо. – Потому что это моя работа.

Глянув через плечо, я вижу, что огонь в очаге разгорается, но тепло от него еще не скоро дойдет до кладовки. Холод здесь влажный и зловещий, он будто просачивается под одежду. Пробирает до костей. Я тру руки о фартук, чтобы хоть как-то их согреть.

Через несколько мгновений возвращается Мозес с небольшим тазиком и стопкой чистых тряпок, и я решаю его испытать. В конце концов, это мое право как матери – если он собирается жениться на моей дочери, то в подобной ситуации должен проявить не меньше стойкости, чем Ханна. Мне нужно, чтобы он хоть отчасти был жестким и бесстрашным, как его отец. Брезгливость, как у его матери, мне не годится.

– Ты все еще хочешь помогать? – спрашиваю я, склонив голову набок и глядя на Мозеса с вызовом.

Он сглатывает, но только этим и выдает свою неуверенность.

– Да.

– Тогда будешь моим ассистентом.

Во взгляде у него читается настороженность, но он кивает. Мне этого достаточно, и я отвечаю ему искренней улыбкой. Мозес сразу начинает держаться прямее, ему явно стало легче. Мой муж говорит, что я скупа на улыбки, что каждую приходится заслужить, но, по-моему, он ко мне несправедлив. Просто обычно поводов для улыбок слишком мало.

– Что делать? – спрашивает он.

– У меня в саквояже ножницы. Найди их, пожалуйста.

Он быстро находит нужное и встает чуть сбоку и сзади, ожидая дальнейших инструкций.

На волосах и теле Джошуа Бёрджеса до сих пор остался лед, но он уже начал таять, и на каменный пол у моих ног падают капли. Я убираю волосы изо рта покойника и откидываю их назад, открывая вытянутое розовое родимое пятно на виске. Теперь нет никаких сомнений. Подобное родимое пятно в Крюке есть только у Бёрджеса.

Куски рубашки и брюк отсутствуют – их срезали мужчины, когда вырубали его изо льда. Но мое внимание привлекает сломанная шея Бёрджеса, повернутая под неестественным углом. Под подбородком у него следы веревки, а кожа на шее лопнула, и из-под нее выступает что-то мертвенно-белое – скорее всего, трахея.

Но где же веревка?

– Мозес?

– Да.

– Ты тоже утром ходил его вырубать?

– Да.

– У него была на шее веревка, когда вы его вытащили изо льда?

– Не припомню такого.

– Спроси остальных, пожалуйста.

Он разворачивается и по-кошачьи бесшумно выходит из кладовки.

За почти пять с половиной десятков лет жизни я до сих пор только раз видела повешенного, и он выглядел совсем по-другому, – но в том случае повесили его не очень удачно. Если сделать все как надо, при повешении ломается шея и получается быстрая, хоть и отвратительная смерть. В противном случае происходит медленное удушение, от которого лицо лиловеет, а язык и глаза вываливаются. У Джошуа Бёрджеса глаза широко открыты, но на лице отражается удивление, а не удушение. Губа, правда, разбита, и несколько зубов выбито.

И все равно, должна быть веревка. На чем бы людей ни вешали – на виселице, дереве или мосту, – их потом приходится оттуда срезать. Проводя большим пальцем по стертой коже на шее покойника, я вспоминаю термин «мертвый вес».

– Никто веревки не видел, – говорит вернувшийся Мозес.

Значит, убийца ее забрал.

Это озадачивает, но пока что я откладываю эту мысль на потом.

Бёрджес не женат. У него есть – было – небольшое хозяйство на участке третьей категории в трех милях отсюда по Уинтроп-стрит. Такие участки, самые маленькие, невостребованные и расположенные далеко от реки, обычно выделяют неженатым мужчинам или бывшим ополченцам без средств и связей. С тех пор, как Бёрджес приехал в Хэллоуэлл, он не скрывал, что хочет участок на реке, чтоб поставить там мастерскую. Но такой участок получить нелегко: если верить Эфраиму, они все уже распределены.

Тем не менее хозяйство у Бёрджеса есть, и наверняка есть скот, о котором следует позаботиться после его смерти. Я говорю об этом Мозесу, водя пальцами по коже головы Бёрджеса, ища раны, которые могут скрываться под его длинными грязными волосами.

– Пойду скажу па, – отвечает он, – может, у него есть кого туда послать.

К тому моменту, как я убеждаюсь, что никаких рассечений на голове у Бёрджеса нет, Мозес возвращается.

– Он послал троих перевезти скотину к соседям. И еще они заберут все ценное в доме и принесут сюда на хранение, пока не найдем его родных.

Я благодарю его, потом беру себя в руки, готовясь к следующей части осмотра.

– Ножницы, – говорю я, протягивая за ними руку.

Мозес кладет мне на ладонь ножницы и пододвигается поближе. Металл холоднее воздуха, но ощущение веса ножниц в руке заставляет меня сосредоточиться на том, что передо мной. Я срезаю оставшиеся куски рубашки Бёрджеса и отступаю на полшага назад, чтобы обдумать то, что вижу. Изучая человеческую анатомию, я всегда изумляюсь тому, как разнообразны человеческие тела. Высокие. Низкие. Искривленные. Прямые. Толстые. Худые. Бёрджес не очень крупный – среднего роста или даже меньше, тот тип жилистого сложения, при котором зимой люди становятся тощими. Но я никогда еще не видела никого настолько волосатого. Как часто бывает в это время года, он отрастил бороду, но грудь, руки и спина у него тоже покрыты грубыми темными волосками. И даже сквозь эту поросль видно, что он весь в бесчисленных жутких синяках, а ребра, рука и пальцы явно сломаны. Похоже, кто-то бил Бёрджеса ногами и по лицу, и по телу. Срезав брюки, я вижу, что и в паху дела обстоят не лучше.

Тут-то стоявших у меня за спиной зрителей прошибает пот, и они всей толпой уходят, борясь с тошнотой и ругаясь. Похоже, даже после обвинений в изнасиловании мало кто в состоянии вынести вид раздавленных гениталий другого мужчины.

Я смотрю на Мозеса, проверяю, как он держится. Он стоит спокойно, только на напряженном подбородке подергивается мускул. Мозес дышит через нос, и взгляд у него расфокусированный. Но он, по крайней мере, не сбежал. И его не вырвало.

– Он заслужил, – наконец шепчет Мозес. – Если б он мою сестру так обидел, я б его тоже убил. И не жалел бы об этом.

Я смываю кровь и грязь с обнаженного, замерзшего и переломанного тела. Восклицания и замечания людей в таверне куда-то отступают. Я не обращаю внимания на то, как мужчины прощаются. Не вздрагиваю от хлопанья двери, лая собаки, чьей-то ругани. Я не прекращаю тщательно осматривать каждый синяк и порез, когда слышу чьи-то размеренные шаги по каменным плитам пола, целиком сосредоточившись на теле, на работе, на том, чтобы тщательно все изучить.

Через несколько секунд я чувствую, что стоящий рядом Мозес смущенно переминается с ноги на ногу.

– Мистрис Баллард? – произносит он.

– Джошуа Бёрджеса избили, повесили и бросили в реку.

Я киваю, вытираю руки о фартук и отхожу от стола, довольная своими выводами. Но когда поворачиваюсь к Мозесу, он смотрит на дверь кладовки. Окликнул он меня, чтобы предупредить, а не задать вопрос.

– Думаю, это буду определять я.

В дверях стоит молодой джентльмен в хорошем сюртуке и с самодовольной улыбкой. Он держит в одной руке кожаный саквояж, а в другой новую фетровую шляпу. Джентльмен этот чисто выбрит и красив той тщательно ухоженной красотой, которая всегда меня раздражала.

– Вы кто? – интересуюсь я.

– Доктор Бенджамин Пейдж.

– А где доктор Кони?

– Уехал. В Бостон. Я вместо него.

– Не думаю…

– Уверяю вас, мистрис…

– Баллард.

– Рад познакомиться, мистрис Баллард. – Он кивает мне, но в голосе чувствуется презрение. – Уверяю вас, как дипломированный врач и недавний выпускник Гарвардской школы медицины, я вполне способен провести осмотр тела.

Рука у меня сжимается в кулак, но я заставляю себя разжать пальцы и расслабляю руки.

– Необязательно, доктор Пейдж. Я уже все изучила.

Он делает шаг вперед, изображая улыбку.

– Ваши любительские наблюдения, возможно, очень интересны, но, уверен, вы не будете возражать, если дальше делом займусь я.

Лавка доктора Коулмана

Мы стоим с Джеймсом Уоллом возле таверны.

– Мне нужно кое-куда сходить, – говорю я. – Ты не мог бы тем временем кое-что для меня сделать?

– Что?

– Пригляди за доктором Пейджем. Я ему не доверяю.

– Хорошо, мистрис Баллард. Я тут побуду, пока он не уйдет, – говорит Джеймс.

Новому молодому доктору нужно просто подтвердить мои выводы, а потом мужчины могут опустить Джошуа Бёрджеса в землю, чтобы он там сгнил. Но земля замерзла, и по такому холоду ее хоть топором руби. И потом, в трех окрестных округах вряд ли хоть один мужчина захочет за это взяться. Так что возникает проблема – что делать с изуродованным телом? Пока что придется завернуть его в льняную ткань, потом в промасленный холст и положить в сарай за таверной до тех пор, пока не удастся устроить все как следует.

Кстати, в стельку пьяный Чендлер Роббинс предложил выкинуть Бёрджеса обратно в реку. Прорубь-то уже есть. Но на его слова никто не обратил внимания, а потом все разошлись по своим делам.

У Джеймса совсем уставший вид; я оставляю его и иду к Сэмюэлу Коулману – то, что мне нужно, есть только у него.

К счастью, требуется всего лишь перейти улицу.

На табличке над дверью написано «Универсальный магазин Коулмана», и она скрипит, раскачиваясь на ветру, словно старая калитка на ржавых петлях. Я немного беспокоюсь, вдруг лавка еще закрыта, но стоит мне взяться за ручку двери, как приходится отскочить в сторону – из лавки выходят два бородатых вонючих траппера.

– Маловато нам дал за те меха, а? – ворчливо замечает один.

Я задерживаю дыхание, когда они проходят мимо меня. Похоже, эти трапперы как минимум месяц не мылись.

– Достанем ту серебристую лису, и заплатит как следует. Такие шкуры долларов двадцать стоят. А то и больше, если шкура будет с головой.

– Да нет в этих лесах никаких серебристых лис, – возражает первый. Он сходит с деревянного тротуара и сворачивает влево, к таверне Полларда. – Они редкие, как девственницы в борделе.

– И такие же дорогие. Но я одну видел. Хорошенькую лисичку, самку. Вчера в верховьях возле той лесопилки, где валлиец хозяйничает.

Я наблюдаю за тем, как они плетутся через улицу и с них сыплются куски грязи и мусор. Наконец они оказываются на другой стороне, и их голоса превращаются в неразборчивое бормотание. Наверняка пойдут в таверну, где и оставят только что вырученные деньги.

Валлиец, о котором они говорят, – это мой муж, а лесопилка принадлежит нам. Но за одиннадцать лет, которые мы там живем, я ни разу не видела серебристую лису. Мне совсем не нравится, что эти люди считают, будто могут кого-то убить на нашей земле и забрать себе просто потому, что им так хочется.

Я открываю дверь и захожу в лавку. Над головой звякает колокольчик, и я сразу замечаю стопку новых шкур за прилавком. Их всего семь, и они в основном бобровые, хотя в середине виднеется горностай, а сверху одна пылающая ярким пламенем рыжая лисья шкура. А ведь у той серебристой лисицы должен быть самец…

Лавку Коулмана построили до того, как мы переехали в Хэллоуэлл, и Эфраим каждый раз, как туда заходит, бурчит, что она, мол, плохо сделана. Но в прошлом году протекавшую крышу все же заделали, больше горожанам нет нужды бояться луж в проходе, где хранятся сухие товары. Мне-то здешняя атмосфера нравится. Много окон, поскрипывающие полы, пахнет ламповым маслом и сушеными яблоками. Однако Коулман стареет, и лавка уже не так чисто прибрана. Паутина в углу. Пыль на подоконниках. Одному человеку трудно со всем этим справиться.

– Доброе утро, мистрис Баллард! – приветствует он меня, сидя на своем табурете у кассы.

– И вам того же!

Я подхожу к прилавку. В магазине только мы вдвоем; он сидит на деревянном табурете и играет сам с собой в шахматы, поворачивая к себе доску то черными, то белыми. Мне всегда казалось, что, если хочешь обыграть сам себя, лучше подойдут шашки, но Коулман предпочитает игру королей.

Взяв белую ладью черным слоном, он отрывается от доски. Зрачок его единственного глаза в последние годы затянулся молочной пеленой – когда-то нежно-голубой цвет превратился в мутно-серый. Но это не настолько пугающе выглядит, как запавший провал на месте второго. Повязку носить Коулман отказывается.

– Ты сегодня рано. Что тебя привело в Крюк? – спрашивает он.

– Рождение и смерть, помимо прочего.

Коулман улыбается. Улыбка на изуродованном лице должна бы казаться гротескной, а выглядит обаятельной.

– Ночью ду́ши, как корабли, проплывают друг мимо друга, так? Кто пришел и кто ушел?

– У Чарльза и Бетси Кларк очередная дочка, – говорю я, улыбаясь в ответ на его приподнятую бровь, потом добавляю: – И кто-то убил Джошуа Бёрджеса.

– А, так вот кого нашли в реке.

– А ты откуда знаешь?

– Уже полгорода в курсе.

– Всего половина?

– Остальные еще спят.

Вот почему я зашла к Сэмюэлу Коулману прежде, чем ехать домой. Он знает обо всем, что творится в Крюке. В городе его называют доктор Коулман, хотя никто и нигде не видел, чтоб он занимался медициной. Да вряд ли кто и доверит ему себя лечить – у него всего один глаз и шесть пальцев, два на левой руке и четыре на правой. Есть разные мнения насчет того, как он их потерял, от логичных (ранение на войне) до смешных (пытки в плену у пиратов). Коулман же позволяет жителям Крюка думать, что они хотят, и не пытается ни подтверждать, ни опровергать их домыслы. Когда он вообще решает поговорить, то обычно ворчит на французов – мол, с какой стати они заявляют, что их литература лучше английской. В чем бы ни состояла его обида на французов, он ни с кем ею не делится. Я же ценю его за умение слушать.

– А что-нибудь говорят о том, кто это сделал?

– Думаю, причины есть у нескольких мужчин. На ум сразу приходит Айзек Фостер. И Джозеф Норт, конечно. Есть еще десятки людей, которые его не любят. Конкретных имен я не слышал, если тебя это интересует. – Он подмигивает мне. – Лавка меньше часа как открылась, дай мне время.

– Но ты мне расскажешь?

Он кивает.

Несколько лет назад мы с Коулманом заключили что-то вроде торгового соглашения. Обычно мы обмениваемся книгами и информацией, но иногда и вещами для домашнего обихода. Он придерживает для меня любые приходящие книги и газеты, а я снабжаю его свечами. Сплетни бесплатно.

– Я зайду через несколько дней, – обещаю я ему.

– Больше тебя ничего не интересует, раз уж ты здесь?

– Только одно.

– А именно?

– Что ты знаешь о нашем новом докторе?

Лесопилка Балларда

Домой я направляюсь уже ближе к полудню, и зимнее солнце прячется за вуалью тусклых облаков. Свет слабый, бледный, будто просеянный через старую марлю. Я еду верхом на Бруте через лес, выезжаю на поляну и останавливаюсь перед развилкой. Свернув направо, я доеду до лесопилки, откуда доносятся удары топора моего мужа. Налево – поднимусь по склону наверх к дому, где мои девочки ухаживают за Сэмом Дэвином.

Я задумываюсь, куда свернуть, и тут вижу серебристую лису.

Она на том склоне, что ведет на южное пастбище, – почти черная, с пронзительными янтарными глазами, ясно видная на снегу. Она изумительная. Яростная и гордая. Я скорее сама этих трапперов застрелю, чем позволю им превратить ее в меховой палантин. Брут подо мной подергивается – ему и любопытно, и нервно. Он не любит хищников. Но лисица не шевелится и не издает ни звука.

Она протяжно и как бы лениво зевает, выгнув розовый язычок, а потом поворачивает острую мордочку в сторону дома на холме. Потом опять поворачивается ко мне. И снова в сторону дороги к дому. Она делает так три раза, медленно и целеустремленно. Взад-вперед. Потом вдруг начинает лаять так, что Брут резко дергается. Лай с подвыванием, но не похож ни на собачий, ни на волчий, да и злобное тявканье и рычание койота тоже не напоминает. Это резкий и дикий звук. Кошачий концерт, как сказал бы мой муж.

Наконец лиса втягивает носом воздух, садится и лижет пушистую лапу, явно очень довольная собой.

Она хочет, чтобы я ехала к дому, – догадываюсь я и невольно ахаю от удивления. При этом звуке лиса поднимает голову, встречается со мной взглядом, потом вскакивает и трусит в лес.

– Береги себя, малышка, – говорю я ей и поворачиваю Брута в сторону холма.

Наш младший сын Эфраим, мальчик одиннадцати лет, названный в честь своего отца, встречает меня у калитки в сад. Я соскакиваю с Брута, а он берет поводья.

– Осторожнее, – говорю я, отстегивая от седла свой лекарский саквояж. – Он сегодня не в духе.

– Да ладно, он меня любит.

Сын пожимает плечами, уверенный, что с ним ничего не случится, потом ухмыляется, и я вижу, что у него выпал последний молочный зуб.

– Ну все-таки, – наклоняюсь поцеловать его в макушку, потом легонько прикусываю ему ухо, – он кусается.

Юный Эфраим хихикает, я треплю его по лохматой голове, и он идет в сарай, чтобы обиходить моего коня.

Самый старший ребенок – это сложно, но с самым младшим еще сложнее. Скоро и у него будет борода, как у Сайреса, и кадык, как у Джонатана. Скоро он половину ночей будет ночевать не дома, и на этом детство в нашем доме закончится. Мне пятьдесят четыре, и этот мальчик у меня последний. Эта мысль вызывает у меня облегчение, но одновременно и печалит – в конце концов, я родила девятерых, но выжили только шестеро. Как и все матери, я давно научилась одной грудью кормить радость, а другой горе.

Еще мгновение я стою у двери и наблюдаю за Эфраимом, за его походкой, как у неуклюжего жеребенка, а потом захожу в дом посмотреть, как дела у Сэма Дэвина.

– Как наш пациент? – спрашиваю я дочерей сразу, как только оказываюсь внутри.

Меня окутывают теплый воздух и запах свежеиспеченного хлеба, прогоняя холодок внутри, который я ощущала с тех самых пор, как ушла из дома посреди ночи.

– Откуда ты про него знаешь? – Долли поднимает голову; ее глаза, такие же ярко-голубые, как у ее отца, горят любопытством.

– Новости разлетаются быстро.

Ханне и Долли двадцать и семнадцать – уже женщины, не девочки, с женской фигурой и формами. К ним стремительно приближается собственная жизнь за пределами этого дома. Скоро они перерастут меня, им станет мало быть только дочерями и сестрами. Скоро случится неизбежное, и они захотят стать женами и матерями.

– Ну так как он?

– Проснулся… – говорит Долли.

– …И есть хочет, – добавляет Ханна.

– И домой. Но мы заставили его остаться.

Сэм Дэвин здоровенный парень, который вряд ли слушается приказов, особенно если они исходят от девушек вдвое меньше его. Я удивленно приподнимаю бровь.

Ханна стоит у очага, пропуская через большой и указательный пальцы льняное волокно, идущее к веретену у ее ног. Тяжелое веретено скручивает волокно в льняную нить, а когда эта нить становится достаточно длинной, Ханна наматывает ее на бобину у основания веретена. На каминной полке стоят уже восемь аккуратных катушек – Ханна явно пряла все утро. На губах у нее играет улыбка. У Ханны глаза мои, в отличие от ее младшей сестры, – карие и шальные, как пыльная буря. Неудивительно, что она очаровала Мозеса Полларда.

– Я спрятала его штаны, – объясняет она.

Девочки усвоили мой тон и интонации; кроме того, они научились не только договаривать друг за другом фразы, но и, судя по всему, додумывать мысли. И теперь они по очереди рассказывают мне, что произошло, а я перевожу взгляд с одной на другую, стараясь не потерять нить разговора.

Долли стоит у кухонного стола и разделывает мясо к ужину. Темные кудрявые волосы убраны, руки ловко снуют туда-сюда.

– Он был просто в ярости.

– Не хотел пускать нас в комнату.

– Но потом уснул.

У Ханны тоже мои кудри, но светлые. Они убраны в косу, лежащую у нее на плече.

– Два часа уже спит.

– Совсем без сил был. – Долли перевязывает кусок мяса бечевкой.

– Слишком распереживался.

Я смеюсь, скидывая плащ и перчатки, потом спрашиваю, понизив голос:

– А куда вы дели его одежду?

Ханна кивает в сторону моей рабочей комнаты и беззвучно проговаривает: «Кипарисовый сундук».

Девочки с рождения окружены мужчинами. Отец. Братья. Бессчетные пациенты. Я никогда специально не учила их справляться с упрямой половиной человечества так, как учила зашивать раны, прясть лен и готовить на толпу людей; я рада, что они уже вполне овладели тонким искусством управления неподатливыми пациентами.

– Когда Джонатан его привез?

Девочки снова переглядываются, высчитывают время.

– Где-то в три… – начинает Ханна.

– Может, через час после того, как ты уехала к Бетси Кларк, – перебивает ее Долли.

– Мы еще спали.

Как повитуха и лекарка, я часто просыпаюсь посреди ночи от стука в дверь, от чьего-то отчаянного зова. От мольбы о помощи. Я научилась просыпаться мгновенно, да и моя семья давно смирилась с тем, что их сон нарушают ради бед наших соседей. Но сегодня утром, наверное, пробуждение было особенно тяжелым – вчера вечером девочки со старшими братьями допоздна были на осеннем балу. Бал для нашей молодежи устраивают раз в сезон, и это очень важная часть их жизни. Девочки только-только вернулись, когда за мной приехал Джон Коуэн. Но держатся они хорошо. Мои дочери больше привыкли к крови, травмам и кавардаку, чем многие врачи вдвое их старше.

– В каком состоянии был Сэм? – спрашиваю я.

Долли вытирает руки о фартук.

– В плохом – ходить не мог, Джонатану пришлось его тащить.

– Удивительно, что он не погиб, – говорю я им.

– Вполне мог. Но Джонатан завернул его в одеяла сразу же, как они его вытащили из воды.

– Мы его раздели и положили в нашу постель. – Ханна краснеет, потом пожимает плечами. – Ну, она была еще теплая.

– Папа вытащил камни из очага и завернул их в одеяла.

– Мы их положили ему по обе стороны головы, шеи и ног.

Ханна и Долли продолжают рассказывать по очереди, будто перебрасываются горячей картофелиной, удерживая ее ровно столько, сколько нужно, чтобы добавить одну-две детали.

– Он еще долго трясся. – Ханна бросает взгляд на сестру, вопросительно приподняв бровь.

– Практически только к рассвету перестал, – соглашается Долли. – Потом мы с ложечки напоили его чаем.

– Раз чаем его не вырвало, мы дали ему бульона.

– Потом он быстро заснул.

Они переглядываются и взрываются хохотом. Ханна на секунду прикусывает губу, потом злорадно хихикает еще громче.

– Не так давно Сэм проснулся, понял, что голенький, как новорожденный младенец, и теперь пыхтит, как кипящий чайник.

Девочки не раз видели голых мужчин. В основном моих пациентов, хотя иногда кого-то из братьев, когда те бесстыже купаются в речке голышом. Не говоря уже о юном Эфраиме, которого, чтобы он помылся, нужно догнать и силой заставить (девочкам не очень-то нравится этим заниматься). Обе спокойно относятся к человеческой наготе, и я не видела, чтобы они когда-нибудь таращились и краснели. Но Сэм Дэвин, думаю, выглядит более впечатляюще, чем те мужчины, к которым они привыкли.

– Молодцы, девочки, – говорю я. Потом у меня появляется еще одна мысль. – А где Джонатан?

– Должен скоро вернуться. Папа послал его рассказать Мэй Кимбл о том, что случилось, они же с Сэмом помолвлены.

– А Сайрес?

Мои дочери украдкой переглядываются.

– Ушел вскоре после того, как мы уложили Сэма. Сказал, работа есть.

На лесопилке всегда есть работа, но я ни разу не видела, чтобы наши сыновья вызывались ее делать после пары часов сна. Ханна возвращается к веретену, а Долли вытирает стол. Обе странно молчаливы.

– Ну, и что же важное вы от меня скрываете?

И опять обмен взглядами. На этот раз я замечаю, что Ханна качает головой, будто безмолвно командует: «Не говори ничего».

Но Долли всегда была храбрее старшей сестры и еще не научилась хранить от меня секреты.

– Вчера драка была. На балу.

– И кто подрался?

– Сайрес и Джошуа Бёрджес.

От этой новости я резко поднимаю голову.

– Почему? – спрашиваю я, щурясь.

– Это я виновата, – говорит Ханна. Ее выразительные глаза излучают гнев, не страх. – Бёрджес позвал меня танцевать, а я отказалась.

– Он к ней весь вечер приставал, мама, – говорит Долли. – Но Сайрес на него бросился, только когда Бёрджес схватил Ханну за руку и потащил на танцплощадку. Дрались они недолго, но пару раз Бёрджес удачно попал, так что у Сайреса синяк под глазом и губа разбита. Все пройдет. А вот Бёрджес наверняка месяц хромать будет.

Открываю рот, чтобы сказать, что он уже никуда хромать не будет, но тут же закрываю. Девочки еще не знают, что он мертв, а я не могу им рассказать, пока не поговорю с Эфраимом.

Подзываю к себе старшую дочь.

– Покажи, где он тебя схватил.

– Да это ерунда, – говорит она, возвращаясь к работе.

– Ханна. – Одного этого слова достаточно, чтобы она поняла – я не прошу, а требую.

Ханна роняет веретено в корзину, расстегивает блузку и высвобождает левую руку. На гладкой светлой коже кошмарный красно-синий синяк. Я различаю пять отчетливых следов пальцев. Бёрджес не просто ее схватил. Он изо всех сил сжал ей руку и дернул, аж ногтями вцепился. В этом синяке чувствуется насилие, от которого меня мутит.

Я провожу ладонью по вспухшей коже. Меня охватывает ярость от того, что сделал Бёрджес, и хочется сказать спасибо тому, кто сломал ему пальцы.

– А после драки что случилось?

– Его вышвырнули с танцев. Сайрес, Джонатан, Сэм, еще несколько ребят. Схватили его за руки и за ноги, выволокли и бросили в снег. Он так и не вернулся.

Я откашливаюсь, чтобы скрыть волнение в голосе.

– Ты ни в чем не виновата, Ханна. Ты не обязана танцевать с тем, с кем не хочешь, или делать что-то еще в таком духе. Ты права, что отказала ему, а Сайрес прав, что врезал ему за то, что он тебя тронул.

«О господи, – думаю я, войдя в свою рабочую комнату, чтобы убрать вещи. – А что еще Сайрес вчера вечером сделал с Бёрджесом?»

Успокоившись, я возвращаюсь к домашнему очагу, где над огнем висит большой чугунный котелок, и наливаю в миску похлебку для Сэма Дэвина.

– И хлеб тоже готов. – Долли показывает на несколько длинных холмиков на кухонном столе, накрытых льняными полотенцами.

Я кладу на поднос толстый ломоть теплого хлеба с тремя кусками масла и иду поговорить с нашим пациентом. В дверь я не стучусь и о своем приходе не объявляю; когда я толкаю дверь, она открывается с негромким скрипом. Встревоженный Сэм резко садится в постели. Рот у него открыт, волосы встрепаны, он сам выглядит как утопленник и вцепился в одеяло с такой силой, что костяшки пальцев побелели. По Сэму видно, что падение в реку не прошло для него бесследно – руки и лицо в царапинах, на правом плече синяки.

– Мистрис Баллард. – Он приветствует меня вежливым кивком.

– Рада, что ты жив, – весело говорю я.

Сэм откидывается к изголовью и натягивает одеяло повыше на голую грудь, как будто смущается. Как будто половина обитателей этого дома не успела увидеть его в чем мать родила. Ему не мешало бы побриться, постричься и ночь поспать, но в целом он в приличной форме. Сэм высокого роста, спина у него крепкая, хотя такие рыжие волосы лучше смотрелись бы у женщины, обычно он выглядит скорее румяным, чем обгоревшим на солнце.

– Ну, в какой-то момент я испугался, что мне конец, – говорит Сэм.

– Риск такой был. Во всяком случае, так мне говорили.

Я ставлю поднос на край стола и отхожу в сторону.

– Есть хочешь?

– Очень. Спасибо.

Сэм наклоняется за подносом и переставляет его себе на колени. Наверное, он заметил одну из моих дочерей сквозь открытую дверь, потому что сердито уставился на что-то у меня за плечом.

– Можно мне мою одежду? Я хочу домой.

Я еще ни разу не видела взрослого мужчину, который, если ему не позволяют что-то сделать, не начинает вести себя как ребенок. Сэм так хмурит брови, что похож на недовольного малыша, и я с трудом сдерживаю смех.

– Разумеется. Думаю, она уже высохла, – говорю я ему.

Сэм опускает ложку в похлебку, но останавливается, не донеся ее до рта, когда я говорю:

– Но перед уходом ты мог бы мне кое в чем помочь. Если ты не против, конечно.

– В чем это?

Я закрываю дверь, пересекаю комнату и сажусь на деревянный сундук под окном. Сложив руки на коленях, я успокаивающе улыбаюсь ему.

– Я хотела бы точно знать, что именно ты видел утром подо льдом.

Он резко откидывается назад, и похлебка выплескивается из ложки обратно. В глазах у него что-то мелькает – то ли ужас, то ли страх, а может, отвращение, – но потом он опускает голову и смотрит в миску, скрывая свои чувства.

– Зачем вам знать такие вещи?

– Я только что пришла из таверны.

Он резко поднимает голову и смотрит на меня. Я добавляю:

– Меня позвали осмотреть тело. Мне было бы полезно знать, что именно подо льдом видел ты.

– Мертвеца. Но это вы уже знаете.

– Да. Но ты понял, кто это?

Сэм не торопится отвечать; он сжимает зубы, видно, как он весь напрягся.

– Не сразу. Было темно. Солнце еще не взошло.

– Но не настолько темно, чтобы ты его принял за бревно или мусор. Ты догадался, что это человек.

– Ну, я увидел его лицо, оно было всего в дюйме под поверхностью льда, смотрело на меня в упор, когда меня вытаскивали. Под водой-то мало что было видно, просто какой-то темный комок. А вот снаружи все стало очевидно.

– И тогда ты его узнал?

– Я достаточно часто видел Бёрджеса, чтобы узнать его в лицо.

– Его повесили, Сэм.

Он сглатывает.

– Кто…

– Я знаю, кое-кто не прочь увидеть его мертвым.

С минуту он смотрит на меня, а потом задает очевидный вопрос:

– Например, Джозеф Норт?

Я наклоняюсь вперед и упираюсь локтями в колени.

– Без веревки такое трудно будет доказать. Я поспрашивала в таверне, но никто не видел веревки, когда его вырубали изо льда. В воде что-нибудь было? Ничего такого не помнишь?

– Нет.

Аппетит у Сэма Дэвина куда-то улетучился. Он опускает ложку в миску и отодвигает поднос.

– Я очень благодарен вам за доброту, мистрис Баллард. Правда. Но я пойду уже к Мэй, она, наверное, с ума сходит от беспокойства.

* * *

Когда Джонатан возвращается от Мэй Кимбл, которой рассказывал о происшествии, я выхожу на улицу поговорить с ним. Он подъезжает на телеге к калитке, слезает с козел и замечает меня.

– Я приехал отвезти Сэма домой, – говорит он.

– Что случилось вчера вечером?

У Джонатана, как у половины моих детей, отцовские глаза, и я вижу вспышку ужаса в этой глубокой чистой голубизне. Но всего на секунду. Потом он берет себя в руки и замыкается.

– Он провалился под лед.

– Я про бал. С Сайресом.

Джонатан не спал почти сутки, и, судя по тому, как он толкает калитку, чтобы войти, у него явно нет настроения разговаривать, но он знает, что я не дам ему войти, если не добьюсь хоть какого-то ответа.

– Бёрджеса не звали, но он пришел и устроил сцену, мы с этим разобрались.

– Слушай, Бёрджес мертв, так что мне нужен ответ получше.

Моему сыну двадцать шесть, он взрослый сильный мужчина с бородой, но я его мать и знаю наперечет все выражения его лица. Знаю, как он скрывает эмоции, отводя глаза. Как напрягает подбородок, когда нервничает. И плачет – всегда украдкой. Я все знаю. И в конечном счете Джонатану передо мной не устоять.

– Он схватил Ханну.

– Я знаю. Она мне рассказала.

Он слегка расслабляется, и я спрашиваю:

– Все видели эту драку?

– Ее невозможно было не видеть. Дело было посреди зала, музыка замолчала, и все столпились вокруг. Но он был жив, когда мы его выкинули. Можешь спросить кого угодно из тех, кто был на балу.

– Люди будут болтать, ты же знаешь. Так что лучше расскажи мне все.

– А больше нечего рассказывать.

Я не то чтобы не верю Джонатану, у меня просто есть ощущение, что он мне рассказывает только половину истории. Но дальше на него давить бессмысленно. Ему надо отвезти Сэма домой. Надо поесть горячего, добраться до теплой постели и отоспаться. А потом, может быть, он станет разговорчивее.

Тут ему на выручку приходит Сэм Дэвин, который как раз вышел из дома. Он одет, вид у него измученный, но он приподнимает шляпу и вежливо со мной прощается.

– Еще раз благодарю вас, мистрис Баллард. Я очень обязан вашей семье.

Я касаюсь его щеки.

– Ерунда. Рада, что с тобой все в порядке. Передавай привет Мэй.

* * *

Как только Сэм и Джонатан уезжают, я возвращаюсь в дом и ухожу в свою рабочую комнату. Она расположена возле кухни; падающие сквозь окно косые лучи солнца освещают пучки сушеных трав, рядами свисающие с потолка. Вдоль одной стены полки с аккуратно помеченными бутылочками и льняными мешочками. Повсюду коробки и корзинки. На длинном рабочем столе новые смеси из растений моего сада на разных стадиях ферментации и сушки. Пестик и ступка. Мотки веревки. Всякие мелочи и обрезки. Пробки. Весы. И на очаге маленький котелок для вываривания корней. Посреди рабочего стола прямоугольная деревянная шкатулка на кожаных петлях, которые давно потрескались и стали ломкими от старости. Тонкие острые ножи и гладкие круглые камни. Это моя аптека, мое убежище; здесь пахнет лавандой и древесным дымом, базиликом и ветивером. Мятой. Валерьяной. Лимонником. Расположение этой комнаты точно выверено – спасибо Эфраиму, что так удачно все распланировал, – она находится сбоку дома, и сюда падает свет с рассвета до заката.

Я подхожу к небольшому деревянному письменному столу у окна, выходящего на восток, и сажусь на табуретку, которую Эфраим сколотил специально с расчетом на мой необычный для женщины рост. Даже босиком я могу посмотреть почти прямо мужу в глаза. Ему много что во мне нравится, но это больше всего.

До чего странное начало нового дня, думаю я, потом глубоко вдыхаю через нос, чтобы аромат трав меня успокоил. Я уверена, что от дальнейших событий никуда укрыться не получится. Но у меня хотя бы будет несколько мгновений покоя на то, чтобы записать свои мысли обо всем, что случилось за последние несколько часов. На краю стола лежит большая книга в кожаном переплете, и я пододвигаю ее поближе.

Три раза в год мой муж заказывает в канцелярской лавке в Бостоне брикеты чернил. Их присылают по два в коробке; это маленькие прессованные диски, на которых вытиснено «Ларкин». Эфраиму это обходится в пять шиллингов за чернила и один за доставку, но он охотно платит такие деньги, хоть и говорит, что Эбенезер Ларкин сквернослов и любитель шлюх. Так Эфраим показывает свою любовь – заботится о том, чтобы мне было чем писать. В нашу первую брачную ночь много лет назад он подарил мне первую книгу дневника, такую же, как сейчас лежит у меня на столе. Он сказал, что дневник мне для того, чтобы собирать и хранить в нем свои мысли, и попросил только одно: чтобы я не оставила его пустым. С тех пор я исписала таких книг дюжину. Их достать легче, чем чернила, так что из поездок в Бостон Эфраим довольно регулярно привозит новые тома с пустыми плотными страницами. Я обнаруживаю эти тома на своей табуретке, и часто между страниц вложен засушенный цветок. Эти цветы остаются там, куда он их положил, а сами книги выстроились на полке на другом конце комнаты.

Я веду дневник не только потому, что мне это нравится, но еще и потому, что это моя работа. Одно из обязательств, которые влечет за собой моя профессия. Как повитуха и лекарка, я знаю многое о частной жизни моих соседей, знаю их страхи и тайны и, когда это уместно, записываю их, чтобы сохранить. Память коварная штука, она часто искажает и перекручивает факты. А вот бумага и чернила принимают правду без эмоций и беспристрастно возвращают ее обратно. Думаю, именно поэтому женщин так редко учат читать и писать. Одному Богу известно, на что они станут способны, если в их власти будут перо и чернила. Я не Бог, да и не стремлюсь им быть, но поскольку мне известно многое из того, что творится за закрытыми дверями в этом городе, неплохо представляю себе, какие секреты могут быть записаны, а потом раскрыты, если умеющих писать женщин станет больше.

Я подозреваю, что события сегодняшнего утра мне еще понадобится вспоминать, так что беру перо и чернильницу.

Дневник раскрыт на вчерашней записи. Я, как обычно, начала с погоды, а остальную часть страницы оставила пустой, чтобы заполнить ее позже:

Среда, 25 ноября. – Ясно и холодно. По реке идет лед.

Отламываю кусочек чернильного брикета и развожу чернила водой в серебряной тарелочке, на дне которой вытиснено изображение всадника на коне. Под изображением выгравированы слова «Серебро Пола Ревира, Бостон». Тоже подарок Эфраима. Еще одна маленькая роскошь, на этот раз довольно личного свойства. У моего мужа и серебряных дел мастера Пола Ревира [1] во время революции завязалось что-то вроде дружбы, и мистер Ревир не забыл старого друга.

Опускаю перо в чернила, постукиваю пару раз по краю тарелочки, чтобы стряхнуть излишек, и продолжаю запись:

Сайрес, Джонатан, Ханна и Долли ходили на осенний бал в доме Мэй Кимбл. Вернулись поздно. Потом Джонатан отправился на Лонг-Рич на плоту, а с ним Сэм Дэвин и Джеймс Уолл.

Я останавливаюсь и отрываю перо от страницы. В комнате уже не холодно, так что я не знаю, почему меня пробирает дрожь.

Все дело в той лисе, думаю я и смотрю в окно туда, где последний раз ее видела. Лиса давно убежала, а дневной свет прогнал из леса все пугающие тени, но я все равно ощущаю, что издалека что-то надвигается, чувствую предвестие каких-то бед.

Не будь дурой, Марта Баллард, говорю я себе под нос, а потом опускаю и взгляд, и перо. Вскоре я снова начинаю водить пером по бумаге.

Четверг, 26 ноября. – Ясно и очень холодно. Роды. Третья дочь Чарльза Кларка. – Мистер Коуэн позвал меня к Бетси Кларк, которая начала рожать, во втором часу ночи. В четвертом часу утра она благополучно родила дочь (это ее третий ребенок, все девочки). Потом меня проводили к Поллардам. Мне сообщили, что Джонатан и остальные пытались спуститься на плоту и их захватил лед в Бамберхук-Пойнт. Лед встает очень быстро. Сэм Дэвин провалился под лед, пытаясь добраться до берега, но его спасли…

Рука моя зависает над бумагой, и я собираюсь сделать запись о смерти Джошуа Бёрджеса, но в голове свербит какая-то мысль, будто где-то чешется, а потянуться почесать невозможно, так что я листаю страницы назад в поисках записи за прошлый месяц.

В моих дневниках страницы не пронумерованы, но это никогда не мешало находить нужные мне старые записи. Когда я пишу, то запоминаю, на какой стороне разворота и в каком месте страницы находится запись. Помню кляксы и вычеркнутые слова. Ошибки и описки. Прямо сейчас я четко вижу запись перед глазами, вижу, что верхний левый уголок страницы оторван, а на полях пятно. Когда помнишь такие детали, найти нужное несложно.

Четверг, 1 октября. – В основном ясно, иногда дожди. Сегодня у нас были гости. Приходил мистер Сэвидж, сообщил, что мистрис Фостер дала показания под присягой о том, что ее изнасиловали несколько мужчин, включая Джозефа Норта. Потрясающе! Провела день дома.

О господи, думаю я, выпрямляясь. Нужно предупредить Ребекку прежде, чем это сделает кто-то еще.

* * *

Соседи давно уже перестали удивляться тому, что я не пользуюсь дамским седлом. Меня так часто вызывают на происшествия и несчастные случаи, что подобные непрактичные вещи просто неуместны. Зачем вести себя как леди, если от того, как быстро я доберусь, может зависеть человеческая жизнь? Снова переоблачившись в наряд для верховой езды – юбку из саржи с начесом, которая превращается в широкие брюки, если перестегнуть два ряда пуговиц, – я иду в сарай седлать Брута.

Там Сайрес.

На мгновение мне кажется, что это Эфраим – настолько они похожи со спины, – а потом он поворачивается, и я вижу бороду.

Он краем глаза замечает меня и вздрагивает, но потом, не успеваю я моргнуть, тревога сменяется быстрой улыбкой, от которой его светло-карие глаза блестят. Потом Сайрес морщится, и я вижу разбитую губу и синяк под глазом. Я знаю, что ему такое не нравится, но все же беру его за подбородок и поворачиваю голову туда-сюда, чтобы осмотреть.

Сайрес закатывает глаза и вздыхает, но смиряется. Ничего не сломано, зашивать ничего не надо. Я его отпускаю. Мои взрослые мальчики терпят материнскую заботу только в небольших дозах.

– Ты когда вернулся домой? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, будто не задумывался о подобных вещах. Может, так оно и есть. Часов у нас нет, но у каждого Балларда, включая меня, хорошее чувство времени – мы ощущаем его течение по движению солнечных лучей, по длине теней. Даже зимой. Даже когда небо закрывают густые тучи, а солнечный свет довольно мутный. Мы чувствуем время, и по нему строим ход наших дней.

Брут опускает голову через дверь стойла и фыркает, будто точно знает, зачем я пришла, и вовсе не рад меня видеть.

– Мне опять надо на нем съездить, – говорю я Сайресу, хмурясь. – Наверняка будет демонстрировать свое недовольство.

Сайрес косится на Стерлинга, который у себя в стойле ест сено, как всегда спокойный и довольный, и я легко читаю мысли сына.

– Нет, – говорю я. – Брут должен ко мне привыкнуть, а единственный способ этого добиться – ездить на нем.

Я направляюсь было в кладовку за сбруей, но Сайрес жестом останавливает меня. Я наблюдаю за тем, как мой старший берет Брута за уздечку и выводит из стойла. Как методично седлает коня, проверяя пряжки точно так, как учил отец. Стремление беречь и защищать меня – это что-то новое. Меня оно раздражает. Сайрес начинает считать меня старой.

Как только Брут готов, я берусь за поводья.

– Я знаю, что случилось на балу.

Сын настороженно щурит свои чудесные карие глаза.

– А теперь Джошуа Бёрджес мертв. Джонатан и Сэм вытащили его из реки сегодня утром.

Сайрес пятится, будто я его ударила, потом поднимает руки ладонями ко мне, будто пытается сказать, что он тут ни при чем.

– Я знаю. Но когда я вернусь, ты расскажешь мне все.

Дом пастора

Мне, конечно, надо было купить толстую ленивую лошадь, которая любит яблоки, сахар и дремать на солнышке. А я купила Брута, шестилетнего буланого жеребца, такого же симпатичного, как его имя, у одного из бостонских ополченцев, которые стояли в Хэллоуэлле в прошлом году. Ополченец больше не мог ездить верхом из-за сломанной ноги, я же догадалась спросить, как он эту ногу сломал, только уже заплатив за коня. Оказалось, Брут его сбросил за неделю до продажи. С тех пор он и меня сбросил трижды – два раза в терновые заросли и один раз в реку.

– Видит бог, – бормочу я себе под нос, пока мы отъезжаем от сарая, – если ты меня сбросишь на лед, я тебя на клей пущу.

Брут отвечает ржанием, и по тому, как его мышцы ходят ходуном под моими бедрами, я чувствую, что он сейчас сорвется или взбрыкнет. Предупреждающе дергаю удила, конь презрительно фыркает и успокаивается. Я отвечаю негромким рычанием, и мы сходимся на ничьей.

Наверное, его сложно винить. Если б меня оторвали от еды, я бы тоже рассердилась. Но у Брута только одна работа – возить меня туда, куда мне надо, и я не собираюсь подчиняться капризам коня, по сути подростка. Мне подобные уже попадались.

Но сегодня дело у нас с ним нерадостное. Ненавижу приносить дурные вести. Хотя «дурные», пожалуй, неподходящее слово. Тяжелые. Гнусные. Дикие. Бестактные. Любое из этих слов может подойти лучше, поскольку новости, с которыми я приехала, не совсем плохие. Я сама ощутила лишь облегчение, увидев сегодня утром Джошуа Бёрджеса на столе таверны. Однако Ребекка Фостер вполне может испытывать другие чувства, и я заранее готовлюсь к любой ее реакции.

Дом Айзека и Ребекки Фостер – простой каменный коттедж возле Уотер-стрит; к нему ведет узкий проезд, по сторонам которого растут рододендроны. За домом небольшой сарай и сад. Но Фостерам ничего из этого не принадлежит. Дом пастора и пристройки к нему принадлежат городу и предоставляются семье пастора в аренду за символическую плату, как часть содержания пастора. Поскольку Айзека уволили с этой должности пять месяцев назад, недоброжелателей семейства Фостер очень злит, что те до сих пор в городе.

Я стучу в дверь три раза, мне открывает высокая молодая женщина с карими глазами и привлекательной пышной фигурой и приглашает войти в дом.

– Доброе утро, Салли. Ребекка дома?

– Да, мистрис Баллард. Я скажу ей, что вы пришли.

Она разворачивается и уходит, шелестя платьем, а я вешаю свой плащ на крюк у двери.

Салли возвращается меньше чем через минуту, и я невольно изумляюсь тому, как она умудряется смотреть прямо на меня и при этом не встречаться со мной взглядом. Каким-то образом ее взгляд парит над моим плечом, будто ищет что-то вдали.

– Сюда, мистрис Баллард. Она пьет чай в гостиной.

Комнат в доме пастора немного, так что гостиной условно обозначается единственное место в доме, где можно посидеть. Но там есть уютный камин, окно и дверь, которую можно закрыть. Салли проводит меня внутрь и уходит, чтобы закончить кормить сыновей Фостеров обедом. Я слышу, как они в кухне спорят, кому достанется последний кусочек тоста.

Ребекка не из тех женщин, которым нравится иметь прислугу, но это от нее требуется как от жены пастора. Салли досталась пастору вместе с домом, и она не первая из дочерей Пирсов на этой должности. До нее тут успели поработать две ее старшие сестры. Салли терпят, но не то чтобы любят. Во многом потому, что всем известно – она частенько прячется за углом, а потом пересказывает матери подслушанное. Бонни Пирс гордится тем, что знает обо всем, что творится в Хэллоуэлле. В каждом городке есть своя сплетница, и у нас это Бонни.

Ребекка сидит у огня в кресле-качалке, в руках у нее чашка с чаем, таким горячим, что от него идет пар. На плечо спускается длинная густая золотистая коса. Когда я вхожу, Ребекка снимает с колен вязанье и кладет в корзину у очага.

Я легонько целую ее в лоб и сажусь в кресло-качалку напротив.

– Рада тебя видеть.

– Взаимно.

Ребекка склоняет голову набок и прислушивается к негромким шагам – ее дети вместе с Салли Пирс поднимаются наверх, потом раздается взрыв смеха.

– Как хорошо, что эта девушка приходит только на несколько часов с утра.

– Большинство женщин радовались бы помощнице по дому, – поддразниваю ее я.

– Мне не следует так недобро о ней говорить. – Ребекка вздыхает. – Салли кому-нибудь это да перескажет. Если не Айзеку, то своей матери, а меня и так уже полгорода считает неблагодарной.

Я отвечаю не сразу – мне не хочется лгать. На самом деле половина Хэллоуэлла думает о ней гораздо хуже.

– Скоро они тебя поймут, – говорю я, – и им придется извиниться.

Мы пока ходим вокруг да около, но Ребекка мрачнеет. Хотелось бы мне прийти сюда не по такому поводу! Но надо соблюдать правила приличия.

– Не хочешь чаю? – Ребекка наклоняется к столику между креслами. Там все накрыто для чая, из чайника идет пар.

– Было бы чудесно.

– Я принесу еще чашку.

Ребекка грациозно выскальзывает из комнаты – совсем не так, как она двигалась три месяца назад, когда я нашла ее в этой самой гостиной через несколько дней после нападения Джошуа Бёрджеса и Джозефа Норта. Я прогоняю из памяти эту картину и поднимаюсь на ноги, чтобы погреть руки перед камином. На каминной полке маленькая жестяная коробка, и я беру ее, любуясь нарисованными на ней чайными розами. Крышка снята, изнутри пахнет чем-то горьким. Я наклоняюсь понюхать, но едкий запах заставляет отдернуться. Эту неприятную, почти скипидарную вонь ни с чем не спутаешь. Виргинский можжевельник. Я еще раз втягиваю воздух носом и различаю еще один запах, более чистый и сладкий, почти цветочный, с капелькой камфары. Пижма.

Я ставлю коробочку на место, возвращаюсь к креслу и подношу чайник к носу, просто чтобы убедиться. Обычный черный чай.

– Он довольно слабый, – говорит Ребекка, стоя в дверях. Тон у нее слегка извиняющийся. – У меня в последнее время желудок не выдерживает ничего крепкого.

– Все в порядке, не беспокойся.

Пока Ребекка наливает чай, мы погружаемся в дружелюбное молчание. Один кусок сахара, чуть-чуть молока. Два раза помешать ложкой. Ребекка протягивает мне чашку, и ее тепло приятно согревает мои замерзшие пальцы. С формальностями покончено, наконец-то можно перейти к настоящей цели визита.

Держа в руках чашку, Ребекка поворачивается ко мне. Она явно не решается спросить прямо.

– Ты сегодня с раннего утра в Крюке.

Я киваю.

– Меня вызвали в таверну по делу, и у меня кое-какие новости, которые касаются тебя.

– Хорошие или плохие? Не пойму по твоему тону.

– И то и другое, если честно.

Я поворачиваюсь к двери гостиной, отмечая, что Ребекка оставила ее полуоткрытой. Салли все еще занята с мальчиками. Я слышу шаги в комнате наверху и скрип качалки.

– Где Айзек?

– У себя в кабинете. Пишет очередное письмо руководству Конгрегационалистской церкви в Бостоне, оспаривает увольнение.

– Но ведь после предыдущих двух писем его так и не восстановили в должности?

Ребекка улыбается краешком губ.

– Мой муж неизменно оптимистичен.

Если б спросили меня, я бы сказала «неизменно упрямый осел». Айзек сейчас судится с Хэллоуэллом за двести долларов. Он заключил с городом контракт на исполнение обязанностей проповедника на пять лет. Теперь он заявляет, что увольнение представляет собой нарушение этого контракта и ему причитается остаток обещанных денег. В итоге ситуация сложилась, мягко говоря, напряженная. Он отказывается уезжать из города и даже из дома пастора, пока не будет рассмотрен его иск. Айзек Фостер человек книги. Человек веры. Веры в правила и справедливость. На мгновение задумываюсь, не позвать ли и его выслушать новости, но решаю этого не делать. Ни к чему Ребекке учитывать его реакцию, выказывая свою собственную.

Несмотря на случившееся в августе, в теплых карих глазах Ребекки остается нечто – некое веселое любопытство, – напоминающее мне о дочерях, которых я потеряла столько лет назад. Именно это и привлекло меня к ней в свое время. Каждый раз, когда я общаюсь с Ребеккой, невольно гадаю, какими бы сейчас были мои дочери, если бы пережили то долгое жуткое лето.

Она берет чашку обеими ладонями, подносит к губам, и пар успевает подняться к ее щекам, прежде чем она делает глоток.

– Так что у тебя за новости?

Вместо ответа я снова оглядываюсь на дверь, молчу пару секунд и задаю еще вопрос:

– А ты знаешь, где Айзек был ночью?

– Не знаю. Наверное, у себя в кабинете. Но я плохо себя чувствовала и рано легла. А что?

Помню, когда мои сыновья были младше, они любили кидать с моста камни в реку. Им нравились брызги и шум. Мальчишкам вообще нравится нарушать покой. Я гляжу на Ребекку, и меня ничуть не радует перспектива взбаламутить тихие воды ее души.

– Джошуа Бёрджес мертв. Его тело нашли в реке сегодня утром.

Ребекка встряхивает головой, будто не понимает, что я ей говорю.

– Что, он… Его?..

Какие бы вопросы она ни хотела задать, ей их не выговорить.

– Это не был несчастный случай. Он не утонул, – говорю я ей. – Его повесили.

Ребекка замирает, и только руки у нее начинают лихорадочно дрожать. Я смотрю, как колышется янтарная жидкость в ее изящной чашке, и забираю чашку, пока она не вылила чай себе на колени. И жду, когда она заговорит.

Я верю ее рассказу о том, что случилось в августе, не только из-за мелких мучительных деталей, из которых состоит ее история, но и из-за нашей долгой дружбы.

– У Джошуа Бёрджеса был хриплый голос. Ты слышала? – наконец спрашивает она, потом смотрит на меня. Но взгляд у нее отсутствующий, глаза остекленели, и ясно, что она не здесь, а где-то в прошлом.

Я вспоминаю белую, восковую на вид трахею.

– Был. Но теперь уже нет.

Ребекка крепко жмурится, прогоняя какое-то воспоминание. Когда она снова начинает говорить, голос у нее дрожит.

– Прежде чем начать, он оторвал кружево с моей рубашки и завязал им волосы. Почему я так четко это помню?

– Теперь он мертв, Ребекка, вот что я пришла тебе сказать. Он больше не сможет сделать тебе больно.

– А Норт сможет.

Мне хочется возразить, но мы обе знаем, что Джозеф Норт может причинять Ребекке боль бесконечным количеством способов, даже к ней не прикасаясь, – например, продолжать все отрицать и потихоньку подрывать ее репутацию и доброе имя. Это тянется уже два месяца.

– Я этого не допущу. В следующем месяце я поеду в Вассалборо. Я буду с тобой в суде и дам показания. Все узнают, что он сделал. И ты добьешься справедливости.

Когда я пришла к Ребекке после нападения, ей потребовалось почти два часа, чтобы объяснить, почему у нее все лицо и руки в синяках, которые только-только начали бледнеть, и как именно она разбила губу. Но сейчас она не колеблется, а быстро выпаливает:

– Я рада, что Бёрджес мертв.

– Я тоже.

– И я надеюсь, что его правда Айзек убил.

Теперь уже меня застали врасплох, и чуть-чуть теплого чая выплескивается из моей чашки, течет по большому пальцу и затекает под манжету.

– Тсс, не надо так.

– Разве я не имеют права желать мести?

– Конечно, имеешь. Но его тело до сих пор в таверне. Будет расследование. Представляешь, что будет, если Айзека обвинят? И потом, за тебя ведь уже отомстили, по крайней мере наполовину.

– Нет, – говорит она. – Я никогда не буду свободна от того, что они со мной сделали.

С этим я поспорить не могу. Даже не пытаюсь. Вместо этого я беру ее за руку, а потом мы молча допиваем чай, глядя на завораживающий танец пламени в камине. Потом, когда тени становятся длиннее, а кучка угольков оседает в очаге, я ставлю на стол пустую чашку, снова целую Ребекку в лоб и шепотом прощаюсь.

В следующий раз она открывает рот, только когда я подхожу к двери гостиной.

– Марта?

Я оглядываюсь.

– Что?

– У меня не было месячных с июля.

Невольно открыв рот от удивления, я снова подхожу к ней и кладу руки ей на плечи. Я чувствую ладонями, как у нее выступают ключицы.

– Ты хочешь сказать, что беременна?

– У меня же были сыновья. Я знаю, как это.

– А есть шанс, что это ребенок Айзека?

Ребекка качает головой.

– Последний раз мы были вместе еще до того, как он уехал в Бостон. А с тех пор он ко мне не прикасался. Нет шансов, что это его ребенок.

– А когда у тебя в последний раз были месячные?

– В конце июля. Уже после отъезда Айзека.

Четыре месяца. Достаточно долго для того, чтобы удостовериться в беременности.

– Ты ему сказала?

– Нет. Но думаю, он догадался.

– Мне так жаль, – шепчу я, прижимая Ребекку к груди. На этот раз нет ни слез, ни печали, только тишина и пустота. Бездна там, где раньше был живой и храбрый дух моей подруги. Я отодвигаюсь и опускаю руку на живот Ребекки. Маленький плотный выступ несложно нащупать. Я легонько нажимаю на него с разных сторон, просто чтобы убедиться, но сомнений никаких. Ребекка Фостер стройная женщина. Скоро это будет не скрыть.

– Я не знаю, что делать, – шепчет она. Широко распахнутые глаза – карие, цвета чая, – полны слез.

– Ничего. Пока ничего.

Лесопилка Балларда

Я прохожу прямо к себе в рабочую комнату, думая о Ребекке Фостер, но когда берусь за дневник, вижу на нем записку и узнаю каракули Сайреса.

Я знаю, что ты хочешь поговорить, но я поехал в Крюк с Мозесом, чтобы забрать топленый жир, который Эймос для нас приберег. Не знаю точно, когда вернусь.

Дальше клякса – похоже, он не оторвал перо от бумаги, пока обдумывал, что еще написать.

Про Бёрджеса: ты, наверное, уже знаешь, что он схватил Ханну. Поэтому я его ударил. Но если он мертв, я тут ни при чем. Я довел девочек до дома и лег спать. Честное слово.

С.

Дети у меня такие, какие есть. Но если я чему и научилась, растя мальчиков, это тому, что некоторые из них лгут, а некоторые признаются. Сайрес из последних. Он всегда признается. Все те годы, которые он прожил с нами, у меня никогда не было повода в нем сомневаться. Нет и сейчас. Так что я складываю записку и отодвигаю ее в сторону. Пытаюсь вспомнить, зачем я сюда пришла.

Я потеряла нить мысли, не могу вспомнить, что собиралась найти в дневнике. Такие проблемы бывают у любой матери большого семейства, которая берется за перо. Я не могу рассчитывать на то, что меня оставят в покое, а уж тем более на то, что смогу долго сидеть и собираться с мыслями, связывая их воедино. Такая роскошь доступна мужчинам с библиотеками, дворецкими и женами. Матери находят другие способы делать свое дело.

А, вот наконец! Я ловлю краешек ускользающей мысли и мчусь за ней, пока она не улетучилась совсем.

Снова читаю запись. Листаю дневник назад.

Четверг, 1 октября. – В основном ясно, иногда дожди. Сегодня у нас были гости. Приходил мистер Сэвидж, сообщил, что мистрис Фостер дала показания под присягой о том, что ее изнасиловали несколько мужчин, включая Джозефа Норта. Потрясающе! Провела день дома.

Я постукиваю по странице кончиком пальца. Несмотря на эту формулировку, поразила меня не сама новость – я осматривала Ребекку в середине августа, после нападения, – а то, что она выступила с публичным обвинением, не посоветовавшись сначала со мной. Изнасилование – тяжкое преступление в Соединенных Штатах, оно карается смертью. Но за пять десятков лет моей жизни я только раз видела, чтобы мужчину за это повесили. Доказать изнасилование почти невозможно, а до недавнего времени большинство мужчин, которых в нем уличили, до суда просто не доживали. Недавняя Война за независимость и подписание Конституции создали систему законов, рассчитанных на то, чтобы карать за подобные преступления. Это все-таки сильнее удерживает оскорбленного отца или брата от самосуда.

Веду пальцем вверх по странице до предыдущей записи, пытаясь понять, почему Ребекка сделала публичное заявление.

Среда, 30 сентября. – Ясно, только днем небольшой дождь. Меня вызвали к мистеру Фостеру и задали некоторые вопросы. Позднее полковник Норт опросил меня относительно моего разговора с мистрис Фостер о его поведении.

А может, не так уж удивительно, что она так поступила. Слухи о нападении стали расходиться среди людей и наверняка дошли и до Норта. Я снова листаю дневник назад, к августу, когда все это началось.

Среда, 19 августа. – Ясно. Меня позвали к мистрис Фостер. Она пожаловалась мне, что десятого августа подверглась жестокому насилию со стороны Джозефа Норта и Джошуа Бёрджеса. Рассказав об этом насилии, она сказала, что худшего надругательства и быть не могло, разве что не убили. Еще она сказала, что Норт обошелся с ней хуже, чем кто бы то ни было в мире, но считает, что лучше молчать, пока не вернется муж, надеясь, что это будет скоро. Вернулась домой в час ночи. Устала.

Ребекка и правда молчала почти два месяца после нападения, признавшись только мне. На тот момент это казалось разумным. Я хотела, чтобы у Ребекки была защита, когда она выступит с обвинениями, так что она никому не говорила, пока Айзек не вернулся из Бостона. Обвиняемые пользовались уважением в обществе, и Ребекка могла бы пострадать еще больше, если бы выступила против них самостоятельно. Только потом стало ясно, что лучшим подтверждением нападения на Ребекку было то, что сделали с ее телом. Если б она подала жалобу в день, когда я ее нашла, вся избитая, никто бы не усомнился в ее словах. Видит Бог, это было просто ужасно. Девять дней у нее так все болело, что она едва была в состоянии заботиться о своих детях. Она не могла мыться, еле могла есть. В таком состоянии я и нашла ее девятнадцатого августа, когда приехала к ней домой. Но поскольку мы ждали, пока вернется Айзек, ее внешние травмы за эти недели успели исцелиться, а в окружающих поселилось сомнение.

Если б я могла сейчас все сделать по-другому, я бы отвезла Ребекку на телеге в мировой суд в Вассалборо в тот же день, как нашла ее. Из-за своего бездействия я чувствую на себе часть вины за то, как все пошло. И теперь, боюсь, с ранами у Ребекки в душе уже ничего не поделаешь.

А теперь ситуация для моей подруги стала еще хуже. Учитывая то, что я узнала утром, подозреваю, Ребекка уже в августе боялась беременности.

Суббота, 22 августа. – Ясно. Была у мистрис Фостер. Она чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно. Там индейцы.

Вторник, 25 августа. – Ясно. Поехала к мистрис Фостер…

На той неделе я ездила к Ребекке три раза. Я перевязывала ее раны, готовила ей еду и заботилась о ее детях. И все это время я пыталась придумать, что делать по поводу нападения. Айзек был в Бостоне, пытался добиться, чтобы глава его конгрегации принял меры относительно его увольнения с должности пастора в Хэллоуэлле из-за некоторых теологических разногласий.

Салли Пирс, как оказалось, не могла свидетельствовать в пользу Ребекки. В августе она была в Форт-Вестерне, ухаживала за своей старшей сестрой и новорожденной племянницей. Без мужа и без служанки Ребекка осталась одна и была уязвима. Легкая добыча. Но почему? Вот чего я никак не могла понять. Почему Норт и Бёрджес совершили такое чудовищно жестокое преступление? Они же не могли быть уверены в том, что она ничего не расскажет. Или что им это сойдет с рук.

Я перелистываю дневник до 30 сентября, когда Айзек вызвал меня в дом пастора и долго встревоженно расспрашивал о том, что случилось с его женой. А потом, чуть позже в тот же день, был еще разговор с Нортом, в котором он потребовал от меня отчета о каждом моем разговоре с Айзеком и Ребеккой с августа. Я, конечно, отказалась. Это не его дело, и я не была обязана ничего ему рассказывать. Но теперь Джошуа Бёрджес мертв, и хотя Ребекке от этой новости, кажется, стало легче, к правосудию это никакого отношения не имеет. Я невольно думаю об Айзеке, о том, как он сидит у себя в кабинете и пишет письма. Может, он и месть затеял, а не только попытку добиться справедливости в профессиональной сфере? И можно ли ожидать иного от человека, чья жена подверглась столь ужасному насилию?

Я откладываю перо. Убираю дневник. Нет смысла бесконечно переживать это. Пора поговорить с мужем.

* * *

Летом тропа к лесопилке широкая и нахоженная – Балларды ходят по ней туда-сюда уже много лет. Но зимой это всего лишь узкая канава, зажатая снежными берегами, протоптанная ботинками на толстой подошве. Тропа идет через пастбище в лес, потом к ручью. По берегам сосны и сумах, а кое-где лужайки болотной мяты. Ее темные листья давно засохли и опали – жаль, потому что мои запасы почти закончились после того, как я принимала последнюю девочку Прескоттов. Отвар болотной мяты помогает успокаивать возбужденные нервы, а при родах у Прескоттов это очень полезно. Все до единой любительницы покричать. Две из трех девочек будут рожать весной, и я заранее в ужасе. Они у матери научились закатывать истерики.

В лесах сегодня тихо; я скучаю по мелодичному позвякиванию водяного колеса возле лесопилки. Колесо застряло во льду и не сдвинется до ледохода, так что работа Эфраима стала сложнее. Колесо приводит в движение длинные пилы, а без него Эфраиму и нашим сыновьям придется распиливать каждое бревно вручную. К тому же, поскольку река замерзла, мужу с мальчиками придется доставлять доски по суше, что долго и утомительно, и они каждый раз возвращаются измотанными и не в духе.

Вот уж повезло.

Я провожу пальцем по ярко-красной грозди ягод сумаха и вспоминаю, что не зря люблю эту тропу зимой. Зеленые ветки сосен и яркие ягоды потрясающе смотрятся на фоне снега – они наконец-то дождались возможности продемонстрировать свою красоту, заслужив ее тем, что пережили все остальные растения и деревья. Надо будет не забыть попозже сходить набрать ягод сумаха. Когда они спелые, из них выходит отличная приправа к мясу и овощам, вкус у нее слегка похож на лимонный. Думаю, Долли не прочь будет добавить немного к сегодняшнему жаркому. Но все ягоды я брать не буду – зимой их едят кролики и лисы.

Я замираю посреди тропы. Лиса! Надо не забыть рассказать Эфраиму о нашей странной гостье. Неужели это было всего несколько часов назад? Мне кажется, что с тех пор, как я вернулась домой, прошло очень много времени.

Вот что значит стареть, думаю я. Дни долгие, а годы короткие.

Но странная встреча с лисой до сих пор кажется мне каким-то знамением, присутствие ее чувствуется в воздухе, будто туман, который не рассеивается с полуденным солнцем. Эфраим не будет надо мной смеяться и не станет тревожиться. Просто, по своему обыкновению, кивнет и обдумает то, что я ему рассказала. Если дать ему достаточно времени, он, возможно, даже найдет ответ. У некоторых мужчин мысль летит прямо, как стрела, сорвавшаяся с тетивы. Они сразу пускают в ход логику, хватаются за простой вывод, их разуму не свойственно прихотливое течение. Но только не Эфраим. У него в голове сплошь реки и ручьи, и с таким способом думать мысль может завести куда угодно.

Он найдет ответ. Всегда находит.

Наша лесопилка стоит на самом берегу ручья Милл-Брук, на каменном фундаменте, именно там, где течение сильнее всего. Она большая – даже больше нашего сарая. На первом этаже полно места для хранения и сушки заготовленной древесины, плюс дополнительное рабочее пространство для Эфраима. Верхний этаж галереей тянется вдоль всей лесопилки, нависая над основным помещением. Оттуда все хорошо видно, и Эфраим сделал удобную лестницу наверх – она очень кстати, когда у нас собираются гости. Не заставлять же дам в длинных юбках карабкаться по приставной лестнице – трудно представить что-то более неловкое.

Несколько лет назад Эфраим пристроил к зданию широкую прочную платформу, нависающую над водой. Больше не приходится таскать доски вниз к ручью и стоять по колено в грязи, увязывая их в плот. Теперь он прямо с причала сталкивает их в воду. Они падают с ужасным плеском, но быстро выравниваются и начинают свой путь к реке Кеннебек, а потом в Хэллоуэлл, Фармингдейл и дальше на юг, через Бат на верфи в Бостоне и потом Бог знает куда. Мне нравится думать, что по Атлантике плавают корабли, сделанные из досок, распиленных моим мужем и сыновьями. Нравится думать, что мы что-то дали миру.

С другой стороны лесопилки, в укромном углу, находится большая деревянная выгородка; она прикреплена к наружной стене, но зайти туда можно только изнутри. Эфраим построил ее для Перси, сапсана, которого нашел птенцом пять лет назад. Я уже слышу, как Перси требует еды.

Я захожу внутрь, муж поднимает голову и улыбается.

– Здравствуй, милая.

Тремя широкими шагами он подходит ко мне и целует в ямочку между бровями. В молодости у него были черные волосы и глаза цвета летнего неба. Прямой валлийский нос и квадратный подбородок. Глаза и подбородок до сих пор все те же, что в день нашей первой встречи, но волосы поседели, а нос слегка искривился из-за одного подлого удара четырнадцать лет назад.

Он быстрым взглядом окидывает меня с ног до головы, удостоверяясь, что со мной все в порядке, потом говорит:

– Ты наконец пришла рассказать, что стряслось сегодня утром?

– Мозес ничего не сказал, когда приходил за Сайресом?

– Нет, а что?

– Значит, и насчет Ханны он с тобой не говорил?

Эфраим смеется.

– Нет. Но он готовится. Парни обычно сильно мучаются, пока набираются храбрости для такого разговора. Потихоньку созреет. Он задержался поболтать немного и постарался повидать Ханну хоть одним глазком, прежде чем уехать.

Я вспоминаю тело Джошуа Бёрджеса и то, как Мозес с утра мне помогал.

– А больше ни о чем не упоминал, пока был здесь?

– Только то, что ты расскажешь новости, когда вернешься, – с ухмылкой говорит Эфраим. – Я попытался на него поднажать, но он настаивал, что ты захочешь сама мне все подробности изложить. Так что тут может быть только один вывод.

– Какой?

– Чем-то ты заслужила преданность этого парня.

– Я заслужила?

– Чем-то его очаровала, наверное. С тобой бывает.

– Ничего подобного! Вообще-то большинству людей я не нравлюсь.

– Тебя уважают. Иногда, возможно, боятся. Это не одно и то же.

– Но на очарование никак не похоже.

– Ну, я-то считаю тебя очаровательной.

– Ты предвзят, – смеюсь я и испытываю прилив благодарности за то, насколько легче стало у меня на душе.

Эфраим весело щурится, так что из уголков глаз разбегаются морщинки, и я понимаю, что он старался поднять мне настроение. Наверное, когда я вошла в лесопилку, у меня темная туча над головой висела.

– А Мозес хочет ухаживать за Ханной, – добавляю я.

– Ну, это не новость.

– И теперь он смотрит на меня как на ворота, через которые должен пройти.

– А я думал, эта честь принадлежит мне.

Я фыркаю.

– Похоже, у нас с молодым Поллардом появилось нечто общее.

– И что же?

– Труп.

Снаружи в выгородке клекот становится все громче, слышно хлопанье больших крыльев.

– Перси проголодался, – говорю я, глядя на дальнюю стену и дверь в ней.

– Нельзя так резко менять тему, милая. Я все прекрасно расслышал про труп.

– Ну, твоя птица шумная, это очень отвлекает. Покорми Перси, и я все тебе расскажу.

Эфраим улыбается и идет к большому ведру, стоящему возле печи. Вытащив оттуда голой рукой извивающегося гольца, он открывает дверь в выгородку. Перси подскакивает к нему и вырывает рыбину прямо из рук. Сапсан красивая птица, с заостренными крыльями и длинным хвостом. Перья у него сверху голубовато-серые, а снизу коричневые в пятнышках. Белую грудку он распушил, голову повернул так, что видны черные пятна на ней, похожие на усы. Мне всегда казалось, что Перси смахивает на француза. И при этом довольно напыщенного.

Закончив с кормлением, Эфраим закрывает дверь, снова поворачивается ко мне и, скрестив руки на груди, ждет продолжения.

Я стараюсь не обращать внимания на доносящийся из выгородки звук разрываемой плоти. С чего начать? И как все объяснить? Я делаю глубокий вдох и расправляю плечи. Слегка разминаю шею, потом начинаю так, как мне кажется разумнее всего.

– Ты знаешь, что, пока я была у Бетси Кларк, плот Джонатана застрял во льду на Бамберхук-Пойнт и что Сэм Дэвин упал в воду, когда они пытались выбраться на берег?

Он кивает.

– Я помогал Джонатану уложить его в постель девочек.

– А знаешь, что когда он погрузился под воду, то увидел тело? И что Джонатан послал Джеймса Уолла привести людей из Крюка, чтобы вырубить тело изо льда?

– Этого я не знал. – У Эфраима напрягается подбородок. – И кто утопленник?

– Я не говорила, что это мужчина.

– Так кто?

– Сейчас дойду до этого.

– Что-то ты не торопишься.

– Тихо. Я пытаюсь уложить в голове все детали, чтобы они звучали логично.

Маленькая дровяная печка с трудом прогревает лесопилку, и, прежде чем продолжить, я подхожу ближе и протягиваю к ней ладони.

– Эймос Поллард послал Джеймса за мной к Кларкам. Они вытащили тело. Отнесли в таверну. Эймос хотел, чтобы я его осмотрела прежде, чем вызовут доктора Кони.

– Его? То есть это мужчина, как я и сказал.

– Ты просто предполагал. Ладно, это неважно, но вообще-то женщин тоже убивают.

– Убивают?

– Я и до этого дойду, если ты не будешь перебивать.

– Ну хорошо, расскажи мне, какого же мужчину убили в Хэллоуэлле, – говорит Эфраим.

Он наслаждается не столько новостями, сколько нашей болтовней, и я вижу искру веселья в его глазах.

Я медлю, подчеркивая значимость того, что собираюсь сказать, потом произношу:

– Джошуа Бёрджеса.

Эфраим выглядит настолько потрясенным, насколько он вообще на это способен. Глаза у него на мгновение распахиваются шире, ноздри раздуваются. В остальном же он бесстрастен, как пень.

– А, – говорит он. – Это осложняет ситуацию.

– Его избили и повесили, Эфраим. Кто-то убил его, а уже потом сбросил в реку.

– Хм. – Он задумчиво чешет в затылке. – У нас тут хватает мужчин, которые не прочь были бы его повесить.

Вопрос, который я должна ему задать сейчас, очень трудный, но мы с Эфраимом не привыкли пасовать перед трудностями.

– Включая нашего сына?

Я сразу чувствую, как муж замирает. Он всегда так делает, когда его что-то пугает.

– Которого сына? И о чем ты?

– Ты не говорил сегодня утром с девочками?

Он щурится.

– Только поздоровался с Долли, когда она принесла мне завтрак.

– И она ничего не сказала про Ханну?

– Что-то мы много сегодня про Ханну говорим. Нет, Долли не упоминала сестру. А в чем дело?

– Прошлым вечером на балу Бёрджес сделал ей больно.

Эфраим напрягается и делает шаг вперед. Он явно готов взорваться, но я останавливаю его жестом.

– Все в порядке. Сайрес с этим разобрался. Насколько я поняла, хорошенечко ему врезал, но суть в том, что Джошуа Бёрджес пытался заставить Ханну с ним потанцевать и его пришлось выгонять с бала. Это видели десятки людей. А когда известие о смерти Бёрджеса разойдется, заговорят и об этом.

– Думаешь, за Сайресом придут?

– За ним или за Айзеком Фостером.

– Есть еще кое-кто, кому была бы на руку смерть Бёрджеса.

– Именно. Чем меньше свидетелей в Вассалборо, тем лучше для Джозефа Норта.

Эфраим медленно кивает, привыкая к этой мысли.

– Когда Джеймс Уолл прибыл к Кларкам?

Я пожимаю плечами.

– Где-то около пяти.

– Мог ли Норт уже об этом знать?

– Вполне мог. Когда я приехала в Крюк, из его трубы шел дым. Кто-то мог ему сказать. Или он мог услышать суматоху. Увидеть, как тело несут в таверну.

Эфраим снова кивает.

– Или он мог присутствовать при том, как Бёрджес попал в реку. Мог сам это сделать.

Мне это тоже приходило в голову.

– Другие тоже об этом задумаются.

– Обвинение и доказательство – разные вещи. Нужно будет объявить о причине смерти. Предъявить улики.

Я усмехаюсь.

– Наверняка именно поэтому Эймос Поллард и вызвал меня сегодня утром. Завтра последняя пятница месяца. Будет заседание мирового суда.

– И как раз у него в таверне. Поллард быстро соображает.

– А поскольку я осматривала Джошуа Бёрджеса, то могу объявить о причине смерти.

Эфраим подходит ко мне вплотную, прижимает к себе и зарывается лицом мне в шею. Я чувствую, как он вдыхает через нос, чтобы ощутить мой запах, а потом выдыхает, и моей кожи касается волна теплого воздуха. По старой привычке Эфраим запускает руку в узел моих волос внизу затылка и вытягивает один локон. Закручивает его вокруг пальца и отпускает, потом опять и опять – обдумывает ситуацию.

– Похоже, у тебя было бурное утро.

– Ты еще не все знаешь.

Он усмехается мне в шею.

– Боюсь спрашивать.

– Ничего настолько драматичного, как полуутопленник и труп, но на пути домой я видела лису.

– Кажется, я слышал лисий лай.

– Мех у лисы был черный, не рыжий.

– Значит, серебристая. Редкая порода, их называют призрачными лисами.

– Ну, как по мне, в ней нет ничего призрачного. Выглядела вполне реальной. Я ее встретила на холме по пути к южному пастбищу. Возле дуба.

Я замолкаю, чувствуя себя как-то глупо, но Эфраим кладет руку мне на талию, побуждая рассказывать дальше.

– Понимаешь, утром, когда я заходила к Коулману, там были два траппера. Они обсуждали эту лису. А когда я подошла к дому, она меня ждала, – разве это не странно?

Он ничего не говорит.

– Они знают, что эта лиса тут, – говорю я ему. – Они на нее охотятся.

– На частной земле это называется браконьерством. Я буду держать ухо востро. Они наверняка вернутся.

– Думаешь, они пойдут на такой риск? Ты же имеешь право застрелить браконьера без предупреждения.

– Одна серебристая лиса стоит столько же, сколько сорок шкур бобров, милая. А трапперы обычно не слишком придерживаются морали.

– В этой лисе было что-то особенное.

– Что?

– Не могу отделаться от чувства, что она ждала меня.

– Почему?

– По тому, как она на меня смотрела. Я гадала, зайти поговорить с тобой или проверить Сэма. А она все смотрела на меня, а потом на дом. Будто Сэм важнее.

Я бросаю на мужа взгляд, чтобы проверить, не смеется ли он. Не смеется – ярко-голубые глаза смотрят на меня в упор, на губах ни следа усмешки.

– Знаешь, я никогда не видел серебристую лису. Во всяком случае, живую. Но если она к тебе пришла, это заслуживает внимания. По природе своей лисы к людям не приближаются. А если спросить вабанаков [2], они тебе скажут, что это знак.

– Знак чего?

Эфраим, не снимая руки с моей талии, поворачивается к окну. В него видны только прямоугольник леса и сугробы, но он напряженно вглядывается.

– Индейцы верят, что лисы появляются только в моменты большого смятения. Что они выступают как проводники.

– А ты? Ты в это веришь?

– Я верю, – говорит он осторожно, – что у тебя было странное утро. И что отмахиваться нельзя ни от чего.

* * *

Там индейцы.

Я ахаю и резко выпрямляюсь, будто укушенная, хотя укусила меня разве что мысль. Мелкие детали связываются воедино, цепляясь одна за другую, и в голове у меня складывается версия.

В Хэллоуэлле прекрасно известно, что Ребекка Фостер часто общается с вабанаками, – она так привыкла в детстве, ее приучили родители, державшие приходскую школу в Массачусетсе. Они придерживались прогрессивных идеалов – обучать местных, добиваться сотрудничества между двумя культурами, и Ребекка сохранила привычку держать для них дверь открытой с тех пор, как несколько лет назад переехала с мужем в наши места. Вабанаки часто приходят в дом пастора. Но, как и в большинстве вещей, связанных с Ребеккой Фостер, у ее соседей на этот счет неоднозначное мнение. Почему-то почти всё в Ребекке вызывает раскол мнений в Хэллоуэлле.

– Что ты делаешь? – шепчет Эфраим. Он стоит в дверях моей рабочей комнаты, босой, без рубашки, в незашнурованных брюках, низко сидящих на бедрах.

Всего три минуты назад я сидела за туалетным столиком в нашей спальне и расчесывала волосы, как вдруг схватила свечу и выбежала. Направилась я сюда – хотела кое-что поискать в своем дневнике.

– Я сегодня ездила к Ребекке Фостер. Хотела, чтобы она узнала о Джошуа Бёрджесе от меня.

Он прислоняется к косяку, но ничего не говорит.

– А когда вернулась домой, что-то меня стало беспокоить по поводу Бёрджеса и дела Фостеров, так что я перечитала старые записи, пытаясь вспомнить все подробности. Эти две вещи сплетены воедино, я уверена.

Эфраим подходит и запускает руку мне в волосы.

– Косу плетут обычно из трех прядей, милая.

– Значит, одну я упустила.

– Или ты устала и ищешь смысл там, где его нет.

– Думаю, тут я не ошибаюсь. Вот, посмотри. – Я тычу пальцем в запись.

Эфраим читает вслух.

– «Суббота, 22 августа. – Ясно. Была у мистрис Фостер. Она чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно. Там индейцы». – Он смотрит на меня в тусклом свете свечи. – Индейцы?

– Ты же знаешь, что Ребекка с ними дружит.

– Да. Это не секрет. Думаю, индейцы там часто бывают.

– А еще ты знаешь, что многих в Хэллоуэлле это злит. Они считают эту дружбу неуместной для женщины в ее положении. И воспринимают это как оскорбление после всего, что случилось во время Войны с французами и индейцами.

Он кивает, не очень понимая, к чему я веду.

– Ты знаешь, кто разбирается в травах лучше, чем я?

– Никто. Ну разве что…

– Вабанаки.

Я вижу, что он совсем запутался.

– Я нашла в гостиной у Ребекки жестянку, из которой пахло виргинским можжевельником и пижмой. Жестянка была пустая.

Он смотрит все тем же спокойным взглядом и не задает вопросов.

– Пижма вызывает месячные, а виргинский можжевельник провоцирует роды. Его сложно найти и еще сложнее правильно собрать. Состав нужно готовить очень тщательно и принимать точными дозами.

Теперь ему любопытно.

– А ты когда-нибудь этим пользовалась?

– Только если женщина не разродилась в срок. И даже в таких случаях только дважды. Это средство ведет к болезненным родам, а если не соблюдать осторожность, то и к неудержимому кровотечению.

– Что ты хочешь сказать?

– Ребекка Фостер беременна. Она мне утром сказала. Ребенок не Айзека.

Эфраим снова смотрит на запись, потом считает в уме.

– Через двенадцать дней после того, как Ребекку изнасиловали, она приняла виргинский можжевельник, чтобы прервать возможную беременность. Думаешь, травы ей принесли вабанаки?

– Это просто догадка.

Он пожимает плечами.

– Но неплохая.

* * *

Уже почти полночь. Я это чувствую по тому, как мышцы мои будто обвисли, как пересохли глаза и как болит шея. Но я все равно вернулась за туалетный столик и принялась водить щеткой из свиной щетины по волосам. Я делаю это каждый вечер по двести раз. Расчесываю, пока волосы не начнут искрить статическим электричеством. Мне нравится, как у меня после этого покалывает кожу на голове, как волосы становятся гладкими на ощупь. Это единственный способ укротить мои кудри.

Эфраим растянулся на кровати и смотрит на меня, потом вдруг вздыхает. Теперь он полностью раздет и ждет, когда я присоединюсь к нему в постели. Я разворачиваюсь к нему с такой же ухмылкой, как у него.

– Хорошо, что ты выбрала меня, – говорит он.

– Насколько я помню, выбирал ты.

– Нет, я ухаживал. Это ничего не значило бы, если б ты меня не хотела. Любой мужчина с головой знает, что выбирает женщина. А если кто считает иначе, так он дурак.

На столике стоит маленькое зеркало, которое от старости успело потрескаться и покорежиться. Я снова поворачиваюсь к нему, смеюсь, когда вижу в отражении его усмешку, и сдвигаю часть волос над правым ухом, чтобы изучить широкую проседь под ними. Потом я приподнимаю прядь с проседью, накручиваю волосы на палец и рассматриваю это единственное пятно седины.

Эфраим ворочается, потом я слышу негромкое шлепанье ног по полу.

– Мне нравится, – говорит он, беря прядь, которую я держу, и пропуская сквозь пальцы.

– Одно дело быть старой, – говорю я ему, – а другое – чувствовать себя старой. От таких вещей я чувствую себя старой.

– А я вот чувствую себя как король. – Он улыбается, видя мое удивление. – Только дурак расстроится, найдя серебряную жилу в своих любимых местах.

Ну и кого удивляет, что у нас девятеро детей? Не меня. Как же может быть иначе, когда он стоит в дюйме от меня теплый и обнаженный и шепчет такие вещи мне на ухо.

Эфраим отпускает мои волосы и берет меня за руку.

– Идем в постель, любимая.

Кое-что за тридцать пять лет нашего брака изменилось – серебряные волосы, мягкость моего живота, морщинки возле глаз, – но некоторые вещи не меняются, и меня до сих пор волнует тепло прикосновений мужа. Я охотно иду к нему и улыбаюсь, когда он гасит свечу.

Таверна Полларда

Пятница, 27 ноября

В Крюке собралась большая толпа. Заседание мирового суда притягивает в таверну Полларда кучу зевак, которым хочется развлечься и послушать сплетни. Одни сидят кучками, упершись локтями в тяжелые деревянные столы, держа в руках фляги, другие прислоняются к стенам, перешептываясь и вытряхивая грязь из ботинок. У нас здесь живут иммигранты первого, второго и третьего поколения, и по разговорам это заметно. Собравшиеся говорят в основном на английском с самыми разными акцентами, но иногда сквозь шум прорываются вспышки веселья на немецком, французском и испанском.

Эбигейл Поллард сидит на трехногом табурете у пылающего очага, заткнув в вырез корсажа платок. Комната наполняется народом, становится жарче; она достает платок, вытирает пот со лба и засовывает его обратно. Эймос Поллард пользуется тем, что клиентов сегодня много, – он снует по таверне, подавая ром и эль, пиво и сидр. Смеется чьей-то шутке. Хлопает друга по плечу. Приветствует одного клиента, потом другого. Неспроста Эймос ни разу не протестовал против судебных заседаний в таверне – такие дни существенно увеличивают его месячную выручку.

Джозефа Норта, как правило, называют полковником Нортом, но сегодня он выступает в роли судьи, и ему очень нравятся прилагающиеся к ней власть и всеобщее почтение. Штат Массачусетс предоставил ему эту должность двадцать лет назад за службу в Войне с французами и индейцами. Он всегда казался мне в суде совершенно невыносимым, но сегодня ситуация стала сложнее: я впервые свидетельствую перед Нортом с тех пор, как Ребекка Фостер публично выступила со своими обвинениями.

По традиции в четвертую пятницу каждого месяца разбираются мелкие местные распри: жалобы на нарушение субботы, непристойную ругань, обвинения в прелюбодеянии, всяческие обиды и семейные неурядицы. Дважды в год Норт и другие судьи округа Линкольн собираются на суд по гражданским делам. Такие заседания проходят в тринадцати милях отсюда в Вассалборо, и на них рассматривают более серьезные преступления – воровство, клевету, неуплату налогов и нападения. Высший же апелляционный суд тоже собирается дважды в год, но к нему внимания гораздо больше: там рассматривают дела об убийствах и апелляции на решения суда по гражданским делам. Эти дела рассматриваются на юге, в Пауналборо – это единственный город в окрестностях с настоящим зданием суда и тюрьмой, – и там заседают почтенные юристы, приезжающие из Бостона. Система довольно беспорядочная и неопределенная, но наши потребности невелики, и мы благодарны за любое правосудие, которое нам достается.

Судья Норт, однако, к любым заседаниям относится с одинаковой напыщенной торжественностью. На нем положенный по должности парик и красная шелковая мантия, застегнутая под самое горло. Гофрированный воротник пожелтел от старости и обвис у него на шее, словно обычная тряпка.

Я пробираюсь вперед – готовлюсь дать показания и уйти. На длинной скамье неподалеку от очага есть свободное место, и я сажусь туда. Эфраима я замечаю, только когда он снимает шляпу. Он стоит в тени возле двери, прислонившись к колонне, руки у него скрещены на груди. Любой сторонний наблюдатель решил бы, что он смотрит на меня без всякого интереса, возможно, со скукой, но я достаточно хорошо знаю своего мужа, чтобы заметить, что взгляд у него напряженный, а зубы сжаты. Мы провели вместе столько лет, что каждое его движение, каждое слово, каждое мгновение его колебаний ясны для меня, словно линии, которые он проводит на своих картах. Эфраим встревожен. Иначе бы он сюда не пришел.

За мной сидит кучка женщин, которые переговариваются, ожидая, пока их мужья подадут жалобы или отобьются от тех жалоб, которые поданы против них. У стола стоит Уильям Пирс со своей дочерью Салли, они напряженно перешептываются. Я вижу троих из числа мужчин, что помогали вытащить Бёрджеса изо льда. Они нашли себе места достаточно близко друг от друга и теперь украдкой переглядываются. Генри Сьюалл, городской клерк, садится рядом с Нортом. Он готов вести записи и регистрировать любые назначенные или уплаченные штрафы. Входят и выходят другие люди; где-то плачет младенец, двое детей не могут поделить яблоко на крайнем столе.

– Заседание мирового суда объявляется открытым, – веско объявляет Норт и ударяет по столу молотком.

Я планировала подождать до конца заседания, выступить с показаниями как раз перед тем, как суд разойдется. Но у Норта другие планы. Он видел, как я вошла, и с тех пор за мной наблюдал.

– У вас какое-то дело, мистрис Баллард? – Он смотрит прямо на меня, словно бросая вызов.

Так же поступают все остальные.

Я встаю. Откашливаюсь.

– Я пришла дать показания согласно закону.

– Какие?

Это формальность. Спектакль для присутствующих. Обычно есть только одна причина, по которой я прихожу на судебные заседания, и граждане Хэллоуэлла прекрасно это знают. Когда незамужняя женщина рожает, закон обязывает меня спросить во время родов имя отца ребенка и записать его. Закон предполагает, что в момент подобной боли женщина не может лгать. Авторы закона явно мало знают о женщинах и ничего – о родах. Я могла бы привести им бесконечное количество примеров лжи, которую женщины сообщали мне сквозь сжатые зубы, пока выталкивали в мир своих детей. Тем не менее закон, принятый четыре года назад Генеральной ассамблеей Массачусетса [3], так прямо и называется: «Закон о наказании распутства и о содержании незаконных детей». Он разработан для того, чтобы убедиться, что у незамужней женщины есть средства содержать ребенка, но, по сути, это просто ритуал публичного позора. Из всех обязанностей, которые на меня накладывает моя профессия, эта мне нравится меньше всего. Если девушка откажется называть отца ребенка, ее оштрафуют и могут посадить в тюрьму на сутки. Если подчинится – тоже оштрафуют, но хотя бы не придется позориться, проведя ночь в тюрьме. Повторные нарушительницы подлежат более серьезному штрафу и более длительному аресту. А вот мужчины, замешанные в таких делах, не подлежат никакому из этих наказаний – про мужское распутство закона нет, – если только не считать наказанием обязанность содержать собственного ребенка.

Если бы в таверне никого не было, Норт перешел бы прямо к делу, но поскольку у него большая аудитория, он тянет время. Я позволяю ему покрасоваться, зная, что именно предположили все присутствующие. Очередной незаконный ребенок. Очередное заявление об отцовстве. Немножко сплетен, чтобы развлечь соседей на несколько дней.

Я с притворной почтительностью склоняю голову.

– Я предстаю перед мировым судом, чтобы свидетельствовать о смерти, чего требует от меня долг перед законом и штатом Массачусетс.

Мои слова хорошо отрепетированы, тут нужно соблюдать осторожность.

У меня за спиной поднимается гул – присутствующие начали переговариваться.

– О чьей смерти? – спрашивает Норт, щурясь.

– Джошуа Бёрджеса.

Теперь гул превращается в настоящую какофонию. Норт бьет молотком по столу, чтобы восстановить порядок. Когда публика затихает, я продолжаю:

– Джошуа Бёрджеса нашли вчера утром. Он застрял во льду возле мыса Бамберхук-Пойнт. Меня вызвали в эту таверну, чтобы я осмотрела тело и высказала свое мнение о причине смерти.

Краем глаза я вижу, что Эфраим, услышав холодный тон Норта, встревоженно переступает с ноги на ногу.

– И каково ваше мнение о причине смерти, мистрис Баллард? – спрашивает Норт.

– Убийство.

Восклицания. Перешептывания. Ахи и охи. Вот что творится у меня за спиной, плюс шум от падающих табуретов – люди вскакивают на ноги. Несколько кружек опрокидываются, и я слышу, как капли эля размеренно падают на каменные плиты пола. Смерти в этих местах часты, а вот убийство – редкость. Я продолжаю стоять, лицо у меня настолько спокойное и отстраненное, насколько получается. Не свожу глаз с Норта, а он смотрит прямо на меня, не отворачиваясь. Сидящий рядом с ним Генри Сьюалл переводит взгляд с меня на судью; перо его зависло над книгой протоколов судебных решений.

Норту приходится несколько секунд колотить молотком, прежде чем в суде снова воцаряется порядок.

– Это серьезное обвинение, мистрис Баллард.

– Я никого ни в чем не обвиняю, а лишь информирую о том, что обнаружила. – Я стою прямо и говорю уверенно. – Лицо, торс и пах у него были покрыты синяками. Несколько зубов выбито. Ясно, что его сильно избили, пока он был еще жив. У него было сломано много костей. Шея у него была свернута, трахея открыта, а ниже подбородка вокруг шеи след от веревки. Очевидно, что после избиения Джошуа Бёрджеса повесили. Не думаю, что он был жив, когда его бросили в реку.

Норт смотрит на меня в упор; взгляд его темных глаз очень жесткий, но выражение его лица я никак не могу истолковать. Голос звучит бесстрастно, когда он спрашивает:

– Как вы можете быть уверены, что его именно бросили в воду?

Ах ты подонок, думаю я, ты же никогда раньше не задавал вопросы по поводу моих показаний. Потом я осторожно отвечаю:

– Это вывод, основанный на данных.

– А вы когда-нибудь видели повешенного, мистрис Баллард?

– Да.

Меня изумляет, что он задал такой вопрос, и я не стесняюсь это продемонстрировать. Уж он-то должен знать ответ.

– Видела.

Я игнорирую суету за спиной, не обращаю внимания на толпу в зале, которая продолжает стоять, перешептываться, бормотать. Я так уставилась на Норта, пытаясь расшифровать выражение, которое промелькнуло на его лице, что замечаю человека, который подошел и встал рядом со мной, только когда он начинает говорить.

– Ваша честь, – говорит он. – Могу я обратиться к суду? У меня тоже есть информация, относящаяся к ситуации.

Доктор Пейдж.

Черт. Черт побери.

Когда судья Норт ему отвечает, я наконец понимаю, что значит выражение его лица, которое не могла разгадать: уверенность.

– Конечно. Пожалуйста, сообщите для протокола свое имя и профессию.

– Доктор Бенджамин Пейдж. Дипломированный врач, выпускник медицинской школы Гарварда.

На толпу в таверне Полларда это производит впечатление. Они переговариваются и одобрительно кивают. Подаются вперед. С любопытством его изучают. Кое-кто из молодых женщин выпрямляется и смотрит на него с острым интересом, высматривая обручальное кольцо или иной признак того, что он несвободен. Несмотря на раздражение, не могу спорить с тем, что для нового врача это отличная возможность прорекламировать свои услуги.

– Продолжайте, доктор Пейдж, – говорит Норт более громким и веским тоном. – Суд всегда относится с уважением к словам профессионального медика.

– Я также изучил вчера тело Джошуа Бёрджеса, но, боюсь, мои выводы отличаются от выводов мистрис Баллард.

Норт поднимает руку и жестом приглашает его высказаться.

Пальцы у меня подгибаются, но я все же удерживаюсь от того, чтобы сжать кулак, и спокойно смотрю на доктора Пейджа. Он выходит вперед, к столу, но говорит, обращаясь только к Норту.

– Тело, о котором мы говорим, действительно имеет некоторые… травмы, но я считаю, причина в том, что его протащило по реке сквозь лед и обломки. Бурлящая вода может нанести телу множество повреждений. Кроме того, на теле или около тела мистера Бёрджеса не было веревки, которая говорила бы о повешении. Мое профессиональное мнение: он умер от утопления – скорее всего, в пьяном виде, – а все травмы произошли постмортем.

Пейдж складывает руки на животе с таким видом, будто только что прочел лекцию по анатомии – со всей положенной латинской терминологией – напряженно слушающим студентам. Постмортем! Не нужно быть лингвистом, чтобы понять, что он имеет в виду, но Пейдж знает, что с такими словечками будет выглядеть знающим и опытным специалистом.

Через мгновение Норт прокашливается.

– Мистрис Баллард?

– Да?

– Когда вы изучали тело, вы нашли на нем или рядом с ним веревку?

– Нет.

– А люди, которые его нашли, видели веревку?

– Нет.

– Вы об этом их спрашивали?

– Да.

– Потому что вам это тоже показалось странным?

– Я это отметила, потому что у него на шее остались ожоги от веревки.

Скосив глаза влево, я вижу, что доктор Пейдж криво усмехается краем рта.

Я никакой не писатель. Я записываю факты, а не чувства. Однако многозначительный взгляд, которым обмениваются Норт и Пейдж, отзывается во мне гневным монологом, который бы нашел одобрение у самого Шекспира.

Грязный ты никчемный толстозадый лживый болтун!

Трусливый пьяница, ведьмино отродье!

Падаль вонючая, гнусь прокаженная!

Норт складывает пальцы домиком под подбородком. Размышляет.

– Ожоги от веревки без веревки? А не ошиблись ли вы в анализе того, что увидели, мистрис Баллард?

– Возможно, веревку смыло в реке. Или ее срезали. Или забрали.

– Понятно, – ухмыляется Норт, потом пишет что-то на листке бумаги и протягивает его Генри Сьюаллу.

Пейджа явно послали в таверну Полларда не только опровергнуть мою оценку, но и продолжить дело, допросив свидетелей обо всем, что случилось до его прихода. Эх, зачем я вчера ушла так быстро? Надо было остаться при теле до его отъезда.

Теперь в таверне тихо, все смотрят на нас троих и на наше безмолвное противостояние. Я сверлю взглядом доктора. Пейдж смотрит только на Норта. Но когда Норт наконец отвечает, он смотрит на меня и обращается ко мне.

– Спасибо вам обоим за то, что пришли. И за то, что так тщательно обследовали покойного мистера Бёрджеса – упокой Господь его душу, – но, выслушав показания, суд принимает решение, что Джошуа Бёрджес умер, утонув в результате несчастного случая, как утверждает доктор Пейдж. Дело закрыто. Мистер Сьюалл, внесите это в официальный протокол. – Он смотрит на толпу. – Кто следующий?

Я не собираюсь оставаться и слушать дурацкие жалобы соседей друг на друга по поводу того, что кто-то из них помянул имя Господа всуе. Честно говоря, мне и самой хочется его помянуть. Так что я разворачиваюсь и направляюсь прочь. Меня подмывает попросить Эймоса Полларда притащить Джошуа Бёрджеса в таверну, чтобы весь город сам все увидел. Река никак не могла причинить ему такие повреждения. Уже на полпути к двери – Эфраим движется мне навстречу – меня вдруг осеняет новая мысль.

– Погодите! – Я останавливаюсь. Разворачиваюсь. Делаю шаг назад, в направлении Норта.

Я слышу, как Эфраим, стоящий прямо у меня за спиной, выругался себе под нос.

– Мое решение окончательно, мистрис Баллард. – Норт уже теряет самообладание, голос его громче, чем нужно.

– Я понимаю. И не оспариваю ваше решение. Просто прошу мистера Сьюалла внести в официальный судебный протокол, что существует два противоположных взгляда на причину смерти мистера Бёрджеса. Один – что дело в случайном утоплении. – Я медлю, чтобы добиться наибольшего эффекта. – И другой – что это убийство.

– Не думаю…

– Я имею право требовать этого согласно закону штата Массачусетс. – Я улыбаюсь ему улыбкой, которую приберегаю для врагов. – Как профессиональный медик.

В этом я права, и Норт это знает. Как и многие другие в зале. Как повитуха, я имею уникальный юридический статус, которого нет у большинства женщин. Если он публично откажет в моей просьбе, у меня будет повод подать апелляцию в суд более высокой инстанции, и – если будет разбирательство – Норта могут лишить должности судьи за несоблюдение установленного права.

Однако он не сдается сразу, а несколько секунд еще размышляет, кривя рот. Не найдя другого выхода, он наконец говорит:

– Ну что ж, мистер Сьюалл, прошу отметить, что мой вердикт опирается на заключение доктора Пейджа, но существует, как отметила мистрис Баллард, э-э, противоположное мнение.

Генри Сьюалл склоняет голову над протоколом, а я опять поворачиваюсь к выходу. Эфраим уже стоит у дверей и ждет меня, перекинув через руку мой плащ. Судя по его лицу, он торопится.

Я слышу, как судья Норт вызывает Уильяма Пирса.

– Какова ваша жалоба, господин Пирс?

– Я здесь со своей дочерью Салли, ваша честь. Она хочет выдвинуть два обвинения.

Я снова замедляю шаг. Останавливаюсь. Поворачиваюсь.

Эфраим снова ругается, на этот раз вслух.

– Мисс Пирс, каковы ваши обвинения? – спрашивает Норт.

Голос у Салли дрожит, и ей приходится прокашляться, чтобы суметь выговорить то, что она собирается сказать.

– Я выдвигаю обвинение в распутстве, ваша честь.

Теперь Эфраим совсем рядом; он крепко ухватил меня за платье со спины и шепчет мне на ухо: «Не надо».

Нет, нет, пожалуйста, только не это, думаю я.

Я привстаю на цыпочки, чтобы поверх толпы разглядеть Салли. Девушка смотрит в пол, она вся красная от стыда, губы сжаты.

Уильям Пирс стоит возле дочери, приобняв ее, и я вижу, как он пальцами сжимает маленькую мышцу во впадине между ее плечом и шеей.

– Против кого вы выдвигаете эти обвинения?

– Против моей хозяйки, мистрис Ребекки Фостер.

Я уже десять лет даю показания в этом зале в последнюю пятницу каждого месяца. Но еще никогда за все это время не было двух настолько скандальных историй, и уж точно не в один день. Граждане Хэллоуэлла будут обсасывать сегодняшние новости еще много лет.

Уильям Пирс встает перед дочерью.

– Сегодня утром я велел Салли уволиться, ваша честь, потому что мне стало известно, что мистрис Фостер беременна не от своего мужа. Салли слышала вчера, как она сама это признала! Я считаю, что оставаться на службе у Фостеров будет пятном на ее репутации.

– Ах эта волоокая маленькая предательница, – зло шепчу я.

Эфраим держит меня за талию, не давая броситься вперед.

– Ребекки-то здесь нет, и она не может защититься.

– Мы уходим, – говорит Эфраим тоном, не терпящим возражений. – Прямо сейчас.

– Мистер Сьюалл, отметьте в протоколе, что мистрис Ребекку Фостер, жену преподобного Айзека Фостера, официально обвинили в постыдном и безнравственном грехе распутства.

Пока Генри Сьюалл записывает это обвинение, Норт наклоняется, опершись локтями о стол.

– Какое ваше второе обвинение, мисс Пирс?

Она в ужасе, это очень хорошо заметно.

– Убийство.

На этот раз все молчат; слышно, как Салли шаркает ногами по каменным плитам пола, когда отец подталкивает ее ближе к столу.

– Кроме заявления, что она беременна, я также слышала от мистрис Фостер утверждение, что ее муж убил Джошуа Бёрджеса.

Вот теперь все ахают от удивления и начинают перешептываться.

Доктор Пейдж делает шаг назад. Раздраженно смотрит на нее. Я вижу, что он пытается найти способ объяснить такую ошибку в своих выводах.

– Нет! – Я сама удивляюсь звуку собственного голоса. Как и все окружающие – вся таверна затихает и поворачивается ко мне. – Ребекка сказала совсем не это.

– Мистрис Баллард! – рычит Норт. – Я…

– Салли слышала наш разговор потому, что подслушивала за дверью, когда я вчера была в доме пастора. Вы слышите? Я. Там. Была. Ну же, спросите ее.

Никто ничего не спрашивает. И Салли, и ее отец молчат, хотя глаза девушки наполняются слезами испуга. Салли явно не хотела этого делать, но дело сделано. И мне ее не жаль.

Норт подается вперед.

– Мистрис Баллард, я не потерплю подобных выходок у себя в суде.

Я не обращаю на него внимания.

– На самом деле Ребекка сказала, что надеется, что это Айзек его убил. И разве кто-то из вас может ее винить? – Я обвожу взглядом таверну, потом делаю шаг вперед и обращаю гневный взгляд на Норта. – Разве вы можете ее винить?

Он в бешенстве грохает судейским молотком по столу.

– Это непристойное вмешательство в работу суда!

– Нет. Это непристойное извращение правосудия.

Бах! Еще удар.

– Ребекки здесь нет, и она не может защитить себя от этих обвинений.

Бах!

– Эта глупая коза вошла в комнату, услышала последние полфразы и считает, что это признание? Нет. Просто у нее слишком длинные уши!!!

Бах!

– Вы не должны председательствовать в суде по этому вопросу, – говорю я Норту. – В изнасиловании Ребекки Фостер обвиняют в том числе и вас.

Бах! Бах!

У Генри Сьюалла, сидящего рядом с судьей, перо застыло в воздухе, рот открыт от изумления.

– А тебе, – я поворачиваюсь к Салли и тычу пальцем ей в лицо, – тебе должно быть стыдно, лживая ты маленькая сплетница. Ты хоть понимаешь, что сейчас натворила?

Бах! Бах! Бах!

Я чувствую, как Эфраим обхватывает меня за талию и тянет к выходу. Ну нет. Я слишком рассержена, меня слишком переполняет ярость, чтобы обращать на это внимание.

– Мистрис Баллард! – голос Норта уже громыхает, и только это прорывается через шум и рев у меня в голове. – Вы оскорбляете суд! Мистер Баллард, немедленно уберите свою жену с моих глаз!

* * *

Воздух снаружи таверны чистый и холодный, дым от печей совсем не чувствуется. Я прямо-таки ощущаю вкус мороза на языке, и зима обжигает мне легкие.

– О чем ты вообще думала? – шипит мне в ухо Эфраим, пока тащит меня вниз на улицу и потом в сторону конюшни.

Я даже не пытаюсь говорить тише.

– Я не могла допустить, чтобы она спокойно стояла и оговаривала Ребекку.

Эфраим делает мне знак говорить потише: из таверны выходит целая толпа народа. Они перешептываются, опустив головы. Некоторые поглядывают на нас, потом отводят взгляд.

– И что, это помогло? То, что ты сейчас сделала?

– Я сказала правду.

– И тебя выставили из суда. Все остальное, чего ты добилась сегодня, может оказаться зря.

– Он не посмеет.

Эфраим ведет меня в конюшню, к стойлам, где нас ждут Стерлинг и Брут. Он вытаскивает шиллинг из кармана и протягивает его юному Мэтью Полларду, подручному конюха. Как и Мозес, он похож на отца, хотя пока только высоким ростом и темными волосами. До могучей фигуры и мрачного вида еще несколько лет.

– Ты дала ему преимущество, Марта. Теперь Норт может сделать что угодно.

Я редко плачу. Слезы бесполезны – от них только дрожит голос и намокают щеки. Но теперь слезы рвутся наружу, и я утираю их тыльной стороной ладони.

– Я не могла просто стоять и молчать! Не могла и не буду.

Когда Мэтью Поллард уводит лошадей, чтобы оседлать их, Эфраим вздыхает и упирается лбом в мой лоб.

– Ты слишком вовлечена во все это.

– Не по собственной воле.

– Я никогда не попрошу тебя отречься от друга. Но ты повела себя безрассудно, Марта. И просто опасно. Ты назвала Норта насильником в его собственном суде.

– Я не сказала ничего, чего уже нет в официальных протоколах, о чем не перешептывались бы в городе.

– За закрытыми дверями. А ты это сказала ему в лицо.

– Думаешь, лучше перешептываться у него за спиной?

– Я думаю, лучше говорить разумно. С расчетом.

– С чего вдруг ты боишься посмотреть человеку в глаза и сказать ему, кто он есть?

Муж вздрагивает и отворачивается.

– Это все было давно.

– Совсем недавно. Вчера. Всего несколько мгновений назад. Та история всегда рядом со мной. Я это осознала, когда Норт спросил, видела ли я, как вешают человека. Он же знает, что видела. Он ведь был там. И ты тоже.

Тридцать пять лет назад

Оксфорд, Массачусетс

19 декабря 1754 года

Билли Крейн дергался в петле. Он обмочился – скорее всего, в тот момент, когда открылся люк, – и вдоль правой ноги у него виднелся темный потек. От падения у него должна была сломаться шея, но Билли был высокий, и я видела, что веревка не до конца сделала свое дело. Спина у него выгнулась, одна ступня подергивалась.

Я отвернулась, но Эфраим приложил ладонь к моей щеке, мягко заставляя снова посмотреть на виселицу.

– Нет, – сказал он, – досмотри до конца.

Я попыталась высвободиться, но он наклонился ближе, настойчиво шепча мне в ухо:

– Это правосудие, Марта. Тебе нужно увидеть, как оно свершится.

Никому не нужно это видеть, подумала я, но Эфраим продолжал меня держать. Толпа на поляне внизу молчала, затаив дыхание, пока Крейн не перестал биться. Я видела своих родителей – они стояли под деревом и с ненавистью смотрели на дергающееся тело. Только когда палач обрезал веревку и Крейн с тяжелым стуком упал на землю, Эфраим повернул меня к себе, и я уткнулась в его широкую грудь. А потом заплакала; резкий декабрьский ветер и плотный лен его рубашки заглушили мой плач. Я колотила его до боли в кулаках, но Эфраим не защищался, не обнимал меня, не произносил ни слова утешения.

Мы стояли на холме над поляной, скрытые зарослями елей, и толпа внизу нас не замечала, увлеченная зрелищем, которое разворачивалось перед ней. В этих местах не было публичного повешения уже почти десять лет, да и на сегодняшнее отец запретил мне приходить. Частные повешения ради мести случались куда чаще. Это была мрачная казнь. Варварская. У отца были и другие слова, чтобы описать ее, и все они никак не подходили для женских ушей, но, как мне подумалось, он забыл включить «захватывающая».

Он бы запер меня дома на год, если б знал, что я видела, как вешают Билли Крейна. Отец заставил меня положить руку на семейную Библию и поклясться, что я шагу не сделаю за дверь, пока Билли не закопают в землю, чтоб он там гнил. И я бы послушалась, если б не Эфраим Баллард. Он пришел за мной после того, как родители ушли, а отказать ему для меня было все равно как перестать дышать.

Наконец, когда я устала, Эфраим утер мне слезы большими пальцами рук и накрыл мои щеки ладонями. Он смотрел на меня так, будто я могла разбиться на кусочки. Он смотрел на меня так, будто готов был собрать осколки, если б я разбилась. Будто сложил бы их вместе своими собственными кровоточащими пальцами.

Потом Эфраим коротко кивнул.

– Ну вот, все. Он мертв.

– Господи, Эфраим, вот так ты ухаживаешь за девушкой? – Я сделала глубокий вдох, и воздух судорожно заполнил мои легкие. – Утаскиваешь средь бела дня посмотреть на повешение?

– С ухаживаниями мы уже покончили, – сказал Эфраим, не сразу сумев подавить улыбку. – Осталось только пожениться.

Я хотела ответить на эту его улыбку, но что-то никак не получалось.

– И потом, – добавил он, – не то чтобы тебя пришлось особенно убеждать.

Я почувствовала, как он напрягся, когда сказала:

– Отец говорил, ты давал показания.

Эфраим был выше меня ростом, но всего на пару дюймов; его широко расставленные голубые глаза смотрели на происходившее внизу поверх моей макушки. Он пожал плечами и нарочито бесстрастно ответил:

– Я рассказал им, что видел.

Им. Пятерым мужчинам. Просто группе городских старейшин, включая моего отца, которые собрались прошлой ночью обсудить, что делать с таким человеком, как Билли Крейн.

От этой мысли я вздрогнула. Меня они на собрание не пустили.

Поляна опустела, и я в панике принялась высматривать своих родителей. Их нигде не было видно.

– Надо возвращаться, а то они узнают, что ты привел меня сюда.

Эфраима это, похоже, не тревожило.

– Пока еще нет, – сказал он. – Подождут.

Я собиралась было запротестовать, и тут он кивнул в сторону подножия холма. Какой-то человек в черной одежде двинулся наверх, к нам. Он шел вверх по склону большими целеустремленными шагами, и, как только я его узнала, я напряглась.

– Что он здесь делает?

Эфраим не ответил. Вместо этого он встал между нами так, чтобы частично скрыть меня в тени под деревом, и пожал руку пришедшему.

– Джозеф. Спасибо, что пришел.

– А как же иначе. – Джозеф Норт был молод и красив; несмотря на его сдержанные слова, я заметила, что он раскраснелся от волнения. Именно Норт подал решающий голос, определивший судьбу Крейна. – Я все еще нужен тебе сегодня вечером?

– Да. – Эфраим взглянул на солнце, оценивая его положение в небе. – Давай в четыре. Обязательно захвати документы. Хочу, чтобы все было официально.

– Ты меня вовремя поймал. С утра я выезжаю в полк. Мы выступаем на Форт-Босежур. Нам приказано вытеснить местных из Акадии.

Бросив последний задумчивый взгляд на Эфраима, он кивнул мне, приподняв шляпу.

– Марта.

Потом Джозеф Норт развернулся и направился вниз по холму. Когда он уже не мог нас слышать, я отошла от Эфраима и с подозрением уставилась на него.

– О чем это вы тут договаривались?

– Я попросил Джозефа прийти в дом к твоим родителям, когда мы с тобой туда доберемся.

– Отец будет в ярости, но я не думаю, что требуется защита закона…

– Чтобы нас поженить.

Я моргнула.

– Что?

Эфраим взял меня за руку, очень осторожно, будто вынимал яйцо малиновки из гнезда.

– Прошло всего две недели после… – Он обычно не боялся говорить, что думает, но тут никак не мог найти нужных слов. Прокашлялся. Покраснел. Провел пальцем по основанию моего большого пальца.

– Я знаю, сколько прошло времени. – Я попыталась вырвать руку, но он сжал ее крепче.

– Месячные, – наконец выдавил Эфраим. – У тебя с тех пор их пока не было. Так ведь?

– Откуда тебе знать?

– Я прав?

Мое молчание было ему ответом.

– А ты подумала, что будет, если ты беременна?

Я услышала звук удара прежде, чем почувствовала жжение в ладони, но в чувство меня привела именно боль.

– Как ты смеешь!

Больно Эфраиму не было, он скорее удивился, но схватил меня за запястья и притянул их к своей груди, чтоб не дать мне опять его ударить. Потом Эфраим встряхнул меня так, что у меня стукнули зубы.

– За что? – спросил он требовательно.

– Не смей на мне жениться из жалости!

– Ты думаешь, я тебя больше не хочу?

– А как ты можешь меня хотеть?

Ну вот, правда вышла наружу. То, что висело между нами в воздухе.

Все тело Эфраима дрожало от гнева. Я боялась, что он снова меня встряхнет. Или поцелует. По его лицу я не могла определить, чего именно ждать. Но он не сделал ни того, ни другого, а наклонил голову так, что его лицо было в дюйме от моего.

– Значит, так, – грозно произнес он. – Мои чувства не изменились. Но если изменились твои, мне нужно об этом знать.

Я была ошеломлена, даже в ужасе, но все-таки замотала головой, потому что замуж за него хотела. Как хотела всегда.

Эфраим крепко прижал меня к груди, зажав мои руки между нами, и только тут я осознала, какое огромное облегчение он испытал. Зарывшись пальцами в мои волосы, он принялся большим пальцем поглаживать мне голову.

– Тогда ты должна за меня выйти. Сегодня же. Прими мое имя, и никто никогда не усомнится в законности твоего ребенка, когда бы он ни родился.

Я не отличалась ни миниатюрностью, ни хрупкостью. Ростом почти с отца и упрямством тоже в него, стоя перед Эфраимом Баллардом, я могла смотреть ему почти прямо в глаза. Так что я выпрямилась и уткнулась лбом ему в переносицу.

– Ну так веди меня домой, – сказала я, – и поженимся.

II

Порядок в доме

Декабрь 1789 года

Внесу вас в книгу памяти моей…

Взгляните же, я вас предупредил.

Уильям Шекспир. Генрих VI

Лесопилка Балларда

Вторник, 1 декабря

Одна из створок большой кедровой двери на лесопилку открыта, к столбу снаружи привязана крупная гнедая кобыла. Изнутри я слышу не то, чего ожидала – звуки пилы и топора, – а приглушенный разговор, так что останавливаюсь за дверью и склоняю голову набок, прислушиваясь. Лошадь фыркает, и я кладу руку ей на нос, заставляя замолчать, чтобы не мешала мне расслышать сказанное.

– Я уже делал съемку той местности, – возражает муж, – и у меня три заказа на древесину к следующей пятнице. Мне некогда делать ее еще раз.

Мы так давно женаты, что я хорошо различаю оттенки голоса Эфраима, слышу каждый четко обрубленный слог, каждую напряженную гласную. Я ничуть не сомневаюсь, что он с трудом сдерживается.

– «Кеннебекские собственники» хотят, чтобы ее сделали снова.

А-а.

Джозеф Норт.

Я сжимаю губы, обвиняюще кошусь на лошадь – предательница! – и убираю руку с ее мягкого теплого носа, чтобы подобраться поближе к двери.

Эфраим прокашливается.

– Если я проведу ее снова, это не изменит результата.

– Они могут думать иначе.

– Они могут думать все что угодно, но они не видели эту землю. Тут сплошные болота на много миль в любую сторону. Для фермерства не подходит. А сейчас все практически полностью обледенело.

– Они хотят сдать землю в аренду.

– И обречь своих арендаторов на нищету и неудачи?

Слышно громыхание ящика и шелест перебираемых бумаг. Я чувствую, как предупреждающий тон в голосе мужа становится заметнее.

– Вот данные съемки. Я ее делал два месяца назад. Ты ведь уже зарегистрировал экземпляр, который я тебе дал?

– Еще нет.

Я слышу, как шуршит бумага – Норт расправляет карту, потом снова ее складывает.

– Я не могу.

– Не можешь? Или не будешь?

– Это не то, чего они ожидают. А ты же знаешь, что у них есть ожидания, Эфраим.

– Я не брошу семью посреди зимы, чтобы подтвердить то, что уже знаю. – Голос Эфраима звучит низко, ровно и обманчиво спокойно. – И потом, я знаю, что ты делаешь, Джозеф.

– Я напоминаю тебе о твоих обязательствах, – говорит Норт уже более легким тоном, явно пытаясь его урезонить. – Тебе же нравится твое право аренды, правда? Тебе нравится тут жить?

Эфраим не отвечает; в его молчании я чувствую настороженность.

– Эту землю тебе сдали в аренду наши общие работодатели. «Кеннебекские собственники» могут быть щедрыми, когда они довольны арендатором. Думаю, ты успел это ощутить на себе за последние одиннадцать лет. У тебя есть право аренды – и контракт на съемку местности, – но права на лесопилку тебе не принадлежат. Пока не принадлежат.

«Кеннебекские собственники» – это часть Плимутской компании в Бостоне, которая сто пятьдесят лет назад приобрела огромные земельные участки в долине Кеннебек. Им принадлежит большая часть земли вдоль реки на пятнадцать миль в каждую сторону, и они сдают ее в аренду, чтобы поощрить заселение округа Мэн. Наша семья взяла в аренду лесопилку Балларда одиннадцать лет назад, но пока не стала полноправным владельцем. Это произойдет только в следующем апреле, когда мы наконец исполним третье условие. Первые два были исполнены в первый же год нашего проживания тут: построить дом и вспахать как минимум пять акров. Но третье – вопрос времени. Мы должны прожить на этой земле двенадцать лет подряд, прежде чем она может стать нашей по закону. Так что мы ничего не нарушаем, но я слушаю разговор Норта с моим мужем и чувствую нависшую угрозу.

– Я прекрасно помню условия аренды. Тебе не нужно мне о них напоминать.

– Не нужно? Ты на удивление не готов вести себя разумно. Неужели одна съемка стоит твоего дома и дохода?

– Ты хочешь, чтобы я подделал результаты? Заявил, что это обитаемая земля?

– Я хочу, чтобы ты понял, насколько все серьезно. Без лесопилки и твоего контракта твоя семья окажется в сложной ситуации.

Норт на секунду замолкает, и я бы многое отдала, чтобы увидеть его лицо в этот момент.

– Как ты сам сказал, сейчас середина зимы.

Он изложил свои указания, но ждать, пока Эфраим примет решение, не хочет. Я слышу, как его сапоги нетерпеливо переступают по истертому дощатому полу. И поскольку я не хочу, чтобы меня застали за подслушиванием, то захожу в лесопилку и говорю первое, что приходит в голову:

– Ты не видел мои чернила? – Я улыбаюсь мужу, потом демонстрирую, как удивлена присутствием Норта.

У ног его лежит пес – наполовину дворняжка неизвестного происхождения, в которой намешано с десяток пород, а наполовину койот. Расцветки он буро-черно-белой, с длинными острыми ушами, вытянутой мордой и желтыми глазами. Увидев меня, пес рычит.

Я слышу шорох наверху, поднимаю голову и вижу, что на перилах сидит Перси, топорща перья. Когти у него подергиваются, будто у человека, который сжимает и разжимает кулаки в предвкушении драки. Птице не нравятся ни пес, ни его рычание. И судя по тому, как шерсть на костлявой спине пса вздыбилась в ответ, это чувство взаимно.

– Тихо, Цицерон, – командует Норт, глядя сначала на сапсана, а потом на пса. Потом его взгляд возвращается ко мне, и он говорит: – Сядь.

Цицерон подчиняется, потому что не может иначе, но продолжает скалиться. Я остаюсь стоять, скрестив руки на груди, потому что не Джозефу Норту говорить мне, что делать.

– У твоего пса плохие манеры, – говорю я ему.

– Или хорошее чутье. – Он приподнимает шляпу, но голос его холоден, а прищуренные глаза полны ненависти. – Марта.

Эфраим слушает наш разговор с напряжением. Джозеф Норт человек воспитанный и обычно не склонен к грубости; вряд ли мой муж потерпит еще одно подобное замечание. Я не отвечаю на приветствие. Норт хочет извинений за то, что я нарушила порядок в его суде на прошлой неделе, но он их не дождется.

– Вот, – говорит Эфраим, кивая на деревянный ящичек, раскрытый на чертежном столе. – Твои чернила.

Перо мое лежит возле ящичка; кончик его почернел – утром Эфраим что-то писал. Возле письменных принадлежностей аккуратно сложены столярные инструменты. Ножи и лезвия разной длины. Среди них любимый инструмент Эфраима, жутковатого вида крюкообразное лезвие, которым срезают мелкие ветки со срубленных деревьев. Рядом стоит бутылка льняного масла и лежит забытая полировочная тряпка. Внутри лесопилки пахнет морозом и опилками, промасленным металлом и старой кожей. Пахнет Эфраимом.

Там, где обычно лежат два диска чернил, остался только один. Эфраим подходит ко мне и приобнимает за талию, будто старается защитить. Я расслабляюсь, чувствуя, как он большим пальцем поглаживает мой бок.

– Это твои чернила? – спрашивает Норт, поднимая руку. Только тут я замечаю, что между большим и указательным пальцем у него зажат чернильный диск, а подушечки пальцев уже почернели. – Эфраим не говорил, что ты рисуешь.

Я открываю рот, собираясь ответить, но Эфраим предупреждающе хватает меня сзади за платье и притягивает к себе, так что я просто пожимаю одним плечом.

– Ну, наверное, это полезно. Тебе пригодятся рисунки твоих трав. Кстати, – говорит Норт, – моя жена, наверное, скоро зайдет за новой порцией тоника. Голова у нее в последнее время стала болеть сильнее.

Я никогда в жизни не рисовала, и уж точно мне не нужны рисунки, чтобы помнить, что Лидии Норт нужен отвар сушеного девичьего златоцвета, перечной мяты и имбиря с давленым розмарином и тысячелистником. И сработает этот отвар, только если шестьдесят дней вымачивать травы в коньяке. Тогда получается полезная микстура, и я всегда стараюсь держать такую в своих запасах. А если ужасные головные боли Лидии стали еще хуже, виноват ее муж и все, что он заставил ее пережить в последние месяцы. И вообще, он так самоуверенно предполагает, что я буду нянчиться с его женой, что мне приходится прикусить кончик языка, чтобы ему не ответить.

Мы долго молчим, потом Норт наконец поворачивается к моему мужу:

– Жду результатов съемки к концу месяца. – С этими словами он выходит во двор и вскакивает в седло. Пес послушно трусит за ним.

Эфраим отпускает мое платье и берет с рабочего стола кривой клинок. Слушая, как звук копыт исчезает вдали, он постукивает плоским краем клинка о ладонь. Из всех его инструментов этот больше других напоминает нечто, чем можно искалечить человека.

– Презренный раб жил слишком долго, – бормочет он себе под нос и, описав в воздухе аккуратную дугу, с силой опускает клинок на чертежный стол. Тот вонзается в доску и вибрирует, а бледная древесина в разрезе сияет, как открытая рана.

Я с подозрением кошусь на мужа.

– Опять ты Шекспира читал.

Эфраим пожимает плечами и высвобождает клинок.

– Мне нравится, как он формулирует оскорбления.

– Тогда для человека вроде Норта ты можешь что-то и получше подобрать.

Я люблю улыбку своего мужа. Она преображает его стоическое лицо – сразу видны два ряда ровных зубов, от глаз разбегаются смеховые морщинки.

– Этот безмозглый брюхач, ослиная башка, поганый ублюдок, грязная куча сала!

– Ну так вот, – говорю я, – твоя безмозглая куча сала забрала мои чернила. Как возвращать будешь?

Он бросает нож на стол.

– Куплю тебе еще.

– Эта штука мне напоминает о мести, – говорю я ему.

– Какая штука?

– Твой нож.

– А неплохое имя для клинка. – Он берет клинок со стола. Проверяет балансировку на ладони и снова опускает на стол. – Значит, будет Месть.

Потом Эфраим поворачивается к широким двойным дверям, через которые ушел Норт, и хмурится.

– Ты поедешь? – спрашиваю я. – На съемку? Я подслушала ваш разговор.

Он чешет за ухом.

– Похоже, у меня нет выбора.

– Ты понимаешь, что он нас наказывает за то, что я сделала в суде?

– Да. Но, думаю, дело не только в этом.

– А в чем?

– Норт хочет, чтобы я был подальше в то время, когда тебе придется давать показания.

– Почему?

– Потому что закон о статусе замужней женщины не позволяет женщине свидетельствовать в суде, если ее муж там не присутствует.

– Нет. – Я качаю головой. – Я же десятки раз давала показания в суде без тебя.

– Только потому, что твоя профессия обязывает тебя давать такие показания относительно заявлений женщин об отцовстве во время родов. К нынешней ситуации это не относится.

– Но если я в следующем месяце не смогу давать показания…

– Ребекка Фостер потеряет своего единственного свидетеля, и ее обвинения будут отклонены, – говорит Эфраим.

Мост через Милл-Брук

Пятница, 4 декабря

– До свидания, любимая.

Эфраим утыкается лицом куда-то между моей шеей и плечом и целует меня. Идет снег, а я чувствую, как тепло его дыхания проникает под воротник моего платья. Я прошла с ним по дороге до самого моста через Милл-Брук, чтобы попрощаться. Так уж мы привыкли за все годы, что живем в Хэллоуэлле. Я не отпускаю его без настоящего прощания.

Этот слегка ненадежный мост через ручей Милл-Брук – продолжение Уотер-стрит. На каменных опорах лежат грубые бревна с прибитыми сверху досками. Лошади могут переезжать этот мост по две в ряд, а вот телегам приходится ехать вереницей. Поручней нет, а до воды в ручье пятнадцать футов. Часто кажется, что мост держится исключительно на честном слове и упрямстве. Но уже много лет бессчетное количество путников пересекает по нему ручей что в паводок, что в непогоду, а ухода он почти не требует – только иногда приходится заменить доску или бревно. Эфраим каждую весну после оттепели проверяет опоры и укрепляет их в случае необходимости.

– Ты будешь осторожен, правда? – спрашиваю я.

– Конечно.

– И ты ко мне вернешься?

– Я ведь всегда возвращаюсь.

– Но не в этот раз – а ты мне будешь особенно нужен.

Мы стоим возле Стерлинга, коня Эфраима, на ближнем конце моста. Муж отодвигается и кончиком пальца приподнимает мой подбородок, чтобы наши глаза встретились.

– О чем ты беспокоишься?

– Что ты не вернешься вовремя. Что я не смогу дать показания и Ребекка останется беззащитной. Что Норту все сойдет с рук.

– Этого не будет. Я вернусь.

– Но…

– Вернусь. – Он смотрит на сапсана, который сидит на передней луке седла, ожидая, пока они отправятся в путь. – Я принял меры предосторожности. В этом году тридцать пять лет с тех пор, как мы поженились. Не начинай же теперь во мне сомневаться.

– Сомнения и страх – это не одно и то же, – говорю я, вслед за Эфраимом переводя взгляд на Перси.

На сапсане сейчас колпачок, так что я не вижу его пронзительный темно-оранжевый взгляд, а длинные толстые кожаные путы на лапах привязаны к широкому переднему краю кожаного седла Эфраима. Он ничего не видит и не может улететь.

Иногда мне кажется, что Перси нас понимает. Может, и правда понимает по-своему, потому что он вертит головой то туда, то сюда, будто слушает сначала Эфраима, потом меня. Перси не нравится колпачок, но это единственный способ возить его на дальние расстояния. И только на Стерлинге. Брут ни за что бы не подпустил так близко к себе эти смертоносные когти. Седло все глубоко изрезано там, где Перси впивается когтями в кожу. Но лучше седло, чем Стерлинг. Пока что сапсан ни разу не причинил вреда ни лошади, ни всаднику, и все они научились смиряться с таким порядком вещей.

– Где ты остановишься? – спрашиваю я.

– В Форт-Галифаксе. Но только на ночь. В такую погоду я не могу разбить лагерь. Половина времени у меня уйдет на поездки туда и обратно, иначе я бы за неделю справился.

К задней луке пристегнуты кожаная сумка, мешок и корзина. Там инструменты Эфраима для съемок местности и его зимние вещи. С учетом погоды и расстояния, которое ему придется проехать, сумки набиты плотнее обычного. Следующие две недели будут долгими для всех нас.

Я смотрю на гряду облаков, надвигающихся с востока.

– Скоро пойдет снег, – говорю я.

– Да, – отвечает Эфраим, – у меня пальцы ноют.

– Плохое время для поездки.

– Я так уже ездил. Это всего лишь снег.

– И ледяной ветер.

– Всего на день-два. А потом будет просто зима, как обычно. Я не беспокоюсь, и тебе не стоит.

– Ненавижу Норта за то, что он вынудил тебя это сделать.

– Я его ненавижу за столькое, что это просто мелочь, – говорит он, пытаясь поднять мне настроение.

Мы не обсуждаем вполне обоснованные причины моего страха, но у меня в голове все-таки крутится целый список бед, которые могут с ним случиться при подобной погоде.

– Две недели, вот и все. А потом я вернусь, и мы добьемся того, чтобы Норт получил по заслугам.

Я падаю в объятия мужа, пропитываясь его теплом и запахом. Наша долгая история любви уже движется к естественному концу, и я не так давно осознала, что рано или поздно один из нас похоронит другого. Но я напоминаю себе, что это и будет счастливым исходом для истории вроде нашей. Исполнение данного когда-то обета. «Покуда смерть не разлучит нас». Это единственный приемлемый конец долгого и счастливого брака, и я твердо намерена не бояться этого дня, когда бы он ни наступил.

– Две недели, – говорю я ему. – Не больше.

Он целует меня в лоб. В кончик носа. В губы – медленно и нежно, через поцелуй повторяя свое обещание вернуться.

– До свидания, любимая.

Животные чувствуют, что пора в дорогу. Стерлинг топает правой передней ногой, Перси на своем насесте приподнимается, в предвкушении потряхивая перьями.

Им это нравится, думаю я.

Потом Эфраим отодвигается и вскакивает в седло. Он последний раз улыбается мне. Я стою в снегу и наблюдаю, как он едет через мост. И продолжаю наблюдать, пока он не заезжает за поворот и не скрывается из вида.

– Перестань себя жалеть, – бормочу я, потом делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к дому.

Но не двигаюсь. Не дышу. Потому что в двадцати футах от меня серебристая лиса. Она просто красавица, вся угольно-черная, кроме ушей, лап, груди и хвоста – они белые. Она сидит на вершине снежного холма, словно чернильное пятно на слоновой кости. Но прежде всего я зачарована взглядом ее ярких янтарных глаз. Они изучают меня, словно пронзая насквозь.

– Опять ты, – говорю я, а потом называю ее по имени, словно дымку выдуваю его в замерзший воздух: – Буря.

Дать чему-то имя – это акт владения. Обязательство владеть, заботиться, соблюдать верность. Одним этим словом я объявляю, что этот зверь мой, что я ответственна за его защиту.

Звук моего голоса лису не пугает. Она делает шаг вперед, потом два. Замерев неподвижно, как мраморная статуя, я наблюдаю за ее приближением. Каждый шаг гибкого зверька элегантен и выверен. Когда она подходит на восемь футов, я опускаюсь на колени и в знак приветствия медленно протягиваю ей ладонью вверх руку без перчатки. Только тут лиса пугается и убегает в лес.

Бакалейная лавка Сьюалла

Пятница, 11 декабря

В комнату роженицы врывается мужчина. Он распахивает дверь, потом одним плавным движением скидывает пальто. Я вижу это только краем глаза, потому что моя пациентка, юная Грейс Сьюалл, воет и мечется в постели. Это ее первые роды, и она сопротивляется каждой схватке, а в перерывах между ними рыдает. Мы так всю ночь с ней сидим, и обе ужасно устали.

– Вон! Все вон! – командует он, и поскольку я узнаю его голос, то не обращаю на него внимания.

Я не слушалась ничьих команд в комнате роженицы с тех самых пор, как училась у суровой старой карги-повитухи в Оксфорде. Ее звали Элспет Хорн, и все, что я знаю о родах, я узнала от нее. С тех пор прошло тридцать лет, и понадобится что-то серьезнее одного самонадеянного мужчины, чтобы заставить меня уйти от пациентки.

– Вы меня слышали? – спрашивает он.

– Слышала, – говорю я, не оборачиваясь.

Впервые за три часа Грейс замолчала. Она просто ошарашена, и продлится это недолго, но пока что рот у нее закрыт. Ну и чудеса.

– Тогда почему вы еще здесь? – требовательно интересуется он.

– Я пациентов не бросаю. И вам не подчиняюсь.

– Эта женщина больше не ваша пациентка, а моя. Меня вызвали вместо вас.

Я поднимаюсь на ноги, осматривая помпезного доктора Пейджа с ног до головы, все его шесть футов роста.

– Вы хоть знаете, как зовут эту вашу пациентку? – спрашиваю я.

– Мистрис Дэвид Сьюалл.

– Ее христианское имя, доктор. То, которое принадлежит ей одной. Вы его знаете?

Он фыркает.

– Это не имеет значения.

– С Джошуа Бёрджесом у вас тоже ничего не имело значения. – Я киваю на Грейс: – Может, вы и не думаете, что имя в подобной ситуации что-то значит, но уверяю вас, оно жизненно важно.

К Сьюаллам я пришла прошлым вечером, перед самыми сумерками, перейдя замерзшую реку пешком. Провожал меня мальчик из лавки Дэвида Сьюалла, и я думала, он отведет меня в дом Сьюаллов на той стороне дороги, а он вместо этого направил меня прямо в лавку, где Дэвид шагал взад-вперед за прилавком, сильно напоминая в этот момент своего старшего кузена Генри, городского клерка.

– Где Грейс? – спросила я, оглядывая тускло освещенную лавку, мотки веревки, бочки масла, полки с гвоздями, болтами и коробками с мылом.

Он указал на потолок.

– Это называется «апартамент», – объяснил он с утрированным французским акцентом, ведя меня вверх по лестнице, которая начиналась в глубине лавки. – В Англии это называется «квартира», но я предпочитаю европейский термин. В Бостоне такие везде. Очень удобный способ жить и работать.

Потом он открыл дверь и провел меня в свое обиталище на втором этаже, над лавкой. Здесь было две маленькие спальни и большая комната – разом кухня, столовая и гостиная. Молодая жена Сьюалла покачивалась в кресле-качалке, морщась и хмуря лоб. Ее кислолицая мать сидела рядом и держала ее за руку.

– Больно, – сказала мне Грейс. – Я не думала, что будет больно.

– А что ты думала? – спросила я, опустившись возле нее на колени.

– Да кажется, вообще ничего особенного. Мне про это никогда ничего не объясняли.

Я посмотрела на ее мать, очень приличную и чопорную мистрис Хендрикс.

– Незачем тревожить дочь прежде времени.

– Я обычно считаю, что рассказывать про роды – это значит готовить женщину, а не тревожить, – отозвалась я.

– Я ее готовила быть леди, – фыркнула мистрис Хендрикс. – Хотя этого и не скажешь, если судить по той отсталой деревне, которую выбрал ее муж.

На самом деле роды у Грейс только начинались. Если бы мать ей все как следует объяснила про то, как проходит этот процесс, никто бы не стал меня звать до самого рассвета. Но я все равно сидела с ней всю ночь, замеряя интервалы между схватками. Они длились по двадцать секунд и наступали с интервалами от тридцати до сорока пяти минут. До родов далеко. И все это время я слушала, как мистрис Хендрикс жалуется на долгую и трудную дорогу из Бостона, на то, какие плохие дороги в сельской местности, и объясняет, что она обо всем этом думает.

Девушка была неопытная и напуганная; когда я ее осмотрела, то увидела, что раскрытие едва началось. Тем не менее, чем дальше тянулась ночь, тем больше Грейс и ее мать пугались процесса. Им не хватало терпения, и они начали сомневаться в моих способностях.

Очевидно, когда я выходила в туалет, мистрис Хендрикс убедила Дэвида послать мальчика за доктором Пейджем. И вот он тут, и намерен прогнать меня из комнаты.

– Дайте мне на нее посмотреть, – требует Пейдж, пытаясь отпихнуть меня от кровати.

– Не вздумайте меня хватать, – я шлепаю его по руке. – Если хотите ее осмотреть, пройдите на другую сторону кровати. Но я никуда не уйду.

– Ну что ж, придется заняться вашим просвещением. – Он поворачивается к Грейс. – К сожалению, многие селянки путают ложные схватки с настоящими.

– Прошу прощения… – перебиваю я его.

– Потому что очевидно…

– Боли у нее уже регулярные и вполне многообещающие.

– Значит, это ложные схватки, – говорит он.

– О господи, Грейс, не слушай его. Я с тобой всю ночь сидела. Схватки у тебя только начались, но они вполне реальны.

Грейс девушка зажатая, чопорная и с хорошими манерами. Если б не беременность, она была бы стройной и без заметных форм. Прекрасная осанка. Тоненькая талия. Нос такой прямой, что сгодится в качестве линейки. Волосы гладкие, как стекло. Грейс Сьюалл учили хорошо выглядеть в платье и делать, что ей скажут. Проблема в том, что она всегда слушалась людей из хороших семей с официальным образованием. Так что неудивительно, что вид доктора Пейджа в прекрасном сюртуке ее успокаивает. А от меня за всю долгую ночь она слышала только увещевания, что нужно терпеть, что ребенок появится, когда будет готов, и что тут ничего не поделаешь, кроме как ждать, ходить, а если получится – то спать.

Мистрис Хендрикс встает со своего стула и подходит к нему.

– Что скажете, доктор?

– Я думаю, – говорит он, ставя свой саквояж на постель возле Грейс и расстегивая его, – что ваша дочь страдает так, как обычно страдают женщины из хороших семей.

Она вся внимание, глаза широко распахнуты, рот раскрыт, ей не терпится услышать, что он скажет дальше.

– Это абсурдно, – говорю я ему. – Если бы вы что-то знали о женщинах, а тем более о родах, вы бы знали, что женское тело всегда работает одинаково, вне зависимости от происхождения.

– И у скольких женщин из хороших семей вы принимали роды, мистрис Баллард? У скольких леди? Или дочерей губернаторов? У постели каких богатых женщин вы сидели?

Я открываю рот, чтобы сообщить ему, у скольких сотен женщин всех слоев общества я принимала роды, но доктор Пейдж не дает мне сказать ни слова и мчит дальше:

– Я так и думал. А теперь отойдите и дайте мне помочь этой женщине и избавить ее от ложных болей.

– Спасибо, доктор, – говорит мистрис Хендрикс с трепетом и придыханием. – Что вы можете для нее сделать?

– Дам ей лауданум. Она заснет, и ее боли прекратятся.

– Грейс, – теперь я обращаюсь прямо к пациентке, – медицинские учебники действительно рекомендуют лауданум для ложных схваток. Но твои схватки вполне реальны, хотя только начинаются, и это лекарство причинит тебе большой вред.

У доктора Пейджа напрягается подбородок.

– Я уверен в своем диагнозе.

– А на основании чего вы поставили этот диагноз? – интересуюсь я. – Вы ее ни разу не осматривали, ни изнутри, ни снаружи.

– На основании наблюдений. И медицинских навыков. Не забывайте, у кого в этой комнате, – заканчивает фразу он уже обращаясь к Грейс, – есть диплом врача.

Напуганная и запутавшаяся Грейс поворачивается к матери.

– Что мне делать?

– Послушай доктора, дорогая. Он в университете учился.

Решение принято, и я с ужасом смотрю на то, как доктор Пейдж достает бутылочку с красновато-коричневой жидкостью.

– Пятьдесят капель будет в самый раз.

– Так она лишится сознания!

– А как еще ей заснуть? Вы ей всю ночь не давали спать своей болтовней и ненужными осмотрами.

Доктор Пейдж вынимает из маленького вельветового мешочка пипетку и принимается отмерять капли в крошечную рюмку.

– Ну вот, – говорит он через несколько мгновений, протягивая Грейс рюмку, – выпейте.

– Пожалуйста, не принимай это лекарство! – я почти кричу.

Но Грейс Сьюалл наклоняет стакан и выливает его содержимое в рот. Ее передергивает от горького вкуса. Потом она изящно сглатывает, вытирает рот тыльной стороной ладони. Через несколько мгновений ее веки тяжелеют, а дыхание становится медленным.

Доктор Пейдж убирает все обратно в саквояж и застегивает его.

– Пусть ее муж меня вызовет, когда начнутся настоящие боли. Хотя я думаю, до этого еще несколько дней.

Я смотрю, как он уходит, но молчу – не хочу задерживать его отбытие. Чем скорее этот дурак уйдет, тем скорее я смогу позаботиться о Грейс.

Мистрис Хендрикс зло смотрит на меня.

– А вы разве не уходите?

– Конечно, нет. У вашей дочери, – я показываю на Грейс, которая спит лежа на спине, – скоро начнутся роды. Но из-за этого идиота она без сознания. Если он не убил и ее и ребенка – это будет настоящее чудо.

– Вы что, правда думаете…

– Да, черт возьми, правда! – кричу я, получая удовлетворение от взгляда ужаса на лице мистрис Хендрикс и от того, как она шарахается от меня. – Почему, по-вашему, я с ним спорила? Я останусь здесь, пока не удостоверюсь, что с вашей дочерью и внуком все в порядке. Но если что-то случится, виноват в этом будет доктор Пейдж. Помните об этом в следующий раз, когда запаникуете и вызовете мужчину делать женскую работу.

* * *

Грейс спит девять часов. Все это время я сижу с ней и нервничаю, держу ее за запястье, отсчитывая сердцебиения. Они слишком медленные, схватки слишком слабые. Недостаточно для того, чтобы вытолкнуть ребенка. Но они не прекращаются, и это само по себе уже чудо.

Наконец Грейс начинает потеть. От каждой схватки живот у нее становится твердым, и она издает низкий стон. Такие звуки издают солдаты на поле битвы, когда они на краю смерти. Или раненые звери в лесу. С таким звуком женщины подходят к мучительному моменту, когда схватки сменяются родами. Сначала она тяжело дышит, потом издает свистящий звук, а потом стон откуда-то из глубины груди. Если б она не спала, я смогла бы ее подготовить к тому, что будет дальше.

Когда Грейс начинает давиться, у меня всего несколько секунд на то, чтобы усадить ее прямо и наклонить, а потом из нее вырывается на постель вонючая коричневая струя рвоты. Она пачкает Грейс, ее одежду, ее постель. Но зато она наконец просыпается и немедленно осознает, что ее тело целиком погрузилось в процесс родов.

У меня за спиной слышится голос:

– Мистрис Баллард, я…

Когда я оборачиваюсь к мистрис Хендрикс, я вижу, что у нее в горле застряло извинение.

Она отводит взгляд.

– А Грейс сможет разродиться?

Глупая гордячка, думаю я.

– Да. Но из-за вас она не набралась опыта для следующих родов. Из этих она запомнит только самые тяжелые моменты, – говорю я, а потом отсылаю ее за теплой водой и чистыми простынями.

– Что случилось? – спрашивает Грейс, когда остатки лауданума выходят из ее организма.

– Думаю, ты уже выяснила, что за доктор на самом деле Бенджамин Пейдж. А теперь, – я снимаю с нее испачканную рубашку и смотрю ей прямо в глаза, – ты позволишь мне помочь тебе в том, в чем я разбираюсь лучше всего?

Она кивает. Сглатывает. Начинает плакать.

– Да.

– Хорошо. Твоя мать несет нам тазик для умывания. А потом будем знакомиться с твоим малышом.

* * *

Когда двумя часами позже доктор Пейдж бегом поднимается по лестнице, я встречаю его у двери спальни Грейс. Она сидит в постели и, полная изумления и гордости, держит на руках новорожденного сына.

Когда Пейдж пытается протолкнуться мимо меня, я кладу руку ему на грудь.

– Вы здесь не нужны.

– Это моя…

– Нет. Это моя пациентка.

– Вам бы стоило усвоить, где ваше место, мистрис Баллард.

Я смеюсь.

– Я на своем месте просидела уже много, много часов. А вот вы ввели женщину в бессознательное состояние и оставили ее с дурными последствиями опасного лекарства. В результате вас тут не было, когда ее начало рвать во сне. Если б я не была на своем месте, она бы умерла. Но одна мелочь меня продолжает интересовать, – говорю я.

Он встревоженно смотрит на кровать.

– Какая?

– Вы хоть выяснили, как ее зовут?

Если в душе Пейджа и пробудилось смирение, когда он узнал о своей ошибке, его тут же смывает волна гордыни.

– В этом не было необходимости.

– Тогда вы ничему не научились. Ее зовут Грейс. И если б вы были образованным человеком, как утверждаете, то знали бы, что это означает «незаслуженная милость». Именно такую милость даровал ей Бог, позволив ей и ребенку пережить ваше лечение.

Я закрываю дверь у него перед носом.

Таверна Полларда

Суббота, 12 декабря

На снегу виднеется кровь.

У таверны собралась толпа, а в центре ее двое мужчин сцепились так, что видны только мельтешащие руки и ноги. По краям маленького круга, в котором они дерутся, стоят Эймос и Мозес Полларды, расставив руки, чтобы никто не вмешался. Мудрая Эбигейл устроилась с кружкой дымящегося сидра на ступенях таверны, подальше от драки, и презрительно наблюдает за происходящим.

Я только-только приняла роды у Грейс Сьюалл и готова идти домой, но любопытство побеждает, и я перехожу через улицу, чтобы узнать, что там творится.

– Мужчины просто идиоты, – бурчит Эбигейл, когда я к ней подхожу.

– Да. Но кто именно?

– Кровь идет у Джеймса Уолла.

Не успеваю я задать вопрос или сделать какие-то выводы, она добавляет:

– А второй – судебный пристав из Вассалборо. Приехал арестовать Джеймса.

– За что?

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Но Джеймс не хочет, чтобы его арестовывали, вот они и разбираются. Идиоты, как я и сказала. Джеймсу не стоит сопротивляться, а приставу не стоит ему это позволять.

– Позволять?

– Сейчас увидишь.

Вскоре пристав теряет терпение, и становится ясно, что имела в виду Эбигейл. Этот парень не особенно высок ростом, меньше шести футов, и скорее жилист, чем худ. Однако очевидно, что он обучен боксу и умеет быстро реагировать. В подбородок Джеймса врезается такой хук левой, что тот летит на замерзшую землю. Пристав тут же наклоняется, чтобы связать ему руки за спиной.

– Как я уже говорил, – произносит пристав, тяжело дыша, – вы должны немедленно явиться в Форт-Вестерн, чтобы предстать перед судом за неуплату долгов.

Джеймс сплевывает кровь.

– Я же объяснял! Мы застряли на реке и не смогли доставить груз. Так что мне не заплатили, и я не смог сделать платеж в прошлом месяце.

На лице молодого пристава мелькает сочувствие, но он выпрямляется и встает над Джеймсом.

– Почему так вышло – не мое дело, это пусть суд разбирается.

На глазах у толпы он поднимает Джеймса на ноги и ведет к телеге, стоящей у таверны. Толпа расходится, позволяет поднять Джеймса на сиденье и привязать к железной петле, вделанной в стенку телеги. Узел морской, рассчитан на такелаж, и нет ни единого шанса, что он развяжется по пути. Удостоверившись, что Джеймс надежно привязан, пристав отвязывает поводья и забирается на свое место.

Он приподнимает шляпу, прощаясь с толпой, потом дергает поводьями и кричит:

– Ха!

Лошадь сворачивает на Уотер-стрит и направляется к северу. Жители Крюка молча смотрят вслед телеге.

– Он у нас останавливался прошлой ночью, – говорит Эбигейл, снова предугадывая мой вопрос. – Сказал, что его зовут Барнабас Ламбард, но мы не знали, что он пристав и зачем он приехал.

– На вид совсем молодой.

– Да, лет двадцать, я бы сказала. И это, наверное, сработало в его пользу.

– Почему?

– Мозес говорил, что этот тип расспрашивал про Джеймса. Где живет, как выглядит. Все решили, что это какой-то его старый знакомый. Но больше всего он интересовался лошадью.

Эбигейл отхлебывает глоток сидра и поворачивается ко мне.

– Почему?

– Люди – это просто люди, а лошади все уникальны. Во всяком случае, так он сказал Мозесу. А все знают, что Джеймс ездит на наррангансетском иноходце. Он часто этим хвастается – говорит, что из табуна самого Вашингтона. Врет, наверное. Я бы иноходца среди других лошадей не опознала, честно говоря, а вот пристав смог. Сразу выбежал из таверны, как увидел, что Джеймс привязывает лошадь.

Я смотрю на лошадь у коновязи, озадаченную и нервную после всей этой суматохи. Роста она среднего, задняя часть туловища узкая, масть довольно распространенная – буланая. Грива черная. Хвост черный. На ногах черные «чулки». Но голову и хвост она держит высоко, и я думаю, что хороший лошадник, наверное, отличит иноходца от упряжной лошади.

– Что вы с ней будете делать? – спрашиваю я, кивая на лошадь.

– Поставим на постой. Джеймс пусть потом заплатит.

Телега давно уехала, но я смотрю в ее направлении.

– Я думала, за долги уже никого не сажают. Сколько Джеймс должен?

Эбигейл пожимает плечами.

– Ну, когда началась драка, времени задавать вопросы уже не было. Но я слышала, Джеймс хочет открыть вискокурню. – Она обращает ко мне взгляд своих темно-зеленых шотландских глаз и добавляет со значением: – И за ссудой обратился к судье Норту.

– Почему к нему?

– Норт богат. И любит быть в каждой бочке затычкой. Так я слышала, во всяком случае.

Я поворачиваю голову. Смотрю на мощное здание таверны.

– А Эймос не?..

– Он бы никогда.

Толпа начинает расходиться. Я вижу, как Джон Коуэн, молодой подмастерье кузнеца, подходит перемолвиться парой слов с Кэтрин, старшей дочерью Поллардов. Мы молча наблюдаем за парочкой. Склоненные головы. Негромкие голоса. В какой-то момент Джон наклоняется поближе и легонько касается локтя Кэтрин, когда она что-то говорит. Оба смеются. Краснеют. Потом прощаются и расходятся.

– А на этот счет ты что скажешь? – спрашивает Эбигейл. Она снова отпивает сидра, потом протягивает кружку мне.

Сидр хороший, с крепким и терпким богатым вкусом. Я задерживаю его во рту, осторожно подбирая слова.

– Джон добрый и трудолюбивый. Чарльз Кларк очень на него рассчитывает. Он сильный. Ответственный.

– Но?

– Я не говорила «но».

– Вслух не говорила.

Я бросаю Эбигейл быструю улыбку.

– Он хороший человек. Я в этом убеждена. Но не самый умный.

– Возможно, у вас слишком высокие требования, мистрис Баллард. Не каждый мужчина Эфраим. – Она тоже улыбается. – Или Эймос.

– Увы, да.

– Ты понимаешь, о чем я. Если б он к тебе пришел, ты бы позволила ему ухаживать за Ханной?

Мы с Эбигейл никогда не обсуждали интерес Мозеса к моей дочери, но она не могла этого не заметить.

– Ну, ко мне не Джон Коуэн придет. А если и придет, твой же Мозес ему врежет.

Мы изучающе смотрим на уходящего Джона. Бой был бы неравный, но вслух мы этого не говорим. Мы обе слишком любим Мозеса.

– Ну, во всяком случае, попробует, – с печальной усмешкой говорит Эбигейл.

– В общем, Ханна вроде бы занята, а Долли слишком молода, но если бы обстоятельства были иными, да, я бы впустила Джона Коуэна в дом. Думаю, Эфраим тоже.

– Да, я так и думала, но хотела убедиться, – говорит Эбигейл.

Потом, когда я поднимаюсь уходить, она протягивает руку за кружкой.

– Марта?

– Что? – Я возвращаю кружку.

– Не удивляйся, если Мозес придет чуть раньше, чем ты ожидаешь.

* * *

Я кладу перо на стол и разминаю руку. Она болит – от холода, от возраста и от напряжения мелких мышц, которым пришлось поработать, направляя приходящего в этот мир ребенка.

Пятница, 11 декабря. – Роды. Сын Дэвида Сьюалла. Облачно. Была у Сьюаллов. Меня позвали к Грейс Сьюалл вчера вечером. Схватки были легкие, но они с матерью перепугались и вызвали доктора Пейджа, который дал моей пациентке пятьдесят капель лауданума. От этого она впала в такой ступор, что схватки (а они были регулярные и многообещающие) стали редкими, пока ее не стошнило. Потом схватки вернулись, и в седьмом часу она родила сына, своего первенца. Мне заплатили двенадцать шиллингов. Оставила ее живой и здоровой в десять и перешла реку.

Сайрес и юный Эфраим давно уже в своих постелях на втором этаже, я слышу с лестницы их храп. Девочки тоже ушли к себе и смотрят сны, которые принесла им ночь. Джонатан, как обычно, ночует где-то вне дома.

При мысли о нем я раздраженно хмурюсь, но продолжаю писать:

Суббота, 12 декабря. – Ясно и холодно. Сегодня пристав увез Джеймса Уолла в Форт-Вестерн. Я слышала, что против него выдвинуто обвинение в неуплате долгов.

Я потягиваюсь, слушаю, как шумит ветер в соснах и поскрипывает дом вокруг меня. Мне слышно, как тявкает койот на пастбище и ухает сова возле сарая. На самом деле мне просто одиноко.

А потом я смеюсь. Если б два десятка лет назад, когда я тонула в бесконечных делах и маленьких детях, мне кто-нибудь сказал, что придет день и я буду сидеть в тихом теплом доме, пока снаружи падает снег, и жаловаться на одиночество, – влепила бы оплеуху. До подобного будущего казалось далеко, как до Константинополя.

Я долго дую на свежую запись, чтобы высушить чернила, потом откладываю перо. Хорошо бы лечь спать, как все остальное семейство, но я уже чувствую подкрадывающуюся бессонницу, которая часто настигает меня по ночам. Это новая беда, начавшаяся после того, как мне стукнуло сорок пять. Я и не понимала, насколько важен сон, пока он не исчез. Все прежние годы я спала крепко, прямо как убитая, пользовалась любой возможностью отдохнуть, которая мне доставалась, а теперь вот скольжу по поверхности сна, сплю неспокойно, часто просыпаюсь, а потом не могу снова уснуть. В подобные ночи никакая физическая усталость не заставит мой разум успокоиться, так что я устраиваюсь почитать при свечах. Только в подобные моменты я и позволяю себе эту роскошь. Радость погружения в иную жизнь, иной мир – это единственное, что хоть как-то искупает бессонные ночи.

Я переодеваюсь в ночную рубашку, расчесываю волосы, залезаю под одеяло и тянусь за свечой на прикроватном столике. Пододвинув ее ближе, я открываю «Эммелину» Шарлотты Тернер Смит. Эфраим купил этот роман в свою последнюю поездку в Бостон. Обложка потрепанная – я не первая хозяйка этой книги, – но шрифт четкий, и все страницы на месте, чего не скажешь о большинстве попадающих мне в руки романов. Через несколько секунд я уже погружаюсь в выдуманный мир английской аристократии. Но при этом прекрасно понимаю, что, если б мои предки жили в такой роскоши, я бы сейчас находилась не здесь, в бескрайней глуши Нового Света, а по ту сторону океана.

Лесопилка Балларда

Воскресенье, 13 декабря

В доме пахнет мертвыми животными. Шкурами, жиром и дичью. Этот терпкий запах продержится несколько дней, но тут уж ничего не поделаешь. Оленье сало пахнет остро, но когда оно превращается в свечи и подсушивается, то вонь уходит. Я добавила в каждый из четырех салотопильных горшков, стоящих на моем рабочем столе, сушеную перетертую лаванду и розмарин, а заодно и их масла. Через неделю свечи будут просто пахнуть лесом. А дом снова вернет себе запах дома.

– Ну вот, – говорит Долли, привязывая последний льняной фитиль к концу тонкой ветки длиной где-то в фут. – Двести сорок.

Я осматриваю плоды ее труда и одобрительно киваю. Пока Долли привязывала фитили, я расставляла вдоль стен стойки для сушки свечей. На каждой ветке по две свечки, на каждой стойке сорок восемь. У нас должно получиться достаточно свечей, чтобы пережить зиму, да еще и излишек на обмен останется.

Все утро мы топили олений жир, который отдал нам Эймос Поллард, а потом процеживали его, пока масса не стала однородной и светлой. Мы с Долли обе в фартуках, чтобы на одежду не попали масляные капли, волосы у нас подвязаны платками, чтобы не лезли в глаза. Делать свечи – работа тяжелая и потная, занятые ею женщины редко выглядят хорошо, но это необходимая часть ведения домашнего хозяйства.

Мы садимся за стол, берем по ветке и макаем так, чтобы фитили попали каждый в свой горшок. С минуту толстые льняные фитили впитывают жир, потом мы их вынимаем. Через несколько секунд растопленное сало затвердевает, и мы снова макаем фитили в горшки. А потом еще раз. С каждым обмакиванием свечи становятся все толще. Как только они набирают дюйм в диаметре, мы кладем ветки на стойку для сушки так, чтобы свечи свисали под ней. На работу уйдет несколько часов, но нас с Долли это не пугает. Нам редко удается провести целый день вместе.

Сегодня так солнечно, что снег блестит от отраженных лучей, а на солнце больно смотреть. Я не могу не беспокоиться об Эфраиме, который сейчас на севере пробирается через замерзшие болота. Он валлиец, но его семья живет в колониях уже несколько поколений и привыкла к северо-восточным зимам. Эфраим уверяет, что больше не чувствует холода. Я знаю, что врет, но он все равно это говорит. Мы словно исполняем с ним фигуры церемонного танца – один тревожится, другой уверяет, что все в порядке.

Ханна всю неделю гостит у Люси, нашей старшей замужней дочери, которая живет на другой стороне реки, возле Форт-Вестерн. Люси в этом году родила седьмого ребенка, Ханнину тезку, и очень рада и помощи сестры, и тому, что у нее будет компания. У Ханны и Люси одиннадцать лет разницы, но между ними всегда была особая связь. А теперь, когда Ханна сама подошла к брачному возрасту, думаю, о некоторых вещах она охотнее спросит сестру. Это, правда, меня немного смущает – Люси не слишком серьезно относится к делам плотским, ее первый ребенок родился всего через пять месяцев после свадьбы.

Конечно, у молодежи есть правила и ритуалы ухаживания. Обычно все начинается на одном из сезонных балов. В прошлом месяце такой бал принимала семья Мэй Кимбл, а в январе будет еще один, у нас на лесопилке. Но молодые люди всегда находят способы побыть вместе, подальше от любопытных глаз, и когда моих детей не видно, я гадаю, что они творят.

Что до мальчиков, юный Эфраим сегодня пошел с братьями рубить деревья в лесу, и они вернутся только к ужину. В доме только мы с Долли, – это и спокойно, и странно. Кажется, только вчера я держала по ребенку на каждом бедре, а еще двое цеплялись за мои юбки.

Я макаю свечи в сало, вытаскиваю, смотрю, как стекают излишки, и снова опускаю свечи в горшок. Растопленная масса слегка остыла и загустела, поэтому процесс пошел быстрее, и мне нравятся пятнышки сушеных трав в ней. Но я слежу за консистенцией, – если масса совсем загустеет, придется снова разогревать горшки.

Мы работаем в дружелюбном молчании, а потом Долли говорит:

– Вчера, когда тебя не было, я отнесла мистрис Фостер похлебку и хлеб.

– Как она? – спрашиваю я.

– Не хуже и не лучше, – говорит Долли.

С тех пор, как Салли выдвинула свои обвинения, мир Фостеров стал намного меньше. Многие из тех, кто склонен был их защищать, теперь перешептываются у них за спиной. Они строят домыслы. Сплетничают. Некоторые соседи вообще их избегают. Мало кого в Крюке интересовала смерть Джошуа Бёрджеса, пока пастора не обвинили в убийстве. А те, кто не верил в заявление Ребекки об изнасиловании, теперь, когда она беременна, смотрят на нее косо.

Я думаю о том, что можно сделать для Ребекки, и тут Долли показывает на что-то за окном.

– Кто это? – спрашивает она. Вопрос простой, но я замечаю некоторое любопытство, особый блеск у нее в глазах, и только потом поворачиваюсь к окну.

Какой-то мужчина остановил свою телегу у садовой калитки и вылез. Он молодой и гибкий, среднего роста, и я сразу его узнаю.

– Это Барнабас Ламбард.

– Никогда не слышала этого имени.

– Он судебный пристав из Вассалборо.

Долли заканчивает макать свечи, кладет ветку на подставку и подходит к окну, чтобы разглядеть его получше. Она упирается кулаками в бока и с любопытством смотрит на мужчину, склонив голову набок и сложив губы трубочкой.

– А зачем приставу сюда приезжать?

– Отличный вопрос, – говорю я. – Ты продолжай работать, а я выясню.

– У меня сало загустело, – отзывается она. Я знаю, ей тоже хочется выйти, и, судя по слабой улыбке на ее губах, подозреваю, что молодой человек понравился Долли.

– Так растопи его заново. Я скоро вернусь.

Я выхожу поприветствовать мистера Ламбарда, не сняв ни фартука, ни платка. Дверь я распахиваю прежде, чем он успевает войти в садовую калитку.

Он приподнимает шляпу.

– Доброе утро, мистрис…

– Баллард.

– Доброе утро, мистрис Баллард, я…

– Я знаю, кто вы, мистер Ламбард.

Он останавливается на дорожке, слегка склоняет голову и, судя по выражению лица, явно пытается вспомнить, встречались ли мы раньше.

– Правда?

– Я видела, как вы вчера задержали Джеймса Уолла.

Он снимает широкополую фетровую шляпу и дважды шлепает ею себе по ноге, хотя шляпа не пыльная.

– А-а. Тогда вы не удивитесь, узнав, что я приехал еще кое-кого арестовать.

Мне нравится Джеймс, и я до сих пор считаю несправедливым, что из-за какого-то жалкого долга он оказался в тюрьме, так что не скрываю ехидства:

– Кто-то забыл заплатить налоги? Или вы за сплетницей какой-нибудь?

Ну вот, я почти заставила его улыбнуться, но улыбка все-таки не пробилась наружу.

– Боюсь, все несколько серьезнее. Я приехал арестовать человека, обвиненного в изнасиловании.

– Вы приехали за Джозефом Нортом?

Он качает головой; одна прядь падает ему на лоб и лезет в глаза. Так он почему-то выглядит моложе, менее серьезно. Он убирает прядь тыльной стороной ладони.

– Нет. Я за Джошуа Бёрджесом.

Он не знает. Как это возможно?

– Джошуа Бёрджес здесь не живет, – уклончиво отвечаю я.

– Это я понимаю. Но теперь, после вчерашнего, меня уже знают в городе. А когда кого-нибудь арестовываешь, лучше застать его врасплох. Подозреваю, он все равно уже сбежал, так что решил сначала зайти расспросить соседей.

– И вы просто случайно наткнулись на нас?

– К вам первый поворот с главной дороги в город. – Он тычет пальцем через свое плечо на север. – Во всяком случае, если ехать из Вассалборо.

Такое удачное совпадение меня утешает.

– Ну что ж, – говорю я, – я точно знаю, что Бёрджес не сбежал.

– И вы готовы мне сказать, где он?

Я прикусываю нижнюю губу и задумываюсь.

– Если вы мне тоже кое-что скажете.

– Что именно?

– А почему вы за Джозефом Нортом не приехали?

– А, вот оно что. – Барнабас чешет в затылке. – Так мне в суде приказали. Я должен позволить Норту самостоятельно приехать на слушания.

– И почему такое особое обращение?

– Потому что он судья. И полковник.

– Джеймс Уолл был капитаном, а вы его арестовали на глазах у двадцати человек.

Он коротко кивает, но взгляда не отводит.

– Между капитаном и полковником большая разница, не правда ли?

– Особенно в количестве связей. Думаете, это справедливо?

– Что я думаю, значения не имеет. Я просто пристав, никто не спрашивает моего мнения.

– Ну я же спросила.

На лице у него мелькает быстрая ясная улыбка.

– Думаю я, госпожа, что у меня одна работа – задерживать людей, которых мне приказано задержать. А я такой человек, который делает свою работу.

Вчера, когда он дрался с Джеймсом, я его толком не разглядела. Но теперь не торопясь разглядываю Барнабаса – мне интересно, что за человек оказался в центре скандала, охватившего наш город. У него русые волосы и глаза, возможно, орехового цвета. Или карего. С такого расстояния мне не видно. Но как-то он умудряется держаться так, что не бросается в глаза. Мне приходит в голову, что он, возможно, специально ведет себя так, чтобы не демонстрировать угрозу. Он молод для пристава, и выглядеть незапоминающимся, особенно для чужаков, для него полезное свойство.

– Теперь ваша очередь, – говорит он. – Я ответил на ваши вопросы.

– Джошуа Бёрджеса вы найдете в таверне Полларда.

Он переводит взгляд на дом у меня за спиной, потом обратно на меня. Снова быстро улыбается уголком губ.

– Популярное местечко среди преступного элемента в вашем городе.

– Джеймс не преступник, – говорю я. – Вообще-то он наш друг. И в городе всех потрясла новость о том, что он не выплатил долг.

Барнабас коротко кивает, и вид у него слегка пристыженный. Это не извинение – он не обязан передо мной извиняться, – скорее признание, что он допустил ошибку в оценке Джеймса.

– Идите в таверну. Спросите Эймоса Полларда. Скажите ему, что я вас послала. Он отведет вас к Бёрджесу.

– Благодарю вас за помощь, – говорит он, снова надевая шляпу. Прикоснувшись к ней, добавляет: – Мистрис. – Смотрит через мое плечо. Снова очаровательно улыбается и приподнимает шляпу: – Мисс.

Я оборачиваюсь и вижу, что в дверях стоит Долли, уперев руку в бедро, и на голове у нее нет платка. Она смотрит на Барнабаса с выражением, которое я могу описать только как собственническое.

М-да, это что-то новенькое.

– Хорошего дня, мистер Ламбард, – говорю я, провожая его к калитке. Он отвязывает поводья и залезает на козлы телеги.

Еще раз приподняв шляпу, он бросает последний взгляд за мое плечо. Улыбается краешком губ. А потом уезжает, не представляя, какое мрачное открытие ему предстоит совершить в таверне.

Долли подходит ко мне по дорожке.

– Почему ты ему не сказала?

– Про Бёрджеса?

– Да.

– Потому что он бы вернулся в Вассалборо.

– А это плохо?

– Если он уедет сейчас, то не увидит тело. А если он не увидит тела, то не задаст вопросов о том, как именно Джошуа Бёрджеса повесили, а потом бросили в реку. – Я смотрю на Долли в упор и вижу блеск в ее глазах, когда она понимает, к чему я веду. – Мне нужно, чтобы как можно больше людей задавали вопросы.

– Думаю, он задаст, – с уверенным кивком говорит Долли. Она переводит взгляд на дорогу, на которой уже не видно Барнабаса и его телегу – они скрылись среди деревьев. – Он, похоже, умный.

Это женщина выбирает, вспоминаю я недавние слова Эфраима. Кто думает по-другому, тот просто идиот.

Вторник, 15 декабря. – Ясно и холодно. Провела день дома. Сделали двадцать дюжин свечей. Приезжал пристав с ордером на арест капитана Бёрджеса, искал его.

Лавка доктора Коулмана

Вторник, 15 декабря

Я не единственная пришла сегодня за покупками к Коулману. Когда я захожу, держа на сгибе локтя плетеную корзину, две женщины ждут у прилавка, пока их обслужат, еще трое что-то ищут в глубине магазина. Я останавливаюсь в дверях, чтобы скинуть плащ и стряхнуть снег с волос.

Стопка шкур у прилавка не выросла, но мне не нравится яркий пушистый рыжий хвост, торчащий из ее середины. Лицо у меня мрачнеет; я поворачиваюсь и сталкиваюсь с Сарой Уайт. Девушка бросает на меня один-единственный взгляд, ударяется в слезы и пытается протолкаться мимо меня.

– Стой! – Я со стуком роняю корзинку и хватаю Сару за руку. – Что случилось?

– Я сама виновата. Мама говорила мне идти в лавку пораньше или попозже, не тогда, когда леди приходят.

«Леди» из ее уст звучит как ругательство.

Я отвожу ее в сторону.

– Рассказывай, что случилось.

– Это всё они, – говорит Сара, кивая на трех женщин, которые собрались в кучку в дальнем углу, спиной к нам. – Дали понять, что мне тут не место.

– Это не их лавка.

Она шмыгает носом и вытирает манжетой крупные слезинки со щек.

– Ну не знаю, ведут они себя так, будто их.

Если бы Сара Уайт родилась в другом городе и у других родителей, она бы вышла замуж рано и удачно. Одно ее лицо послужило бы гарантией брака. А уж из-за ее фигуры дрались бы на дуэлях. Но Сара живет в Крюке, и ее родители плохо приспособлены к тому, чтобы защищать такую красавицу. Прошлогодний роман с бостонским ополченцем оставил ей незаконную дочь и испорченную репутацию.

– Ты нашла, что тебе нужно? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Так иди и займись этим. Ты редко выбираешься куда-то без ребенка, и твоей матери не понравится, если ты вернешься с пустыми руками.

– Но…

– С ними я разберусь, – говорю я и подталкиваю Сару обратно в лавку.

Я хватаю корзину и иду в дальний конец лавки, где Коулман держит все нужное для шитья. Три женщины копаются в рулонах ткани, разложенных на столе. Они перешептываются и смеются, и я слышу, как одна из них произносит со злорадным весельем:

– Нет, ты представляешь, насколько Сара наглая? Разгуливает тут без этого своего младенца.

Я смотрю сквозь планки стеллажа на то, как Кларисса Стоун проводит рукой по рулону нежно-голубого хлопка. Голову она повернула к подруге, стоящей справа от нее, на лице злая улыбка.

– Просто неприлично, – соглашается Рейчел Блоссом.

Тут вступает Пегги Бридж – она не в силах упустить возможность посплетничать и поцокать осуждающе языком.

– Она должна понимать, в какие часы ей уместно показываться в лавке. Мать должна была бы ей это объяснить.

– Да уж, мать ее явно ничему не научила, – говорит Кларисса, и только я открываю рот, чтобы устроить разнос всем троим, как она добавляет: – Вы слышали про Сэма Дэвина?

Я делаю шаг назад, чтобы они меня не увидели.

– А что такое?

– Они с Мэй в воскресенье поженились в гостиной Генри Сьюалла. И немедленно поселились вместе. Ее мать в ярости.

Кларисса получает ровно тот ответ, на который рассчитывала. Хмыканье, фырканье и осуждающее покачивание головой.

– Разве не странно? – спрашивает она. – Они опубликовали уведомление о намерении пожениться всего шесть недель назад.

Не желая отставать, Пегги добавляет:

– Я слышала, что они вовсю демонстрируют свои чувства на публике. Мой муж видел, как Сэм целует Мэй прямо на улице!

Возмущение у нее в голосе такое, будто она рассказывает, что Сэм с Мэй после церкви пробежались голышом по городу.

Кларисса кивает и твердо заявляет:

– Мэй беременна.

Остальные ахают, но это явно напоказ, и она удовлетворенно продолжает:

– Иначе зачем бы они так быстро поженились?

Это потрясающий пример лицемерия, и я его больше ни секунды не потерплю. Я выхожу из-за полок, и они удивленно оборачиваются, в ужасе осознавая, что их безобразный разговор кто-то услышал. А тем более я. На их лицах по очереди мелькают выражения стыда, гнева и подозрительности.

Кларисса и Пегги обе беременны на поздних сроках, Кларисса на таком позднем, что, возможно, предполагавшийся срок родов уже прошел. Я упираюсь взглядом в их тяжелые животы, пока им не становится совсем не по себе.

– Возможно, они быстро поженились потому, что любят друг друга? Или потому, что Сэм пару недель назад чуть не умер, а подобные вещи заставляют человека осознать, что незачем зря терять время. – Я подхожу ближе. – Нет ничего плохого в том, что мужчина хочет сразу делить постель со своей женой. Что плохо, так это настолько зло сплетничать про соседей. А вы тут не только Сэма Дэвина поминали – вот уж хороший человек по любым меркам, – но и Сару Уайт? Ну надо же, кто бы говорил.

Насколько я помню, – продолжаю я с напором, – ты, Пегги, родила первого ребенка через четыре месяца после свадьбы. А ты, Рейчел, через шесть. – Я смотрю на Клариссу и качаю головой. – А уж тебе-то больше всех стоит стыдиться этакого добродетельного возмущения. Пол сделал тебя честной женщиной только через год после родов, и то понадобился полный скандалов процесс об установлении отцовства.

Мне не надо им напоминать, откуда я это знаю, напоминать, что я у них троих принимала роды, а в случае Клариссы еще и давала показания об отцовстве ребенка, о чем я позже свидетельствовала в суде, когда она подавала иск о выплатах на содержание ребенка.

– Ни у одной из вас нет права попрекать Сару такими вещами, – говорю я. – И будь в вас хоть капля порядочности, вы бы пошли и немедленно извинились перед Сарой.

Только Рейчел Блоссом хватает совести покраснеть. Остальные переминаются с ноги на ногу и зло смотрят на меня, а потом маршируют прочь, гордо задрав головы.

– Извините, – шепчет Рейчел, уставившись в пол, и уходит вслед за ними, но, как и ее подруги, ни слова не говорит Саре.

Я смотрю им вслед и думаю, что они, наверное, по пути домой будут вполголоса меня проклинать. Сплетницы оставили ткани в беспорядке, так что я выравниваю рулоны в аккуратный ряд на столе. Обратив внимание на рулон бледно-зеленого шелка, достаю его из кучи. Провожу большим пальцем по узелковому переплетению. Проверяю цену. Кладу обратно. Снова беру. И так пять раз, пока наконец не принимаю решение и не сую рулон под мышку. Мне и правда нужно новое платье.

Подняв голову, я вижу, что передо мной стоит Сара Уайт.

– Спасибо, – говорит она. – Защищать меня было необязательно, я сама сделала свой выбор, но рада, что вы за меня вступились.

– Я просто сказала правду. И им надо было ее услышать.

Сара отворачивается, чтобы уйти, и вид у нее такой грустный, что я беру ее за руку. Я хочу избавить ее от стыда, показать, что не все в Крюке считают ее парией.

– Их мнение о тебе не имеет значения, Сара.

– Дело же не только в них, Марта, а и во всех остальных тоже. Трудно выиграть в гляделки у всего города, – говорит она и идет платить за покупки.

Я смотрю, как Сара уходит, уткнувшись подбородком в воротник платья, чтобы защититься от порыва холодного ветра. Мне больно думать о том, как она одинока и как большая часть горожан ее избегает. Теперь, раз у нее уже есть ребенок, мужа найти ей будет сложнее, но надежда остается, и я решаю, что надо помочь ей найти мужчину, который полюбит ее такой, какая она есть.

Снова повернувшись к швейным принадлежностям, я произношу:

– Где же иголки?

– Слева за тобой. Вторая полка снизу, зеленая банка, – кричит Коулман из передней части магазина.

– Ты все слышал?

– Я почти слеп, мистрис Баллард, но на слух не жалуюсь.

И действительно, иголки там, где он сказал. Я достаю из банки упаковку, потом роюсь в соседней банке, выбирая пуговицы, и наконец несу все к выходу.

Поставив корзину у ног, я опираюсь на прилавок.

– Даже боюсь спросить, насколько хорош твой слух.

– Ну ты не особенно старалась говорить тихо. Да и все равно они это заслужили.

– Возможно, но с моей стороны это было не по-доброму.

– А разве их обвинения в адрес Сэма Дэвина – это было по-доброму? – спрашивает он.

– Нет. Хотя, наверное, такова человеческая природа.

– Это лицемерие-то?

– Ну да. Они чувствуют себя лучше по поводу своих прегрешений, когда других людей ловят на том же самом.

– Но Сэма с Мэй ни на чем не поймали.

– Поэтому-то я и не смолчала.

– За то ты мне и нравишься, – говорит Коулман и поворачивается к шахматной доске. – Так чем могу служить сегодня утром?

Я подвигаю через прилавок пакетик иголок, горку пуговиц и шелк.

– Это всё?

Есть с десяток вещей, которые мне хотелось бы купить, – новый чугунный котел для кухни, комплект синих стеклянных бутылок для рабочей комнаты. Но и на этот раз я, как обычно, когда захожу сюда, вспоминаю о том, что мне действительно нужно.

– Всё. Ну разве что ты знаешь, куда забрали Джеймса Уолла.

– Я слышал, что он на тюремном дворе в Форт-Вестерн, пока не выплатит долг.

– То есть он заплатил залог?

Коулман кивает.

– Вчера.

Тюремный двор и тюрьма – это совсем разные вещи. Последнее – ровно то, чем кажется. Арест и заключение на определенный период времени. Первое же представляет собой довольно мягкую процедуру, по которой люди, ждущие суда или арестованные за невыплаченный долг, могут заплатить залог и дальше в течение дня заниматься своими делами – в определенных пределах, – но к ночи должны вернуться в тюрьму. Пределы их свободы – на милю с каждой стороны реки на участке от Милл-Брук до поворота Уотер-стрит. В тех редких случаях, когда дом или место работы человека не попадают в эти пределы, их тоже включают.

Коулман какое-то время разглядывает меня – кажется, обдумывает, рассказывать ли мне что-то еще. Между зубами у него застрял кусочек еды, он теребит его языком, а потом говорит:

– Этот ваш новый доктор поднял настоящую шумиху.

– Он не мой! – протестую я.

– Большинство вроде рады, что он приехал. Если в городе будет еще один настоящий доктор, нам это только на пользу, говорят люди. И у него есть деньги. – Тут Коулман криво ухмыляется. – Так что я его не ненавижу.

– Деньги?

– О да. Его молодая жена приехала в пятницу. Скупила полмагазина, чтобы обставить дом. – Он многозначительно смотрит на меня. – Она беременна на позднем сроке. Всего несколько месяцев осталось, я бы сказал.

– Они снимают где-то комнаты?

– Нет. – Он качает головой. – Дом. С той стороны реки. Они сняли старый дом Макмастера возле бакалейной лавки.

– Это многое объясняет, – бормочу я.

– Будь с ним осторожна, Марта. Он ясно дал понять, что ты ему не нравишься. Что ты лезешь не в свои дела.

– Это взаимно.

– Возможно. Но он вербует себе союзников. И это в конечном счете тебе повредит. Если учесть фиаско с Бёрджесом. И роды Грейс Сьюалл.

– Ты про это слышал?

– Он сам всем рассказывает. Якобы это ты настояла на том, чтобы дать Грейс почти смертельную дозу лауданума. Он был против, но послушался, потому что ты знаешь пациентку. Хотел наладить отношения с местной повитухой после стычки в суде. Он же такой славный парень.

– Ах он паршивец! Я ни в коем случае не…

Коулман накрывает мою руку своей.

– Я знаю. Но вот с этим ты имеешь дело, и тебе нужно знать, что происходит.

Я со стоном опираюсь локтями на прилавок.

– Чертов Бёрджес. Если б он не был уже мертв, я б его сама убила за то, сколько бед он причинил.

– Говорят, он продолжает создавать проблемы.

Я поднимаю голову и вижу, что Коулман пытается скрыть ухмылку.

– Барнабас Ламбард?

– Он был изрядно потрясен, когда Эймос отдернул тот брезент. Потребовал рассказать, что случилось. И Эймос ему все рассказал. А потом этот пристав пошел прямо в кабинет к Генри Сьюаллу и изучил протоколы суда. Судя по тому, что я слышал, он, похоже, согласен с твоей оценкой.

– Мне начинает нравиться этот парень.

– Ну, он-то тебя сейчас не особенно любит.

– Пусть не любит, главное, пусть задает правильные вопросы.

– Может, ты когда-нибудь об этом пожалеешь, – смеется Коулман. – Этот парень не из тех, кто останавливается.

Я складываю все покупки в корзину и вешаю ее на локоть.

– Спасибо. За товары и за сплетни.

– Всегда пожалуйста. – Он снова сжимает мою руку своей старой обветренной ладонью. – Будь осторожна, Марта. Люди развернулись против Ребекки Фостер. А теперь разворачиваются и против тебя.

Лесопилка Балларда

Четверг, 17 декабря

Четверг, 17 декабря. – Роды. Дочь господина Стоуна. Вчера в двенадцатом часу Кларисса Стоун родила мертвую дочь. Операцию делал доктор Бенджамин Пейдж. Как мне сообщили, конечности ребенка были сильно вывернуты. Этот человек не умеет принимать роды с ягодичным предлежанием.

Ханна сообщила мне новость сегодня днем. На следующий день после того, как я отчитала Клариссу Стоун в лавке Коулмана, она начала рожать. И вместо того, чтобы позвать меня, как и следовало, обратилась к доктору Пейджу. Это я виновата. Я точно знаю. Я была с ней очень строга за то, что она сторонится Сары и сплетничает о Сэме. Но такая цена слишком высока. Для нее и для меня.

Я откладываю перо.

Закрываю глаза.

Плачу.

Лесопилка Балларда

Пятница, 18 декабря

Эфраима уже нет.

Вот какой страх мучит меня все последние двенадцать дней, и мне приходится прогонять его из сознания, чтобы он не укоренился и не загноился там. Я ощущаю отсутствие мужа так, будто у меня конечности не хватает, будто какая-то важная часть меня пропала, и то и дело смотрю на дорогу, дожидаясь его возвращения.

Во вторник мне надо ехать в Вассалборо, с ним или без него. Я бы, конечно, предпочла с ним, но с каждым часом все менее уверена, что он успеет вернуться.

Если вообще вернется.

– Нет, – говорю я вслух, останавливая и эту мысль.

Пока нет Эфраима, я стараюсь погрузиться в дела. Готовлю. Убираю. Пряду лен и тку. Лечу соседей и своих пациентов, когда они ко мне обращаются, делаю отвары и сиропы в своей рабочей комнате. Управляю нашей маленькой фермой и раздаю детям работу. Сайрес работает на лесопилке. Ханна и Долли доят коров. Джонатан заботится о скоте. Юный Эфраим смотрит за птицей и за лошадьми. У него мягкий голос и нежные руки, и я ни разу не видела, чтобы лошадь в его присутствии пугалась или вставала на дыбы. Но он все же маловат для этой работы, и раз в день я заглядываю к Бруту и Бакету, чтобы убедиться, что все хорошо.

Я пробираюсь между тяжелыми створками двери сарая, в обеих руках у меня ведра с кормом. Пора кормить свиней, но Джонатана нигде не видно. Значит, он опять сбежал, никому ничего не сказав.

Наш сарай – большое квадратное здание с остроконечной крышей. Внутри он делится на четыре части – для лошадей, коров, коз и свиней, а между ними крестообразный проход. Там пахнет старой соломой и свежим навозом, люцерной, соломой и овсом, хранящимися наверху на сеновале. Еще пахнет теплыми животными и влажными опилками. Лошади негромко ржут, когда я прохожу между стойлами. Обе молочные коровы беременны, и при звуке моего голоса они переступают с ноги на ногу и мычат. Бык в своем загоне топает и фыркает. Он неспокоен, ему хочется еще к коровам, но свою работу на год он сделал, придется ему подождать до июня. Телята – один бычок и одна телочка – заскучали и дремлют, не обращая ни на что внимания, а козы у себя в загоне суетятся и блеют, требуя ужина.

– Тихо, – говорю я, – не ваша очередь. Джонатан вас потом покормит.

Подняв сначала одно ведро, потом другое над оградой загона для свиней, я выливаю их содержимое в корыто и морщусь от влажного, напоминающего рвоту звука. Потом ухожу, не глядя на то, как толстые розовые свиньи роются в своей еде и фыркают. Никогда не любила неопрятных едоков.

Я уже почти дошла до двери сарая, как вдруг услышала звук, которого жду не первую неделю, – тяжелый стук лошадиных копыт по замерзшей земле.

– Эфраим, – шепчу я и выбегаю наружу. В руках у меня пустые ведра, и пока я бегу по тропе, стараясь не поскользнуться на утоптанном снегу, они бьют меня по ногам.

Улыбка моя исчезает сразу, как только я заворачиваю по тропе на передний двор. Джозеф Норт слез со своей гнедой кобылы и привязывает ее к столбу ворот. Пес-полукровка сидит у его ног и смотрит на меня как на добычу. Он скалит зубы. Но не рычит.

Я с шумом бросаю деревянные ведра и упираю руки в бока.

– Чего ты хочешь?

– Приехал взглянуть на результаты съемки местности. Я заезжал на лесопилку, но там Эфраима не было.

Он вполне мог бы сказать, что заехал к чаю. Или оплатить запоздавший счет. Но взгляд у него напряженный, расчетливый, и я знаю – он приехал узнать, вернулся ли Эфраим.

– Это потому, что он не на лесопилке.

– А где он?

– Куда-то уехал.

– Куда?

– Никогда не встречала мужчину, который любит отчитываться жене в каждом своем шаге, полковник. Эфраим ходит, куда хочет, и возвращается тогда, когда возвращается. А куда и когда, надо спросить его, потому что я точно не знаю.

Норт обращает внимание на мой растрепанный вид: старая рабочая одежда, грязные руки, платок на голове.

– Похоже, я оторвал тебя от работы, – говорит он. И может, мне это только кажется, потому что я его не люблю, но Норт словно бы выделяет голосом слово «работы», будто намекая, что только женщина, лишенная всякой утонченности, будет заниматься физическим трудом. – Передай Эфраиму, что я его искал.

Я надеюсь, что теперь-то он уедет, но его отвлекает появление Сайреса. Мой сын выходит из-за поворота тропы. Он идет со стороны сарая, за плечом у него удочка, а в руке связка синеспинных гольцов. Он, как всегда, улыбается, демонстрируя отличное настроение. И если бы у меня сейчас в руках был нож, я бы с радостью перерезала Норту горло за то, какое отвращение мелькает на его лице, когда он смотрит на моего сына.

Сайресу Балларду тридцать три года, но он никогда не женится и не заведет своих детей. Он никогда не будет работать нигде, кроме лесопилки, и не уйдет в море, хотя именно об этом больше всего мечтает. Никогда не отправится исследовать огромные дикие пространства нашего неосвоенного континента. Сайресу тридцать три года, и он немой. Он лишился речи в возрасте двенадцати лет, и это непоправимо изменило его жизнь.

Ни его разум, ни физические возможности не пострадали. Он высокий, сильный и красивый. Он умеет читать и писать, а если надо, объясняется жестами. Так мы общаемся в семье, жестами вместо слов. Но за пределами семьи его часто жалеют. Считают умственно отсталым. Неграмотных людей мало интересует, что у человека красивый почерк, а без слов он не может заставить их себя понять.

– Привет, Сайрес, – говорит Норт. Он переводит взгляд с него на меня, потом ухмыляется. – Твой отец уже вернулся из поездки?

Сайрес складывает руки на груди и мрачно смотрит на него. Ему Норт нравится не больше, чем всем остальным в доме. Потом подходит поближе ко мне, готовый защитить, если надо.

– Отнеси рыбу в дом, – говорю я ему. – Ее надо почистить.

Сайрес кивает на связку – у каждой рыбины разрез на животе, – чтобы показать, что он уже это сделал.

– О тебе ходят разговоры в деревне, – замечает Норт.

Сайрес подозрительно щурит светло-карие глаза. Он не может отреагировать на заброшенную наживку, спросить, какие именно разговоры.

– Судя по всему, ты подрался с Джошуа Бёрджесом в ночь его смерти. Интересное совпадение, не правда ли?

– На что ты намекаешь? – спрашиваю я.

– Только на то, что твой сын избил человека на глазах у пятидесяти свидетелей, а через несколько часов этого человека находят мертвым. По-моему, это любопытно. Возможно, тот пристав тоже так подумает. Я слышал, он тут взялся вынюхивать.

– В таком случае ты наверняка укажешь ему на свое собственное решение об утоплении в результате несчастного случая.

– Это решение я принял, не зная всех фактов, – улыбается Джозеф Норт. – Я тут невольно задумался, знали ли вы об этой драке, когда давали показания, мистрис Баллард.

Я ему ничего не должна. Ни ответов, ни объяснений. Ни уважения. Ничего этого я ему и не даю – просто стою и жду, пока он уйдет.

Но он еще не закончил.

– Мне нужно знать, что тебе сказала Ребекка Фостер. Чтобы защищаться, я должен понимать, в чем состоят обвинения.

– По-моему, суть обвинений довольно проста.

На подбородке у него подергивается мышца.

– Для моей защиты очень важны подробности.

– Ваша защита меня не волнует, полковник. Я еду в Вассалборо давать показания в интересах Ребекки, а не в ваших.

– Я судья этого округа. По закону ты не можешь скрывать от меня эту информацию.

– По закону я обязана давать показания только перед судом. И ты это прекрасно знаешь. Услышишь мои показания тогда же, когда и все остальные, на следующей неделе перед судьей в Вассалборо.

– Возможно.

С таким же успехом он мог сказать «если». Если твой муж приедет. Если твой муж еще жив. Если. Но для Джозефа Норта очень важно, как он смотрится, и он не может выйти из роли несправедливо обвиненной жертвы. Возможно. Более вежливое, светское, менее угрожающее слово. Но в этих трех слогах заключена бездна смыслов.

– Не переживайте, полковник. Я уверена, слушания пройдут, как запланировано.

Он направляется обратно к своей кобыле. Подбирает поводья. Я смотрю, как он вскакивает в седло и разворачивает лошадь.

– Тебе стоит задуматься о том, насколько обоснованной является твоя уверенность, – говорит он.

Тут, как нарочно, рычит Цицерон.

– На твоем месте я бы его покормила прежде, чем он кого-то укусит.

– Зачем кормить пса, если он может схватить собственный обед за горло? – спрашивает он и ударяет пятками в бока кобыле. Джозеф Норт галопом скачет прочь по дорожке, а пес-полукровка бежит за ним.

Пятница, 18 декабря. – Туманно, небольшой снег. Приезжал полковник Норт. Расспрашивал о том, что мне говорила мистрис Фостер по поводу его поведения относительно нее в прошлом августе. Провела день дома.

* * *

Суббота, 19 декабря. – Часть дня ясная. Сегодня тридцать пять лет со дня моей свадьбы. Мистер Баллард не вернулся со съемки. Провела день дома.

Воскресенье, 20 декабря

Убивать кур дело ужасно кровавое и грязное. Обычно этим занимаются Эфраим или Джонатан, но сегодня ни того, ни другого нет дома. Так что сегодня мясницкое дело досталось нам с Сайресом, и мы выгоняем на двор трех задиристых петушков.

Это последние из лишних петушков, что вылупились весной. Они злобные: каждый раз, когда мы идем за яйцами, приходится уворачиваться от их клювов и шпор. А еще они маленькие, хилые, и я от них устала, так что меня не особенно печалит необходимость отправить их в печку жариться.

– Ненавижу топор, – говорю я Сайресу. – Лучше взять Месть.

Он вопросительно смотрит на меня.

– Клинок твоего отца. На лесопилке. Тот ужасный кривой. Месть – так мы его называем. Принеси его, пожалуйста.

Возвращается Сайрес всего через несколько минут, но клинок у него в руке. Мы безмолвно спорим, кто из нас будет наносить удар. Он указывает на меня. Сжимает кулак, будто что-то в нем держит, и я соглашаюсь, потому что все равно не отвертишься. Так или иначе придется иметь дело либо со шпорами, либо с клинком. Уж лучше держать то, что режет.

Сайрес хватает первую птицу. Несколько мгновений он держит ее вверх ногами, чтобы кровь притекла к голове. Петушок закрыл глаза, и крылья его перестали хлопать; я понимаю, что он уснул. Сайрес держит его за голову другой рукой и попрочнее ухватывает ноги. Ненавижу убивать живых существ. Но петухов этих я ненавижу больше, а это самый гуманный способ их убить. Я перерезаю горло петуха одним быстрым движением, и дело сделано. Сайрес вешает его за ноги на забор, чтобы вытекла кровь. С остальными двумя мы справляемся быстро. Когда все закончено, Сайрес моет клинок и уносит его обратно на лесопилку.

Ханна и Долли разделают и приготовят птиц, но сначала их надо ощипать. Чистого способа это сделать не существует, но лучше работать на дворе: если ощипывать птицу в кухне, то кровь и перья разнесутся по всему дому. Я ошпариваю тушки горячей водой, чтобы перья легче выдергивались, а потом ставлю во дворе табуретку и пень для резки и берусь за работу. Скоро в ведре у моих ног куча черных и белых перьев. Выпотрошив последнего петушка, я слышу, что по дороге опять кто-то едет. Но на этот раз там явно две лошади, так что я даже не начинаю надеяться.

Подняв голову, я вижу, что Норт вернулся. И жену с собой привез. На полпути к нашему дому он делает знак Лидии.

– Подожди здесь, – говорит он ей и переходит на рысь.

Лидия Норт делает, как ей велено, и останавливает свою небольшую серую лошадку. Она укутана в зеленый плащ, из-под капюшона видно только бледное лицо. Выглядит она нездорово, а руки греет в муфте.

«Черт побери», – думаю я, но иду навстречу Норту к воротам, хотя руки у меня липкие от крови.

– Полковник.

Он в костюме для верховой езды, при нем вещи в дорогу. Наверняка собрался в Вассалборо пораньше. Пес у его ног смотрит на меня хищным голодным взглядом.

– Эфраим? – спрашивает Норт, не утруждаясь спешиться или поздороваться.

– Едет.

Он недоверчиво фыркает.

– Хочу дать тебе один совет. Когда предстанешь перед судьями, – говорит Норт достаточно тихо, чтобы его не слышала жена, и обводит жестом дом, сарай и лесопилку, – помни, кто я такой. В конце концов, твоя семья сильно зависит от моей щедрости.

– Ты мне угрожаешь?

– Я тебе напоминаю, – говорит он, – что именно я, как агент «Кеннебекских собственников», должен буду удостоверить, что вы исполнили все условия, требуемые для получения права собственности на эту землю.

– Не беспокойся. Я прекрасно помню, кто ты, – говорю я. – Мне Ребекка Фостер рассказала.

Я так погрузилась в работу, что не осознавала, насколько на улице холодно. Солнце прошло зенит и идет к закату, унося с собой остатки скупого дневного тепла, а ветер с востока гонит по воздуху мелкие льдинки. Он жжет мне щеки и заставляет глаза слезиться.

Джозеф Норт отвечает голосом настолько же холодным, насколько воздух:

– В этом доме явно живет не один идиот, а больше.

Оскорбление заставляет меня ахнуть. От ярости хочется кричать, но внезапный пронзительный вопль издаю не я. Он такой громкий и неожиданный, что я подскакиваю. Разворачиваюсь. Ничего не вижу. И тут я чувствую порыв ветра, и на нас, хлопая крыльями, пикирует огромная птица. Она описывает плавный круг вокруг дома, пролетает между мной и Нортом и приземляется на садовой калитке, вцепившись в нее когтями с такой силой, что они прорезают потертую кедровую древесину.

Цицерон взвизгивает и рычит, но тоже видит смертоносные когти и приближаться не решается. Норт встревоженно подает назад, а вот я испытываю только безумный прилив облегчения.

– Перси, – шепчу я.

На весь Мэн только трое сокольничих, а в Хэллоуэлле всего один. И только Эфраим занимается соколиной охотой верхом. Так что, услышав имя птицы, Джозеф Норт перестает бахвалиться и разворачивает лошадь.

– Ты же хотел поговорить с моим мужем? – кричу я ему вслед. – Видишь, он дома.

– Уже поздно, – хрипло произносит Норт. – Мне некогда болтать.

Верхом в бодром темпе до Вассалборо четыре часа. Им с Лидией ни за что не успеть туда до заката. Значит, придется либо искать ночлег по пути, либо ехать после наступления темноты.

– Жаль, – говорю я достаточно громко, чтобы меня слышала Лидия. – Муж наверняка хотел бы с тобой поговорить о твоих визитах на этой неделе.

– Цицерон, ко мне! – командует Норт. Он не смотрит на меня и не прощается. Пес трусит за ним, отчаянно виляя тощим задом. Норт уже доехал до своей жены, и еще столько же ему нужно проехать до опушки, как вдруг я вижу еще одного всадника. На секунду меня наполняет радость, но тут я понимаю, что это не мой муж.

Мозес Поллард едет на любимом жеребце своего отца. На нем лучший его воскресный костюм, в руке букет ярко-красных ягод сумаха, на лице глупая ухмылка.

– О господи, – шепчу я.

Перси сильнее вцепляется в калитку; я слышу, как его когти царапают дерево. С лап его свисают все двенадцать дюймов пут и раскачиваются туда-сюда, пока сапсан наблюдает за подъезжающим Мозесом.

Мозес тоже заметил птицу; он останавливается в десяти футах от калитки. Его лошадь нервно пританцовывает.

– Ты не проезжал мимо Эфраима, пока ехал сюда? – спрашиваю я.

– Нет.

Мозес спешивается, неловко держа букет в одной руке, а другой подбирает поводья. Он откашливается, не понимая, что делать, раз отца Ханны, как оказалось, дома нет. Такого он явно не ожидал.

Перси тем временем не терпится; он громко кричит, качая головой.

– Он голоден, – объясняю я.

На мгновение Мозес тревожно распахивает глаза; я осознаю, что он воспринял это так, будто я могу натравить птицу на него.

– Ханна! – кричу я и сжимаю губы, чтобы не засмеяться при виде того, как побледнел Мозес. О, каким нежным становится сердце мужчины, когда он вырывает его еще живым из своей груди и кладет к ногам женщины.

Когда моя дочь появляется в дверях, я говорю:

– У тебя гости. И пришли мне Сайреса с одним из тех петушков. Перси проголодался.

При виде Мозеса Ханна заливается счастливым румянцем. Она улыбается ему, он отвечает тем же, и я понимаю, что все пропало. Свадьбы ждать не позднее чем через год.

– А отец дома? – спрашивает она, глядя на сапсана.

– Не знаю. Но мне нужно вернуть Перси в его выгородку.

Ханна скрывается в доме и через минуту возвращается с Сайресом, который держит за горло ощипанного петушка.

Он улыбается и покачивает тушкой. По насмешливому блеску в его карих глазах я чувствую, что Сайрес не прочь кинуть ее Мозесу и посмотреть, что будет. В конце концов, Ханна его младшая сестренка, не может же он позволить ее ухажеру расслабиться.

При иных обстоятельствах я бы даже позволила ему подразнить Мозеса.

– Брось тушку к калитке, а то он сейчас на тебя кинется, – говорю я Сайресу.

Петушок с влажным шлепком приземляется ровно туда, куда целился Сайрес. Я подаюсь назад, а Перси слетает с калитки и вцепляется в свой обед прямо на тропе.

– Мозес, может, вы с Ханной и Сайресом пойдете выпить чаю? Я отнесу Перси на лесопилку и скоро вернусь.

– Конечно, мистрис Баллард, – говорит Мозес, привязывает поводья и пробирается через калитку. Он осторожно обходит сапсана, стараясь не смотреть на его обед, и идет за моими детьми в дом. Вот обязательно надо было прийти в такой день, когда просто невозможно соблюдать приличия! Ну, зато им будет что в будущем рассказать своим детям. Я потихоньку оставляю их и иду смыть кровь с рук.

Мне не стыдно признаться, что я затягиваю с тем, чтобы забрать Перси. Я надеюсь, что вот-вот подъедет Эфраим и освободит меня от этой обязанности. Но его нет, и из леса не слышно стука копыт. С каждым мгновением становится все тише и холоднее.

– Придется поговорить об этом с твоим хозяином, – говорю я, стягивая шаль с плеч. Это недостаточная защита, но лучше, чем ничего, и я обматываю ее вокруг левого предплечья. Чтобы раздробить мне руку, Перси достаточно всего раз сжать свои жуткие когти. Он в состоянии продрать плоть и дойти до кости. Но ведь Эфраим не зря его учил? Напоминая себе об этом, я задерживаю дыхание, закрываю глаза, отворачиваюсь и вытягиваю левую руку вбок под прямым углом. Как только я довожу движение до конца, в лицо мне ударяет волна воздуха и бьющих крыльев.

* * *

Дверь в выгородку Перси я открываю ногой. Он меня все-таки не поранил. Скорее всего, потому, что я все сделала точно как Эфраим – тысячу раз видела, как он это делает. Стоило Перси обрести равновесие у меня на левой руке, я просунула пальцы правой ему между лап, прямо над когтями, и приподняла его. Потом оставалось только закрепить путы и дойти до лесопилки, держа сапсана на вытянутой руке.

Эфраим так и не появился. С каждой минутой у меня все сильнее сосет под ложечкой. Все страхи и тревоги, которые я гнала от себя последние две недели, набегают волна за волной и становятся все сильнее. Но я не могу сейчас дать им воли. Мне надо подготовиться к поездке в Вассалборо во вторник. И как следует принять молодого человека, который пришел ухаживать за моей дочерью.

Наверное, поэтому я не сразу замечаю очевидное. Слишком много всего происходило одновременно. Но наконец, уже сажая Перси в выгородку, я вижу.

Эфраим привязал к лапе Перси записку:

Увидимся в суде. Привези книгу.

Вассалборо

Среда, 23 декабря

Я сижу на кровати в комнате, которую сняла на чердаке таверны «Силвер-стрит» в Вассалборо, и разворачиваю записку Эфраима, потом снова сворачиваю. Провожу ногтем большого пальца вдоль линии сгиба, при этом протирая бумагу. Почерк у Эфраима аккуратный и четкий, буквы на идеальном расстоянии друг от друга и выписаны твердой рукой. Я восхищаюсь их красотой, точностью каждой элегантной линии и изгиба. Мой муж верит, что почерк человека есть свидетельство его характера.

Слушания начнутся меньше чем через час, но Эфраима все еще нет. Я приехала вчера в одиночку – решила не ехать с Фостерами, чтобы дать себе время и возможность подумать. В Вассалборо я прибыла к закату и думала, что муж уже меня ждет. Его не было, так что я не стала ужинать и рано легла. Мне хотелось как следует выспаться.

В животе у меня бурчит, но от одной мысли о еде подташнивает. Я причесываюсь, надеваю свое лучшее платье, зашнуровываю ботинки и убираю дневник в кожаную сумку, потом наконец выхожу из комнаты. Осторожно спускаюсь на три пролета вниз, глядя, куда ступаю, – на лестнице полутьма. Завтракать не иду, но, проходя через большой зал, беру из миски на одном из столов мягкое сморщившееся яблоко и направляюсь в конюшню за таверной, где поставили на постой Брута. Там почти так же темно, как на лестнице, и по пути к его стойлу мне приходится обходить кучи навоза. Я бросаю взгляд по сторонам – Стерлинга нигде нет.

– Где же ты? – шепчу я себе под нос.

Брут тихонько ржет, когда я подхожу, и выглядывает из стойла. Протягиваю ему яблоко на ладони, и он берет его зубами.

– Не кусай никого, пока меня не будет, – говорю я и ласково глажу его нос.

Еще мгновение я стою с закрытыми глазами. Запах соломы, лошадей и навоза меня успокаивает. Он напоминает о доме и придает мне сил.

– Да, я тяну время, – говорю я Бруту. – Иногда приходится делать то, чего боишься.

Он смотрит на меня немигающими карими глазами. Не сочувствует. Потом фыркает, обдавая мне лицо теплым воздухом.

– Ну и ладно, можешь вести себя как осел.

В отличие от Хэллоуэлла, все судебные заседания в Вассалборо проходят в Доме собраний – длинном прямоугольном одноэтажном здании, которое служит одновременно церковью, залом суда и клубом. Он стоит прямо через улицу от таверны, и как только я выхожу на улицу, я вижу, что на вход уже очередь. Как и в Крюке, на суды всегда собирается множество народу. Не желая упустить хорошее место, я торопливо перехожу грязную дорогу и поднимаюсь на настил, который тянется вдоль всех домов и лавок на той стороне дороги, встаю за группой перешептывающихся женщин и вслед за ними вхожу в Дом собраний.

Половина скамей уже заполнена, но я стараюсь сесть как можно ближе к передним рядам. Выбрав место, сажусь, ставлю сумку на пол между ногами и настраиваюсь ждать. Поскольку один из обвиняемых в деле Фостер окружной судья, это слушание привлекло много внимания. Это не значит, что его будут рассматривать первым или что его вообще будут рассматривать сегодня. Мировой суд иногда заседает целых три дня подряд. Хотя в этот раз, думаю, будет не так – скоро Рождество.

Я вижу Джозефа Норта – он сидит слева от длинного стола в передней части комнаты, за которым немолодой мужчина в шелковой мантии и белом пудреном парике изучает повестку дня на сегодня. Это зимнее заседание, и мантия у судьи красная. Летом полагается черная.

Норту явно не нравится сидеть рядом с остальными подзащитными; никто из них ни с кем не разговаривает. Держится Норт очень прямо, на нем лучший сюртук, он чисто выбрит.

Комната продолжает заполняться, а Эфраима так и не видно. Ровно в девять часов судья стучит молотком по столу, и публика затихает. Я вытягиваю шею, стараясь высмотреть Ребекку Фостер, и замечаю ее в дальнем углу рядом с мужем. Глаза у нее закрыты, она повернулась к окну, будто пробивающийся сквозь него слабый свет дает ей силу. Она выглядит прекрасной и сломленной.

По другую сторону прохода, на пять рядов вперед, сидит Лидия Норт. Вид у нее изможденный и опустошенный. Она худая как палка и бледная как тень. Скулы заострились, ключицы выпирают над кружевным воротником синего платья. Думаю, головные боли у нее в последнее время стали хуже. Но это не помешало ей поддержать мужа.

– Заседание мирового суда объявляется открытым, – объявляет секретарь. – Председательствует достопочтенный Обадия Вуд.

«Достопочтенный» в данном случае термин довольно условный. Вуд по профессии врач; как и сам Норт, он мировой судья, признанный штатом Массачусетс и районом Мэн, но никакого обучения не проходил и юристом не является. Он лишь затыкает дыру в системе правосудия, сам имея довольно приблизительное представление о законодательстве. Большинство подобных судей принимают решения на основе здравого смысла, а некоторые – на основе личных предпочтений.

Поскольку это просто слушание, никаких адвокатов нет, присяжных тоже, и приговор выноситься не будет. Суд должен только установить, что выдвинутые обвинения достаточно веские, и сформулировать, если потребуется, официальное обвинение для будущего судебного процесса.

Обадия Вуд смотрит на лежащий перед ним список дел и произносит:

– Суд выслушает показания по делу Содружества против Генри Джексона. Мистер Джексон, цирюльник, обвиняется в умышленном нанесении телесного повреждения при бритье Джейкоба Реттона два месяца назад.

Двое мужчин выходят к длинному столу и по очереди излагают свою сторону дела, а судья задает им вопросы. Вся дискуссия занимает меньше десяти минут, и Вуд заявляет, что Генри Джексон порезал клиента опасной бритвой нечаянно. Никакого официального обвинения не выдвигается, хотя у Джейкоба Реттона до конца жизни будет шрам на челюсти. Генри Джексону приказывают выплатить компенсацию в двенадцать шиллингов.

И так далее. Он рассматривает три дела о мелком воровстве, два о клевете, одно заявление о разводе, одно о распределении наследства, нарушение контракта (неофициального) и пять требований о взыскании долга. Вуд присуждает шесть штрафов, и все их записывает секретарь. На рассмотрение всех этих дел уходит почти два часа, и к концу их у меня все затекло – слишком долго я сидела на одном месте. Я уже сожалею, что не позавтракала, и гадаю, не выдастся ли минутка выскользнуть в уборную.

– Далее дело Содружества против Джозефа Норта и Джошуа Бёрджеса.

Норт поднимается на ноги, и я напрягаюсь. Но тут с дальнего конца зала к столу судьи направляется Барнабас Ламбард. До сих пор он стоял так неподвижно, что я его не замечала. Он шепчет что-то Обадии Вуду и возвращается на свое место. Однако Барнабас успевает меня заметить, и я не могу решить, что означает выражение его лица – раздражение или любопытство. Вряд ли он ожидал увидеть меня здесь, в суде. Потом, если найдется время, извинюсь перед ним, что не предупредила насчет трупа.

Обадия Вуд поворачивается к секретарю и говорит:

– Вычеркните, пожалуйста, Джошуа Бёрджеса из протокола суда. Нас проинформировали, что он скончался. Также отметьте, что, возможно, по поводу причины его смерти будет расследование.

– Прошу прощения, ваша честь. – Норт делает шаг вперед и откашливается. – Думаю, тут произошла ошибка. Бенджамин Пейдж, врач в Хэллоуэлле, объявил смерть Бёрджеса утоплением в результате несчастного случая.

Я смотрю на Норта, пытаясь понять, что он задумал. Меньше пяти дней назад он угрожал Сайресу, намекал, что тот убил Бёрджеса. А теперь опять вытащил заключение доктора Пейджа? Непонятно.

Словно чувствуя мой взгляд, Норт оглядывается на меня, хмурится и снова смотрит на судью.

А, так это угроза, думаю я. И угрожает он мне. Он знает, что я не хочу, чтобы имя Сайреса звучало в суде в связи с расследованием убийства. Напоминает мне, что у него есть туз в рукаве.

– Мистер Ламбард? – спрашивает Вуд.

Барнабас снова делает шаг вперед, но на этот раз снимает шляпу и прижимает ее к бедру.

– Да, ваша честь?

– Вы поехали арестовать мистера Бёрджеса?

– Да. По приказу этого суда.

– И что вы обнаружили?

– Что он мертв. Я сам видел его тело, поскольку его хранят до тех пор, пока земля не оттает и можно будет вырыть могилу.

– И показалось ли вам, что он утонул?

Барнабас качает головой, два локона падают ему на лоб.

– Нет, ваша честь, он…

Норт прокашливается:

– Опять-таки, ваша честь, разрешите уточнить?

– Если мне понадобится уточнение, я вас спрошу. Продолжайте, мистер Ламбард.

Барнабас заинтересовал меня, еще когда я увидела его стычку с Джеймсом Уоллом у таверны Полларда, и теперь он продолжает меня удивлять.

– Когда я осмотрел тело мистера Бёрджеса, то увидел, что у него множество травм. Поэтому я попросил разрешения просмотреть судебные протоколы о его смерти. – Тут он бросает на меня взгляд и едва заметно кивает. – Официальной причиной смерти действительно записано утопление.

Толпа тихо переговаривается, и Барнабас им не мешает.

– Однако, – говорит он после паузы, – в протоколе также указано, что имелось и второе, противоположное мнение о причине смерти, также высказанное профессиональным медиком, и это мнение состояло в том, что произошло убийство. А именно повешение. Я, как судебный пристав, с учетом того, что господин Бёрджес один из двух обвиняемых в серьезном преступлении, считаю, что это необходимо расследовать. В том числе потому, – вид у него становится слегка виноватый, – что в ходе того же слушания один человек был обвинен в убийстве мистера Бёрджеса.

– Кто же? – спрашивает Вуд.

– Преподобный Айзек Фостер, сэр.

Глупый мальчишка, думаю я; Барнабас смотрит на меня и явно читает эту мысль у меня на лице. Он встревоженно хмурится и поворачивается к Вуду.

– Мистер Норт, – спрашивает Вуд, – были ли вашему суду представлены какие-нибудь доказательства?

Норт встает, и я вижу, что он тщательно подбирает слова.

– Молодая женщина, работавшая на Фостеров, утверждает, что слышала, как мистрис Фостер сказала, что ее муж убил Бёрджеса. Но ее утверждение также было оспорено в моем суде, и я дал секретарю указания занести обвинение в протокол, но не предпринял никаких действий, поскольку это явно задача для другого суда. – Норт криво улыбается. – С учетом обстоятельств.

– Ну, по крайней мере на этот счет мы согласны. – Вуд хмыкает, потом ударяет по столу молотком. – Секретарь укажет в протоколе, что по вопросу о причине смерти Джошуа Бёрджеса решения принято не будет, оно откладывается до следующего заседания. Как и любые вопросы о том, замешан ли тут преподобный Фостер или кто-либо еще. Перейдем к существу дела. Дело против Джозефа Норта, обвиняемого в нанесении телесных повреждений мистрис Фостер. Все стороны прошу выйти вперед.

Ребекка выходит вперед, сцепив руки перед собой и высоко держа голову. Рядом становится Айзек, заботливо положив руку ей на талию. Вдруг он отодвигается и подходит к судейскому столу, а Ребекка бросает на него встревоженный взгляд.

– Перед тем, как мы начнем, у меня есть требование, – говорит он.

Вуд смотрит на Ребекку, потом на Айзека.

– Я так понимаю, вы мистер Фостер?

– Да.

– Не беспокойтесь, мистер Фостер, суд сегодня не будет рассматривать обвинения, выдвинутые против вас.

– Я не об этом хотел высказаться. Хотя, учитывая, что в прошлом месяце в суде у судьи Норта не было ни меня, ни моей жены и у нас не было возможности защитить свою репутацию, прошу официально занести в протокол, что я отвергаю обвинение. Я не виновен в смерти этого человека.

– Хорошо, секретарь внесет ваше заявление в протокол.

Айзеку Фостеру едва за тридцать, у него непримечательная простоватая внешность, но его хорошо поставленный голос разносится по всей комнате.

– В тот же день, когда против меня были выдвинуты эти лживые обвинения, Джозеф Норт зарегистрировал обвинение в распутстве относительно моей жены. Я бы хотел, чтобы оно было снято.

– Это весьма необычно, – говорит Вуд. – Почему было выдвинуто такое обвинение?

Айзек открывает рот, собираясь ответить, но его перебивает явно нервничающий Норт.

– Это обвинение выдвинула молодая экономка госпожи Фостер, а не я. Она заявляет, что госпожа Фостер беременна не от своего мужа.

– Это та же самая молодая женщина, больше на нее не работающая, которая обвинила ее мужа в убийстве? – спрашивает Вуд.

– М-м… – Норт прокашливается. – Да, она самая.

Голос Обадии Вуда становится ледяным.

– И вы сочли уместным зарегистрировать подобное обвинение по делу, в котором сами являетесь обвиняемым?

В зале суда тишина, все слушают диалог судьи и Норта – неожиданный поворот событий полностью захватил внимание собравшихся.

Норт выпячивает подбородок.

– Я выполнял свой долг.

– В данном случае вы зашли слишком далеко. Я приказываю немедленно снять обвинение в распутстве против Ребекки Фостер. – Он поворачивается к секретарю: – В качестве объяснения укажите конфликт интересов.

В мировом суде один судья, и у него большая свобода в принятии решений, в гражданском же суде решает большинство, и я рада, что сегодня дело слушает один человек, а не трое.

– Могу я продолжить? Или вы хотите сообщить нам еще о каких-нибудь нарушениях? – Обадия Вуд складывает руки на столе и смотрит в упор на Норта.

– Нет-нет, давайте с этим разберемся, – отвечает ему Норт.

Я бросаю осторожный взгляд на Лидию. Она не сводит глаз с мужа и, кажется, крайне возбуждена, но ей хватает здравого смысла держать свои чувства при себе и помалкивать.

Вуд снова изучает список дел, потом поднимает взгляд на собравшуюся толпу.

– В обвинении сказано, что в ночь на десятое августа Джозеф Норт и Джошуа Бёрджес вломились в дом Айзека Фостера и нанесли телесные повреждения жене вышеупомянутого мистера Фостера. – Он смотрит на Ребекку. – Эти обвинения вы выдвигаете перед судом?

Стоя перед судейским столом, Ребекка твердым голосом говорит:

– Нет, не эти.

Тут ахаю не я одна. Господи, да что она делает?

Обадия Вуд смотрит в документы, потом снова на Ребекку.

– У меня указаны телесные повреждения. Если дело не в них, каковы ваши обвинения?

– Телесные повреждения имели место, – говорит она, и тут, на последнем слоге, я слышу, что голос у нее все же слегка дрожит. – Но они были вызваны изнасилованием. Именно таково мое обвинение, ваша честь. В ночь на десятое августа эти мужчины вломились в мой дом и, – она прокашливается и сглатывает, – они меня изнасиловали.

Вуд хмурится.

– Это очень серьезное обвинение. У вас есть доказательства?

– Они оставили мне достаточно доказательств. – Ребекка подносит дрожащую руку к животу и натягивает ткань так, чтобы маленький круглый выступ был очевиден.

– Вы также заявляете, что беременны в результате этого нападения?

– Да.

После паузы Вуд поворачивается к Норту.

– Что вы ответите на эти обвинения?

Бахвальства в его голосе больше не слышно.

– Я отрицаю все, что сказала эта женщина. Я не был в ее доме тем вечером и не делал того, в чем она меня обвиняет.

– Тогда где же вы были? – спрашивает Вуд.

– Я ужинал у себя дома с майором Генри Уорреном из бостонского ополчения. Его полк сейчас в Форт-Галифаксе, но когда появится возможность, он охотно это подтвердит. После ужина он уехал, и мы с женой отправились в постель.

– Мистрис Норт?

Она встает и говорит слабым голосом:

– Все так, как он сказал. Мой муж в тот вечер был дома.

Норт не смотрит на Ребекку, но голос его становится мягче.

– Я не буду оспаривать, что кто-то напал на мистрис Фостер, но ни в чем из того, о чем она говорит, нет моей вины. Меня оболгали.

– Возможно, на вас было совершено серьезное нападение, мистрис Фостер, – Вуд грозит пальцем Норту, который опять собирается его перебить, – но я в сложном положении, поскольку не в состоянии подтвердить ваши слова. Без свидетеля нападения мы не можем доказать, что оно случилось. А обвинить человека в преступлении, караемом смертной казнью, без каких-то доказательств – дело трудное.

Айзека Фостера пробирает дрожь. Сначала у него срывается голос, а вскоре начинает трястись рука, которой он тычет в Норта. Никогда не видела, чтобы он настолько вышел из себя. Он в гневе. Весь взмок. Очки у него сползают с носа, и он рывком поправляет их.

– Он! Был! Свидетелем! Он это сделал!

Вуд с явно расстроенным видом напоминает Айзеку, что Норт обвиняемый, не свидетель и что в любом случае он отрицает все обвинения.

– Извините. – Ребекка подходит поближе к судье. – У меня есть свидетельница. Она в этом зале. Она может подтвердить, что я говорю правду.

Я чувствую, как у меня сосет под ложечкой, а сердце начинает отчаянно колотиться.

– Я протестую против этой свидетельницы! – заявляет Норт, снова выступая вперед. – Она не…

– Сейчас не ваша очередь выступать, мистер Норт. – Обадия Вуд говорит громко, четко выговаривая каждый слог. Он явно теряет терпение. – У вас будет такая возможность. Вернитесь на место.

Норт делает, как велено, но я вижу, как в нем растет раздражение, как оно выплескивается в каждом его вдохе и выдохе. Он привык полностью контролировать то, что происходит в зале суда.

– И кто этот свидетель? – спрашивает Вуд.

– Это я, – говорю я, вставая с места. Весь зал разворачивается ко мне. – Я могу подтвердить все, что Ребекка Фостер только что сказала суду.

– Пожалуйста, пройдите вперед, мистрис…

– Баллард.

Судья Вуд жестом подзывает меня к своему столу.

– Я возражаю! – заявляет Джозеф Норт, отбросив всякое чувство приличия. – Закон о статусе замужней женщины запрещает любой женщине, даже такой уважаемой, как мистрис Баллард, давать показания в суде без присутствия отца или мужа.

– А каким образом это вас касается, полковник?

– Таким, что это вопрос закона! Закон четко ограничивает то, какие показания она может давать.

Я пробираюсь через толпу, держа в руке сумку, и, не обращая внимания на Норта, обращаюсь прямо к Вуду:

– Я повитуха, и законы Массачусетса и округа Мэн позволяют мне давать показания в суде без отца или мужа. Я это делаю в суде у Джозефа Норта по многу раз в год, и он ни разу не возражал.

Норт качает головой, поднимает руку, для большей выразительности еще и пальцем тыча, а потом и сам подходит к столу.

– Законы Массачусетса гласят, что повитуха может давать показания по вопросам отцовства. В слушаниях по таким вопросам, как сегодняшний, у нее подобного права нет.

– Можно сказать, что сейчас тоже речь идет о вопросе отцовства, – говорю я.

– Это обвинение доказать невозможно!

Впервые за сегодняшний день Обадия Вуд выглядит неуверенно. Он смотрит на Норта, потом на меня, но ничего не говорит и не комментирует возражения Норта. Молчание затягивается, и Норт держится все увереннее.

Я крепче сжимаю сумку.

– Прошу вас, ваша честь, мой отец умер много лет назад, а мой муж…

– Здесь! – кричит Эфраим через весь зал суда, прямо от входа. – Я здесь!

Эфраиму нужно время на то, чтобы выйти вперед. В Доме собраний столько народу, что сесть давно негде, и ему приходится протискиваться между десятками стоящих, чтобы добраться до меня. Когда муж подходит, я чувствую, что от него пахнет конем, потом и ветром, и понимаю, что он скакал вовсю, чтобы успеть на заседание. Эфраим успокаивающе сжимает мне руку.

– Извини, – шепчет он мне на ухо. – Потом объясню.

Эфраим поворачивается к судье и улыбается. Он знаком с Обадией Вудом, но ради слушателей представляется.

– Я Эфраим Баллард, муж Марты, и прошу прощения за опоздание. – Он сурово смотрит на Норта. – Оно произошло помимо моей воли.

– Спасибо, что приехали, мистер Баллард, – говорит Вуд и кивает мне. – Пожалуйста, расскажите суду, что вы знаете о событиях десятого августа.

– Я пришла к мистрис Фостер девятнадцатого августа и увидела, что у нее серьезные травмы. Я повитуха и больше тридцати лет лечу женщин. Я знаю, какие травмы бывают от изнасилования, и у Ребекки были одни из худших, когда бы то ни было виденных мною.

– Она лжет, – рычит Норт.

– Это ваша единственная защита? – раздраженно отзывается Вуд. – Что любая женщина, которая вам противоречит, лжет? Продолжайте, мистрис Баллард.

– Я своими глазами видела травмы, которые она получила после нападения. У нее было множество синяков и ссадин. Разбитая губа. Я перевязала ей раны, помогла вымыться и выслушала в подробностях обо всем, что с ней случилось. С тех пор она не изменила ни одной детали своего рассказа.

Обадия Вуд чешет подбородок.

– А как суд может быть уверен, что вы с мистрис Фостер не вступили в сговор с целью ложно обвинить полковника Норта?

Я подавляю вздох. Никогда не пойму, с чего мужчины взяли, что женщины изо всех сил стараются их уничтожить. По моему опыту, обычно дело обстоит наоборот.

– Я могу это доказать, – говорю я ему. – Если вы позволите.

– Разумеется.

Я достаю дневник из сумки, отношу к столу, кладу перед судьей и отлистываю до записи за девятнадцатое августа. Потом я пододвигаю книгу ближе, чтобы ему удобнее было читать.

– Вот, – говорю я. – Я записала обвинения Ребекки в своей памятной книге в ту же ночь, как она мне это рассказала. Отметьте, что я с тех пор еще много месяцев вела записи и не могла бы вернуться назад, чтобы вписать новое. То, что говорит Ребекка, – правда. В каждом слове и в каждой подробности.

Обадия Вуд велит всем разойтись, чтобы он мог прочесть записи в дневнике и все обдумать. Судя по тому, сколько людей выходит из Дома собраний, сюда вполне мог собраться весь Вассалборо.

Мы с Эфраимом пробираемся к двери, и я краем глаза замечаю Лидию Норт. Она проталкивается к нам и машет рукой, пытаясь привлечь мое внимание.

Подойдя к нам на несколько футов, Лидия зовет:

– Марта! Мы можем поговорить? У меня тоник закончился.

Но к этому моменту мы в самой давке у входа, Лидию оттесняют, и ее голос теряется в шуме толпы. Я не оглядываюсь на Эфраима и не проверяю, заметил ли он ее. Сейчас проще сделать вид, что я ничего не слышала. Когда мы оказываемся на улице, Эфраим ведет Стерлинга в конюшню, чтобы его накормили и обиходили, а я иду с ним.

– Ты получила мою записку? – спрашивает он, пытаясь отыскать пустое стойло.

– Чуть при этом руку не потеряла, но да.

– Перси бы не причинил тебе вреда.

– Рада, что ты в этом уверен. Мне пришлось скормить ему ощипанного куренка для верности.

Как только Эфраим отдает поводья щербатому помощнику конюха и вручает ему шиллинг за уход за конем, я его обнимаю.

– Я так боялась, что ты не вернешься.

– Дело чуть этим не кончилось. – Он притягивает меня к себе, вдыхает запах моих волос. – На болотах в это время года просто ужас. Нас дважды чуть не затянуло. Если Норт сдаст эти земли в аренду, я его назову убийцей. Там невозможно выжить.

– Он был готов тебя убить прямо сейчас, – говорю я.

– Пусть попробует.

– Я возражаю, если ты не против. Три недели без тебя – это и так было слишком.

Эфраим ведет меня обратно в таверну, и мы обедаем за маленьким столиком в углу. Обед выходит тягостный. Тушеное мясо безвкусное, хлеб сухой. Я скучаю по нашему городу, по нашей таверне и стряпне Эбигейл Поллард. Мы ковыряемся в еде, и тут кто-то подходит к нам и смущенно откашливается. Я поднимаю голову и смотрю на подошедшего.

– Мистрис Баллард, – говорит он, потом кивает Эфраиму. – Мистер Баллард.

– Это Барнабас Ламбард, – объясняю я мужу. – Судебный пристав. В твое отсутствие много чего успело произойти.

Эфраим наблюдает за парнем и молчит.

Барнабас снимает шляпу.

– Я не знал, что Фостеры ваши друзья, – говорит он мне.

– Вы не могли этого знать.

– Я определенно не хотел ухудшить их положение, но вижу, что вышло именно так. И это меня беспокоит. Я просто доложил о том, что обнаружил в Хэллоуэлле. – Он еще раз откашливается и тоном мягкого укора добавляет: – О том, что вы послали меня обнаружить.

Я не смотрю на мужа, но чувствую на себе его любопытный взгляд.

– Каюсь. Надо было сказать вам, что Бёрджес мертв, но я боялась, что вы уедете, не посмотрев на него. Я по-прежнему считаю, что его убили, но убивал не Айзек Фостер.

– Вы в этом абсолютно уверены?

Я колеблюсь, но всего секунду.

– Я слишком долго живу, чтобы быть в чем-либо уверенной, но Айзек человек книжный, насилие – это не его. И ведь это он настоял на том, чтобы передать дело в суд. Зачем ему тогда вершить правосудие самому, не дожидаясь начала процесса?

– Что ж, надеюсь, вы правы. – Барнабас снова надевает шляпу. – Мне пора возвращаться.

Эфраим смотрит ему вслед, и я вижу по взгляду мужа, что у него накопилось много вопросов. Как только Барнабас исчезает за дверью, Эфраим поворачивается ко мне:

– Что это было?

– Кажется, юный мистер Ламбард добивается моего расположения.

– А зачем ему это нужно?

– Возможно, затем, что он без ума от твоей дочери.

– Вряд ли Мозесу это понравится.

– Вряд ли Мозесу есть до этого дело. Барнабас не Ханной интересуется.

Эфраим складывает два и два. Хмурится.

– Нет. Она слишком молода.

– Ты это Долли расскажи.

– Лучше ты мне расскажи, что произошло за время моего отсутствия. И побыстрее.

Я открываю рот, собираясь именно это и сделать, как вдруг мы слышим крики с улицы. Судья готов.

Мы снова входим в Дом собраний, и зрители расступаются, давая место нам с Эфраимом. На этот раз мы находим места получше, в передней части. Вуд ждет, пока не придут все заинтересованные лица.

– Дело, представленное сегодня суду, очень сложное, – начинает Обадия Вуд. – Мистрис Фостер дала убедительные показания, а мистрис Баллард подтвердила, что на нее действительно напали в августе.

О господи, нет, думаю я.

Я уже чувствую, что дальше грядет «но», которое послужит оправданием для отказа в правосудии. Я ощущаю его приближение так, как ощущаю приближение бури или скандала. Как молнию в воздухе. Оно вздымается у меня в крови, и я так сильно сжимаю руку Эфраима, что он охает от боли.

– Затруднение заключается в том, – продолжает Вуд, – что мировой суд предназначен для решения мелких вопросов, а обвинения, которые мы сегодня выслушали, очень серьезны. Поэтому я передаю дело на дальнейшее рассмотрение в гражданский суд. – Комната взрывается шумом, но Вуд семь раз стучит молотком по столу. – Суд снова соберется в Хэллоуэлле в полном составе двадцать девятого января.

* * *

– Ну и трус! Ну и шваль подзаборная! Ну и жалкий проходимец! – Эфраим заходит в мою комнату в таверне, и я с силой захлопываю дверь. Потом швыряю сумку на пол и начинаю шагать взад-вперед. – Просто взял да скинул с себя всю ответственность.

Эфраим со вздохом опускается на кровать и стаскивает сапоги.

– Он заседает в окружном гражданском суде Кеннебека. То есть он снова будет слушать это дело.

– Он мог бы выдвинуть обвинения сегодня! Мог бы послать дело прямо в высший апелляционный суд!

Голос у Эфраима мягкий и теплый.

– Вуд поступил тоньше, Марта. Он знает, что любые серьезные обвинения, выдвинутые судом низшей инстанции, будут наверняка отброшены, если сначала не пройдут через гражданский суд. А вот вердикт, принятый большинством на заседании гражданского суда, придется заслушать. Это кажется трусостью, но на самом деле может оказаться единственной надеждой для Ребекки.

Гнев накрывает меня волной. Я вся дрожу, глаза жжет от слез.

Эфраим Баллард давно меня изучает и чувствует перепады моего настроения не хуже, чем ветер. Он заставляет меня сесть рядом и положить голову ему на плечо.

– Это нечестно!

– Да, нечестно.

А потом я плачу. В основном о Ребекке и крошечном нежеланном сердце, которое бьется в ее лоне. Но еще и о себе. И о наших дочерях. И о каждой женщине, которая живет, страдает и умирает из-за мужского непостоянства и капризов. Через три минуты, выплакав досуха все свои слезы, я наклоняюсь и вытаскиваю из сумки дневник.

– Что ты делаешь?

– То единственное, что могу.

Я беру перо и дрожащей рукой смешиваю чернила. От гнева почерк у меня почти нечитаемый.

Среда, 23 декабря. – Облачный день. Я поехала в Вассалборо давать показания по делу Содружества против Джозефа Норта, эсквайра. Обвинение состояло в том, что Норт в ночь 10 августа вломился в дом Айзека Фостера и изнасиловал его жену. Я свидетельствовала, что мистрис Фостер 19 августа пожаловалась мне, что сильно пострадала от рук Норта, и что у нее были серьезные травмы. Судья определил, что дело будет слушаться на сессии выездного суда в январе следующего года.

* * *

Несколько часов спустя, когда я приношу ужин, Эфраим надо мной смеется.

– Что такое?

Он кивает на кувшин сидра на деревянном подносе и две кружки.

– У них что, эля не было? Ты же знаешь, я такое не пью.

Я смотрю на кувшин и не сразу понимаю, на что он намекает.

– Это было давно. И потом, мой отец был расстроен.

– Он пытался меня убить.

– Искалечить. Может, парализовать. Не думаю, что он хотел твоей смерти. По крайней мере, не насовсем.

Эфраим закатывает глаза.

– Не думаю, что он имел в виду временную смерть, когда кинул тот кувшин мне в голову.

Собственный смех застает меня врасплох. Это хорошее лекарство после многих недель печали и тревоги, после дня, полного разочарований.

– Ну, может, и хотел. Самую чуточку. Но согласись, ты этого вполне заслуживал.

Тридцать пять лет назад

Оксфорд, Массачусетс

19 декабря 1754 года

Эфраим увернулся. Кувшин пролетел в футе от него и разбился о дверной косяк, наполнив комнату всепоглощающим запахом перебродивших яблок.

– Это его право, мистер Мур, – сказал Джозеф Норт, встав между моим отцом и моим мужем. Надо же, какое слово. Муж. Настолько непривычное, что у меня пока не получалось произнести его вслух, сама мысль казалась удивительной. – Они теперь женаты, – продолжил он, поднимая свидетельство о браке, словно бы в доказательство своих слов. Как городской клерк, Норт имел законное право нас поженить. Эфраим знал этот факт и использовал его.

– Наплевать мне на его права. Меня беспокоит репутация моей дочери.

– От нее ничего не осталось, отец. Об этом позаботился Билли Крейн.

Когда я заговорила, это всех удивило. Присутствующие тут же развернулись ко мне. Я молчала весь вечер, а рот открыла, только когда пришла моя очередь произносить обеты.

Я отринула всех прочих и прилеплюсь только к тебе.

Слова эти все еще грели мне губы, и я сжала их, стараясь сохранить это ощущение. Те несколько мгновений, пока длилось произнесение обетов, я ничего не боялась. Не стыдилась.

Мать плакала уже больше часа. Отец то впадал в бешенство, то пыхтел от облегчения, что репутация его опозоренной дочери восстановлена. Норт пришел вскоре после нас, как и обещал, и принес оформленные документы. Мы вошли в дом, держась за руки, и Эфраим не выпустил мою руку даже на секунду.

– Билли Крейн мертв, – сказал Норт.

Отец кивнул. Скрестил руки на груди.

– И спасибо вам за это.

– А Марта пойдет со мной, – твердо сказал Эфраим, возвращаясь к изначальной теме. – Мы заживем своим домом с сегодняшнего дня.

Большинство пар, включая моих родителей, селились вместе только через много месяцев после свадьбы, – несмотря на вступление в брак, они откладывали совместное проживание до того, пока в их собственном доме не будет все готово. По традиции считалось, что им нужно время на то, чтобы собрать необходимое, а жениху закончить обустраивать дом. Но на самом деле этот обычай отложенной семейной жизни родители невесты часто использовали, чтобы убедиться, что их дочь не допустила ужасную ошибку при выборе мужа. Редко, но все же бывали случаи, когда через несколько недель после свадьбы брак требовали аннулировать.

– У нее же ничего нет! – простонала моя мать.

– У нее есть я. А у меня всего достаточно для начала совместной жизни, – сказал Эфраим. – Разве мало у нее отобрали? Вы хотите отобрать и то, что положено по обычаю?

Он имел в виду общее собрание, на котором молодым дарили предметы домашнего обихода, посуду, белье и лоскутные одеяла – обычно его устраивали после свадьбы и до того, как пара начинала жить вместе. Эфраим хотел, чтобы женщины нашей общины все же сшили мне свадебное лоскутное одеяло. Он хотел, чтобы в городе меня не позорили.

– Если она сделала такой выбор, то обойдется, – сказал мой отец. Чувствовалось, что он пожалел о своих словах сразу же, как произнес их, но тем не менее упрямо выпятил подбородок, не отказываясь от них.

– Мне очень жаль, что вы так считаете, мистер Мур. Я был о вас лучшего мнения. – Эфраим выпустил мою руку и, обняв меня за талию, притянул к себе. – Можете прислать ее сундук утром, но сегодня она пойдет со мной.

* * *

Домик был больше, чем я ожидала. Две комнаты, в той, что побольше, – сложенный из камней камин. В одном углу кухня с плитой для готовки, обеденным столом и длинным кухонным из грубо обтесанных досок, а над ним окно. Другая комната служила спальней. Я глянула на дверь туда. Отвернулась. Руки у меня задрожали.

Эфраим выпустил меня из объятий и отошел.

– Тебе нравится?

Я полюбила этот дом, как полюбила этого мужчину, но не знала, как сказать ему – ни о том, ни о другом. Но надо было ответить на вопрос, поэтому я повернулась к нему и кивнула.

– Да.

Он прочел ответ у меня в глазах и опустил голову, смущенно улыбаясь.

– Скажи «да» еще раз. Мне нравится, как это звучит.

Он намекал на наши обеты. Эфраим улыбался все время, пока мы их произносили чуть раньше этим вечером, сиял так, будто в кухне моих родителей никого, кроме нас, не было. Будто атмосфера там не была накалена до предела.

Я не осознавала, что дрожу, пока Эфраим не наклонился разжечь очаг. Как только пламя весело затрещало и жгучий холод ушел из комнаты, он пошел в спальню и разжег огонь и там тоже.

Он вернулся. Сжал мою руку в своих.

– Идем. У меня для тебя кое-что есть.

Я осторожно покосилась на дверь спальни. Мой сундук с приданым все еще оставался дома, полный кружев, льна и вышивки. Всего того, что я делала с детства. Что делают женщины, чтобы создать настоящий дом. Но мужчины не такого дара ждут от женщин в день свадьбы.

Эфраим чуть склонил голову, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Не это. Не бойся меня, Марта. Я тебя не обижу. – Он притянул меня к себе и запустил руки в волосы у меня на затылке, в буйные кудри, которые мне никогда не удавалось полностью укротить. – Я никогда не сделаю тебе больно. Никогда.

Я отодвинулась и взглянула ему в лицо.

– Что же ты придумал?

– Вот, смотри. – Он показал на длинный стол в кухне, и я только сейчас заметила стоявшую на нем шкатулку.

Она была вырезана из сосны, без гвоздей и шипов – в шпунт. Кто, кроме Эфраима, взялся бы за подобное? Я положила ладонь на крышку.

Потом я обвела рукой весь остальной дом, где все поверхности были безупречно обработаны, а каждый шов надежно заделан для защиты от холодов.

– А у тебя, я вижу, было много лишнего времени.

Эфраиму понравился мой поддразнивающий тон. Он сразу пододвинулся ближе и мягко положил руку мне на плечо. Рука у него была тяжелая и сильная.

– Дом я уже несколько месяцев как достроил, а мебель – несколько недель. Надо же было чем-то заняться по вечерам.

Да уж.

Я прокашлялась.

– Открой, – сказал он. – Это все тебе.

Эфраим подтолкнул меня, и я открыла крышку шкатулки. Внутри оказалась книга с чистыми страницами в кожаном переплете. Брикеты чернил. Перо. И Библия короля Иакова. Я вытащила их и разложила в ряд на столе.

– Что это?

– Начало вашего образования, мистрис Баллард.

Я рассмеялась.

– Ты же знаешь, что я не умею читать.

– О том и речь, любимая.

– Я не понимаю.

По лицу его я не могла понять, к чему он ведет, и уже собиралась попросить объяснений, как он накрыл мой рот своим. Руки его легко, как перышко, коснулись моих щек, большие пальцы погладили линию челюсти. Его язык коснулся моих губ, приглашая их раздвинуться, стать мягче, – и через мгновение я их раскрыла. На вкус он был как соль, хлеб и яблочный сидр. Руки его не отрывались от моего лица, но я чувствовала, каких усилий это ему стоит. Чувствовала на его губах страсть, которой он не давал выхода. Чувствовала томление в каждой клеточке его тела. Эфраим Баллард целовал меня долго, целую вечность. Когда он наконец отодвинулся, то дышал он тяжело.

– Я не собираюсь сегодня тобой овладевать, Марта. Этого не будет, пока ты сама меня не попросишь. Нет, – сказал он, покачав головой, – пока ты меня не будешь умолять. Я не заберу у тебя ничего, что ты не отдашь мне сама по доброй воле. Понимаешь?

– Да, – еле слышно выдохнула я.

– Только об одном я тебя попрошу. Как твой муж. – Он придвинул свое лицо к моему так близко, что я была уверена, он меня опять поцелует. Но Эфраим только потерся носом о мой нос, туда-сюда, пока я не закрыла глаза. – Позволь мне тебя целовать. Пожалуйста. Когда я захочу. Просто так. Ты можешь довериться мне в этом?

Я не в силах была вымолвить ни слова, но кивнула и слегка запрокинула голову. Он воспользовался моим предложением. Его руки не опускались ниже моих ключиц, а только изучали мой затылок и густые кудри. Эфраим познакомился с мочками моих ушей. Со скулой. Челюстью. Плоско лежащей прядью у виска. И язык он тоже пустил в дело, сплетая его с моим языком и прослеживая форму моих губ.

– Тебе понравилось, – сказал он, отодвинувшись.

Это был не вопрос. Он знал, что понравилось. Эфраим мог читать мое лицо точно так же, как читал свои конторские книги и романы. Я была у него как на ладони.

– Да.

– Хорошо. Тогда садись. – Он кивнул на скамейку у стола.

Он поправил лежавшую на столе Библию – как настоящий плотник, сначала выровнял и только потом открыл. Библия была новая, это даже я видела. Кожаный переплет чистый и твердый, без трещин и потертостей. Первая страница пустая, а вторую я, конечно, не в состоянии была прочесть.

Это Эфраима не тревожило. Он прочел ее мне.

– Семейная хроника. – Он указал на первую строчку, а потом на следующие: – Муж и жена. Рождения. Смерти. Наша жизнь будет записана здесь, на этой странице.

Широко улыбаясь, Эфраим ладонью раскрыл книгу так, чтобы разворот был плоский. Развел чернила водой в маленькой плошке, обмакнул остро заточенное перо в черную лужицу. Я расслабилась, сидя с ним рядом на скамье, и почувствовала, что при этом оказалась ближе к Эфраиму, наши бедра и плечи соприкоснулись.

Эфраим трижды постучал пером о край плошки, стряхнув с кончика излишек чернил, потом занес перо над страницей.

– Сего девятнадцатого декабря в год Господень тысяча семьсот пятьдесят четвертый я, Эфраим Баллард, беру в жены Марту Мур.

– Это мое имя, – сказал он, царапая пером по бумаге. – Вот так оно пишется.

Буквы состояли из углов, линий и изгибов, которые не имели для меня никакого смысла, но приятно было знать, что эти чернильные закорючки представляют собой имя, которое теперь принадлежит и мне тоже.

– А это, – добавил он, снова опуская перо в чернила, – твое.

Я смотрела, как Эфраим изящно выводит мое имя. Его движения были такими нежными и точными, будто он рисовал пером мое лицо. Мое имя под его рукой выглядело прекрасным.

– Ты когда-нибудь видела, как пишется твое имя?

– Нет.

– Твой отец никогда его для тебя не писал?

– Я не просила.

– Я напишу его для тебя столько, сколько попросишь. Выгравирую его у себя на сердце, если захочешь. – Он опустил губы к моему виску и коснулся ими волос. – И научу тебя писать мое.

Он потерся носом о мое ухо, челюсть, висок. Мне стало сложно думать связно. И вообще думать. Вскоре Эфраим это заметил и рассмеялся глубоким теплым смехом.

– Ну что ж, мистрис Баллард, приступим к учебе. – Он пододвинул к себе бумагу, поправил перо и чернила, потом раскрыл Библию где-то в середине. – Знаешь, которая это книга?

Я покачала головой. Откуда бы?

– В церкви ее для проповедей не используют. И наверняка твой отец никогда ее не читал за столом после ужина.

– И что это за книга?

– Песнь Песней. – Он провел по заголовку пальцем, а я попыталась проследить взглядом за его движением, гадая, какие значки соответствуют какому слову. – Почитать тебе?

– Да, пожалуйста.

Эфраим принялся читать, ставя палец под каждым словом и медленно передвигая его при чтении. Я следила глазами.

– Песнь песней, песнь царя Соломона, – сказал он. – «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Потому что ласки твои лучше вина».

Я попыталась скрыть улыбку, но он заметил ее прежде, чем я успела стереть ее с лица. Эфраим повторил строку, но на этот раз вплотную прижавшись губами к моим губам.

Да лобзает он меня лобзанием уст своих, подумала я. Я вовсе не против.

Я невольно задумалась, говорится ли в книге про его язык, потому что им Эфраим тоже активно пользовался.

– В Библии так написано? – спросила я, когда он сделал передышку.

– Да, там вообще много интересного.

До сих пор я не замечала, какой усталый у него вид. Щетина на подбородке, темные круги под глазами. Эфраим зевнул. Кровать в доме была одна, и мы с ним вдвоем там едва помещались. Но Эфраим подумал даже об этом.

Он поднял меня на ноги.

– Пойдем со мной.

Эфраим проводил меня до спальни. Открыл дверь. Подвел к кровати. Взял мои руки в свои.

– Я обещал не трогать тебя, пока ты не будешь готова. И я исполню это обещание, чего бы мне это ни стоило. Но ты моя жена, Марта. И я бы очень хотел разделить с тобой твою постель.

– Мою?

– Я ее специально для тебя сделал.

Я ответила ему быстрым поцелуем.

– Это знак согласия?

Я кивнула.

– Да, я предпочитаю спать в тепле.

– Тогда предоставь мне честь тебя согреть.

Эфраим отвернулся и дал мне раздеться спокойно. Я залезла в рубашке в постель, ожидая, что он ко мне присоединится, но он прежде обошел дом и погасил свечи. Комната наполнилась дымом, а свет теперь исходил только от светящихся углей в очаге. Когда я услышала, как его одежда падает на пол, сердце у меня в груди отчаянно заколотилось. На постель рядом со мной опустилось что-то тяжелое. Потом Эфраим приподнял одеяло, и я почувствовала дуновение воздуха. А потом он вытянулся рядом со мной.

– Можно тебя обнять? – прошептал Эфраим.

– Да.

– Тогда иди сюда. И давай спать.

Эфраим притянул меня к своей груди и прижался ногами сзади к моим ногам. Если бы мы находились в вертикальном положении, я сидела бы у него на коленях. Но мы не находились в вертикальном положении. Мы лежали в постели, не вступая в брачные отношения. И в то же время ничего столь интимного я еще никогда не делала.

* * *

И только позже, лежа без сна, который никак не шел, прижавшись для тепла к спине Эфраима и слушая его медленное и ровное дыхание, я позволила себе представить то, чем мы могли бы этим вечером заняться в темноте. Я думала, каково было бы чувствовать его руки на своем теле. Какие места он мог бы изучать губами и языком. Я думала о соитии, не включавшем в себя боль, страх и насилие. Я представила себе, как доверилась бы теплым и нежным рукам мужчины, которого любила, и почувствовала, что мне становится жарко. Мне так хотелось перекатиться на спину и потянуть его за собой, что ни о чем другом я думать не могла. Но я так и лежала с открытыми глазами, уткнувшись носом в его гладкую теплую спину, позволяя ему овладеть мною хотя бы в мыслях.

Я глубоко погрузилась в эту фантазию, и тут раздался его низкий голос:

– Ну как, Марта, приятно? То, что я с тобой делаю в твоих мыслях?

От удивления я отдернулась.

– Нет, – прошептал Эфраим, потянулся назад и снова перекинул мою руку себе на грудь. Положив мою ладонь себе на сердце, он накрыл ее своей. – Не останавливайся. Я уверен, что бы ты там ни воображала, мне это очень нравится.

– Я думала, ты спишь.

– Я чувствовал, как ты ресницами касаешься моей спины, – объяснил он. – Так я и понял, что ты не спишь. Ты с каждой секундой становилась все теплее. – Эфраим рассмеялся. – И я невольно гадаю, что именно ты себе воображала, будто мы делаем у меня в кровати.

– Ты же сказал, что это моя кровать.

– Да, верно, любимая. И когда ты будешь готова к тому, чтобы я делал в реальности то, что я делал у тебя в фантазии, мы найдем твоей кровати новое применение.

III

Снежная буря

Январь 1790 года

Одних спасает грех, губи́т добро других.

Уильям Шекспир. Мера за меру

Форт-Вестерн

Пятница, 1 января

В первый час первого утра этого нового десятилетия я хороню ребенка. Он мертворожденный. И маленький. Не больше пяти фунтов, и в этот жестокий мир прибыл на месяц с лишним раньше срока.

– Как-то неправильно отправлять его в землю без имени, – говорит Эфраим.

– Она отказалась дать ему имя. Точно так же, как отказалась назвать отца.

Он поворачивает маленький сверток, который держит в левой руке, и накрывает его ладонью правой.

– Натан, – объявляет он.

– Эфраим, – предупреждаю я. – Мы не имеем права.

– А кто узнает?

Эфраим оглядывается. Смотрит в темное небо, затянутое облаками. В лес. Потом он снова обращает на меня взгляд своих синих глаз, и в их глубине отражается свет фонаря.

– Нельзя отправлять его в землю без имени, – повторяет он.

Я слишком устала, чтобы спорить. Руки у меня натерты до крови и покрыты пузырями от копания могилы, спина болит.

– Ну хорошо. Пусть Натан.

Могила уже достаточно глубокая – больше фута в глубину и ширину, – но копать ее было ужасно тяжело, понадобились и лом, и кирка. Эфраим хотел выкопать ее сам, но я велела ему остаться с семьей роженицы. Он здесь только по счастливой случайности. Когда я уходила вчера вечером, Эфраим собирался в Форт-Вестерн, но погода испортилась, так что мы пересекли реку вместе, и он зашел за мной к роженице после того, как навестил Джеймса Уолла.

Я ничего не смогла сделать ни для матери, ни для ребенка. Крошечный мальчик появился из тела матери уже мертвым, а она – ужасно напуганная и незамужняя – никого не назвала, оставив имя отца в тайне. Только плакала. Потом кричала. Потом затряслась. Трястись – это нормально. Большинство матерей после родов не могут перестать дрожать. Но тут все было по-другому. Дрожь шла у нее изнутри и не прекращалась. Она была дикой, безумной, и я ушла, только когда девушка отдала мне крошечное тельце. С ней осталась ее мать. Через несколько мгновений девушка уснула от усталости. Ей всего восемнадцать.

Закон, по которому я получала лицензию повитухи, вменял мне в обязанности хоронить мертворожденных детей. Или тех, что умерли при мне. Это требование придумано затем, чтобы не мучить мать, но взамен переносит это бремя на плечи повитухи. А зимой – господи, зачем вообще придумано это ужасное время года? – надо разгребать снег, потом долбить замерзшую землю, копать могилу достаточной глубины, чтобы ее не могло разрыть случайно пробегающее мимо дикое животное. Обычно приходится потом еще наваливать сверху камни.

В данном случае единственное подходящее место для могилы нашлось под ветвями огромной развесистой сосны. Только там земля более или менее мягкая, чтобы ее можно было копать. Но все равно пришлось нелегко.

Уже глубокая ночь; я поворачиваюсь к мужу, тянусь за свертком у него на руках. Эфраим не сразу отдает мне младенца. Он смотрит на крошечный кулечек из льняной ткани, и я вижу печаль, стоящую в его глазах.

– Пора.

Эфраим встряхивает головой, отгоняя живущих в его душе призраков, потом осторожно передает мне ребенка. Вместе мы опускаем его в яму. Покрываем сперва землей, потом кучей снега, потом сосновыми иглами и наконец пирамидой из камней, которую не сможет сдвинуть никакое дикое животное. Потом мой муж опускается на колени у могилы. Губы его шевелятся в безмолвной молитве. От этого зрелища меня почти ослепляет горем. Некоторые воспоминания никогда не угасают.

Он смотрит мне в лицо, на слезы, замерзающие у меня на щеках.

– Пойдем домой, любимая, – говорит Эфраим.

* * *

Утром, позволив себе редкое удовольствие – чашку горячего черного кофе, я возвращаюсь в свою рабочую комнату и пересматриваю список родов, которые приняла за последние двенадцать месяцев. Год Господень тысяча семьсот восемьдесят девятый принес в Хэллоуэлл пятьдесят новых душ. Из них я приняла тридцать девять. Остальных либо принял кто-то еще, либо они родились до того, как я успела прибыть.

Как и каждый год с тех пор, как я начала свой подсчет, большинство детей были девочки. Двадцать семь в прошлом году. Я не считаю себя склонной к предрассудкам, но эти цифры меня успокаивают. Все известные мне повитухи говорят, что если несколько лет подряд рождается много мальчиков, значит, надвигается война. Одна из них, старая, озлобленная и овдовевшая, похоронила всех своих детей и, окаменев в своем горе, называла таких мальчиков «пушечное мясо королей». И каждый раз, рожая или принимая мальчика, я вспоминала эти слова. Из моих собственных девяти детей шестеро были девочки, и я всегда считала, что это хорошее предзнаменование. Оно позволяет мне надеяться, что войны нашей страны остались в прошлом.

Четыре раза за прошлый год в Крюке рождались мертворожденные дети, хотя я присутствовала только на трех родах. Каждый такой случай – ужасная потеря, и я не спешу, перечитывая записи об этом.

Четверг, 25 февраля. – Роды. Дочь мистера Джейкоба Чендлера. В девятом часу мистрис Чендлер родила девочку, мертворожденную…

Четверг, 10 сентября. – Роды. Дочь мистера Пинкхэма. Ясно. Меня позвали к жене капитана Пинкхэма. Я вышла из дома в двенадцатом часу. Дошла пешком. Моя пациентка родила дочь в девятом часу вечера. Ребенок был мертворожденный. Я задержалась на всю ночь.

Четверг, 17 декабря. – Дочь мистера Стоуна. Кларисса Стоун родила мертвую дочь вчера в двенадцатом часу. Операцию провел доктор Бенджамин Пейдж. Как мне сообщили, конечности младенца были сильно вывернуты. Этот человек не умеет принимать роды с ягодичным предлежанием.

Через шесть дней после того, как этот идиот дал Грейс Сьюалл почти смертельную дозу лауданума, Кларисса Стоун позвала его принимать у нее роды. Результат был ужасный. И да, я понимаю, почему она не хотела меня видеть после той отповеди в лавке Коулмана. Но это не повод звать доктора Пейджа. Кроме меня в округе еще четыре повитухи.

Ему двадцать четыре года. Двадцать четыре! Я на тридцать лет его старше, и у меня вдвое больше жизненного опыта. Но молодых матерей этого города сводит с ума мысль о том, что он учился в Гарварде. Настолько, что они вверяют в его руки жизнь своих нерожденных детей, со смертельным исходом.

Конечно, не каждые роды, на которые я прихожу, заканчиваются удачно. Вчерашний случай тому свидетельство. Но она потеряла ребенка еще до моего прихода, в том-то и разница между мной и Пейджем. С тяжелым сердцем я опускаю перо на бумагу и записываю жизнь, потерянную вчера.

Четверг, 31 декабря. – Роды. Сын Рут Эмери. Ясно и очень холодно. Меня позвали к Рут Эмери. Приняла ее сына, мертворожденного. Это был ее первенец. Она очень горюет. Я ушла в полночь. Мистер Баллард проводил меня туда и обратно, потому что дороги почти непроходимы.

Я их считаю своими детьми. Я не их мать, конечно, но они все равно мои, и я до сих пор ощущаю тяжесть горя, нависшего над комнатами таких рожениц. Хуже, чем потерять ребенка, было бы только потерять мать, и я благодарю Провидение за щедрость – такого мне еще испытать не довелось.

Однако иногда самое трудное в родах – просто попасть на место вовремя. Как всегда, главное для меня препятствие – это река. Неважно, замерзла она или нет, ее часто приходится пересекать, и безопасного способа это сделать нет, будь то на пароме или пешком. Да и погода мешает мне работать, как я считаю, гораздо чаще, чем следует по справедливости. Река и погода, вместе взятые, причиняют мне не меньше бед, чем моим пациенткам.

Этой весной как раз был подобный случай, и я перелистываю страницы дневника назад до нужной записи.

Суббота, 6 апреля. – Роды. Дочь Эбена Хьюина. Сильный ливень. В первом часу за мной пришел Эбен Хьюин. Мы пересекли реку на его лодке. Это было настоящее море. Мы переплыли без происшествий и отправились к дому мистера Хьюина. Я перебралась через ручей около его дома по плавающим бревнам, тоже благополучно. Но когда мы проезжали мимо дома мистера Хейнса, прямо передо мной дерево вырвало с корнями, напугав мою лошадь так, что она отскочила назад, и это спасло мне жизнь. Мистер Хейнс помог мне перебраться через упавшее дерево. Я поехала дальше и вскоре добралась до очередного ручья, но мост снесло. Мистер Хьюин взял поводья, пошел вброд и перевел мою лошадь на ту сторону. Приехали целыми и невредимыми. Мистрис Хьюин благополучно родила вечером в десять.

В прошлом году двое принятых мною детей были незаконными, но только одна из матерей во время родов назвала отца. Она уже вышла замуж. А вот бедная Сара Уайт по-прежнему не замужем и по-прежнему подвергается поношениям.

Воскресенье, 21 июня. – Роды. Дочь Сары Уайт. Ясное утро. Вчера на восходе меня вызвали к Саре Уайт, которая рожала, не будучи замужем. Она страдала весь день, но благополучно родила девочку в девятом часу утра сегодня.

Я вспоминаю сегодня не только роды. Еще я отыскиваю три старые записи, отмеченные чернильным пятном на полях. Соблюдая собственную традицию, я не продолжаю подведение итогов прошлого года, не отдав дань памяти. В этот раз у меня важная и печальная годовщина.

Суббота, 26 июня… Сегодня двадцать лет со дня смерти моей дочери Трифены. Ей было четыре года…

Воскресенье, 4 июля… Сегодня двадцать лет со дня смерти моей дочери Дороти. Ей было два года…

Четверг, 7 июля… Сегодня двадцать лет со дня смерти моей дочери Марты. Ей было восемь лет…

Из всего, что я перенесла за свои пятьдесят четыре года, эти три трагедии оставили самые глубокие раны в моей душе. Неважно, что, похоронив трех дочерей, я родила еще двух. Потеря ощущается все так же остро и мучительно, как если бы это случилось вчера. Когда они умерли, с ними умерли целые поколения.

На мгновение я отхожу от письменного стола и подхожу к деревянному ящику на рабочем столе. Я достаю Библию, которую Эфраим подарил мне в ночь нашей свадьбы столько лет назад. В семейной хронике под нашими именами список, который, как он обещал, мы составим вместе. Наше наследие, черным по белому. Я веду пальцем по списку наших детей.

Сайрес Баллард – 11 сентября 1756 года

Люси Баллард – 28 августа 1758 года

Марта Баллард – 7 апреля 1761 года, умерла 7 июля 1769 года

Джонатан Баллард – 4 марта 1763 года

Трифена Баллард – 26 марта 1765 года, умерла 26 июня 1769 года

Дороти Баллард – 17 мая 1767 года, умерла 4 июля 1769 года

Ханна Баллард – 6 августа 1769 года

Дороти «Долли» Баллард – 20 февраля 1772 года

Эфраим Баллард-младший – 30 марта 1778 года

Двадцать три года моей основной работой было растить детей. Я считала эту работу как честью, так и долгом. Как радостью, так и испытанием. То, что мне всего пятьдесят четыре, а треть своих детей я похоронила, – горе, для которого у меня нет слов.

Тем ужасным летом я была на девятом месяце беременна Ханной и в особенно мрачные моменты была убеждена, что от всей этой боли умрем и я сама, и ребенок, которого ношу. Практически каждый день, глядя на Ханну, я думаю о том, что она чудо.

Это больно. Больно каждый год, когда я это делаю, но забыть было бы еще хуже. Однако теперь, когда дело сделано, я отодвигаю книгу и долго глубоко дышу через нос. Слушаю, как дочери хлопочут на кухне. Вдыхаю запах шкворчащего бекона и жарящейся картошки. Я откладываю дневник и Библию и иду к детям, которые у меня еще остались.

Лесопилка Балларда

Воскресенье, 3 января

Наша семья перестала ходить в церковь в июле, когда Айзека Фостера убрали с должности проповедника. Это была единственная доступная нам форма протеста, и я об этом не жалею, но сидеть дома воскресным утром довольно странно. Правда, это не то чтобы неприятно – сидеть у огня с чашкой теплого чая в руках и читать служебник.

– Он явил силу мышцы своей, – шепчу я, кончиком правого указательного пальца ведя вдоль последней строки текста сегодняшней литургии. – Он низложил сильных с престола и вознес смиренных.

Я закрываю глаза, молюсь о том, чтобы так оно и было, и закрываю книгу. Только я поставила ее обратно на полку, как в дверь негромко стучат. Ханна выглядывает наружу, потом снова смотрит на меня и говорит:

– Мистрис Паркер пришла.

– С мужем? – Я не видела Сета с того утра, когда он помогал вырубать Джошуа Бёрджеса изо льда. Он сбежал одним из первых, когда я начала осматривать тело.

Ханна качает головой.

– Одна.

– Ты что, не предложила ей зайти?

– Она хочет поговорить с тобой у калитки.

– Она больна?

Ханна пожимает плечами:

– По виду не скажешь.

Странно, думаю я и снимаю с крюка шаль. Выходя из дома, продолжаю гадать, откуда вдруг такая скрытность. Мистрис Паркер стоит у садовой калитки, ломая руки.

– Эллен. – Я оглядываю ее с головы до ног. – Ты больна?

– В каком-то смысле.

Ветра нет, а снег покрыт тонкой корочкой льда там, где он днем подтаял, а ночью снова застыл. Когда я иду по двору, из-под моих ботинок слышится неприятный хруст.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Мне надо одолжить лошадь.

Я точно знаю, что у ее мужа в амбаре два прекрасных коня.

– Зачем?

Эллен Паркер застенчивая женщина, в большой толпе народа она всегда отходит куда-нибудь в сторону, а когда на нее слишком много смотрят – краснеет. Кончик носа у нее сейчас покраснел от холода, но щеки, думаю, розовые от смущения.

– Она вернулась, – шепчет Эллен.

– Кто?

– Она. – Эллен удивленно распахивает глаза и морщит губы, будто ответ должен быть очевиден. – Негритянка. Мне надо ее повидать.

– А-а.

Ее муж Сет упоминал об этом в таверне месяц назад, когда я осматривала Джошуа Бёрджеса, но потом столько всего случилось, что я забыла.

– И ты не хочешь, чтобы твой муж об этом знал?

– Сет не одобрит. А если возьму одну из твоих лошадей, у него не будет повода спрашивать, куда я ездила.

– А где, по его мнению, ты сейчас?

– Здесь. У тебя. Он видел, что я ушла пешком, пешком и вернусь. Я не обманываю. Ну, почти, – шепчет она.

При иных обстоятельствах я бы отметила, что ложь через умолчание не отличается от любой другой лжи, но у меня нет возражений против того, чтобы одолжить ей лошадь.

– Возьми Бакета. Он старый, неторопливый, но до места довезет.

– Спасибо. Мне всего на несколько часов.

– Конечно. Но дорога по лесу непростая. Ты уверена, что я ничем не смогу тебе помочь прямо тут?

– Уверена, – говорит она, ничего не поясняя.

– Тогда я пошлю младшего Эфраима в сарай.

Эллен снова благодарит меня, я иду за сыном и даю ему указания насчет лошади. Через десять минут я стою у двери и смотрю, как соседка уезжает – не по боковой дороге в сторону главной, а на северное пастбище, по тропе, которая идет три мили через лес к Горелому холму.

Четыре раза в год в Хэллоуэлл приезжает негритянка, известная только как Лекарка. Она появляется без предупреждения, иногда остается на неделю, а иногда на несколько месяцев. Никто заранее не знает, когда и на сколько она приедет. Но о ее прибытии всегда перешептываются, и новости передаются из дома в дом, будто легкая дымка, которая просачивается под дверь. Лекарка одна из немногих известных мне людей, у кого медицинских знаний больше, чем у меня. Некоторые говорят, что у нее дар целительства. Другие, конечно, – например, Сет Паркер – называют ее ведьмой. Очень скучное обвинение, от которого я давно устала. Ведьмовство. Будто нет никакого другого объяснения тому, что женщина хорошо делает свою работу.

У Лекарки теплый голос с французским акцентом, и она часто называет себя accoucheuse. То есть повитухой, как я. На самом деле она умеет гораздо больше. Лекарка тайна для многих в Крюке, поэтому ее боятся. Но я еще не видела человека, который не смотрел бы на нее иначе как озадаченно и в то же время с восхищением.

По состоянию на прошлую неделю в Хэллоуэлле проживала одна тысяча сто девяносто девять человек. Семей тут сто восемьдесят четыре, и двенадцать из них черные. Все они свободные. Рабов в Хэллоуэлле нет – высший апелляционный суд штата, по сути, отменил рабство в Массачусетсе девять лет назад своим решением по делу мамаши Бетт. Перепись учитывает всех проживающих в Крюке, кроме Лекарки, потому что она попросила местных жителей не говорить переписчикам, что она тут бывает. Лекарка сказала, что не вернется, если о ее присутствии станет известно, а мы охотно храним ее тайну, поскольку многие из нас пользуются ее услугами.

Когда из леса больше не слышно фырканья и топанья Бакета, я возвращаюсь в дом и иду в свою рабочую комнату. Я развожу чернила и опускаю в них перо.

Воскресенье, 3 января. – Ясно. Провела день дома. Мистрис Паркер одолжила нашу лошадь, чтобы съездить к негритянке-лекарке…

Горелый холм

Среда, 6 января

К хижине я подхожу медленно.

Ее построили у подножия Горелого холма для лесорубов, и большую часть года она пустует. Весной сюда поднимаются люди из Уинтропа и Питтстона, разбивают здесь лагерь и рубят лес, который потом сплавляют по раздувшемуся от паводков ручью Брэкет-Брук к Хэллоуэллу, где бревна собирают в плоты и отправляют на юг по реке Кеннебек. Но зимой ручей превращается в тоненькую струйку, и лесной лагерь пустеет.

Горелый холм – самая высокая точка на три округа. Так его назвали в память о пожаре, произошедшем много десятилетий назад. Холм открыт всем ветрам, там очень холодно, а на круглой вершине нет ничего, кроме скал и кустов. Склоны его покрыты пологом старых берез и сахарных кленов. По мере того как их потихоньку рубят, на их месте вырастают тополя, пихты и ели. Больше всего я люблю тополя – не просто за светлую в пятнышках кору и за то, что каждую осень их листва окрашивается в невероятное золото, но еще и за то, что все тополя в этом огромном лесу связаны единой корневой системой. Они дают друг другу жизнь и стараются заменить то, что забирают дровосеки. Люди многому могли бы научиться у природы, если бы только стали к ней прислушиваться.

Несмотря на всю красоту Горелого холма, посреди зимы ездят сюда только по одной причине: чтобы повидать Лекарку. Слух о ее приезде разносится по Кеннебеку приглушенным шепотом, но ездят к ней только те, кто стремится сохранить свои секреты.

Когда я выезжаю на опушку, из двери хижины выскальзывает молодая семья индейцев-вабанаков. Мужчина и женщина с укутанным в кроличьи шкуры младенцем на руках. Родители завернулись в тяжелые шерстяные одеяла, окрашенные в яркий темно-красный цвет. На них традиционные леггинсы, туники и мокасины из оленьей кожи. Женщина прижимает ребенка к себе и не поднимает глаз, осторожно переставляя ноги по неутоптанному снегу. А вот мужчина смотрит на меня и сдержанно кивает. Потом он берет младенца и помогает жене взобраться на лошадь. Как только она садится, он снова передает ей ребенка, потом выводит лошадь с опушки, не оглядываясь назад. На свежем снегу глубиной в два дюйма, покрывающем опушку, видны только их следы.

Я зачарованно наблюдаю, пока красное пятно не исчезает между соснами, и только потом подхожу к хижине. Она не больше моей рабочей комнаты и представляет собой кривоватое прямоугольное строение на небольшом каменном основании. Из трубы идет дым, и я слышу, как внутри кто-то напевает – мелодичные переливы голоса одновременно чуждого и знакомого.

Слезаю с Брута и привязываю его к большой крытой телеге, стоящей у хижины. За ней сбоку от хижины видна односкатная пристройка-конюшня, сложенная дровосеками из тесаных бревен. Она стоит возле склона скалы и по ширине рассчитана только на одну лошадь. В конюшне самый высокий конь, какого я только видела. Не меньше восемнадцати ладоней в холке и такой рыжий, что светится, как огонек в темноте. Брут на него фыркает, он отвечает тем же, а я качаю головой.

– Вам, мужчинам, только бы мериться друг с другом, – говорю я и поворачиваюсь ко второму коню: – И кто же ты такой?

Если у меня и есть в жизни слабость, то это большие красивые жеребцы.

– Его зовут Голиаф, – отвечают мне из хижины. – А ты, Марта Баллард, заходи внутрь. C’est froid [4].

Сегодня и правда холодно, и я рада приглашению, но в последний момент вспоминаю, что привезла подарок, так что сначала достаю его из седельной сумки. Это бутылка смородинового сиропа с бренди, завернутая в мягкую льняную тряпицу и перетянутая лентой. Мне сегодня не нужны услуги Лекарки – во всяком случае, не в обычном смысле, – но я не забыла принести плату.

– Рада снова повидаться, Лекарка, – говорю я, заходя внутрь и сбрасывая дорожный плащ. Я вешаю его на крючок, стряхиваю снег с волос и закрываю дверь, чтобы не пускать внутрь холод, влетевший за мной, как облачко тумана. – Как ты узнала, что это я?

Лекарка насмешливо улыбается, приоткрыв полные губы так, что видны мелкие ровные зубы.

– А-а, – догадываюсь я, – ты узнала мой голос.

– Ты ведь мой узнала бы, non [5]?

– Верно.

По сторонам от камина две качалки, а между ними невысокий плоский обрубок бревна, на котором стоит фонарь, излучая мягкий золотистый свет. Лекарка примерно на десять лет младше меня, у нее высокие скулы и длинная изящная шея. На ней зеленое муслиновое платье, волосы подняты наверх и убраны под тюрбан из такой же ткани. На коленях у нее ступка, в руках пестик. Рядом плетеная корзина, плотно закрытая крышкой. Наверняка подношение от вабанаков за оказанные услуги.

Лекарка видит, как я смотрю на корзину, и говорит:

– У женщины, которую ты видела снаружи, пропало молоко. Ей нечем кормить le bébé [6].

Я воспринимаю это как приглашение войти и сесть. Пока я расправляю юбки, она продолжает:

– Так бывает. Никто не знает почему. Но le bébé еще не отнят от груди. Так что они пришли ко мне за помощью.

– И у них в племени нет никого, кто мог бы выкормить ее ребенка?

– С избытком молока – никого. – Она смотрит на меня так, будто я должна была бы это знать. – Зима. Многие голодают.

– И что ты ей сказала?

Лекарка разминает руку, в которой держала пестик. Пальцы у нее длинные и тонкие. Элегантные. Но я вижу, что мизинец на этой руке был сломан и неправильно сросся. В отличие от всех остальных, он не выпрямляется полностью.

– Нет ничего лучше материнского молока, но если кормить ребенка вареными грецкими орехами с кукурузной крупой и водой, то он доживет до весны, когда для него найдется другая пища.

Я этого не знала, и так ей и говорю.

Она оглядывает меня с головы до ног и отмечает:

– Ты не больна.

– Нет.

– Тогда рассказывай, зачем пришла.

Я ставлю бутыль сиропа возле фонаря.

– На этой неделе Эллен Паркер одалживала у меня лошадь, чтобы съездить к тебе.

– И тебе интересно зачем?

– Нет. У меня и так хватает чужих секретов, зачем мне еще ее?

– И все-таки ты не в гости пришла. – Лекарка возвращается взглядом к пестику и ступке. Она обхватывает ладонью скругленную рукоять пестика и принимается катать его против часовой стрелки по стенкам ступки, перетирая в порошок тонкие сухие листья. Пахнет черным перцем и шалфеем.

– Почему бы мне не зайти?

– Никто так не делает. Всегда есть причины.

– А Хитти?

Лекарка резко поднимает на меня взгляд; ее темные глаза неподвижны и спокойны, как озеро в полночь.

– И даже она, – говорит она, – с тех пор, как связалась с cet homme [7].

– Я думала, они женаты.

– Только, э-э-э… Как это сказать? – Она переплетает пальцы рук и поднимает их.

– Обручены?

– Да. Хотя это неважно. Никакой закон не признает ни брак, ни обручение между вашим племенем и моим.

Лекарка облизывает кончик своего сломанного мизинца и подносит его к порошку в ступке. Она пробует порошок на вкус, мгновение размышляет с закрытыми глазами, потом коротко кивает, решив, что порошок вышел именно такой, как ей нужно, и ставит ступку на пол рядом с собой.

– Но опять-таки, ты пришла не о моей дочери разговаривать.

– Нет.

– Так рассказывай.

Я многого не понимаю о Лекарке. Откуда она приезжает в Хэллоуэлл, куда уезжает? Как и у кого она училась медицине? Где она выучила английский и как познакомилась с вабанаками? Как она, одинокая женщина, так спокойно путешествует по глухим местам? Но если б я могла задать Лекарке всего лишь один вопрос с гарантией получить ответ, я бы спросила ее имя. Как ее зовут? Но об этом спрашивать нельзя, она сразу же меня прогонит. Поэтому я задаю тот вопрос, из-за которого пришла:

– Что ты знаешь о пижме и виргинском можжевельнике?

Лекарка отвечает без запинки:

– Их используют, чтобы не дать ребенку вырасти в лоне. Одна из этих трав вызывает les régles [8], – она кладет ладонь с растопыренными пальцами на низ живота, потом сжимает ладонь в кулак, – а другая судороги. Но ты ведь это уже знала, non?

– Недавно я лечила женщину, Ребекку Фостер, которая принимала их вместе. И в довольно больших количествах, судя по всему. Но ребенка не потеряла.

– Ребенок был нежеланный?

– Плод насилия.

Лекарка не то чтобы морщится, но в ее темных бархатистых глазах мелькает тень. Всего на секунду. Просто призрак эмоции, который исчезает так же быстро, как появился.

– И она хочет снова попробовать les herbes [9]?

– Нет. Ну или во всяком случае, она не говорила. Да я и не стала бы ей это рекомендовать. Это не я давала ей травы.

– Хорошо. Виргинский можжевельник опасная вещь. Убивает женщину не реже, чем помогает.

– Но не причинит ли можжевельник потом вреда ребенку, раз уж не удалось от него избавиться? Вот что я хочу знать.

Не одну ночь я лежала без сна, боясь, что Ребекке Фостер придется растить не просто нежеланного ребенка, но и инвалида.

– Не больше, чем матери. Она bien [10]?

– Я боюсь, что с ней уже никогда не будет все в порядке. – Я постукиваю пальцем себе по груди. – Здесь. – Потом я переношу палец к виску и снова постукиваю. – И здесь.

– Ты боишься, что она причинит вред le bébé, когда он появится? Или себе?

– Я беспокоюсь о тысяче разных вещей.

Лекарка смеется, и ее низкий переливчатый смех заполняет всю хижину.

– Тогда ты мало что знаешь о целительстве. – Она видит по моему лицу, что меня это задело, но не пытается извиниться. – Ты все сделала, чтобы помочь этой женщине?

– Да.

– Заботься только о том, как лечить, когда тебя зовут на помощь. Об остальном переживать бессмысленно. О! – говорит Лекарка, подняв палец. – Кто-то едет.

– Кто?

– Мой следующий пациент.

Я поворачиваюсь к двери и прислушиваюсь. Сначала я не слышу ничего, кроме треска сосен на ветру и переклички чижей на их ветках. Но потом, через несколько долгих секунд, начинаю различать равномерный стук копыт лошади, едущей по опушке.

– Но кто же дал мадам Фостер les herbes, если не ты?

Я смотрю на плетеную корзину возле нее.

– Думаю, вабанаки, хотя точно не знаю. Она давно с ними дружит.

– А, вот почему она не умерла. Что до того, почему от ребенка не удалось избавиться, – это надо их спросить. Я еще ни разу не видела, чтобы вабанаки допустили ошибку с les herbes.

Лекарка так и сидит в своем кресле, сложив руки на коленях. Она коротко кивает, давая понять, что закончила со мной.

– Спасибо, – говорю я, поднимаясь на ноги.

Лекарка улыбается.

– За что?

– За то, что напомнила мне, что я не Господь Бог.

Опять этот смех, как вода, текущая по камням.

– А ты забыла?

– Нет. Но забыла, что бывают раны, вылечить которые мне никогда не достанет мастерства.

У Лекарки, как всегда, непроницаемое лицо; она смотрит, как я иду к двери, накидываю плащ и надеваю перчатки. Мы не подруги. Не в привычном смысле слова. Я бы хотела подружиться, но чувствую стену между нами. Барьер, который не пробить моему восхищению. Может быть, когда-нибудь я смогу завоевать ее дружбу.

В дверь стучат.

Лекарка смотрит на меня, но обращается к тому, кто за дверью.

– Entrez [11], – говорит она.

Я чувствую затылком холодный воздух, ощущаю внезапный взгляд удивленного посетителя. Повернувшись, я вижу в дверях Мэй Дэвин.

– Простите, я…

– Не беспокойся, я уже ухожу, – говорю я ей, а потом, поскольку не хочу, чтобы она смущалась, что обратилась к Лекарке, а не ко мне, добавляю: – Как дела у Сэма?

Меня ни капли не удивляет, что Сэм в нее влюбился. Высоких мужчин часто привлекают крошечные девушки, – меня это давно раздражает, но Мэй вообще очаровательна, словно лань, вся в мягких коричневых тонах – темные волосы, веснушки, карие глаза – и с гладкой кожей. Голос ее тоже звучит мягко и нежно.

– С ним все хорошо, мистрис Баллард, – говорит она. – Спасибо, что вылечили его. Я не знаю, что бы я… – Голос ее срывается от волнения. – …Что бы я без него делала.

Я похлопываю Мэй по плечу.

– Он тоже тебя любит. Никогда в этом не сомневайся.

– Я не могла бы в этом усомниться, даже если бы захотела.

– Хорошего дня вам обеим, – говорю я и выхожу из дома. Я слышу, как за моей спиной Мэй представляется и получает обычный ответ:

– Можешь звать меня Лекаркой.

Мэй Дэвин внутри, перешептывается со Лекаркой, а вот Сэм стоит у телеги и поглаживает Брута по длинному мягкому носу своей большой ладонью. Судя по его лицу, он вовсе не рад меня видеть.

Лесопилка Балларда

Воскресенье, 10 января

Я стою, прислонившись к краю рабочего стола на лесопилке, и смотрю, как мой муж завтракает. Эфраим сидит у печки с жестяной миской на коленях и аккуратно кладет себе в рот огромные куски яичницы и жареной картошки. Бекон давно закончился. Его он съел первым.

– Спасибо, – говорит он. – Я чуть собственную ногу не начал грызть.

– Там мяса маловато. В следующий раз лучше вспомни про задницу.

– До нее я не дотянусь, – говорит он, наклоняется вбок и клацает по воздуху зубами.

Я смеюсь. Хорошо быть замужем за человеком, который умеет веселиться.

– Хорошо, что ты не засох и не стал занудой, – говорю я ему. – С мужчинами твоего возраста это часто случается.

– Мало у кого есть жена, которая выглядит как ты. Есть ради кого.

Я выпрямляюсь и иду к Эфраиму по истертому дощатому полу, забираю миску, ставлю ее на печь, а потом сажусь ему на колени и обнимаю за шею.

– Не ври мне, муж. Мы оба знаем, что я не красотка и никогда ею не была.

Несколько мгновений Эфраим молчит, только смотрит на меня так, будто впервые видит мое лицо. Потом издает нечленораздельный звук – то ли бурчание, то ли вздох. Он проводит пальцем по моей переносице, по губам, вверх по скуле, вниз по подбородку. Убирает с моих глаз выбившиеся пряди волос и говорит:

– Когда ты была молодая, глаза у тебя были темные. Каштановые, как волосы. А знаешь, что Шекспир говорит про глаза цвета каштана?

– Думаю, ничего.

– «Прекрасный цвет: твой каштановый был для меня единственным».

– По-моему, ты это сейчас выдумал.

– Не выдумал. Это из «Как вам это понравится». Но я не об этом. Глаза у тебя были темные, а теперь они посветлели. Стали золотые, как желуди.

Я фыркаю.

– А Шекспир, очевидно, и про желуди что-то сказал? Наверняка из «Укрощения строптивой».

– Про желуди у него много – он вообще неплохо разбирался в природе. Но моя любимая строчка тоже из «Как вам это понравится», хотя, в отличие от Селии, на тебя я наткнулся не «под деревом, как желудь палый». Ты была в поле, когда я тебя впервые увидал, и, насколько помню, никаких дубов вокруг не было. Но я веду к тому, что хоть что-то в тебе с возрастом должно было смягчиться. Темперамент остался такой же, как был, и мягче пришлось стать цвету глаз. Теперь они стали еще очаровательнее. Так что, мистрис Баллард, может, вы и не красотка, но зато самая прекрасная женщина, которую я только встречал.

– Ты предвзят.

– Я просто горд.

Мы уже несколько лет не занимались любовью на лесопилке, но, наслушавшись его сладких слов, я решила, что самое время возродить традицию. Я прижимаюсь поближе, приподняв бедра, и тут мы слышим у двери какой-то звук.

Наш гость едва не рассмеялся, но в последний момент сумел удержаться и, откашлявшись, хмыкнул.

Барнабас Ламбард – чисто выбритый и одетый в воскресный костюм – стоит, прислонившись к дверному косяку, и ухмылка его больше подходит двенадцатилетнему мальчишке.

– Мне очень жаль, что я помешал, – говорит он.

– Мне тоже, – бурчит Эфраим себе под нос и осторожно снимает меня с колен, чтобы подняться на ноги.

– Это Барнабас Ламбард, – напоминаю я ему.

Эфраим щурится.

– Ты тот судебный пристав из Вассалборо.

– Да.

Я рада его видеть и не стесняюсь это показать, так что дарю ему улыбку. Эфраим это отмечает – не так-то часто я проявляю подобное одобрение – и с любопытством оглядывает гостя.

– Моя жена говорит, это ты сказал Обадии Вуду, что Бёрджеса убили.

Барнабас смотрит на меня, и на лице у него написано нечто среднее между удивлением и раздражением.

– Да, я. Хотя она могла бы меня и предупредить заранее, что он мертв. Для меня это стало шоком. Как, уверен, и было задумано.

– Ты поэтому приехал? – спрашиваю я.

– Вообще у меня две причины, и это одна из них. – Он подходит к нам, протягивает руку Эфраиму и представляется как положено: – Барнабас Ламбард. Рад с вами официально познакомиться, сэр.

Ого.

Я снова его оглядываю. На подбородке свежий порез – он недавно побрился; воротник рубашки отглажен. Взгляд, которым обменялись мы с Эфраимом, такой мимолетный, что Барнабас не должен бы его заметить, но замечает. Прищурившись, он по очереди смотрит на нас.

Умный парень.

– А с чего вдруг ты вернулся сюда из-за мертвеца? – спрашивает Эфраим.

– Потому что открыто расследование причин его смерти. У судьи Вуда есть вопросы относительно того, при каких обстоятельствах он скончался, и он сообщил суду, что двадцать девятого, когда они соберутся здесь, в Крюке, следует рассмотреть это дело. – Он снова поворачивается ко мне: – Я решил, вам интересно будет узнать, что двое других судей проявляют все больший интерес к обвинениям, выдвинутым против мистера Фостера.

– Айзеку Фостеру следует нанять адвоката?

– Возможно.

– Спасибо за предупреждение.

– Ну, раз вы двое помирились… – очень сухо замечает Эфраим и оглядывает юного Барнабаса с новым интересом. – Ты, наверное, полночи ехал, раз так рано добрался?

– Я вчера приехал. Ночевал в таверне. – Он тщательно подбирает слова и не боится при этом взглянуть Эфраиму прямо в глаза. – Не хотел, чтоб от меня пахло дорогой.

– И почему же это?

Они стоят почти нос к носу, уставившись друг на друга. Эфраим выше ростом, но в выдержке, похоже, этот мальчик ему не уступает. Не отводя взгляда, он снимает шляпу и держит ее перед собой. Улыбается широко и открыто. Ни капли не смущен.

– А это как раз вторая причина. Я подумал, может, зайду поздороваюсь с вашей дочерью.

Эфраим, конечно, догадался. Я ему рассказывала про первый визит Барнабаса и интерес к нему Долли. Но ни один мужчина по-настоящему не готов к моменту, когда парень придет ухаживать за его дочерью. Эфраим хороший отец, но когда он отвечает, его голос смахивает на рычание.

– Поздороваться? И все?

– Я слышал, это хороший способ начать первый разговор.

Глаза у Эфраима победно блестят.

– Первый? Ты хоть знаешь, как ее зовут, если ты с ней никогда не разговаривал?

– Долли. Уменьшительное от «Дороти», во всяком случае, так мне сказали. Семейное имя, наверное? – Он вопросительно смотрит на меня.

– В честь моей матери, – отвечаю я.

– Она слишком молода для ухаживаний, – говорит Эфраим.

Вообще-то Долли в следующем месяце восемнадцать. Всего на два месяца меньше, чем было мне, когда Эфраим начал за мной ухаживать. Он знает, что я сейчас про это вспомнила, конечно, поэтому упрямо отказывается встречаться со мной взглядом.

Барнабас опять лукаво улыбается, демонстрируя уверенность без самодовольства. Этак я могу нечаянно проникнуться теплыми чувствами к этому парнишке. Мало кто из мужчин в состоянии справиться с моим мужем.

– Ну, я тоже молод, так что это хорошо. Но я ничего не говорил об ухаживании, я просто сказал, что хотел бы поздороваться.

– Но так пока и не объяснил почему.

Он пожимает плечами.

– Мне нравится, как она смотрит на меня. Я дважды встретился с ней взглядом, и она не краснела и не хихикала. Ваша дочь, похоже, лишена глупой манерности. По тому немногому, что я видел, она напоминает мне мистрис Баллард. Они обе умные. Как и моя мать.

Речь хорошая, но так быстро Эфраим не сдастся. Несколько мгновений он стоит напротив Барнабаса – достаточно долго, чтобы в карих глазах парня появилась капелька неуверенности, – и только потом протягивает ему руку.

– Эфраим Баллард.

– Ладно, раз с этим разобрались, – говорю я, вытирая руки о фартук, – не хочешь ли позавтракать? Думаю, Долли как раз свой завтрак заканчивает.

– Я с радостью.

Я жду, пока Эфраим и Барнабас отойдут подальше по тропе к дому, и только потом закрываю дверь лесопилки. Перси кричит в своей выгородке, он недоволен нашим уходом, но я не обращаю на это внимания. Он уже позавтракал, а скоро Эфраим его выпустит полетать.

Я иду за мужчинами по тропе, наблюдаю за тем, как они пробираются между сугробами, сравниваю их походку. Эфраим держится как бык, уверенный и сильный, а Барнабас как олень, молодой и внимательный. Можно многое сказать о мужчине по тому, как он ходит, думаю я. Те, что идут передо мной, робостью не отличаются, так что я нагоняю их и стараюсь подготовиться к тому, что нас ждет дальше.

Долли стоит у двери. Она прислонилась к косяку точно так же, как в прошлый раз, когда Барнабас Ламбард зашел в калитку, – одна рука на бедре, вся раскраснелась, в глазах любопытство. Наверное, видела, как он подъехал, и надеялась, что мы вернемся в дом.

Я тычу Эфраима в бок и шепчу:

– Ну как, теперь ты лучше понимаешь моего отца?

Он что-то раздраженно бурчит в ответ.

Долли разрумянилась, волосы у нее расчесаны и падают на спину темными локонами, но самое красивое в ней – это глаза. Точь-в-точь отцовские. Из-под густых ресниц сквозит такая синева, будто сейчас середина лета. А когда она улыбается Барнабасу, я слышу, как Эфраим скрежещет зубами. Я дергаю его за руку и оттаскиваю назад.

– Помни, любимый, – смеюсь я, – выбирает всегда женщина. Ты сам так сказал.

– Ну и дурак я, что вообще об этом упомянул.

Долли впускает Барнабаса в дом, а мы идем за ними. Мы оба не вполне готовы видеть, как наша младшая дочь легко поддается чарам Купидона.

Лавка доктора Коулмана

Вторник, 12 января

– А ты не зайдешь? – спрашиваю я.

Эфраим качает головой.

– Не сегодня. Мне надо перейти реку и узнать насчет заказа на древесину.

Кеннебек можно пересечь только двумя способами: на пароме в теплое время года или пешком, когда она замерзает. Местами она шириной в полмили, а глубина такая, что никто еще никогда не касался дна. Но это, наверное, из-за течения. Кеннебек не из тех рек, в которых можно плавать. Все, что на западной стороне, считается Хэллоуэллом, а на восточной – Форт-Вестерн, хотя по сути это одна деревня протяженностью в две мили, разделенная пополам. Но на каждой стороне свои дома и лавки, свое сообщество. Переходить реку пешком рискованное занятие, но я, возможно, предпочитаю именно это. Паром – слишком долго.

– Береги себя, – говорю я мужу.

– Не беспокойся, лед уже толстый. И я всего на час. Когда закончишь, приходи в таверну, выпьем пивка.

Эфраим целует меня в лоб, потом сходит с мостков на утоптанную тропу, ведущую на берег, и спускается на лед. С минуту я смотрю, как он идет через реку – ступает, как всегда, уверенно, – а потом поворачиваюсь обратно к лавке.

У Коулмана сегодня много народа, так что я жду, пока компания лесорубов расплачивается за инструменты, и только потом подхожу к прилавку.

– Что вам сегодня понадобится, мистрис Баллард? – спрашивает он.

– Ничего. Разве что у тебя новые книжки есть.

Я ставлю свою корзинку на прилавок и откидываю плащ. Мой экземпляр «Эммелины» лежит поверх двух дюжин аккуратно сложенных свечей с плоско срезанным низом и подрезанными фитилями.

– О, у тебя новая порция. – Правой рукой Коулман вынимает из корзинки свечу, нюхает ее, ковыряет ногтем лепесток лаванды. – Нарядно.

– Если вещь полезна, это не значит, что она не должна быть красивой.

Большинство семей в Крюке сами делают себе свечи, но всегда находится какой-нибудь проезжий, домохозяйка или лавочник, которым срочно понадобилась свеча, и первым делом они обращаются к Коулману. Ему нравится удовлетворять покупателей, а мне – выменивать товары. Я захожу в лавку как минимум дважды в месяц – проверяю, вдруг он получил новую партию кофе, сахара или шоколада из Бостона, хотя после того, как река покрылась льдом, шансы на это невелики. Но больше всего я хочу заполучить новую книжку. Я дочитала «Эммелину», и мне не терпится погрузиться еще в какую-нибудь историю.

Вскоре он переключается со свеч на книгу.

– Как, хорошая? – спрашивает Коулман, щуря глаз и разглядывая заголовок.

– Мне понравилось больше многих других книг. И автор англичанка, это ты должен одобрить, – подмигиваю я. – Это история про женщину, которая живет на задворках светского общества, но при этом отказывается от навязанных ей традиционных ролей, находит свой путь, выбирает свою любовь и в конце оказывается и богатой, и счастливой.

– То есть это фантазия?

– Вовсе нет. Тут речь о том, как могло бы быть. Хотя, должна сказать, книга довольно… как это называется… готическая. Дикие глухие места, таинственные происшествия. Думаю, тебе понравится.

– Тогда меняемся, мистрис Баллард, – говорит он, лезет под прилавок и достает потрепанную книжку, у которой отсутствует половина обложки. – Хотя, честно говоря, мой чертов глаз уже начинает мне отказывать, скоро совсем не смогу читать. Придется нанять парня вести бухгалтерию.

Я беру его книгу и открываю титульную страницу.

– «Замки Этлин и Данбейн», Энн Рэдклифф, – читаю я. – Ты уже читал?

– Как ты там говорила, готическая? Если тебе такое нравится, эта книжка в самый раз. Тут про настоящую средневековую шотландскую междоусобицу.

– Тогда мне это идеально подойдет.

Я засовываю книгу под мышку и начинаю распаковывать свечи.

– Еще чего-нибудь, раз зашла?

– Я бы не отказалась от кофе и сахара. Но кукурузная мука и патока тоже сойдут.

– Кофе и сахара, увы, нет и не будет, пока река не вскроется. Но могу дать мешок кукурузной муки и пинту патоки. У тебя на счету как раз на это хватит.

– Но как…

– Приходил мистер Сьюалл. Добавил денег на твой счет и еще купил тебе фунт шоколада и полфунта чая. Они запакованы и отложены для тебя.

Иногда мне платят деньгами еще до того, как я уйду из дома пациентки. Иногда – потом, едой, скотом или чем-то в обмен. Но часто бывает и так, что благодарный муж что-то добавит к моему счету у Коулмана или приготовит сюрприз – оставленную для меня покупку.

– Ох, – говорю я, – как любезно с его стороны.

– А если его послушать, то совсем наоборот. Он сказал, его жена чуть не умерла из-за того лауданума, а ты ее спасла.

Не знаю, что на это сказать, поэтому не говорю ничего.

– Знаю, Марта, у тебя было столько проблем, что ты думаешь, у тебя полгорода во врагах. Но хватает и тех, которые не потерпят ни одного плохого слова против тебя. Мистер Сьюалл из их числа. И я тоже.

* * *

Когда я прихожу в таверну Полларда, Сайрес уже там и машет рукой, подзывая меня к столу.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

Он двигает ко мне через стол бухгалтерскую книгу. Постукивает по строчке, которая показывает, что заказ на пиленый лес доставлен и оплачен.

– Чендлер Роббинс? – читаю я имя. – Он что, еще один корабль строит?

Сайрес кивает. Показывает мне подробности заказа на семьдесят досок из белого дуба и два сосновых бревна для мачты.

– Его жена скоро родит первенца, – говорю я Сайресу, будто это имеет значение, будто ему есть до этого дело.

Хотя тут я, наверное, не права. Сайресу куда больше хочется завести семью, чем Джонатану. В этом-то и состоит его главная трагедия. Он хороший, сильный, добрый и умный. Но жизнь устроена так, что женщины считают его дурачком. Просто потому, что он не может говорить. Они боятся, что это болезнь. Что это заразно. Какое-то заболевание, которое может передаться детям. Так что девушки нашего города всегда его игнорировали, а он в ответ окружил свое сердце стеной.

– Каждая женщина хочет, чтобы мужчина шептал ей в темноте что-то ласковое, – как-то раз сказал мне Эфраим, когда я жаловалась, что Сайресу не найти себе жену. Он не хотел меня уязвить, в его словах была только горечь. И я на всю жизнь их запомнила, потому что он сказал правду.

– Ты знал, что Чендлер Роббинс один из тех, кто вытаскивал Джошуа Бёрджеса из-подо льда? – спрашиваю я.

Не знаю, слышал ли меня Сайрес – он никак не отреагировал на мой вопрос. Он уставился куда-то мне за спину, на кого-то, кто вошел в таверну. Сайрес выпрямился, в глазах светится интерес, и тут я слышу шаги прямо за собой. Я оборачиваюсь и вижу Сару Уайт, которая держит в руке кошелек и улыбается мне.

– Здравствуйте, Марта, – говорит она. – Сайрес.

Мой сын отвечает ей широкой радостной улыбкой. Кажется, у него даже щеки порозовели.

– Я сяду? – Сара указывает на скамейку.

– Конечно.

Я отодвигаюсь, чтобы дать ей место.

Она садится, расправляет юбку и протягивает мне маленький кошелек.

– Вот.

– Что это?

– Шесть шиллингов за вашу работу. И еще двенадцать – штраф, который суд назначил. Ровно столько, сколько я вам должна. Папа сказал, что ни цента платить не будет. Что это моя ответственность. Так что я подрабатывала у тех, кто соглашался меня взять, и все сама заработала.

Штрафы для незамужних матерей – жестокая система, рассчитанная на то, чтобы унижать женщин и тем самым отвращать их от плотских желаний. А еще это худший образец лицемерия, поскольку женщина не может зачать ребенка самостоятельно, а мужчин никакой закон за участие в процессе зачатия не штрафует. Минимальная и максимальная сумма штрафа установлены законом, но все промежуточные варианты отдаются на волю каждого отдельного судьи, так что штраф может доставить неудобство, а может и разорить женщину. Закон этот носит отвратительное название «Акт о наказании распутства и содержании незаконных детей» и гласит, что каждая женщина, занимающаяся распутством, будет оштрафована за первое нарушение на сумму не менее шести шиллингов и не более трех фунтов. Если женщина не в состоянии оплатить штраф, ее помещают на тюремный двор как минимум на двое суток, но суд может продлить этот срок до тридцати дней. В нашем округе такие дела решает Джозеф Норт, и обычно он не отличается милосердием. Но для Сары он назначил минимальный штраф – скорее всего, потому, что в тот день я предложила оплатить штраф сама, поскольку у Сары не было ни шиллинга. Чтобы заработать эти деньги, ей понадобилось шесть месяцев.

– Сара…

– Я настаиваю. Это мой долг, и я хочу его оплатить. – Она кладет кошелек мне на ладонь и заставляет меня сжать его в кулаке.

В ее глазах горит огонек, который заставляет меня уступить. Сара гордится тем, что сумела заработать деньги на оплату долга, и я не могу отнять у нее этот повод для гордости. Сайрес это тоже чувствует. Он наклоняется, опираясь локтями на стол. Я знаю, что он хочет ей что-то сказать, что, если б он мог, слова полились бы рекой. Вместо этого он поднимает один палец, потом открывает бухгалтерскую книгу и вырывает из нее страницу. Достав из своего письменного прибора перо и чернила, он пишет короткую записку и толкает ее через стол.

Ты хорошая женщина, Сара Уайт.

Она берет листок и расстроенно улыбается.

– Извини, Сайрес, я не умею читать.

Он отводит взгляд. Смотрит в стол. Кивает устало и смущенно.

– Он говорит, ты хорошая женщина.

Это заставляет ее рассмеяться.

– Вполне возможно, он единственный в Крюке так считает.

– Не единственный. Далеко не единственный, – говорю я. Тут мне приходит в голову мысль. – Что ты делаешь в субботу?

– Ничего, насколько я знаю.

– Приходи на бал. Он в этот раз у нас на лесопилке. Мы будем очень рады тебя видеть.

Я бросаю вопросительный взгляд на Сайреса, и он радостно кивает.

– Даже не знаю…

– Всего на вечер.

– А ребенок?

– Возьми дочку с собой. Там будет полно желающих ее понянчить, пока ты танцуешь.

Я вижу, что она колеблется, поглядывает на дверь, будто хочет сбежать.

– Просто подумай об этом, ладно?

Сара с сомнением кивает.

– Хорошо.

– Обещаешь?

Она снова улыбается, на этот раз грустно.

– Только ради вас, Марта.

Она прощается, но, когда она уходит, смотрю я на Сайреса. Он провожает Сару взглядом и смотрит на меня, только когда она выходит из таверны.

Ого. И как только я это пропустила?

– Давно? – спрашиваю я.

Он вскидывает руки, будто спрашивая, о чем я.

– Давно ты в нее влюблен?

Сайрес сжимает зубы. По телу его пробегает дрожь. Потом он берет записку, сжимает в кулак и идет к пылающему очагу. Бросив записку в пламя, он, не оглядываясь, выходит из таверны.

Я с присвистом выдыхаю.

– Да, вижу, давно.

* * *

Воздух на улице у таверны ясный, но бриз со стороны реки такой холодный, что обжигает. Я отвязываю Брута от коновязи и подвожу его к корыту, из которого уже пьет Стерлинг. Лед в корыте разбит, но на поверхности воды плавают острые маленькие обломки.

– Губы отморозишь, – говорю я коню, почесывая его мощную бочкообразную грудь под кожаным седельным ремнем.

– Удивительно, что он тебя не кусает. – Эфраим успокаивающим жестом кладет руку мне на плечо, зная, что я подпрыгну при звуке его голоса.

– Как ты это делаешь? – За все годы нашего брака я ни разу не услышала, как он подкрадывается.

Он пожимает плечами, берет у меня поводья Брута и осматривает седло и сбрую так, будто они могут вот-вот развалиться. Он не то чтобы не доверяет моим навыкам верховой езды, скорее не готов пускать меня на коня, у которого не проверил все сам – особенно если характер у этого коня, как у Брута.

– Ты опаздываешь. Сказал, что придешь через час, а прошло два.

– Я принял в форте еще три заказа. И поболтал с Джеймсом Уоллом.

Я вопросительно приподнимаю бровь.

– Ты знала, что он строит вискокурню?

– Что-то такое слышала.

– Он арендовал кусок земли вдоль ручья Фарвелл-Брук. Для сплава недостаточно широкий, но вода холодная, родниковая, и как раз подходит для того, чтобы делать виски. За аренду он платит тем, что зарабатывает у нас.

– У нас?

– Ну, тем, что Джонатан, Сайрес и я платим ему за помощь в сплаве досок по реке.

– А, это многое объясняет.

Теперь уже Эфраим вопросительно смотрит на меня.

– Они ведь не доставили последнюю партию, так? Застряли в итоге в реке. И Джеймсу нечем было заплатить, когда пришел срок.

– Нет, не совсем так, – говорит Эфраим, потом внимательно смотрит мне в лицо. – Ему всего десяти долларов не хватало. Но это только потому, что Норт потребовал выплатить все полностью. Весь долг.

– И что Джеймс собирается делать?

– Я предложил покрыть разницу. Я чувствую себя отчасти ответственным. Но он отказался. Говорит, не будет больше залезать в долги. Планирует продать лошадь, чтобы расплатиться.

– Иноходца?

– Да. Говорит, что так расплатится с Нортом и останется еще денег купить какую-нибудь клячу.

Я никогда не понимала, чем Джеймсу так нравится эта порода, но мне грустно думать, что он лишится лошади. И все из-за того, что к неподходящему человеку обратился за займом.

– В общем, – говорит Эфраим, пожимая плечами, – именно поэтому я и задержался.

– Ну, в результате ты пропустил кое-что интересное.

– И что же?

Я достаю из кармана кошелек и протягиваю ему.

– Что это?

– Моя плата за роды Сары Уайт. И штраф. Все восемнадцать шиллингов. Сама принесла.

– У нее же, наверное, ушло…

– Несколько месяцев. Это нечестно, Эфраим. Должен быть другой способ.

– И?

– Что – и?

– Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы знать – у тебя всегда есть «и».

Эфраим берет меня за талию и подсаживает на Брута, потом перекидывает ногу через спину Стерлинга и тоже садится в седло. Как раз когда мы сворачиваем к дому, небо начинает темнеть.

– Есть у меня парочка идей, – говорю я, на ходу пытаясь навести порядок в своих мыслях, чтобы все звучало логично.

– Слушаю.

– Сара не может себе позволить еще раз предстать перед судом. Если она родит еще одного ребенка вне брака, ее ждет тюрьма.

– Ты хочешь сказать, что она не собирается менять свое поведение?

– Я хочу сказать, что отец ее ребенка охотно воспользовался ее телом, но уехал из города задолго до того, как плоды его похоти привели ее в суд. Это несправедливо.

– Сара сама добровольно пошла с ним в постель. Во всяком случае, она никогда не заявляла иного. Она не то чтобы невинная девица в этом смысле.

– Не невинная, но закон никак ее не защищает. Мужчина уехал, и ей никак не получить от него средства на ребенка.

– Родители ее не выгнали.

– Не выгнали, но и не поддерживают. Ей нужен настоящий способ зарабатывать деньги. Не подработки – шиллинг тут, шиллинг там.

– И как же ты собираешься ей помочь?

– Так же, как ты помог мне.

Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем я.

– Ты хочешь научить ее читать?

– Чтобы у нее был хоть какой-то шанс в жизни, начать надо с этого.

Через четверть мили мы сворачиваем в сторону от широкой реки Кеннебек там, где в нее впадает Милл-Брук. Дальше Уотер-стрит сужается и практически превращается в скотную тропу. Она проходит через Вассалборо и идет вверх по течению Кеннебек вдоль ее берегов, пока не исчезает в ста пятидесяти милях к северу, как и сама река, упершись в ее исток, озеро Мусхед.

– А вторая идея какая?

– Если она не сможет найти работу, возможно, я смогу помочь ей найти мужа.

– И у тебя есть конкретный мужчина на примете?

– Есть.

– Думаешь, это должен быть Джонатан?

Я ошарашенно открываю рот, собираясь возразить, но Эфраим неправильно меня понимает и перебивает:

– Я знаю, тебя беспокоит, что он ни за кем не ухаживает.

– Ему двадцать шесть. Давно пора ухаживать хоть за кем-то.

– Такие у тебя запросы для него? «Хоть кто-то»? И ты бы выбрала Сару?

– Сара прекрасно подошла бы любому мужчине, Джонатану или не Джонатану. Но нет, я не про него думала.

– А про кого?

– Про Сайреса.

Он явно удивлен.

– И как тебе такое пришло в голову?

– Тебе бы тоже пришло, если б ты увидел, как он на нее смотрит. Думаю, он давно без ума от этой девушки.

Я рассказываю ему про записку. Как он бросил ее в пламя и убежал.

Некоторое время Эфраим едет молча.

– Ему не понравится твое вмешательство, Марта.

– Я не собираюсь вмешиваться.

Он фыркает.

– Я просто создам возможность.

– Для кого – для себя?

– Для Сайреса.

– Он не может говорить, а Сара не умеет читать.

Я улыбаюсь мужу.

– Пока не умеет.

Пристань Дэвина

Понедельник, 18 января

Сэм Дэвин не рад меня видеть. Я это вижу по тому, как он сжал губы, как повел плечами, прежде чем перекинуть тюк сена через ограду. Огромный рыже-белый бык с длинными кривыми рогами раздирает тюк, потом зарывается в него всей мордой и жадно ест. Через несколько секунд все сено разметано, а Сэм направляется ко мне, топая ногами.

– Я знаю, что вы собираетесь спросить, – говорит он, – и это не ваше дело.

Сэм никогда раньше не был со мной груб за все те годы, что я его знаю, и именно поэтому я ошеломлена до потери дара речи. Он замечает, что его занесло, и ему хватает такта остановиться.

– Я не затем пришла, чтобы тебя о чем-то спрашивать.

– Правда?

– Да. Я пришла поздравить тебя со свадьбой и принесла свадебный подарок. Хотя я запоздала на месяц, за что прошу прощения.

Он смущен, к щекам приливает краска.

– Простите. Я решил…

– Что?

– Я решил, вы пришли спросить, зачем Мэй ходила к Лекарке.

– Это касается меня не больше, чем тебя, – зачем туда ходила я.

– Мне очень жаль. Я… это было грубо с моей стороны. – Сэм смотрит в землю. – Вы всегда были к нам добры, и я не вправе делать такие предположения.

– Ты вправе защищать свою жену. Неважно, от каких именно предполагаемых обвинений.

Сэм бросает на меня быстрый взгляд, потом снова опускает глаза.

– До меня уже доходили слухи. Они быстро расходятся, знаете ли.

– Со слухами всегда так. И вы действительно быстро зажили своим домом. – Я вижу, что Сэм опять напрягается, вижу, как сжимается его рот, как он снова готов возражать. – Я привезла Мэй лоскутное одеяло. Каждую зиму запасное делаю. – Это риск, но я делаю шаг вперед и кладу руку ему на плечо. – Женщина никогда не должна заводить хозяйство без настоящего лоскутного одеяла.

Я не добавляю, что в Хэллоуэлле поспешные браки не новость, как и предположения, которые сразу приходят людям в голову. К седлу моему привязан большой тюк. Отвязываю его и вручаю Сэму. Он принимает подарок осторожно, будто ребенка.

– Ваш брак – это ваше дело, Сэм. Не позволяй никому говорить вам другое.

– Спасибо. Мать Мэй не захотела делать ей одеяло. Она слишком злится. Наверное, никогда меня не простит.

– Простит, конечно.

– Вы не знаете ее мать.

– Вообще-то знаю. Но тем не менее моя собственная мать простила и меня, и Эфраима, хотя мы быстро поселились вместе.

Сэм поднимает голову.

– Вы не стали ждать?

– Нет, – говорю я. – Эфраим тем же вечером забрал меня к себе.

Другой молодой человек мог бы на этом месте покраснеть, начать заикаться или переступать с ноги на ногу. Но Сэм Дэвин уравновешенный, спокойный и практичный, и он не делает вид, что стесняется желания отправиться в постель с собственной женой.

– Я рад, что вы понимаете, – говорит он. – Такое редко бывает.

– Ты бы удивился тому, насколько многое я способна понять, Сэм.

Я читаю по его глазам, как он думает – сначала задает себе вопрос, потом быстро находит на него ответ. Наконец Сэм спрашивает:

– Хотите зайти? Я уверен, Мэй будет очень вам рада.

– С удовольствием, – говорю я ему и возвращаюсь к своему коню. Брут привязан к коновязи, пьет из корыта и жует сено из стоящего рядом с ним тюка. Я достаю из сумки бутылку.

– У меня еще один подарок, но это только для Мэй.

Дом маленький и аккуратный и спроектирован с умом – чтобы по мере роста семьи его можно было достраивать. От Уотер-стрит дом отстоит ярдов на пятьдесят, но окна его выходят на пристань и на реку. Сэму Дэвину повезло арендовать один из последних свободных участков на реке, поэтому он может получать доход и с грузов, идущих по реке, и с восьмидесяти акров сельскохозяйственной земли. Если он со всем справится, его молодой семье будет обеспечена благополучная жизнь.

Передняя комната теплая, чистая, пахнет в ней свежим деревом и свежеиспеченным хлебом. Мэй сидит у огня в кресле-качалке, на коленях вязанье, а на маленьком столике слева от нее чашка чая.

Сначала она удивляется при виде меня, но потом улыбается, и в уголках ее красивых губ появляются две идеальные круглые ямочки.

– Мистрис Баллард, – говорит она, – пожалуйста, входите.

Сэм поднимает сверток.

– Марта принесла нам подарок к свадьбе.

– Как любезно. Наш первый, – говорит Мэй и собирается подняться на ноги, но не успевает выпрямиться, как сразу плюхается обратно. У нее явно кружится голова.

Тогда-то я и замечаю ведро у ее ног. Мэй хватает его и нагибается над ним; ее рвет.

– Ох, простите. – Она давится, ее снова рвет. – Простите, я…

Вместо продолжения фразы я слышу бульканье и плеск.

Я тут же подбегаю к ней, опускаюсь на колени и убираю волосы с потного лба. Поднеся к нему ладонь и убедившись, что жара нет, я ставлю на столик принесенную бутылку и инстинктивно начинаю раздавать указания.

– Сэм, принеси холодную влажную тряпку.

Он возвращается меньше чем через тридцать секунд. Я прижимаю ткань ко лбу Мэй.

– Откинься назад. Положи голову на спинку кресла. Дыши через нос.

Она слушается; я обтираю ей лоб и щеки прохладной тряпкой.

– Ты больна? – спрашиваю я.

– В каком-то смысле.

Одного взгляда на Сэма достаточно, чтобы подтвердить мои подозрения. Он медленно закрывает глаза. Вздыхает. Кивает. Мэй беременна.

Это меня злит. Не потому, что ребенок явно зачат вне брака – так в Хэллоуэлле довольно часто случается, – а потому, что сплетникам будет чему порадоваться. Я-то надеялась заглушить этот слух.

– Большой срок? – спрашиваю я.

– Я два цикла пропустила.

А женаты они только месяц.

Слезы текут у нее по щекам, и я их утираю. А потом, когда я уверена, что она не отпрянет, беру ее лицо в ладони.

– Мэй, ни один ребенок не может быть зачат без воли Господа. Если ты беременна, это значит, что тебя коснулось Провидение, и ты никогда не услышишь от меня ни одного дурного слова о ребенке, которого ты носишь. И я не позволю никому так о нем высказываться в моем присутствии. Понимаешь?

Мэй кивает. И продолжает плакать. Не могу решить, она боится, стыдится или ей просто плохо.

Материнство – это не только вынашивание детей. Это я тоже усвоила за долгие годы работы повитухой. Если в процессе родов каждая женщина и становится новичком, то в процессе беременности она превращается в ребенка. Она испугана. Уязвима. Больна. Обессилена. Она очень хрупка. Беременная женщина беспомощна в большинстве смыслов этого слова. Эмоции ее нестабильны. Тело ей не подчиняется. Поскольку рядом с Мэй Дэвин сейчас нет ее матери, я глажу ее по голове, велю ей дышать, обещаю, что скоро в животе у нее все успокоится. Так оно и происходит. Волна отступает, и мы остаемся в той хрупкой нервной атмосфере, какая бывает после признания.

Я не встречаюсь глазами с Мэй. Не смотрю на Сэма. Вместо этого я перевожу взгляд на трещащий в камине огонь и предлагаю им то, чем редко делюсь: секреты наших соседей.

– Каждый год я принимаю детей, рожденных в этом городе вне уз брака. Вы знаете, у кого. Почти все в Хэллоуэлле знают. Люди приходят в суд, просто чтобы услышать, как я буду называть эти имена. В прошлом году двое. В позапрошлом пятеро. Чего вы не знаете, так это того, сколько принятых мною детей зачаты вне брака. Четверо из десяти. Это называют ранними родами. Преждевременными. При этом ни один из таких детей не страдает недостатком веса. Наши пуританские предки убеждали нас, что любовью редко занимаются вне супружеской постели. Но я знаю лучше многих, что все наоборот – по крайней мере, в первый раз это редко случается в той самой постели.

Я с удивлением замечаю, что Сэм теперь тоже плачет. Он выглядит так, будто хотел бы выхватить Мэй из моих рук и убежать с ней далеко-далеко. Слова могут быть подарком, но и молчание тоже. Так что следующий мой дар молодой семье – именно молчание. Я прислоняюсь щекой к мягким темным волосам Мэй и позволяю тишине накрыть нас, словно осенними листьями. На ноги я не поднимаюсь, пока потребность в тишине не утихает.

– Я тебе кое-что принесла, – говорю я Мэй. Беру бутылку и протягиваю ей. – Это сироп из листьев голубики, клюквы, зеленого чая и мяты. Он успокаивает раздражения мочевыводящего тракта. Они часто встречаются у молодых жен в результате, э-э-э, перенапряжения. – Я гадала, может ли что-то заставить Сэма Дэвина покраснеть, и теперь я знаю, что именно. Щеки его пылают. – По ложке утром и вечером со стаканом воды.

Мэй проводит ногтем по пробке.

– Спасибо.

– Теперь открой свой второй подарок.

Сэм протягивает Мэй сверток, и она разрывает бумагу. Одеяло большое, достаточно большое, чтобы укрыть их обоих, и сделано из обрезков ткани, которые я собирала и хранила годами именно для этой цели. Каждый год я делаю запасное одеяло, понемногу шью его украдкой по вечерам у огня, когда заканчиваю остальную работу. И каждый год выбираю один и тот же узор. Он называется «Свадебные кольца» – переплетенные кольца на светлом фоне с однотонным бордюром. Каждый год бывают свадьбы, когда требуется такое одеяло. Иногда эта свадьба поспешная. Иногда по всем правилам нашего городка. Но каждый раз молодая жена оказывается в новом доме и не знает, как сделать его своим. И решением служит эта простая вещь. Спать надо всем, а если ты спишь под теплым лоскутным одеялом, сделанным с любовью, то это уже помогает превращать дом в родной.

И снова слезы, на этот раз счастливые.

– Не знаю, как вас благодарить. – Мэй закрывает глаза ладонями.

– Никак не надо.

Я не хочу еще больше заставлять молодую пару переживать, так что прощаюсь с ними, потом добавляю:

– Мэй с тобой повезло, Сэм. Не суди себя слишком строго.

Они с Мэй обмениваются взглядом, который я не могу расшифровать, и ответная улыбка тает у него на губах.

Лесопилка Балларда

Суббота, 23 января

Барнабас Ламбард играет на скрипке. Не могу объяснить, почему меня это удивляет, но удивляет. Наверное, он просто казался мне более серьезным. Обычно приставы музыкантами не бывают. Но те же руки, которые сшибли Джеймса Уолла и повалили на землю, ловко управляются со смычком и струнами. Он стоит на большом пне в углу лесопилки и наяривает бойкую версию «Радости солдата».

– Мне всегда нравилась эта песня, – говорит Эфраим, подталкивая меня бедром. Весь последний час он выступал в роли хозяина, бродил по лесопилке и приветствовал прибывающих. – Это старая шотландская баллада, которую волынщики и скрипачи играли, пока солдаты пили виски перед боем.

– Будем надеяться, что сегодня обойдется без боя, – говорю я. Взгляд мой уходит туда, где Сайрес кружит Долли в танце. Я не забыла, что случилось на прошлом балу.

Эфраим пожимает плечами.

– Ты же знаешь, как оно бывает. К концу вечера в ход частенько идут кулаки – после того, как молодежь несколько часов прикладывалась к этому гадкому сидру.

– Такое бывает, только когда один парень считает, что другой больше положенного танцевал с красивой девушкой. В таком случае я бы ставила на Барнабаса. Я видела его кулаки в деле.

– Пока что Долли танцевала только с братьями. Ему еще не с чего ревновать.

В воздухе стоит облако тонких, похожих на порошок опилок. Его взбили, кружась и танцуя, двигаясь в такт песне, ноги шестидесяти парней и девушек. Чудесный хаос – на лесопилке пахнет пылью и древесным дымом, радостью и по́том, виски и яблочным сидром. А еще спариванием. Не собственно сексом – это совсем другая вещь, хотя никто из присутствующих здесь родителей не глуп настолько, чтобы считать, что подобного не может случиться, – а поиском пары, ритуалом, общим для всех видов. Флиртом. Позерством. Выбором. Танцами. Случайным поцелуем, украденным в темноте, вдали от бдительных взглядов. Это древний запах. Как запах земли и спелого плода. Как запах человечества на самом его глубоком, изначальном уровне.

«Мир должен быть населен людьми!» – удачно заметил Бенедикт в «Много шума из ничего». Уже за одну эту фразу я предпочитаю эту пьесу Шекспира всем другим, а остальная часть его монолога о добродетелях Беатрисы только подкрепляет мое мнение. Так что неудивительно, что на лесопилке пятнадцать родителей – они стоят у стен или сидят наверху, попивая сидр, эль или виски и внимательно следя за детьми внизу.

После пятой песни Барнабас устает, и танцоры делают перерыв. Они наливают себе выпить и подходят к столу, чтобы чего-нибудь съесть. Джон Коуэн, молодой подмастерье кузнеца, пробирается сквозь толпу и протягивает руку за скрипкой. Он сегодня вечером пришел с Кэтрин Поллард и танцевал с ней начиная с первой песни. Я перевожу взгляд на Эбигейл, которая с интересом наблюдает за ними. У нее более утонченные вкусы, чем у большинства собравшихся, и она держит в руках кружку подогретого вина. Эбигейл приглядывает сегодня не только за Джоном Коуэном, но и за Мозесом. Он не явился на бал рука об руку с Ханной, поскольку бал у нас, но весь вечер от нее не отходит.

– Нелегко, правда? – спрашиваю я, поднимаясь на второй этаж, где стоит, прислонившись к перилам, Эбигейл.

– Что?

– Приглядывать за двумя сразу.

– На то Господь и дал мне два глаза, – говорит она с ухмылкой. – Вот тебя мне жалко.

– Почему?

– У тебя тут четверо взрослых детей, а глаз, чтобы за ними приглядывать, вдвое меньше.

– Эфраим тоже тут.

– Ну, он-то, как обычно, смотрит только на тебя.

Эбигейл не ошибается. Я чувствую тепло взгляда мужа, расхаживающего по лесопилке, а когда перевожу на него взгляд, он сразу приветствует меня улыбкой.

На другом конце комнаты Барнабас что-то шепчет Джону Коуэну. Тот похож на музыканта не больше, чем я на пирата, но залезает на пень, с удивительной нежностью опускает смычок на струны и начинает играть. Мелодия, вылетающая из-под его смычка, такая же чудесная, как та, которую Барнабас доиграл несколько минут назад, хотя и помедленнее темпом.

Всего через несколько нот я узнаю «Виски на завтрак». Отец как-то сказал мне, что это песня про тех, кто не спал всю ночь и в буквальном смысле успевал выпить виски до завтрака. И, судя по решительному взгляду Барнабаса, я вижу, что он не просто так попросил ее сыграть. Он разминает пальцы, обходя помещение по краю и двигаясь в сторону Долли. Она сияет, когда видит его.

И вот приглашение.

Барнабас кланяется и протягивает ей руку.

Долли делает реверанс и принимает ее.

А потом они исчезают в толпе танцующих – ее рука обнимает его за шею, его рука у нее на талии.

Умный мальчик, думаю я.

Понаблюдав с минуту за тем, как они танцуют, я отхожу от Эбигейл и возвращаюсь на первый этаж. Встаю у широких двойных дверей, надеясь, что сквозняк поможет мне остыть. Когда Эфраим подкрадывается ко мне и целует пониже уха, я вздрагиваю, а он смеется, и я прижимаюсь к нему.

– А ведь много времени прошло, – говорю я.

– С каких пор?

– С тех пор, как у нас последний раз были танцы.

– Хм-м. – Он прижимает подбородок к моему виску. – Наверное, это было, когда за Люси ухаживал тот парень, Таун.

Тот парень, да. Его зовут Аарон Таун, но мой муж так и не простил «того парня Тауна» за то, что его дочь забеременела до брака. Он женился на ней задолго до родов, конечно. Они были влюблены друг в друга. Но Эфраим отличается несгибаемой старомодностью в таких вещах. «Не берите то, что вам не принадлежит», – множество раз наставлял он наших сыновей. Мне не хватает духу сказать ему, что его наставления как минимум в одном случае были напрасны, как я подозреваю.

– Могло быть и поскорее, если б твои сыновья собрались за кем-нибудь поухаживать.

– А, они теперь мои?

– Я считаю, справедливость требует винить друг друга по очереди.

В кружащейся толпе углядеть кого-то конкретного сложно, но наконец я нахожу Джонатана, который в танце слегка покачивает головой, а рядом рыжеватые волосы Салли Пирс. Сегодня она их распустила, и они блестят в свете ламп. Как обычно, Салли смотрит на Джонатана до смешного влюбленным взглядом.

– Ну, Салли хоть уговорила его разок с ней потанцевать.

Щеки у нее круглые, улыбка сияющая. Салли правда очаровательная девушка. Высокая, но не слишком. С пышным бюстом. И я замечаю, что платье у нее скроено, чтобы подчеркивать именно это, а не ее талию.

– Это не первый танец, – говорит мне Эфраим. – Третий. Ты невнимательна.

– Я не Салли высматривала.

– А кого?

– Сару Уайт.

Эфраим кладет руки мне на бедра и разворачивает к себе.

– Ты же вроде не собиралась вмешиваться.

– Я просто создаю возможности, вот и все.

Он широко и слегка насмешливо улыбается, показывая, что не злится на меня.

– Да я не говорю, что это плохая идея.

– Это решило бы сразу две проблемы. Она была бы в безопасности, и о ней позаботились бы, а у Сайреса наконец появилась бы своя семья.

– А как же любовь? – спрашивает Эфраим.

– Думаю, он уже влюблен. А ей, конечно, может потребоваться больше времени. Но любовь между людьми может вырасти постепенно. Я не раз видела, как такое случается. Это нам повезло, – добавляю я. – У нас она случилась как взрыв.

– И у Люси, – говорит он мне, и я вижу, что это признание его задевает. – И теперь у Ханны. И у Долли тоже. Они там на танцплощадке почти ослеплены любовью. Она от них идет, как пар от кастрюли. Ты хочешь для Сары чего-то меньшего?

– Это лучше, чем растить ребенка в одиночку. Я просто хочу, чтобы она осознала такую возможность.

– Думаешь, если ее силой толкать в этом направлении, то получится?

– Я не собираюсь никого никуда толкать! Я просто…

– Просто что?

– Я хочу посмотреть, что может возникнуть между ними, если дать этой идее шанс на развитие.

– Если эта идея твоя, то ничего не получится. Она должна принадлежать ей.

Я понимающе киваю.

– Потому что выбирает женщина.

– И учти, что она, возможно, уже выбрала.

– Мужчину, который сделал ей ребенка и оставил? Она явно выбрала неправильно!

– Неважно, правильно или неправильно. Сары сегодня здесь нет. Как минимум этот выбор она сделала. – Эфраим целует меня в нос, похлопывает ниже поясницы и идет наверх, к остальным отцам.

Ну что ж, думаю я, может, ей просто нужен еще один шанс.

Песня заканчивается, танцоры переводят дух, но тут Джон Коуэн начинает свою третью песню, «Рил святой Анны», и смех звучит громче музыки. В центре круга танцуют друг напротив друга Сайрес и юный Эфраим, оба с невидимыми партнершами. К концу первого куплета оба начинают хлопать в ладоши и топать ногами, а к концу второго у них появляются настоящие партнерши из толпы.

У меня уже урчит в животе, так что я направляюсь к столу с едой посмотреть, как с этим быть. Эбигейл Поллард привезла по случаю бала жаренную на вертеле говядину – аж половину туши. Другие семьи тоже не остались в стороне, каждый принес свои фирменные блюда. Из мясного есть еще курятина в пиве, филе оленины, фаршированное яблоками, и свиные ребрышки. Куча жареных овощей – морковь, картофель, репа и свекла. Целый круг сыра – сейчас уже изуродованный жадными пальцами, отрывавшими от него куски. Хлеб. Варенье. Печенье. Пирожные. Пироги – как фруктовые, так и мясные. Жареные орехи, сушеные фрукты и, конечно, десятки кувшинов с сидром, элем, медом и виски.

Я уже выбираю, что взять из сладкого, как вдруг к столу подходит Сэм Дэвин.

– И что здесь делает женатый человек вроде тебя? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, разглядывая блюдо с яблочными пирогами и решая, какой выглядит аппетитнее. Потом выбирает пирог и откусывает большой кусок.

– Мэй любит музыку, – говорит он, стараясь, чтобы изо рта не падали крошки.

Я видела, как они зашли. Мэй почти весь вечер просидела наверху в компании других замужних женщин, глядя на то, как танцуют внизу. Вид у нее усталый – и бледноватый, – но в то же время и счастливый. Похоже, больше никто не в курсе ее беременности.

– Ей лучше? – спрашиваю я.

– Когда как.

Я киваю на стол.

– Хлеб ей поможет. И сыр. Еще вон те сухие фрукты попробуйте. Острое и соленое не советую. Пусть ест пока пресную пищу, и, уверена, через месяц ей станет лучше.

– Спасибо, мистрис Баллард, так и сделаем.

Я выбираю пирог с ревенем. Их тоже пекла Эбигейл, на сливочном масле, и нежная слоистая корочка сразу начинает крошиться мне на подбородок. Я жду, что Сэм соберет тарелку для Мэй, но вместо этого он отходит со своим пирогом туда, где у стены стоит Джонатан, передыхая после очередного танца. Парни стоят, прислонившись спинами к кипе сложенных досок. Руки скрещены на груди, головы склонены. Они разговаривают. У обоих озабоченные лица – этим вечером такое кажется неуместным. Джонатан наклоняется к уху Сэма. Что-то негромко говорит. Сэм сплевывает. Джонатан сжимает кулак. Они явно злятся, но не друг на друга.

Джонатан что-то говорит. Тон у него окончательный и бесповоротный.

Потом Сэм кивает.

Как будто они договорились.

Через мгновение они переключают внимание на танец, оглядывая толпу.

Джонатан по очереди присматривает то за Мозесом и Ханной, то за Барнабасом и Долли. Он ни слова мне не сказал про новых ухажеров, но явно обратил на них внимание. Это такой теплый и заботливый жест, что, к собственному удивлению, я чувствую, как на глазах у меня выступают слезы. Годами я то гордилась этим своим сыном, то беспокоилась за него. Мне отчаянно хочется, чтобы он был хорошим человеком, как его отец. При этом я до ужаса хорошо понимаю, что нельзя сделать ребенка тем, чем он не является. Но раз он так бдительно присматривает за сестрами, это заставляет меня думать, что еще не все потеряно.

Я отворачиваюсь ровно в тот момент, как Джон Коуэн начинает еще одну ритмичную песню. Кто-то хлопает меня по плечу. Обернувшись, я вижу, что это Сайрес. Темные курчавые волосы взлохмачены, светло-карие глаза сияют. Он широко и радостно улыбается мне.

Потом кланяется.

И протягивает мне руку.

Вот так думаешь, что твое сердце разобьется от того, как страдает твой ребенок. Оттого, что его воспринимают как ущербного. Думаешь, что, если б ты что-то сделала по-другому, лучше о нем заботилась, с ним бы такое ни за что не произошло. А потом холодным январским вечером он зовет тебя танцевать, и ты понимаешь, что ты, возможно, просто дура. Что какой бы жизнью он ни жил – все равно не той, которую ты воображала много лет назад, когда он рос у тебя в лоне и когда ты клала руку на живот, он прижимался к ней, – твой сын безупречен.

Я отвечаю ему улыбкой.

Делаю реверанс.

Подаю ему руку.

Позволяю моему мальчику вывести меня на танцплощадку.

– Мне так жаль, – говорю я ему.

Сайрес вопросительно поднимает бровь.

– Что она не пришла.

Он пожимает плечами, будто хочет сказать, мол, ничего особенного, он и не надеялся, что придет. Но я вижу тень разочарования в его глазах. А как раз перед тем, как мы начинаем танцевать, я поднимаю голову и вижу Эфраима у перил второго этажа. Ему больно, я ясно это вижу. Он хочет для Сайреса такого же счастья, какое нашел для себя. А потом мелодия звучит громче, пол вибрирует от ритма, и меня уносит танцем.

Мост через Милл-Брук

Вторник, 26 января

Эту парочку я замечаю, только подойдя к ним вплотную, и даже тогда был шанс пройти мимо, такой укромный уголок они выбрали. Мужчина и женщина слились в страстном объятии. Склонив друг к другу головы, часто дышат, ласкают друг друга руками.

Потом я узнаю Салли Пирс по рыжеватым волосам.

А еще чуть позже и Джонатана. Он поставил телегу на обочине, под прикрытием трех высоких сосен. Парочка прислонилась к ней, не замечая моего присутствия. Одна рука Джонатана под юбкой у Салли, другую он запустил к ней в волосы.

Я смотрю на них в изумлении. Поражает меня не столько то, чем они занимаются, – я сама когда-то была молода, – сколько где. Их же может увидеть любой, кто идет через мост, если приглядится. Хотя, возможно, они выбирали место с расчетом. В двух милях от Крюка. Уединенно. Незаметно. Никого в лесу, кроме них.

Ну или им так казалось. А теперь мне нужно либо объявить о своем присутствии, либо идти дальше, сделав вид, что ничего не видела. Лучше бы выбрать второе. Мудрее. В конце концов, и Джонатан и Салли уже взрослые. Но я не забыла ее обвинения против Фостеров, позор и проблемы, которые она принесла моим друзьям. Проигнорировать увиденное, по-моему, было бы худшим видом лицемерия, и я решаю, что щадить чувства Салли я не обязана.

– Можете не обращать на меня внимания, – говорю я, как только чувствую, что в состоянии контролировать свой тон. И даже тогда требуется несколько секунд на то, чтобы мои слова проникли в их возбужденное сознание.

Джонатан и Салли отпрыгивают друг от друга, будто их молнией ударило. При виде меня девушку охватывает сначала потрясение, а потом страх. Лицо ее морщится, светло-карие глаза распахиваются все шире и шире, она вот-вот заплачет. Мне достаточно будет сказать всего одно слово. Чувствуя это, Джонатан закрывает собой Салли, пока она приводит свою одежду в порядок. Выражение его лица можно описать только как ярость. И в ярости он не потому, что попался, а потому, что попался матери.

Такие вот отношения у нас установились в последние несколько лет. Я знаю, почему так вышло, но меня все равно это задевает. Сыновей иметь приятно потому, что они просто обожают своих матерей. А потом вдруг внезапно перестают. Они осознают: «Я не такой, как ты. Мы разные». И вот твой мальчик, когда-то маленький и милый, начинает долгий трудный процесс отделения, пока наконец не разрывает шов, соединяющий его с матерью. Но на месте шва остаются дыры.

– Салли заходила к нам помочь Ханне с лоскутным одеялом, – говорит Джонатан, прокашлявшись. – Я просто провожал ее домой.

– А, вот оно что.

Он не пытается объяснить, как они заехали под дерево и что делали, прислонившись к телеге. Воцаряется долгое неловкое молчание.

– Возможно, тогда тебе стоит проводить Салли до дома. – Тут я намеренно смотрю ей прямо в глаза. – Чтобы не расстроить ее отца.

Джонатан помогает девушке залезть в телегу, потом идет к месту возницы, бросая мне взгляд, полный явной враждебности.

– Салли, – произношу я и киваю ей на прощание.

Девушка не в силах встретиться со мной взглядом, и непонятно, что пылает ярче – ее волосы или щеки. Сдавленным, едва слышным голосом она отвечает:

– Мистрис Баллард.

Джонатан садится рядом с ней и берет поводья.

– Джонатан?

Он поднимает голову, и я впервые вижу тень мальчика, которым он когда-то был. Милого, но хитрого – точно так он когда-то выглядел, когда я его заставала за тасканием конфет из коробки. Это всего лишь проблеск, но он меня утешает. Напоминает, что, хотя Джонатан взрослый человек, все равно он мой мальчик. Никакому разорванному шву этого не изменить.

– Поговорим об этом позже.

* * *

– Ты собираешься жениться на Салли Пирс?

Джонатан удивленно вздрагивает. Он не ожидал, что я подстерегу его в амбаре. Но я уже давно усвоила, что этому моему сыну нельзя дать возможность увильнуть от столкновения. Единственный способ до него достучаться – это застать его врасплох.

– Нет, – твердо отвечает он. – Я не из тех, кто женится. Ни на ней и ни на ком. Брак – это дети, а дети означают ответственность. Мне моя жизнь нравится такой, какая она есть.

– Тогда лучше оставь ее в покое. Ты прекрасно знаешь, откуда дети берутся.

– Да мы так, просто развлекались, – говорит он.

– Я не дура, Джонатан Баллард.

– А я никогда и не считал тебя дурой.

Он ведет Стерлинга в стойло, потом убирает седло на стойку. На меня он не смотрит. Я впервые замечаю на его лице капельку смущения.

– А я тебя. Поэтому я удивлена, что ты так бездумно себя ведешь с этой девушкой. Именно с ней! Как ты мог?

– Мы просто…

– Не смей мне говорить, что вы просто развлекались. Я видела ее лицо. И она явно рассчитывает на гораздо большее, чем просто развлечение.

Таверна Полларда

Пятница, 29 января

Гражданский суд прибыл в Хэллоуэлл, чтобы определить, выдвигать ли обвинения против Джозефа Норта. Это специальное заседание, о котором судья Вуд объявил в прошлом месяце в Вассалборо, и эти судьи впервые заседают в нашем городке. Мы снова собрались в таверне Полларда, но на этот раз на Норте нет ни мантии, ни парика.

Обадия Вуд уже приехал, а с ним и его коллеги, судьи Джеймс Паркер и Джон Хаббард. В качестве судебного пристава их сопровождает Барнабас Ламбард. Таверна плотно набита людьми, все места заняты. Соседи и друзья пришли посмотреть, как против одного из местных выдвигают серьезные обвинения. Для Ребекки так только хуже, конечно. Знакомые лица. Шепоток и осуждение. Одно дело давать показания в Вассалборо, перед незнакомыми людьми, а совсем другое – перед теми, с кем обмениваешься молоком и яйцами.

Воздух искрится от напряжения; я чувствую взгляды соседей, и они, похоже, ждут очередного зрелища. Еще одной вспышки с моей стороны. Половины в прошлый раз не было в суде, и они не видели, как меня обвинили в неуважении к суду. Любопытство этих зевак меня злит.

Мы приехали в таверну час назад, Эфраим посмотрел на небо и нахмурился.

– Надвигается непогода, – сказал он.

Я проследила за его взглядом и увидела, что с Атлантического океана на востоке катятся темные сердитые тучи.

– Хуже обычного?

– Да. – Он размял пальцы левой руки. – Я это в костях чувствую.

– Скоро?

– Через пару часов, если нам повезет.

На самом деле снежная буря налетела даже быстрее, чем предсказывал Эфраим. Ветер усилился, а небеса разверзлись, как раз когда прибыли судьи. И теперь хлопья мокрого снега бьются в окна. Под дверь пробирается сквозняк, кружа вокруг наших ног. Я плотнее укутываю лодыжки юбкой. Эймос Поллард разжег камин до ревущего пламени, но прогнать ползучий холод, который пригнал к нам буран, это не особенно помогает. Эфраим опускает руку мне на плечо.

Джонатан и Сайрес выбрали места в дальнем ряду, подальше от любопытных взглядов. Не знаю, нас они пришли поддержать или явились из любопытства, но оба настояли на том, чтобы прийти.

Норт сидит сбоку, а Генри Сьюалл, как обычно, спереди, исполняет свои обязанности секретаря. Они с Джозефом Нортом не встречаются взглядами.

Мы с Ребеккой в переднем ряду, мужья наши по бокам от нас. Когда Обадия Вуд стучит своим молотком, она практически подпрыгивает от неожиданности. Эти судебные заседания ее измотали, думаю я. Ребекка надеялась, что обвинения выдвинут в Вассалборо, а рассматривать их будут судьи в Пауналборо. Надеялась, что ей не придется излагать все подробности пережитых ею испытаний перед нашими снедаемыми любопытством соседями. Но Обадия Вуд положил конец этим надеждам, а потом судьи приняли совместное решение перенести слушания в наш городок. Хотя я подозреваю, что причина этого решения – не только Джозеф Норт, но и Джошуа Бёрджес.

– Это специальное заседание суда рассматривает только два вопроса и никаких других дел касаться не будет, – объявляет Обадия Вуд. – Если вы ждете решения по какому-то делу, ранее установленная дата судебного заседания остается в силе.

Похоже, ни судье Паркеру, ни судье Хаббарду не особенно нравится в Крюке, а Хаббард еще и поглядывает все время в окно, на приближающиеся темные тучи. Наверняка им придется снять на эту ночь комнаты в таверне. По такой погоде обратно в Вассалборо ехать нельзя.

– Суд рассмотрит сегодня два дела – обвинение в изнасиловании, выдвинутое против полковника Норта, и расследование смерти Джошуа Бёрджеса, также обвиняемого по первому делу. Поскольку эти дела связаны, мы решили заслушать их вместе.

Краем глаза я вижу, как напрягся Айзек Фостер. Эфраим сжимает мне руку.

– Я прошу отложить слушание, – говорит Норт, выходя вперед, – поскольку у меня не было времени на то, чтобы найти подходящего адвоката.

Судья Джеймс Паркер, немолодой мужчина с седеющими темными волосами и нависшими веками, подается вперед.

– Отказано. У вас был месяц. И в любом случае это слушание, не суд. Сегодня не принимается решение о виновности или невиновности. Мы собрались здесь по представлению суда низшей инстанции, – он раздраженно бросает взгляд на судью Вуда, – чтобы определить, выдвигать ли обвинения.

Джон Хаббард откашливается. Поправляет воротник. Он похож на сову в зарослях плюща, парик у него встрепан и сидит слегка криво.

– Перейдем к первому вопросу – смерти Джошуа Бёрджеса, – говорит он. – Несколько недель назад нам стало известно, что тело покойного хранится в этом городе, потому что его невозможно похоронить до того, как земля оттает. По прибытии мы осмотрели тело, но хотим допросить тех, кто осмотрел его первыми, – Марту Баллард, повитуху, и доктора Бенджамина Пейджа. Прошу вас выйти вперед.

Я делаю, как велено, держась прямо и сложив руки у талии. На доктора Пейджа, который становится рядом со мной, я не смотрю.

– Кто осматривал тело первым? – спрашивает Хаббард.

Я поднимаю руку.

– Я, ваша честь.

Он смотрит в свои записи.

– И вы заявили, что причина смерти – убийство путем повешения?

– Да.

– Как вы пришли к такому выводу?

Я стараюсь описывать факты, а не ощущения.

– Все повреждения на шее капитана Бёрджеса соответствуют повешению. Чистый перелом и заметные потертости от веревки. Но повреждения на остальном его теле соответствовали побоям. Много ссадин и синяков, а также сломанные кости.

– А вы когда-нибудь видели повешение? – спрашивает он. Я чувствую в его тоне снисходительность, и мне это не нравится.

– Да. – Одно слово без всяких пояснений, но я надеюсь, что уверенность в этом слове показывает – я знаю, о чем говорю.

– Понятно. А вы нашли на нем веревку?

– Нет.

– И вам не показалось это странным?

– Нет. Это только подкрепило мою уверенность в том, что его убили. Если бы Бёрджес повесился, то его бы нашли не в реке, а висящим на дереве, и веревка была бы на месте.

Хаббард что-то записывает в своем журнале.

– Благодарю вас, мистрис Баллард. – Он поднимает голову. – Доктор Пейдж?

– Да?

– Пожалуйста, объясните свою исходную оценку.

– Во время учебы на медицинском факультете Гарварда я не раз производил вскрытие людей, найденных мертвыми в гавани. Вода может очень сильно повредить человеческое тело. А поскольку на покойном не было веревки, я счел, что повреждения, скорее всего, были нанесены после смерти.

– Вы смогли установить, сколько времени Бёрджес был мертв до того, как попал в реку?

– Я предположил смерть при утоплении, сэр.

– А в легких была вода?

– Я не производил вскрытия этого человека, так что…

– Он мог быть уже мертв к тому моменту, как попал в реку?

– В тот момент я так не думал.

Хаббард смотрит на меня.

– Мистрис Баллард?

– Да?

– Как по-вашему, долго он был мертв к тому моменту, как попал в воду?

– Скорее всего, пару минут, – говорю я.

– Почему?

– Синяки. У него были десятки синяков, и все свежие. В основном розовые и вспухшие, некоторые лиловые. Но не было ни одного зелено-коричневого, какими бывают заживающие синяки, – говорю я суду, потом осторожно добавляю: – Я три десятилетия лечу людей, и за все это время ни разу не видела, чтобы у мертвеца возникали синяки. Кровь после смерти стекает вниз, ваша честь. Она не притекает к поверхности кожи.

Он смотрит на Пейджа. Приподнимает бровь.

– Это верно, доктор?

– Да, но…

– Вы когда-нибудь видели повешение, доктор Пейдж?

– Я не раз выполнял вскрытие таких…

– Я вас спрашиваю не о том, видели ли вы повешенного, а о том, видели ли вы, как человека вешают. Видели?

– Нет.

– Спасибо. Можете оба сесть.

– Разрешите, ваша честь? – Пейдж делает шаг вперед.

– Да?

– Вы попросили меня пояснить мою исходную оценку. Но я хотел бы сообщить суду, что она с тех пор изменилась.

– И почему же это? – спрашивает Хаббард.

– Во время первоначального осмотра от меня скрыли относящуюся к делу информацию.

– Объясните.

– Мне стало известно, что за несколько часов до того, как тело жертвы было найдено, он участвовал в ожесточенной стычке. Если бы я это знал, то учел бы это в своей оценке.

Меня иногда изумляет то, как мне удается сохранять неподвижность, когда мое сердце отчаянно колотится. Да как Пейдж смеет?

Теперь вопросы начал задавать Джеймс Паркер.

– Вы знаете, с кем Бёрджес дрался той ночью?

Пейдж задирает подбородок. Осмеливается бросить на меня взгляд искоса.

– Да, знаю. Он дрался со старшим сыном мистрис Баллард, Сайресом.

Гул голосов такой, будто кто-то разворошил улей. Однако эти судьи не так быстро теряют контроль за залом, как Норт, и Вуд немедленно наводит порядок тремя резкими ударами судейского молотка.

Реагируя на этот сигнал, доктор Пейдж возвращается на свое место. Я смотрю, как он идет через зал и усаживается за длинный стол рядом с красивой молодой женщиной. Она из тех девушек, которые в любом возрасте будут похожи на ребенка. Маленькая, тоненькая, с тонкими костями, хотя она, как недавно сказал мне Сэмюэл Коулман, беременна на большом сроке. Мистрис Пейдж кладет руку на свой раздувшийся живот и смотрит на мужа так, будто он только-только спустился с горы Олимп.

– Мистрис Баллард?

Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к судьям.

– Вы раньше знали об этой стычке?

– Когда осматривала тело, не знала, ваша честь. Я узнала об этом позже в тот же день.

– От кого?

Я откашливаюсь.

– От членов моей семьи.

– И была ли эта информация изложена в форме признания? – спрашивает он.

– Нет. Ничего подобного! Мои дочери тем вечером ходили на бал со своими братьями. Бёрджес там тоже был. И когда он пытался силой принудить мою старшую дочь потанцевать с ним, Сайрес его остановил. В этом помещении сейчас как минимум десять человек, которые видели их стычку и могут подтвердить эти факты. Все они видели, как Бёрджес ушел с танцев живым и здоровым, а Сайрес за ним не пошел. Но я не думаю, что это как-то относится к расследованию.

– Это ваше профессиональное мнение? Или личное? – спрашивает судья.

– И то, и другое.

– А после танцев? Куда пошел ваш сын?

– Он проводил сестер домой и пошел спать.

– Кто-нибудь может подтвердить, где он находился посреди ночи?

Вот же кривая злая жаба, думаю я.

– Он был в постели, когда меня позвали на роды. В два часа ночи, – отвечаю я, стараясь говорить не слишком ядовито.

Обадия Вуд смотрит на свой экземпляр судебных протоколов Генри Сьюалла. Он спрашивает:

– Когда вы впервые давали показания о причине смерти Бёрджеса, вы сообщили эту информацию?

– Нет.

– Почему? Ваш сын его избил.

– Это законом не запрещено, – говорю я. – Он защищал сестру от непрошеных домогательств человека, которого к тому времени уже обвинили в изнасиловании. И потом, Бёрджес после их стычки ушел живым. Это видели многие. Человек, тело которого я осматривала в таверне, был в таком состоянии, что вообще бы не смог ходить. Что бы с ним ни случилось, это случилось уже после бала.

– Ваш сын сейчас в зале суда?

Я чувствую присутствие Сайреса раньше, чем вижу его. Он подошел и встал у меня за спиной.

– Да.

– Сообщите суду ваше полное имя, пожалуйста, – говорит Обадия Вуд.

Сайрес не отвечает; тянется долгая мучительная пауза.

– Он не может говорить, ваша честь, – объясняю я.

Судьи озадаченно переглядываются.

– Вообще не может?

– Сайрес немой.

Прилив смущения на лице сына почти невыносимо видеть. Он сжимает зубы, потом заставляет себя расслабиться.

– И глухой тоже? Он понимает наши вопросы?

Каждое слово моего ответа пропитано ядом.

– Он. Не. Глухой. Он понимает все ваши вопросы и может ответить жестами или письменно. Сайрес грамотный.

Судья Паркер, похоже, заинтригован таким поворотом событий больше всех остальных, кто сидит сейчас на судейской скамье. Он подается вперед, упираясь локтями в стол.

– У вас была стычка с Джошуа Бёрджесом в ночь перед его смертью? – спрашивает он.

Сайрес кивает.

– Вы его убили?

Он качает головой, явно отрицая обвинение.

– Вы действительно умеете читать и писать?

Кивает.

– Нам понадобятся от вас собственноручные письменные показания – предпочтительно к концу сегодняшнего дня – с изложением вашей версии событий в связи со стычкой с Джошуа Бёрджесом. Вы готовы их предоставить?

Снова кивает.

Судьи сдвигаются поближе и начинают негромкое обсуждение, склонив друг к другу головы и постукивая пальцами по бумагам. Через несколько мгновений Хаббард выпрямляется и говорит:

– Мистрис Баллард?

Я делаю шаг ближе к столу.

– Настоящим вы отводитесь как свидетельница в любом качестве относительно расследования убийства Джошуа Бёрджеса. Пожалуйста, займите свое место.

Как только я села на скамью рядом с Эфраимом, Хаббард продолжил:

– Однако суд принял решение, что требуется дальнейшее расследование. В настоящий момент никакая официальная причина смерти объявляться не будет. Но мы рассмотрим обвинение, выдвинутое против мистера Айзека Фостера, мужа истицы.

Он смотрит на лежащие перед ним документы.

– Некая Салли Пирс ранее заявляла, что слышала, как мистрис Фостер признается в том, что ее муж убил Джошуа Бёрджеса. Сначала выслушаем ее.

Я не осознавала, что Салли тоже тут. Когда ее вызывают, она выходит вперед, сопровождаемая отцом, и смотрит куда угодно, только не на меня. На Салли до сих пор дорожный плащ, она туго стянула его на груди, будто ее успокаивает его тяжесть и тепло.

– Мисс Пирс?

– Да.

Хотя Салли смотрит на Хаббарда, глаза у нее расфокусированы.

– Пожалуйста, расскажите нам, что, как вы слышали, сказала мистрис Фостер.

Салли откашливается, но голос у нее все равно дрожит.

– Она разговаривала с мистрис Баллард, которая пришла рассказать ей, что Джошуа Бёрджес мертв. И я слышала, как она сказала: «Айзек его убил». Прямо так и сказала. Я не хотела никому создавать беспокойства, но я должна говорить правду. Так мой отец говорит. – Тут она смотрит в пол, и следующие ее слова я еле слышу. – Он говорит, я должна это сделать.

– Мистрис Баллард?

Я снова встаю.

– Вы были там в тот день? Вы именно это слышали?

– Я была там. И сообщила Ребекке новости. Я решила, что ей лучше узнать обо всем от близкого человека. Но поскольку Салли подслушивала за дверью разговор, который ее не касался, она услышала только половину того, что Ребекка мне сказала.

– А что было во второй половине?

– Она сказала: «Я надеюсь, что Айзек его убил». И разве можно ее винить? – Я смотрю на Эфраима и слабо улыбаюсь. – Я в такой ситуации не ожидала бы от своего мужа меньшего.

– Мисс Пирс?

У нее начинают трястись руки.

– Сэр?

– Возможно ли, что вы расслышали только часть сказанного мистрис Фостер?

Уильям Пирс кладет руку на плечи Салли, и, как и в первый раз, когда они приходили в суд, я вижу, как он двумя пальцами зажимает ей мышцу между плечом и шеей.

– Я сказала суду именно то, что слышала. – Тут она морщится. – Сэр.

Салли чувствует тяжесть моего взгляда, и когда я снова начинаю говорить, она отводит глаза.

– Я уверена, что мисс Пирс образец добродетели и никогда никого не ввела бы в заблуждение намеренно, но я также по-прежнему глубоко убеждена, что она неверно расслышала наш разговор.

Я беру Ребекку за дрожащую руку и пожимаю ее, стараясь успокоить.

Судьи с минуту тихо разговаривают, потом Хаббард заявляет:

– Переходим к следующему вопросу.

Айзек Фостер вскакивает на ноги. Делает большой шаг в сторону стола, за которым сидят судьи.

– Вы что, не спросите мою жену о том, что она сказала? И не позволите мне выступить в свою защиту?

Обадия Вуд откашливается.

– В протоколе уже сказано, что вы отвергли обвинение. Мы не сочли, что нужно что-то прояснять, поскольку вы очень, э-э-э, пылко высказались в Вассалборо.

Гнев Айзека утихает, но лишь ненадолго.

– Тогда я жду, что вы дадите и моей жене шанс защититься.

– Хорошо, мистрис Фостер, – говорит Вуд. – Пожалуйста, проясните суду, что именно вы сказали мистрис Баллард в тот день.

Ребекка встает.

– Все было точно как рассказала Марта. Я ей сказала, что надеюсь, что это мой муж убил Джошуа Бёрджеса. Что мне не жаль слышать, что он мертв. И я не жалею о том, что сказала, – тут она бросает уничтожающий взгляд на Салли, – потому что это правда.

Судья Джеймс Паркер наклоняется, выдвигая вперед свой огромный орлиный нос.

– Спасибо, мистрис Фостер. Секретарь запишет ваши показания, а мы перейдем к следующему вопросу. Расскажите, пожалуйста, суду, что произошло вечером десятого августа.

Я вижу, что Ребекка напугана, как не была напугана в Вассалборо. Она словно съежилась, стала выглядеть меньше, чем на самом деле. Она выходит на открытую площадку перед столом.

– Мой муж уехал в Бостон, а я была дома одна с нашими двумя сыновьями. Приближалась полночь, но я не спала, а читала, и тут кто-то заколотил в дверь.

– И вы добровольно открыли? – спрашивает Паркер.

– Нет.

– А вы не забыли запереть дверь перед тем, как приготовиться ко сну?

– Нет, – говорит она, и я чувствую нотку язвительности в ее голосе. – Хотя большинство местных жителей об этом и не думает. Крюк безопасное место. Во всяком случае, мне так говорили. Но я нездешняя и привыкла запирать на ночь двери, даже когда мой муж дома. Я как раз стояла перед дверью, когда они ее выбили.

– Вы пострадали?

– Ушибла щеку и разбила губу. Дверь ударила меня вот сюда. – Она приложила ладонь к щеке туда, где у нее в августе были ужасные синяки. Удивительно, что удар не переломал ей половину костей лица. – Так я и упала.

Обадия Вуд спрашивает:

– Вы хотите сказать, что это Джозеф Норт вошел в ваш дом тем вечером?

– Да. И еще Джошуа Бёрджес. То, что он мертв, не значит, что я о нем забыла.

Вуд кивает.

– Продолжайте, пожалуйста.

Вся таверна слушает затаив дыхание, а Ребекка рассказывает дальше. Ворвавшись в дом, те двое поспорили о том, стоит ли шуметь и стоит ли вообще делать ей больно. В конечном счете Бёрджес помог ей встать, потому что сама она это сделать была не в состоянии. Перед глазами у Ребекки плавали черные пятна, сил сдвинуться с места у нее не было. Они охотно ее отнесли. Прямо в спальню.

Ребекка наполовину ослепла, ее тошнило, у нее кружилась голова от удара, и она с трудом понимала вопросы, которыми они ее бомбардировали.

«Когда твой муж вернется?»

«Прекрати шуметь. Ты же не хочешь разбудить детей, правда?»

«Где фонарь?»

Ребекка постаралась им объяснить, что Айзека дома нет. И еще несколько недель не будет. Им лучше уйти. Пусть позже придут. Она не понимала, что происходит. Почему они стаскивают с нее туфли. Почему снимают чулки. Конечно, она не хотела будить детей. С чего бы? Ей понадобилось два часа, чтобы их уложить. Фонарь? Есть ли у нее фонарь? Она не помнила. Голова у нее гудела. Перед глазами все плыло.

Слушать ее мучительно. Чувствовать, как у нее встает комок в горле. Видеть, как она вытирает нос рукавом блузки. Ненавижу этих судей за то, что они заставляют ее делать такие вещи. Но она не отступает. Она ничего не скрывает и продолжает свой рассказ.

Ребекка начала отбиваться, только когда они бросили ее на кровать. Лежать было гораздо больнее, чем стоять. Только когда они раздели ее до рубашки, она начала понимать, что происходит. А к тому времени было уже слишком поздно.

Голос Ребекки становится тише по мере того, как она приближается к концу своей ужасной истории.

– Первым за меня взялся Джошуа Бёрджес, – говорит она.

До того момента Бёрджес вел себя сдержанно. Держался позади, когда Норт тащил ее в спальню, тихо наблюдал со стороны, пока Норт ее раздевал. Это он раздвинул ей ноги. А Норт придерживал ее, распростертую на кровати, пока Бёрджес медленно, методично снимал одежду. Ботинки. Шерстяные носки. Потом он оторвал кружевную оборку ее рубашки, чтобы завязать себе волосы. Что дальше было с ее рубашкой, Ребекка не помнит, но когда он на нее залез, рубашки уже не было.

Я в жизни еще не видела, чтобы в зале суда было так тихо. Свидетельство Ребекки вызывает ужас. Она ни о чем не умалчивает. Она не думает о скромности, не пытается уберечь свою репутацию. Она решила потрясти и шокировать соседей, которые так рвались поприсутствовать на ее публичном унижении. Хочет наказать их за любопытство. И мне кажется, Айзек впервые услышал ее рассказ целиком, потому что то его трясет от гнева, то он плачет, не скрывая слез.

– Мне было больно. – У Ребекки наконец срывается голос.

Мне хочется броситься к Ребекке, обнять ее и прижать к себе, как прижимаю своих дочерей, когда они болеют или им больно. Мне хочется защитить ее от этой ужасной необходимости выворачивать себя наизнанку.

Ребекка выбирает точку на стене за Обадией Вудом и утыкается в нее взглядом. Голос ее становится монотонным, из него исчезают все потрясения, вся боль. Дальше она рассказывает так, будто говорит с нами из другой комнаты, из другой страны.

Бёрджес свое дело сделал быстро, крякнул что-то в подушку возле ее головы и скатился с нее, а вот Норт хотел ее наказать. Покорности ему было мало. Когда слепящая боль у нее в голове утихла, когда она перестала биться в постели, перестала умолять их уйти и замолчала, он занялся делом. Он постарался лишить ее присутствия духа, так что под конец ей хотелось сбежать из собственного тела.

Предательница. Шлюха. Любительница индейцев. Иезавель. Искусительница. Развратница. Во всем этом, и не только в этом, он ее обвинял.

Ребекка поднимает дрожащую руку и кладет на левую грудь.

– Он меня хлестнул сюда, – говорит она. – Снова и снова, в результате Бёрджесу пришлось держать меня коленями, чтобы я лежала неподвижно. Вскоре я вообще ничего больше не чувствовала, кроме того, как он хлещет меня по груди. И при этом повторяет «любительница индейцев». Я не могла кричать, – выдохнула она, заливаясь слезами. – А вдруг бы я разбудила мальчиков? Вдруг они бы прибежали в слезах? Что бы я им сказала? Что бы эти люди сделали с моими детками?

Потом Норт ее насиловал, а Бёрджес прижимал ее руки к кровати, чтобы она не могла царапаться или драться. Когда он наконец утомился, уже была глубокая ночь.

«Ни слова об этом мужу, и вообще никому, поняла?» – произнес Норт, натягивая брюки усталыми движениями хорошо поработавшего человека. Она это заслужила, сказал он, потому что привела в город индейцев после того, как ополчение столько сил потратило, чтобы отогнать их подальше в глушь. У них не осталось выбора, надо было ее проучить. Так сказал ей Норт, утирая со лба пот.

Они оставили Ребекку одну, голую, в слезах, на испачканных простынях. Она лежала, не в силах пошевелиться, и слушала, как они топают по коридору к двери и смеются, передразнивают то, как она просила их перестать. На один мучительный момент они остановились под лестницей, и сердце у Ребекки лихорадочно забилось в груди – она испугалась, что они пойдут искать ее детей. Но не пошли.

Трое судей долго сидят и смотрят на нее, не зная, как отреагировать на ее обвинения.

Наконец Джон Хаббард произносит:

– А вы кому-нибудь рассказали? В тот день или в следующий?

Когда Ребекка наконец открывает глаза, они похожи на два огромных озера горя.

– Кому бы я рассказала? Моя жалоба поступила бы к судье Норту.

– И при этом у вас есть свидетель?

– Да. Марта Баллард.

Хаббард снова вызывает меня.

– Похоже, вы очень деятельная женщина, мистрис Баллард. Как так вышло, что вы свидетельница по всем этим вопросам?

– Они относятся к моим профессиональным обязанностям. Я не ищу таких ситуаций специально, ваша честь.

– Хорошо, расскажите нам, что вы знаете относительно заявлений мистрис Фостер.

Я снова, как и в Вассалборо в прошлом месяце, рассказываю суду, в каком именно состоянии обнаружила Ребекку. Рассказываю им про ее травмы. Показываю свой дневник и сделанные мною записи, а также рассказываю о своих последующих столкновениях с судьей Нортом.

– Спасибо за показания, мистрис Баллард, – говорит Паркер. – Теперь выслушаем подзащитного. Мистер Норт?

Он делает шаг вперед.

– Признаете ли вы себя виновным по этому обвинению?

– Невиновен. Я ничего не сделал этой женщине. У нее нет доказательств. Нет свидетелей преступления, которое, как она утверждает, произошло. Только подруга, которая видела ее гораздо позже. Прошу вас снять все обвинения. Их вообще не следовало выдвигать!

– Стоит отметить, – говорит судья Паркер, – что у предполагаемого преступления был свидетель, но он теперь мертв. Этот факт суд считает как любопытным, так и довольно удобным для вас.

– Меня что, теперь и в убийстве обвиняют? – шипит Норт сквозь зубы.

– Это просто наблюдение, господин Норт. И я напоминаю вам, что мы планируем производить расследование по всем направлениям как относительно смерти мистера Бёрджеса, так и относительно этого дела, поскольку они взаимосвязаны. – Паркер смотрит на Генри Сьюалла. – Внесите в протокол заявление мистера Норта о невиновности.

– Моя жена может подтвердить, что я был дома с ней в тот вечер, когда предположительно имели место эти события, – продолжает Норт.

В Вассалборо Лидия выглядела просто изможденной, но теперь у нее совершенно больной вид. Бледная. Тонкие губы плотно сжаты. Два пальца все время массируют левый висок.

– Он был дома, – говорит она.

– Я попросил бы вас учесть мою репутацию в этом городе, – говорит Норт судьям, – в сравнении с репутацией мистрис Фостер и ее мужа. Эти обвинения просто мелкая месть, способ задеть меня за то, что я уволил ее мужа с должности пастора. Он подал на город в суд за невыплаченное жалованье! Какие еще нужны доказательства их двуличия?

Я смотрю на то, как Лидия оседает на спинку сиденья, и гадаю, часто ли она в последнее время бодрствует после восьми. И насколько легко Норту вылезти из постели так, чтобы жена не заметила.

Так они и продолжают, слово за слово, все меньше о том, что случилось с Ребеккой, и все больше о ее муже и человеке, которого обвиняют в насилии над ней. Как будто Айзек имеет какое-то отношение к тому, что с случилось с Ребеккой в августе. Как будто его стремление получить всю сумму, оговоренную в его контракте, как-то касается нынешней ситуации.

– Вы хотите еще что-то добавить по существу обвинений, мистер Норт? – наконец прерывает его Вуд.

– Нет.

– Тогда сядьте на место, пожалуйста. Суд удалится ненадолго, чтобы принять решение.

Он ударяет молотком, потом они с Паркером и Хаббардом уходят в кладовку, чтобы все обсудить.

Я сижу с Ребеккой. Держу ее за руку. Мы смотрим на зевак, которые бродят по таверне и подливают себе выпить. Некоторые выходят в туалет, и каждый раз, когда они открывают дверь, в комнату влетает порыв холодного воздуха. Другие разминают ноги.

Через некоторое время – минут, наверное, через десять или пятнадцать – судьи возвращаются в таверну и поворачиваются к Ребекке Фостер. Джон Хаббард стучит молотком.

– Гражданский суд решил, что обвинения против Джозефа Норта будут выдвинуты, – объявляет он.

Джеймс Паркер добавляет:

– Однако суд чувствует себя обязанным отметить, что не существует свидетелей, которые видели бы собственно нападение на мистрис Фостер. А без такого свидетеля было бы неправомерно судить этого человека по обвинению в тяжком преступлении, за которое полагается смертная казнь. Поэтому суд решил выдвинуть обвинение в попытке изнасилования.

Таверна взрывается шумом. Люди вскакивают на ноги. Кто-то облегченно аплодирует, кто-то разражается гневными криками. Но я не в силах смотреть на Ребекку, не могу второй раз видеть, как разбивают ей сердце. Так что вместо этого я смотрю на Эфраима и вижу, как все мои чувства отражаются в его глазах. Что бы ни случилось на будущем суде, Джозеф Норт не отправится на виселицу за то, что сделал с Ребеккой.

Обадия Вуд стучит судейским молотком по столу, чтобы прекратить вспышку волнения, вызванную этой новостью.

– Мы еще не закончили. Наше решение состоит в том, чтобы это дело рассмотрел высший апелляционный суд через три месяца. Обвиняемый до тех пор будет содержаться на тюремном дворе в Форт-Вестерн. Полковник Норт, пожалуйста, выйдите вперед и подтвердите, что вы поняли обвинение, условия вашего заключения в Форт-Вестерн и то, что вы явитесь на суд.

Вуд оглядывает помещение.

– Полковник?

Лидия Норт сидит на своем месте, но мужа с ней нет. Его вообще нет в таверне.

* * *

Я сижу в своей рабочей комнате, раскрыв на столе дневник, и пишу, а с востока, с Атлантики, катятся штормовые тучи. Зародившийся в океане монстр толкает ветер и снег на берег и дальше, в глубь материка. Шторм нарастает, пока наконец стена белизны не накрывает все, что попадается ей на пути.

Мы уже дома, и вокруг суетятся домашние. Ханна и Долли готовят ужин, а мужчины – включая Барнабаса – таскают с улицы охапки дров, чтобы подготовиться к надвигающейся снежной буре. Они закрывают ставни и разжигают огонь, наваливая рядом камни-грелки, которые потом можно завернуть и взять с собой в постель. Эфраим настоял на том, чтобы Барнабас остался ночевать у нас, а не ехал четыре часа до Вассалборо. Очевидно, не у меня одной возникла симпатия к этому парню.

У очага стоит шахматная доска, и в промежутках между делами Сайрес и Барнабас подходят сделать ход. Они ведут это сражение уже несколько часов. Я никогда еще не видела, чтобы Сайрес проиграл, но что-то мне говорит, что Барнабаса Ламбарда надо принимать всерьез. Ханна и Долли, конечно, их игнорируют. Им уже доводилось видеть, как мужчины петушатся друг перед другом.

Заканчивая запись, я с силой вонзаю перо в бумагу.

Полковник Норт сбежал из суда, и его не смогли найти.

Лесопилка Балларда

Суббота, 30 января

Я просыпаюсь оттого, что меня трясут за плечо. Легонько. Шепот. Теплое дыхание мне в ухо. Спала я плохо, слишком сильно ощущала, как ветер просачивается сквозь щели, как резко холодает, как падает снег, укрывая все вокруг не одеялом, но погребальным саваном.

– Иди посмотри, – говорит Эфраим, и я чувствую, как он берет меня за руку.

Он поднимает меня на ноги. Подходит ближе, когда я слегка теряю равновесие, водит руками по моей тонкой рубашке. Запускает пальцы мне в волосы. Поглаживает спину и ягодицы. Смеется, потом наклоняется и берет с постели одеяло. Накидывает его мне на плечи, а я стою возле постели, слегка покачиваясь, и гадаю, зачем он меня разбудил.

Эфраим ведет меня по полутемному дому, держа за руку. Он зажег свечи и разжег огонь в камине, но еще явно и пяти нет, все домашние спят по своим постелям, а Барнабас храпит на тюфяке у камина. А может, просто притворяется. Я моргаю, чтоб глаза не слипались, и вижу, что, когда мы проходим мимо него, голова Барнабаса сдвигается в нашу сторону, но глаза не открываются.

«Чутко спит, – думаю я. – Осторожный человек».

Шахматная доска лежит рядом с ним на полу, со вчерашнего вечера на ней ничего не изменилось.

Когда мы подходим к двери, Эфраим ее открывает, отодвинув меня в сторону. Передо мной стена снега высотой почти до притолоки. Над сугробом видны только дюймов шесть светло-оловянных облаков. Я видела сугробы высотой фута в три, может, четыре, но подобный снегопад мне доводилось видеть всего раз в жизни.

– Снег все идет и идет, – говорит он. – Уже не так сильно, но не похоже, что собирается прекращать.

Я вытягиваю руку ладонью вперед и вдавливаю ее в сугроб. Снег мягкий, но холодный, и ладонь моя погружается в него, оставляя отпечаток. Теперь я полностью проснулась и понимаю, что мне уже несколько минут пытается сказать мой муж.

– Как тогда в Оксфорде, – говорю я ему.

Он кивает. Улыбается.

– Значит, ты помнишь?

– Разве такое можно забыть?

Эфраим Баллард берет меня за руку и ведет обратно в постель.

Тридцать пять лет назад

Оксфорд, Массачусетс

19 января 1754 года

– Что ты сказал?

Я лежала щекой на обнаженной груди Эфраима, но даже с такого близкого расстояния едва расслышала, что именно он прошептал. Ладонь моя лежала поверх его сердца, а он медленно пропускал через пальцы мои волосы, и они падали обратно мне на обнаженные плечи. Солнце еще не встало, но если бы и встало, мы бы об этом не узнали, потому что снаружи продолжала бушевать буря, а небо было таким же черным, как и два последних дня.

Но нам было тепло в теплой комнате.

В очаге играло невысокое красное пламя, от него на кровать падал нежный свет. Иногда из-под двери пробивалось дуновение холодного воздуха, и Эфраим притягивал меня поближе, грел меня своим телом. Теперь нас ничто не разделяло. Прошлой ночью я дрожащими руками сняла рубашку, и теперь она лежала на полу, куда упала, соскользнув к моим ногам.

– М-м-м? – произнес он, только сейчас осознав, что я задала ему вопрос.

Я приподнялась на локте и посмотрела в его безоблачные глаза.

– Ты что-то сказал. Что?

– А-а. – Мне трудно было разглядеть, но он, похоже, покраснел. – Это опять из Песни песней.

– О.

Эфраим всю ночь шептал мне на ухо строки из Песни песней, чтобы успокоить. Эти древние слова изумляли меня тем, насколько глубоко они воплощали любовь.

– Вся ты прекрасна, любимая, – повторил он и снова притянул меня к себе.

Эфраим, как и обещал, не пытался соблазнить меня в первые дни и недели нашего брака. Он терпеливо ждал. Целовал меня, когда хотел, и прижимал меня к себе каждую долгую холодную ночь. Подождал, пока не придут мои месячные, а потом подождал еще, пока мы не начали уже сходить с ума от желания. Сначала я гадала – может, он хочет точно удостовериться, его ребенка я понесу или не его. Наверняка для мужчины такие вещи имеют значение. Но скоро мне стало ясно, что он хочет, чтобы удостоверилась я. Чтобы знала, как обстоит дело. Чтобы снять вопрос, который мог провисеть над нами всю жизнь. И через неделю после нашего брака мы всё узнали. На несколько дней это сделало жизнь проще. У нас появился шанс научиться жить вместе без давящего напряжения оттого, что мы еще не стали настоящими мужем и женой. Но вскоре месячные у меня кончились, пришел январь, а с ним холод, какой бывает только в этом месяце. Январь принес зиму и заставил нас засесть дома, наружу мы выбирались только на короткие мгновения. Он заставил нас постоянно находиться вплотную друг к другу.

Как Эфраим и обещал, принятие решения он оставил мне. И поскольку я не знала, как уступить, я ждала слишком долго. А он все равно не жаловался. Но прошлой ночью, готовясь лечь в постель, я наконец все осознала. Мы были женаты уже месяц, и за это время Эфраим Баллард показал, что он за мужчина. Мне уже нечего бояться. Пора решить, какой женой я буду.

Так я и сделала.

Но сначала я принялась тянуть время, сидя на табуреточке перед огнем и расчесывая волосы.

Я подождала, пока он разденется догола – как всегда – и залезет в кровать. Несколько долгих моментов я позволила ему сидеть и смотреть на меня. Позволила обвести взглядом все, что было взгляду доступно. Потом я положила щетку, подошла и встала перед ним. Наверное, по моему лицу все было понятно, потому что он вдруг замер. Даже вздохнуть не мог. Мы не отрывали друг от друга глаз, и я спустила рубашку с одного плеча.

– Ты уверена? – спросил Эфраим хриплым голосом.

В ответ я спустила рубашку и со второго плеча тоже. Тонкая ткань скользнула вниз, на пол. Он смотрел и ничего не говорил. Молчание тянулось долгие, несчетные секунды. Но когда Эфраим Баллард все-таки нашел голос, я поняла, почему он выбрал Песнь песней, чтобы учить меня читать. Сами эти слова были как азбука, безупречный и дивный пример того, как мужчине следует в самый первый раз вести свою жену в постель. И Эфраим, как Соломон, начал сверху и двинулся вниз вдоль моего тела, раскрывая смысл строк, которые в последний месяц я так старательно выписывала в свою тетрадь. Слова, которые казались практичными и даже крестьянскими, вдруг стали чувственными.

О, ты прекрасна, возлюбленная моя…

Глаза твои… волосы твои…

Губы твои, и уста твои…

Шея твоя…

Сосцы твои…

Пойду я на гору мирровую и на холм фимиама…

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя…

Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих…

Мед каплет из уст твоих, невеста…

Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его…

Эти слова он шептал мне на ухо прошлой ночью, пока я отдавалась каждому его взгляду и прикосновению, а тем временем вокруг нас одобрительно ревел начавшийся шторм. Мне еще никогда не было так тепло. Я никогда не чувствовала себя настолько в безопасности. А потом, несколько часов спустя, он притянул меня к себе еще крепче, будто боялся, что я выскользну из нашей постели и разрушу чары. Он снова зашептал те слова, чтобы разжечь это вновь разбуженное желание, чтобы оно разгорелось до пламени, которое поглотит нас обоих.

IV

Повивальное дело

Февраль 1790 года

Для зимы подходят печальные сказки.

Уильям Шекспир. Зимняя сказка

Дом пастора

Суббота, 13 февраля

Понедельник, 1 февраля. – Метель…

Четверг, 4 февраля. – Шел снег…

Суббота, 6 февраля. – Очень холодный день…

Воскресенье, 7 февраля. – Ясно и слишком холодно…

Понедельник, 8 февраля. – Ужасно холодно и ветрено…

– Господи, ненавижу зиму, – говорю я, закрывая дневник и массируя виски кончиками пальцев. Это одновременно и молитва, и проклятие, но ни за то, ни за другое я не испытываю чувства вины. У нас почти две недели сплошь холод и снег, и долгое давящее уныние.

Так что, когда этим утром пришло письмо, вызывавшее меня к Фостерам, я не разозлилась. Тот факт, что письмо пришло от юриста, меня особенно заинтересовал.

Уважаемая мистрис Баллард,

если вам это не доставит неудобств, очень прошу вас встретиться со мной в доме пастора за чаем сегодня днем. Ровно в час.

С уважением,

Сет Паркер, эсквайр

– Скажешь своему отцу, что мистер Паркер пригласил меня к Фостерам, – говорю я, проходя через кухню.

Ханна смотрит в окно, на все еще высокие сугробы, а потом на меня. Выражение лица у нее такое, будто я сказала, что собираюсь спрыгнуть с крыши сарая.

– Там просто ужас что творится.

– От того, что я буду сидеть дома, оно ужасом быть не перестанет.

* * *

Ребекка Фостер на седьмом месяце беременности, и это наконец стало заметно. В первый раз потребовалось еще больше времени, но потом с каждым новым ребенком ее тело раскрывало свой секрет все раньше. Не устаю дивиться тому, насколько по-разному сказывается на женщинах беременность. Некоторые расцветают в первые месяцы, а кто-то ждет до последних недель.

Ребекка теперь редко выходит из дома, а без помощи Салли Пирс дом пастора кажется пыльным и загроможденным. Кажется, будто его хозяйка опустила руки, – а возможно, и не кажется. Однако Ребекка предложила собравшимся чай, а к нему свежий хлеб с маслом и джемом.

Двое маленьких сыновей Фостеров – белокурые, как мать, – заходят в гостиную за хлебом с маслом, потом убегают с жирными пальцами. Я смотрю им вслед и гадаю, чувствуют ли они тяжелую атмосферу в комнате, или заботы взрослых их не касаются.

– Спасибо, что пришли, мистрис Баллард, – говорит мне Сет Паркер. – Надеюсь, вам не слишком сложно было сюда добраться.

– Ничего, добралась.

Сквайр Паркер – один из нескольких юристов в Хэллоуэлле, но он, как и большинство местных мужчин, занимается и фермерством, и речной торговлей. В юристах у нас здесь потребность небольшая, так что ему нечасто приходится выступать в этой роли. Но теперь, когда слушания завершены, а обвинения, хоть и минимальные, выдвинуты, Фостерам нужен кто-то, кто будет представлять их в суде.

– Я уже записал показания Ребекки, – говорит он, указывая на тонкую стопку бумаги на столике перед ним. Рядом еще одна стопка чистых листов, чернильница и перо. – Расскажите мне все, что помните, и я запишу. Вам нужно будет только приложить руку в конце.

– Я и сама могу это записать, – говорю я, сдерживая раздражение. – И подписать свое имя.

– Ах да, вы же ведете дневник.

– Да, и уже много лет. Я хорошо владею пером.

– Ну хорошо. – Он двигает ко мне по столу бумагу и перо. – Все показания мы подадим в суд в Пауналборо.

Я кладу бумагу перед собой, и тут в комнату заходит Айзек Фостер.

– Мистрис Баллард, – приветствует он меня, потом целует жену в макушку и становится перед камином спиной к нему. Этой зимой невозможно по-настоящему согреться, не встав вплотную к открытому огню.

Я начинаю писать показания, а Айзек наливает себе чаю.

– Вчера приходил Генри Сьюалл, – говорит он Сету.

– Правда?

– Принес письмо.

Я резко поднимаю голову, перо мое застывает над бумагой.

– Что за письмо?

– Мою должность предложили проповеднику по фамилии Кобб. Мне сказали, что он займет должность где-то в мае. И ему полагается постоянное жилье, это входит в положенную ему оплату труда. У нас остается времени до конца апреля, чтобы найти, где жить дальше.

– Но Ребекке же рожать в конце апреля, – откликаюсь я.

– Этого никто не учитывает, – говорит Айзек с интонацией, которую я не могу определить.

– Куда же вы поедете?

Сет Паркер подается вперед, упираясь локтями в колени.

– Пока никуда. Я подаю апелляцию, ссылаясь на конфликт интересов, поскольку Джозеф Норт возглавляет церковный комитет.

– А если не выйдет? – спрашиваю я.

Ребекка нажимает себе на живот и морщится.

– Скорее всего, в Форт-Вестерн, снимать комнаты.

– Должен быть какой-то другой вариант, – говорю я.

– Уверяю вас, мистрис Баллард, я изучаю все возможные для них варианты. Если вы правда хотите помочь, лучше всего допишите свои показания.

Я тихо царапаю пером, а разговор предсказуемо сворачивает на погоду. Бури. Снег. Лед, который поднимается все выше по берегам Кеннебек. Ужасное состояние всех дорог, ведущих в Крюк и из Крюка. Почему мужчин так волнуют дороги? Не понимаю. На фоне этого бессмысленного шума я тщательно выбираю каждое слово, прежде чем вывести его на бумаге.

Через несколько минут я кладу перо и разминаю руку.

– Как ваша жена, мистер Паркер? С ней все в порядке?

– Эллен? Да, по-моему, все отлично. А почему вы спрашиваете?

– Просто так. Передавайте ей привет.

Какая бы болезнь ни заставила Эллен обратиться к Лекарке, она либо прошла, либо осталась скрытой от ее мужа.

Я протягиваю бумагу мистеру Паркеру и смотрю, как он изучает мой аккуратный четкий почерк. Через мгновение он одобрительно кивает.

– Еще раз спасибо, что пришли, мистрис Баллард.

– Не за что. Но раз уж я здесь, я бы хотела осмотреть Ребекку. Убедиться, что все хорошо как с ней, так и с ребенком.

Ребенок.

Вот тут-то Ребекка вздрагивает, сжимает губы. Она отворачивается от мужа, с трудом встает из кресла и направляется в спальню; проходя мимо него, она не произносит ни слова.

* * *

Ребекка лежит на кровати в хлопковой рубашке, а я ощупываю ее раздутый живот, нажимая то тут, то там.

– Мне очень жаль насчет письма, – говорю я ей.

– Мне тоже.

– Но суд…

– Ничего не даст. – Ребекка смотрит на меня, и взгляд ее карих глаз полон уверенности. – Ты же видела, что было на последнем слушании. Даже если его признают виновным, то за попытку преступления, а не за его совершение. Нам больше нечего делать в Крюке. Это Айзек борется за то, чтобы остаться. Я бы лучше начала все заново. Где-нибудь на новом месте. Где никто не знает, что со мной случилось.

Я открываю рот, собираясь с ней поспорить, но она не дает мне ничего сказать.

– Ты же знаешь, что я права. Просто ты слишком ко мне привязана, чтобы это признать.

Ох, как же жжет глаза от слез. Хуже огня.

– Ты права, – шепчу я. – И меня так злит, что ты права.

Один из самых важных моих навыков как повитухи – умение сидеть молча. Мне множество раз приходилось молча держать кого-нибудь за руку в момент взрыва горя. Единственный способ побороть подобное отчаяние – это создать бастион непоколебимого спокойствия. Просто сидеть рядом. Просто молиться и предлагать утешение. Просто смотреть, как солнце медленно движется по небу, а тени чертят линии на стене. Не говорить ничего там, где нет слов, которыми можно утешить. И вот в такой тяжелой тишине я чувствую, как шевелится ребенок в лоне Ребекки. Слышу уверенное и ровное постукивание. Я не шевелюсь, так и сижу, накрыв ее живот раздвинутыми пальцами и сосредоточившись на ритмичном стуке, исходящем из ее тела, на этом ерзающем, подвижном свидетельстве живой жизни.

Я жду целых шесть сердцебиений, а потом шепчу:

– И давно плод начал шевелиться?

– Недавно. Где-то месяц.

– Ты мне не говорила.

– Я надеялась, что перестанет. – Ребекка отворачивается. Смотрит в стену. – До сих пор надеюсь.

* * *

Через несколько минут я уже на улице возле дома пастора; я вдыхаю холодный воздух через нос, чтобы успокоиться и прогнать накативший гнев. Так нечестно. Вот что крутится у меня в голове, вот мысль, которая вертится, словно собака, ловящая свой хвост. Нечестно!

Может, Господь и сказал: «Мне отмщение», но разве Он не поставил мужчин вершить суд? И где справедливость для женщины вроде Ребекки? Кто может вершить суд над судьей? Я еду верхом по Уотер-стрит, по узкой тропе, протоптанной среди сугробов, и мне приходит в голову мысль – так быстро, что не успеваю от нее отмахнуться: если Джозефа Норта нельзя повесить за изнасилование Ребекки Фостер, может, его можно повесить за убийство Джошуа Бёрджеса?

* * *

Суббота, 13 февраля. – Ясно и холодно. В Форт-Вестерн нарастает лед. Сегодня меня вызвали в дом Айзека Фостера дать показания о том, что я знаю относительно дела, которое идет в суд. Вернулась домой к вечеру. Пришла госпожа Денсмор скроить мне платье из зеленого шелка. Она говорит, что жена Джеймса Бриджа в первом часу утра сегодня родила мертвого сына и вечером его похоронят. Принимал роды доктор Пейдж.

Я не злюсь на то, что Кларисса Стоун не вызвала меня. Есть и другие повитухи, она могла послать за любой. Но Пегги? После того, что Пейдж сделал с ребенком Клариссы? Ее гордости нет оправдания. Она знала достаточно.

За всю свою жизнь я могу пересчитать мужчин, которых я по-настоящему ненавидела, на пальцах одной руки, и Бенджамин Пейдж почти на самом верху этого списка. На первом месте Билли Крейн. Сразу за ним идет Джозеф Норт. Но с тех пор, как Пейдж прибыл в Хэллоуэлл, от него сплошные беды. Господи, я б его голыми руками задушила, если бы могла.

Лесопилка Балларда

Понедельник, 15 февраля

– Зачем он здесь? – спрашивает Эфраим.

Я пришла на лесопилку с обедом для Эфраима. Он возится с водяным колесом с самого рассвета и выглядит так, будто одновременно вспотел и замерз. Колесо застряло в замерзшем ручье, и муж решил, что сейчас самый подходящий момент заняться давно назревшим ремонтом некоторых деревянных лопастей, которые успели подгнить или потрескаться.

– Барнабас? – говорю я, оглядываясь через плечо. – Я думаю, причины очевидны.

Я протягиваю Эфраиму тарелку, но он ставит ее на пенек.

– Он не ухаживать приехал, – говорит Эфраим. – Посмотри на него.

У Барнабаса усталый вид. Он долго ехал верхом навстречу ветру. Щеки у него раскраснелись, губы потрескались.

– Может, он торопился повидать Долли?

Но даже говоря это, я понимаю, что муж прав. Как всегда.

Эфраим сжимает губы.

– Парень здесь не по своей воле. Он боится.

Барнабас приехал на телеге. В последнее время он приезжал к нам верхом, но это он в гости заезжал. На телеге – той самой, с железной петлей на боковой стенке, – я видела его всего дважды.

Барнабас спрыгивает с козел, а Эфраим с угрожающим видом делает шаг ему навстречу. У Барнабаса лицо такое, будто он галлон уксуса выпил. Он снимает шляпу. Хлопает себя по бедру. Смотрит в небо. Щурится. Качает головой, будто спорит со Всевышним.

– Ты зачем приехал? – требовательно интересуется Эфраим.

Я впервые вижу, что Барнабасу Ламбарду не по себе.

– Я здесь, чтобы арестовать вашего сына за убийство Джошуа Бёрджеса, – неохотно выдавливает он.

У Эфраима голос низкий и угрожающий.

– Которого. Сына.

Ответ на этот вопрос явно мучает Барнабаса, будто битое стекло на языке, которое он с трудом пытается выплюнуть.

Наконец он переводит взгляд на меня, будто умоляя о помощи, но тут ему помощи не видать. Не сегодня.

– Сайреса.

* * *

Всю свою жизнь наш старший ребенок на самом деле хотел только одного: отправиться в море. Я подозреваю, что Сайрес хотел бы стать пиратом, пусть даже он ни за что в этом не признается. Взбираться по снастям в «воронье гнездо» на мачте и смотреть на неведомые страны. Жить жизнью, полной приключений, соленого воздуха, морских просторов, грозить кулаком надвигающимся с горизонта штормам. Но такого будущего он лишен, и приходится плавать по Кеннебек, перегоняя бревна с отцовской лесопилки в порты ниже по реке. Зимой же Сайрес заперт на суше, и единственное его утешение – это Милл-Понд, куда ходит рыбачить почти каждый день.

И вот мы вчетвером плетемся туда его искать. Эфраим. Барнабас, который выглядит так, будто он бы лучше ведро дымящихся внутренностей съел. Я. И Долли. Она увидела, что Барнабас приехал, – конечно же увидела, она его вечно выглядывает, как первые христиане, ждавшие второго пришествия Христа. Так что, как только мы прошли мимо калитки в саду, она вылетела из передней двери, вытирая руки кухонным полотенцем.

Но Долли необыкновенно чутка для своих семнадцати лет и сразу понимает – что-то не так. На ее вопросы никто не отвечает, и она уже злится.

– Куда мы идем? – спрашивает она. – Почему он здесь? Почему мне никто не отвечает?

Я бросаю дочери предупреждающий взгляд, который заставляет ее проглотить следующий вопрос, и вижу, как гнев ее мгновенно превращается в страх. Она наконец понимает.

– Он не посмеет, – шепчет Долли. Она изо всех сил вцепляется мне в руку. – Не посмеет!

– Чтобы как следует узнать мужчину, нужны десятилетия, Долли. А с этим мужчиной ты всего несколько недель знакома. Лучше не строй предположений о том, что он будет, а чего не будет делать.

Это тяжелый урок, но лучше ей выучить его сейчас.

Долли умолкает и идет за мной по пятам по узкой тропе. Эфраим впереди. Барнабас оглядывается на меня с таким видом, будто его ведут в лес как жертву для ритуального жертвоприношения. Вполне возможно, моему мужу приходила в голову такая мысль, но в основном, думаю, он хочет проверить, хватит ли Барнабасу храбрости выполнить свое задание.

Пруд Милл-Понд находится в полумиле к северу от нашего дома, посреди лугов – небольшой, всего два акра, но в середине довольно глубокий, и там водятся сотни синеспинных гольцов. Сайрес обнаружил этот пруд одиннадцать лет назад, через день после того, как мы сюда переехали, и тут же его застолбил. Сейчас он стоит в центре пруда – лед там толщиной в два фута, – и в каждой руке у него по удочке. Он держал полынью открытой всю зиму, края у нее зазубренные от постоянного обкалывания топориком.

Первым Сайрес видит отца и приветствует его широкой улыбкой. Но потом на опушку выходит Барнабас. И я. А потом еще Долли. Улыбка у него на губах тает. Я замечаю, как взгляд у него становится острее, руки, держащие удочки, сжимаются в кулаки. Он явно понял, зачем мы сюда пришли.

Сайрес раздраженно морщится.

Безмолвно проговаривает какое-то ругательство, которое никогда никто не услышит.

Кивает.

Потом он вытаскивает удочки из воды и направляется в сторону берега. Мы наблюдаем за тем, как он собирает свои рыболовные принадлежности – ведро, удочки, леску, крючки – и идет к нам.

Сайрес роняет вещи к ногам Эфраима, а потом делает молниеносную серию жестов: тычет большим пальцем в себя, прямой ладонью рассекает воздух, будто пытаясь сказать «не делал», а потом подносит кулак к шее сбоку, изображая, будто держит узел петли.

– Я знаю, – говорит Эфраим. – Но Барнабас вот думает, что это ты.

– Нет, не думаю. Но мне приказали тебя арестовать. Суд прислушался к тому, что сказал доктор Пейдж. – Он поворачивает голову и гневно смотрит на меня, будто мне давно следовало сообщить все, что я знала об этой драке. – И постановил тебя привезти.

Сайрес внимательно рассматривает Барнабаса, потом поворачивается к Эфраиму и машет рукой – мол, можешь его допрашивать.

– И куда ты собираешься его везти?

– В Вассалборо. Он должен предстать перед судьей Вудом. Но как только Сайрес предоставит залог, его переведут на тюремный двор в Форт-Вестерн.

– А какие у них доказательства? – спрашивает Эфраим.

– Доказательства? Никаких, насколько я знаю. Только показания доктора Пейджа, которые подтвердили как минимум еще пять человек. Так что суд рассмотрит это дело.

Теперь, когда появилась возможность все объяснить, голос Барнабаса звучит спокойнее, но все равно ему не по себе. Ему нравится Сайрес, я точно это знаю. И он ни разу не глянул в глаза Долли.

А вот она не сводит с него возмущенного взгляда с того самого момента, как мы пришли к пруду.

– Ты не можешь так поступить! – Это почти крик, но не совсем. Долли не склонна к истерикам, но темперамент у нее есть, и сейчас Барнабас его видит впервые.

Он морщится.

Потом делает глубокий вдох.

Барнабас делает шаг к Сайресу.

– Я не хочу этого делать. Поверь мне. Но если ты попытаешься со мной драться, мне придется ответить тем же.

Я вспоминаю, как ловко он усмирил Джеймса Уолла. Впрочем, Барнабас никогда не видел, какой силы удар у Сайреса.

– Когда он предстанет перед Обадией Вудом? – спрашивает Эфраим.

– Завтра.

– А слушания?

– В конце следующего месяца. Пятница, двадцать шестое марта.

Долли слушает этот разговор между своим отцом и своим ухажером, поворачивая голову то к одному, то к другому. И с каждой секундой она все сильнее хмурится, а румянец у нее разгорается все ярче.

– Нет! – заявляет она. – Я этого не допущу. Ты не арестуешь моего брата. Ты сам сказал, что он ничего плохого не сделал.

– Я сказал, что не верю в то, что он это сделал. – Голос Барнабаса не громче шепота; он не сводит глаз с Сайреса. Он ждет и смотрит, не попытается ли Сайрес сбежать. Это уже не тот милый молодой человек, который несколько раз с нами ужинал, а опытный и безжалостный судебный пристав.

– Долли, – предупреждающе говорит Эфраим.

– Хватит! – Она разворачивается к отцу, и он удивленно моргает. Возможно, Долли впервые напрямую ему возразила. – Ты не можешь этого допустить!

– Это, – говорит Эфраим, – тебя никак не касается.

– Еще как касается! – Она почти шипит.

Долли отходит от меня и пробирается сквозь снег к Барнабасу. Она не такая высокая, как я, но выпрямляется во весь рост.

– Не делай этого, – говорит она ему.

– Я должен. – Он так и не сводит глаз с Сайреса.

– Я тебя прошу.

– Ты не понимаешь. Я должен…

– Прекрасно я все понимаю.

Я думала, может, Барнабас для нее просто увлечение. Он первый мужчина, который уделил ей серьезное внимание, а такие вещи на девушек действуют. Но нет, я слышу по дрожащему голосу – он ей небезразличен. Однако и брата она любит.

– Если ты его арестуешь, я тебе больше и слова не скажу. Никогда.

Зря она такое сказала. И она это ощущает ровно в тот момент, как ее слова повисают в холодном морозном воздухе. Но Долли упрямая, как я, и раз уж что решила, теперь не отступит.

Барнабас выпрямляется, взгляд его становится жестким. Мой муж прав. Все это никак не касается Долли. И тот факт, что она вмешалась в судебные дела, Барнабаса Ламбарда разочаровал.

Отвечает он холодным, как речной лед, голосом:

– Мне очень жаль это слышать.

Пощечины Барнабас не ожидает. Наверное, он сначала ее слышит, а потом уже ощущает. Но к этому времени Долли уже развернулась и зашагала по тропе к дому.

Он ошеломлен.

А вот Сайрес ухмыляется.

Эфраим же в замешательстве – то ли смеяться, то ли бежать за дочерью.

Так что говорить приходится мне.

– Сайрес никого не убивал, – говорю я.

– Я знаю. – Голос у Барнабаса сдавленный. Он бросает один полный тоски взгляд на уходящую Долли. – Знаю. И это скоро станет ясно в суде, помяните мое слово. У них ничего нет. Ни одного свидетеля, который видел бы его рядом с Бёрджесом после бала.

– Тогда зачем суд это делает?

– Чтобы доказать, что они сделали все возможное. Тщательно все рассмотрели. На случай, если возникнут вопросы.

– А вопросы возникают?

– Да. Но не про Сайреса. Проблема в Норте. Он сбежал, и судьи пытаются отстоять свой авторитет. В этом округе за последние четыре месяца было больше происшествий, чем за последние четыре года. За каждым судьей сейчас пристально наблюдают.

– Кто?

– Высший апелляционный суд.

– Так что мой сын попал в жернова политики?

– Хотел бы я сказать, что это не так.

Эфраим щурится.

– И ты готов в этом участвовать?

– Я всегда делаю свою работу, мистер Баллард, – говорит Барнабас, бросив короткий взгляд на моего мужа. – Надеюсь, хотя бы это вы можете уважать.

После одного этого взгляда он опять сосредотачивается на Сайресе. Словно готовится к драке. Пытается понять, придется драться один на один или одному против двоих. Я вижу, что ни один из вариантов его не радует, но он к ним готов.

– Сопротивляться будешь? – спрашивает он Сайреса.

Это была бы славная драка. Если б речь шла о ком-нибудь другом – о ком угодно, – я б заплатила, чтоб посмотреть.

В лесу очень тихо. Так тихо, что я слышу, как дышат все присутствующие. Ветра нет. Птицы не поют. Не цокают белки, не шуршит снег, соскальзывая с сосновых веток.

Мой старший сын делает шаг вперед.

Сжимает кулаки.

Лукаво усмехается, и я вдруг понимаю, что его, черт возьми, все это веселит.

Потом Сайрес вытягивает руки, соединив запястья, и ждет, пока Барнабас Ламбард свяжет их веревкой.

Седельная мастерская Уайта

Пятница, 19 февраля

Седельная мастерская с дороги почти не видна. Она в самом центре Крюка, возле Уинтроп-стрит, но отстоит от нее на квартал, и добраться сюда можно только по узкой тропе между сугробов. При мастерской небольшой деревянный дом, крытый деревянной же черепицей. Ведя Брута между откосами грязного снега, похожими на берега канала, я слышу стук пробойника и шорох разрезающего кожу резака. Вокруг все пахнет кожей. Не как в дубильне, где зловоние, жир и туши, нет, здесь аромат шлифованной кожи, как от ремней, сумок и ботинок. Иеремия Уайт делает и другие вещи, в основном поводья и перчатки, но на жизнь он зарабатывает седлами. Я свое купила у него лет десять назад и до сих пор им пользуюсь – вот и сейчас с него соскальзываю, спешиваясь возле коновязи.

Я отстегиваю от седла свой медицинский саквояж и сворачиваю налево, к передней двери, потому что сегодня у меня дела не с Иеремией. Дверь, однако, открывается прежде, чем я успеваю постучать.

Я не видела Рейчел Блоссом с того самого дня, как услышала их с Клариссой Стоун и Пегги Бридж болтовню в лавке Коулмана. Увидев меня на ступенях, она замирает, потом оглядывается и закрывает за собой дверь.

– Я хочу и перед вами извиниться, – говорит она с вызовом, задрав маленький заостренный подбородок, будто я считаю, что она на подобное не способна.

– И? – переспрашиваю я.

– Я только что извинилась перед Сарой за наше поведение в тот день. Вы были правы. Это некрасиво, и мне очень жаль.

Она никак не оправдывает свое поведение, не добавляет никакого «но», и это заставляет меня уважать ее еще больше.

– Кларисса и Пегги твои подруги. Выступать против друзей бывает сложно.

– А не должно бы. – Она отводит взгляд и смаргивает слезы.

Снова повернувшись ко мне, Рейчел кладет руку на живот и натягивает платье, чтобы продемонстрировать выступающий живот. Без этого я бы ничего и не заметила. Срок у нее месяцев пять.

– Вы примете этого ребенка? Я не стану звать доктора Пейджа. И им не стоило.

Я притягиваю Рейчел к себе и обнимаю.

– Конечно. С радостью. И мне очень жаль насчет Клариссы и Пегги. Если б они позвали меня, я бы пришла.

– Я знаю. – Рейчел отодвигается и откашливается. – Мне нравится Сара. Надеюсь, она не будет против, если я еще зайду.

– Мне она тоже нравится. Думаю, она будет тебе хорошей подругой.

Рейчел прощается, и я слежу за тем, как она исчезает за углом на Уинтроп-стрит.

Я снова поворачиваюсь к двери и стучу. Мне недолго приходится ждать – дверь распахивает невысокого роста женщина с седеющими волосами, убранными в тугой пучок.

– Марта!

– Мистрис Уайт. – Я киваю в знак приветствия.

– Заходите. – Она вытирает руки о фартук и приглашает меня внутрь. – Давно не виделись. Рада, что вы решили зайти.

– Я вообще-то к Саре, если вы не против.

Элис Уайт мои слова удивляют, хотя она этого не показывает.

– Да, конечно. У нее сегодня много гостей. Она у себя с ребенком, я ее позову. Садитесь, пожалуйста.

Я сажусь на один из двух стульев из полированного дерева, стоящих у окна, а саквояж кладу себе под ноги. В другой комнате слышен шепот – напряженный, возможно, раздраженный, но слов мне не разобрать. Вскоре Элис возвращается.

– Сара придет через минуту, – говорит она. – Не обращайте на меня внимания.

Уйти ей некуда, так что она берет вязанье, садится за кухонный стол и старательно возится с шерстью и спицами.

Сара Уайт живет с родителями и до сих пор спит в той же спальне, которая была у нее в детстве. Только теперь в спальне у стены колыбель, а в доме царит атмосфера печали. Сара появляется через несколько минут, держа малышку на сгибе левого локтя и пытаясь одной рукой застегнуть блузу.

Она садится со мной у окна, а госпожа Уайт вяжет носки и делает вид, что не слушает нас.

– Рада вас видеть, – говорит Сара.

– И я тебя. – Я беру пухлую малышку у Сары из рук и отгибаю одеяльце от ее лица. – Вы обе хорошо выглядите.

– Извините, что задержалась. Я кормила.

– Я так и подумала.

– Она столько ест. Просто все время! И при этом все равно у меня остается больше молока, чем нужно одному ребенку. Оно… – Сара подчеркивает свои слова жестом, – просто неудержимо льется.

– Считай, что тебе повезло. Я много раз встречала женщин, у которых пропадает молоко задолго до того, как ребенку исполнится девять месяцев. Корми ее сколько можешь, это будет полезно вам обеим.

Обычно я даю такой совет ради здоровья ребенка, но еще и для того, чтобы молодая женщина вернула себе прежнюю фигуру. У Сары, похоже, с этим проблем нет. Талия у нее явно как прежде, хотя грудь стала пышнее.

Сара глядит на меня с любопытством.

– Я слышала про Сайреса. Это просто возмутительно. С ним все в порядке?

Мне не нравится, что слухи о его аресте уже разошлись, но ее заинтересованность обнадеживает.

– Ну, настолько, насколько это возможно. На тюремном дворе зимой не сахар. От рассвета до заката совсем недолго, еле хватает времени на все дневные дела. Но я уверена, что обвинения будут отклонены. Сайрес не имеет никакого отношения к убийству Бёрджеса.

Сара понижает голос почти до шепота, чтобы мать не слышала.

– Вы уверены, что это убийство?

– Уверена.

– И хорошо, – говорит она, потом нежно улыбается дочери. – Туда ему и дорога.

– Сара, – я перехватываю ребенка поудобнее и наклоняюсь к ней, – а у тебя были проблемы с Джошуа Бёрджесом?

– Не больше, чем у всех. Он просто не в состоянии был не пялиться. Но был один случай, когда он… – Она краснеет и поворачивается к окну, но вид у нее скорее злой, чем смущенный.

– Он что?

– Предложил мне денег. Чтобы я с ним переспала.

Мне становится нехорошо.

– Господи. А эти деньги, которые ты мне в прошлом месяце заплатила…

– Нет. Я отказалась, конечно. Но он ужасно разозлился. Сказал, я теперь шлюха и не могу себе позволить быть переборчивой.

– Если ты не замужем и у тебя ребенок, это не делает тебя шлюхой.

– Я знаю. Я так ему и сказала.

– Он тебе угрожал?

– Нет. Но когда я ходила в город, он обычно оказывался рядом. И наблюдал за мной. Меня это пугало. Так что я не расстроилась, узнав, что он мертв. А когда услышала от вас, что это убийство, – еще меньше расстроилась.

– Не ты одна.

– Но я все думаю про его слова, мол, я не могу себе позволить быть переборчивой. Он был неправ. Я просто обязана быть переборчивой. – Она кивает на дочку. – Потому что у меня теперь есть она.

Девочка у меня на руках изумительно хорошенькая. Круглые щечки. Круглые глазки, такие же серо-голубые, как у матери. Каштановые волосы, которые уже начали завиваться в кудряшки. Пухлые пальчики с ямочками. И такая улыбчивая! Вот и сейчас расплывается в улыбке – ей нравится, когда ею восхищаются.

– А как ты ее назвала? – уже спокойно спрашиваю я.

– Шарлоттой. В честь бабушки. – Сара оглядывается в сторону стола, замечает гримасу матери и добавляет: – Со стороны отца.

– А-а. – Больше мне сказать нечего, потому что любое мое слово может оказаться ловушкой.

– Генри вернется. – Сара смотрит на меня с твердостью и вызовом, на которые способна только брошенная женщина. – Именно этого я и жду. Он обещал вернуться. Генри на мне женится.

Мечтать не вредно. Так обычно говорила моя мать, когда мои фантазии отрывались от реальности. Но вслух ничего не говорю: Саре это не поможет, а только сделает больно.

Шарлотте восемь месяцев, а я впервые слышу от Сары имя ее отца – во время родов она отказалась его назвать. Но мне приходит в голову любопытная мысль. В Крюке несколько Генри – может, Сара выдумала ополченца, чтобы защитить какого-то женатого мужчину отсюда, из Хэллоуэлла? Такое иногда случается.

– Генри? – переспрашиваю я.

Сара прекрасно понимает, что я пытаюсь разузнать побольше. Она гордо поднимает голову.

– Генри Уоррен.

Я испытываю огромное облегчение. В Крюке я таких не знаю.

– Майор Генри Уоррен, – добавляет она, – из Бостонского ополчения.

Я не сразу перевариваю это имя. Оно будто падает камнем на дно пруда. А потом я наконец осознаю, что именно Сара сказала.

Ох.

Это майора Генри Уоррена судья Норт назвал суду в качестве алиби на ночь, когда изнасиловали Ребекку. Именно этот человек бросил беременную Сару с погубленной репутацией. Она видит мою тревогу, но не знает ее причину.

– Он обязательно вернется, – настаивает она.

Я придерживаю Шарлотту ладонью за затылок. Улыбаюсь ей. Она отвечает мне полновесной улыбкой и так веселится, что чуть с моих колен не сваливается.

– Ты поэтому не пошла на бал?

Сара кивает.

– Ему бы не понравилось, если б я вела себя так, будто ничем не связана.

Элис Уайт наблюдает за мной – вижу ее краем глаза – и явно хочет, чтобы я положила конец этому опасному ходу мыслей, которым до сих пор соблазняется ее дочь, но я смотрю на Сару. Я же к ней пришла, в конце концов. А отношения матери и дочери не мое дело. Не хочу вмешиваться.

– Что ж, у меня есть идея, – говорю я, – которая поможет тебе с пользой провести время.

«Тем более что ждать тебе придется очень долго», – думаю я.

– О чем вы?

– Мне кое-что пришло в голову, когда я встретила тебя в таверне в прошлом месяце…

– Я каждый шиллинг честно заработала!

– Я и не сомневаюсь, – говорю я, поднимая малышку повыше и кладя ее на плечо. Похлопываю ее по спине, пока не слышу громкое срыгивание, а потом, к своему удивлению, тихонькое хихиканье.

– Тогда о чем вы?

– О докторе Коулмане.

Сара молчит, не очень понимая, к чему я веду.

Я откашливаюсь.

– Он стареет. И зрение у него ухудшается. В магазине это не так важно – у него есть система, он знает, где что лежит. Но ему все труднее вести бухгалтерию.

– Не понимаю, о чем вы.

– Думаю, ты могла бы ему помочь. Он говорил, что хочет нанять мальчика в помощь. Может, он согласится взять тебя.

– Я не мальчик.

– Я знаю.

Сара смотрит на собственные руки. Растопыривает пальцы, потом сжимает их в кулак.

– Вы же знаете, я не умею читать.

– Знаю. И это все?

– Все? С таким же успехом вы можете спросить, не говорю ли я на латыни.

– Вот латынь тебе уж точно не пригодилась бы. Коулман не любитель романских языков. Предпочитает английский, язык германского происхождения. А буквы выучить несложно.

– Как? – В голосе Сары сомнение смешивается с интересом. Она слегка подается вперед.

– Я тебя научу.

Следующее препятствие представляет собой Элис Уайт.

– Это просто нелепо! – восклицает она. – Что за странная идея! Саре не нужны цифры и буквы.

– Почему бы ей не выучиться? – спрашиваю я, оборачиваясь и глядя прямо в сердитое напряженное лицо.

– Нет смысла!

– А что ей следует делать?

Элис сжимает спицу.

– Заботиться о ребенке.

– Она и так уже с этим прекрасно справляется. Это сразу видно, стоит только взглянуть на Шарлотту. И потом, чтение этому не помешает. Но оно может, – тут я начинаю подбирать слова очень осторожно, будто иду по лезвию бритвы, – дать ей возможности. Источник дохода и способ самостоятельно обеспечивать дочку.

Теперь уже я сердито смотрю на Элис. Губы у меня сжаты, глаза широко раскрыты, я прямо-таки приглашаю ее со мной поспорить.

«Это может удержать Сару от неприятностей, – хочу закричать я. – Это может отвлечь ее от глупой надежды когда-нибудь увидеть отца девочки». Но настоящую причину я вслух назвать не готова: если она не будет уметь читать, Сайрес не сможет за ней ухаживать.

Элис достаточно умна, чтобы понять мой гневный взгляд.

– Да как вообще за такое браться? – бурчит она.

Я отдаю Шарлотту ее матери, потом наклоняюсь и достаю из своего медицинского саквояжа небольшую книжку.

– Так же, как училась я сама, – говорю я ей. – И так же, как я учила всех своих детей.

Я достаю книжку и показываю им. На обложке написано «Букварь Новой Англии, или Легкий и приятный путеводитель по искусству чтения».

Во взгляде Сары жадный интерес, но я слышу в ее голосе неуверенность, когда она спрашивает:

– А вам не кажется, что я старовата уже учиться?

– Вовсе нет. Я научилась примерно в твоем возрасте.

Сара морщит лоб.

– А кто вас научил?

– Мой муж, – говорю я. – После нашей свадьбы.

Лесопилка Балларда

Среда, 24 февраля

Лидии Норт очень плохо. Голова у нее стала болеть чаще, тоник давно закончился. Вот почему она доехала аж до лесопилки Балларда без ведома и согласия мужа. В этом ей, конечно, помогло то, что в прошлом месяце муж ее сбежал из Хэллоуэлла. Бог знает, как она все это время справлялась с непрекращающейся болью. Часто на время приступов Лидия закрывается в темной комнате и ложится в постель. Иногда на несколько дней. С сентября, когда она последний раз покупала у меня тоник, я видела Лидию всего трижды – один раз, когда они с Нортом проехали мимо по пути в Вассалборо, и дважды в суде.

Небо темное и мрачное, пышные хлопья снега лениво скользят к земле, словно осенние листья, но Лидия прикрывает глаза рукой, будто вовсю светит солнце. Она неуверенно стоит в дверях. Со своего места у огня я вижу, что глаза у нее слезятся от боли, что Лидию тошнит и у нее кружится голова. Руки у нее трясутся, лицо бледное. Но я все равно не могу себя заставить пригласить жену судьи Норта в дом. Она уже дважды солгала ради него.

О вежливости вспоминает Эфраим.

– Пожалуйста, проходите, госпожа Норт, – говорит он.

– Спасибо.

Лидия снимает плащ и перчатки. Протягивает их Эфраиму. Потом, осторожно кивнув, идет к огню и медленно опускается в кресло напротив меня.

– Марта.

– Лидия.

Ох уж этот мучительный ритуал вежливости. Пустые любезности, церемонные фразы. Я этого не выношу, поэтому говорю прямо, резче, чем собиралась.

– Тоник закончился?

– Да. Уже несколько месяцев как. Я теперь едва соображаю. Голова пульсирует так, будто меня бьют молотком. Не могу спать, едва могу есть. Пожалуйста, – Лидия кладет кожаный кошелек на столик между нами, и я слышу звяканье монет, – заплачу сколько угодно.

Мы с Лидией много лет живем по соседству, но близки никогда не были. И уж точно не дружили. Однако мы всегда любезно общались при встречах, проявляя уважение к положению друг друга в обществе. Что меня больше всего раздражает в Лидии Норт, если не считать ее несгибаемой верности мужчине, которого я презираю, – это ее слабость. Она робкая. Вялая. У нее нет характера, нет собственных мнений. Мне нужны интересные друзья. Сильные и яркие.

Я стараюсь не демонстрировать своего осуждения.

– Можно задать вопрос?

– Конечно.

– Относительно твоего мужа.

Лидия щурится, но все же отвечает:

– Хорошо.

– Майор Генри Уоррен?

– И что?

– Он с вами ужинал десятого августа?

Она щурится еще сильнее.

– Да.

– Ты это помнишь? Именно тот вечер?

– Гостевую книгу я не веду, если ты про это.

Она не помнит тот вечер, думаю я. Просто повторяет то, что ей велел говорить Норт.

– Ты точно не спала, Лидия? Ты сказала суду, что Джозеф все время был дома с тобой. Но ты правда не спала и видела, что он никуда не уходил?

– Конечно же он был дома.

– Я не об этом спрашивала.

Лидия прикусывает нижнюю губу.

– Мой муж не любитель развлекаться вне дома. И чтобы знать об этом, мне не требуется всю ночь не спать.

– То есть ты соврала?

– Конечно нет! – Голос у нее срывается. – Он не мог сделать то, в чем его обвиняют.

Я наклоняюсь к ней, давя ее словами:

– Ты бодрствовала?

Лидии нужно несколько долгих секунд, чтобы признать правду. Она качает головой.

– А ты подтвердишь это в суде?

Она качает головой сильнее.

– Ни за что. И никто не может меня заставить. Я все-таки жена судьи и знаю закон. Меня нельзя заставить свидетельствовать против мужа.

– Тогда мне не нужны твои деньги, – говорю я, толкая маленький кожаный кошелек обратно к ней, – потому что я не буду делать тебе тоник.

Она поражена.

– Как ты можешь такое сказать? Как ты можешь быть настолько жестока?

– Если я и жестока, то лишь следую твоему примеру. Ты не хочешь рассказать правду про тот вечер, не хочешь сказать судебному приставу, куда сбежал твой муж.

– Я уже им сказала! Десять раз говорила! – восклицает она. – Джозеф уехал в Бостон по делам.

– Удобная выдумка.

– Единственная выдумка – это история Ребекки Фостер. Она лжет. Джозеф никогда бы не поднял руку ни на кого таким образом, как она говорит. Но разве друзья и соседи ему верят? Нет, они поверили жене еретика. Женщине, которая живет здесь меньше пяти лет. А теперь даже суд, которому служит мой муж, его преследует! Скажи мне, где здесь справедливость, Марта Баллард? Скажи!

– Я скажу тебе то же, что говорила в суде. То, что видела своими глазами. Ребекка не врет. Настоящая жестокость – это то, что с ней сделали. И ты бы это поняла, если б поинтересовалась тем, куда твой муж ходит по ночам.

– Я знаю Джозефа! И знаю закон, – восклицает она, чуть не плача, но одновременно кипя от гнева, – и я не обязана никому говорить, куда он ходит. Ни тебе, ни тем более тому мальчишке приставу. Не обязана, если это значит действовать против моего мужа.

– Тогда возвращайся, когда будешь готова сказать правду.

Я слышу, как ветер снаружи дует все сильнее, как шуршат и кружатся по ветру хлопья снега, как ветер швыряет их об оконные стекла, а они прилипают к ним и тают. Вдали я слышу гром.

Лидия Норт с трудом поднимается на ноги. По лицу у нее текут слезы.

– Тебе кажется, что ты самая умная, Марта. Что ты все на свете понимаешь. Но ты никогда не задаешь правильные вопросы. Уж точно не своей драгоценной Ребекке. Ты хоть помнишь, каково было жить в Мэне до Войны с французами и индейцами? Помнишь? Вот Джозеф помнит. Он сражался, чтобы убрать из долины Кеннебек этих паразитов. И Сэмюэл Коулман тоже в этом участвовал. Он воевал вместе с Джозефом. Он тоже мог бы тебе рассказать. Но нет, ты слушаешь только Ребекку. А она привела их обратно в город! – Лидия качает головой. – Эта женщина заслужила все, что получила. Но мой муж тут ни при чем. Скажи ей, Эфраим! Скажи своей жене, что она не права. Во всем неправа. Вели ей сделать мне тоник!

– У моей жены своя голова, мистрис Норт, – говорит Эфраим и смотрит на меня в упор. – А я ей могу сказать только одно: чтобы поступала по совести.

На протяжении всего нашего разговора Эфраим сидел за кухонным столом, склонившись над своей конторской книгой, сверяя счета. Но когда Лидия идет к выходу и снимает с крюка свой плащ, он подходит подать его ей. На то, чтобы доехать до лесопилки, явно ушел весь имевшийся у нее запас сил.

– Я была о тебе лучшего мнения, Марта, – говорит она, натягивая перчатки, и выходит.

Как только дверь закрыта, Эфраим поворачивается ко мне. Прислоняется к косяку.

– И я тоже.

За последние тридцать пять лет муж так редко меня в чем-то упрекал, что я чувствую, как щеки мои заливает румянец.

– Ты хотел бы, чтобы я сделала ей тоник? Хотя она врала в суде? И от ее вранья зависит то, ждет ли Норта хоть какое-то справедливое наказание?

Эфраим идет к столу, берет свою конторскую книгу и сует под мышку. С грустью в голосе он говорит:

– Я не думал, что ты способна наказывать невинных за грехи виноватых.

Кузница Кларка

Совесть не дает мне покоя; я переоделась в юбку для верховой езды и надела плащ, чтобы догнать Лидию – вряд ли она далеко уехала, – но тут в дверь стучат. Огромные кулаки молотят по деревянным доскам. Даже с расстояния в десять футов я вижу, как дверь трясется.

За дверью стоит Джон Коуэн и топает по каменным плитам, стряхивая снег с сапог. Он оглядывает мой наряд и одобрительно кивает.

– Отлично, вы готовы, – говорит он.

– К чему готова?

– Ехать.

Я не сразу понимаю. В голове у меня другое, а молодого подмастерья кузнеца я не ждала. Только через пять секунд я осознаю, что кому-то у Кларков нужна моя помощь.

– Кто заболел? – спрашиваю я, обернувшись через плечо, уже уходя за медицинским саквояжем.

– Мэри, – говорит он, потом добавляет: – Младенец. У нее припадки.

На этот раз Джон Коуэн не стал брать телегу, а взял тяглового коня Чарльза Кларка, Сэмпсона. Он лучше подходит для плуга, а крошечное седло на его широкой спине смотрится смешно, будто кто-то прикрепил квадрат кожи на спину хайлендскому быку. Сэмпсон привязан у ворот и нетерпеливо топает ногами.

– Сейчас приведу Брута, и поедем.

– Не нужно, ваш муж уже за ним пошел.

– Как?

– Я проезжал по пути мимо лесопилки. Сказал ему, что вас вызывают.

Так и вышло. Как раз когда я подхожу к садовой калитке, по дорожке от сарая идет Эфраим, ведя Брута. Если он и сожалеет о своих резких словах, по нему этого не видно. Эфраим просто подсаживает меня в седло, желает нам удачи, и мы едем к дороге. Один раз я оглядываюсь, надеясь, что встречусь с ним взглядом, но он уже направился обратно к лесопилке.

Я готова рассориться с половиной города, но разочарование Эфраима меня задевает. Однако с этим придется разобраться потом.

Галопом ехать до кузницы меньше десяти минут, а потом Джон ведет лошадей в сарай, чтобы дать им сена и воды, а я направляюсь к дому. Я слышу, что за дверью плачет Бетси Кларк, но все равно из вежливости стучусь. Иногда люди предпочитают, чтобы их слез не видели посторонние. Когда можно, я стараюсь давать им выбор.

Чарльз открывает дверь одной рукой, и я вижу, что на сгибе другой он держит малышку. Кларки оба вздыхают с облегчением, когда видят меня.

– Заходите, – говорит Чарльз. – Пожалуйста.

Я сбрасываю с плеч плащ. Ставлю саквояж на пол.

– Что случилось?

– Началось все прошлой ночью, – говорит Бетси. – Сначала я думала, это просто дрожь. Знаете, как их иногда пробирает, когда они писают? Но позже она снова так сделала. И потом еще раз ночью, и оба раза подгузник у нее был сухой.

– А утром стало хуже, – добавляет Чарльз.

Я сажусь у огня и протягиваю руки, чтобы взять у Чарльза спеленутого младенца. Взяв малышку, я кладу ее себе на колени ножками к моему животу и разворачиваю одеяло. Мэри Кларк все еще очень худенькая, но успела вытянуться и теперь занимает все мои колени.

– Когда у нее последний раз был приступ? – спрашиваю я.

Бетси шмыгает носом. Вытирает мокрые щеки тыльной стороной ладони.

– Час назад. Как раз перед тем, как мы послали Джона за вами.

В коттедже тепло, малышка не протестует, когда я снимаю с нее пеленки. Повреждений никаких нет. Ни шишек, ни синяков. Я провожу руками по ее телу, а она смотрит на меня большими круглыми глазами. Ощупываю ей ноги и спину, потом руки. Осторожно трогаю тельце, веду пальцами вдоль шеи, обвожу уши.

– А она не падала? Может, с кровати?

Малышка слишком маленькая, чтобы поворачиваться, но иногда они падают случайно.

– Нет.

Я легонько нажимаю пальцами ей на шею сзади пониже черепа. На виски. На макушку. Вроде бы нигде никакой опухоли.

– А ее не роняли? Может, старшие девочки?

Бетси качает головой.

– Им не случалось приносить ее тебе? Может, в какой-нибудь момент, когда она плакала? А по спальне они ее не носили без твоего ведома?

Она задумывается. Смотрит на Чарльза.

– Пойду спрошу, – говорит он и уходит в спальню, где их старшие дочери тихонько играют, как им было велено, чтобы никому не мешать.

– Они бы не стали, – шепчет Бетси.

– Не нарочно же.

Через минуту приходит Чарльз.

– Ни одна из них ее не роняла. Они клянутся.

– И ты уверен, что они говорят правду?

– Да. Они обе очень плохо умеют врать. – Он почти улыбается. – Тут они в мать. Ни у одной к этому нет способностей.

Я заканчиваю осмотр, и тут это происходит снова. Малышка Мэри Кларк замирает у меня на коленях, все ее тело напрягается, мышцы вдруг начинают подергиваться. Глаза закатываются так, что я вижу белки. Бетси стонет. Чарльз ругается. А я придерживаю девочку одной рукой за затылок и залезаю ей в рот, чтобы убедиться, что она не проглотила собственный язык и не задохнется. Не проглотила, так что я крепко прижимаю ее к груди и чувствую, как все ее девятифунтовое тельце дрожит.

Сорок пять секунд. Вот сколько длится приступ. А когда он заканчивается, Мэри не плачет. Лицо у нее спокойное, а расфокусированные глаза глядят в потолок.

– Не думаю, что тут дело в травме, – говорю я.

– А в чем тогда? – спрашивает Чарльз. Странно слышать, как голос взрослого мужчины срывается от страха.

Мне кажется, я знаю, но точно не уверена. И не хочу пока высказывать свое мнение. Если я и права, то такую болезнь никогда не лечила и даже не уверена, что она лечится.

– Приведи мне Джона, – говорю я Чарльзу.

Он медлит, ему любопытно, что я задумала, но все же делает, как я сказала, и вскоре возвращается со своим подмастерьем. Тот пришел от наковальни, на нем тяжелый кожаный фартук, лоб вспотел.

– Что такое, мистрис Баллард? – спрашивает он.

– Сэмпсон все еще под седлом?

– Нет.

– Тогда возьми Брута. Но будь осторожен, – добавляю я, отметив его озадаченный вид. – Он кусается. И сбрасывал всех, кто на него садился. Если тебе дорога жизнь, не налегай на поводья.

Джон Коуэн сглатывает.

– И куда я на нем поеду?

– На Горелый холм. Мне надо, чтобы ты привез Лекарку.

– Я не думал, что она приезжает на дом. – Джон смотрит на малышку, потом на меня. – Мне говорили, к ней надо самому приезжать, а вряд ли Мэри…

Он не хочет говорить это вслух, и я его не виню.

– Вот и посмотрим, не сделает ли она исключение. Скажи, что Марта Баллард очень просит ее приехать.

* * *

Проходит почти два часа, и наконец мы слышим стук лошадиных копыт. Джон вводит Лекарку в дом; вид у него ошарашенный – такой, наверное, бывает у человека, которого привязали к крыше кареты и столкнули ее с обрыва. Я тоже примерно так себя чувствовала, когда впервые гнала Брута на полной скорости.

– Заходите, пожалуйста, – говорит Чарльз, жестом приглашая Лекарку в дом. – Я помогу Джону с лошадьми.

Для Чарльза все это чересчур. Он шагал взад-вперед, когда его жена кормила малышку. Он шагал, когда я меняла ей подгузник. Шагал все то время, пока мы ждали. В какой-то момент он попытался вручить мне давно причитавшуюся плату за рождение ребенка, но я отказалась, сложила его ладонь с монетами обратно в кулак и велела вместо этого заплатить Лекарке. Тогда он снова зашагал взад-вперед, боясь того, что это должно означать. Так что эта задача, позаботиться о животных, для него стала облегчением. Тут он мог сделать что-то конкретное, а его, как и всех мужчин, инстинктивно тянет именно к этому.

Просто сделай что-нибудь! Исправь, если можешь! Вот что кричит мужчине его разум. Обычно они в такое время практически бесполезны. И нам всем становится легче, когда Чарльз и Джон уходят. Бетси расслабляется, и Лекарка тоже. Она вешает плащ на соседний с моим крючок и садится рядом с нами.

– Ее зовут Мэри, – говорю я, передавая Лекарке малышку. – Приступы начались вчера.

Лекарка кладет девочку себе на колени, в точности как сделала я, но куда осторожнее. Она поворачивается к Бетси и говорит:

– Можно ее осмотреть?

Я осознаю, что мне задать такой вопрос никогда не приходило в голову.

– Конечно, – говорит Бетси.

Только получив одобрение, Лекарка раздевает ребенка и начинает осмотр. Наблюдать за этим очень интересно. Она ищет травмы, как и я, щупает и тычет в те же места. Но дальше она кладет малышку себе на руку и ведет подушечкой указательного пальца вверх по ее позвоночнику, а потом снова вниз, проверяя, нет ли деформаций в позвонках. И все это время Лекарка что-то шепчет себе под нос.

Через несколько минут Бетси наклоняется ко мне:

– Что она говорит?

Я пожимаю плечами:

– Я не знаю французского.

Голос у Лекарки низкий и успокаивающий, и скоро ее шепот переходит в песню. Какую-то колыбельную, которую она мурлычет, наклоняясь к груди малышки и слушая, как она дышит. Я вижу, как Лекарка отсчитывает сердцебиения, постукивая пальцем.

Новый приступ не такой сильный, как предыдущий, но Бетси все равно дергается так, будто ее ужалила оса. Возможно, она никогда к этому не привыкнет. Лекарка, однако, сохраняет спокойствие, пока Мэри дергается у нее на коленях. Она придерживает руки малышки, и я слышу, как она отсчитывает по-французски, хоть и не знаю цифр дальше трех.

– Trois. Quatre. Cinq. Six. Sept. Huit. Neuf. Dix…  [12] – Она считает, пока приступ не заканчивается. – Vingt-trois [13].

Когда приступ заканчивается, Лекарка одевает и пеленает Мэри, потом отдает ее обратно Бетси.

– Дайте ей грудь, если она возьмет. Это для нее сейчас лучше всего. Но если опять начнется приступ, заберите грудь.

Бетси послушно расстегивает блузу и подносит малышку к груди. Мэри хватает губами сосок, хоть и не так активно, как мне бы хотелось.

Лекарка смотрит на меня и кивает в сторону двери.

– Поговорим снаружи.

* * *

Снег перешел в дождь, а мы стоим снаружи, и крыши над нами нет. Лекарка снова надевает плащ, натягивает перчатки. Потом она кивает на мою юбку для верховой езды.

– Очень практично.

– Такую несложно сделать, – говорю я ей. – Могу показать.

– Может быть, в следующий раз.

От сарая подходит Чарльз. Он бросает взгляд на меня, потом протягивает Лекарке маленький кожаный мешочек с монетами.

– Ваша плата, – говорит он и уходит внутрь, присмотреть за женой и ребенком.

Лекарка смотрит на дверь, за которой он скрылся.

– А он умеет вести себя кротко.

– Учится, – говорю я, но не рассказываю подробностей. – Я слышала о таком состоянии у детей, и у взрослых тоже. Но не знаю, как оно называется. Слышала только про «припадки».

– Думаю, у нее падучая болезнь, – отзывается Лекарка, потом добавляет: – Эпилепсия. Иногда из этого вырастают, иногда нет. Время покажет.

– Ты такое уже видела?

– Несколько раз. Во Франции. В основном у детей. Часто приступы случаются подряд. Несколько в один день. Или несколько дней подряд. А потом ничего. И следующий приступ через несколько недель. Или месяцев. Если повезет, это проходит, когда ребенок вырастает.

– Они опасны для жизни?

– Иногда.

– И лечения нет? Никакого средства, которое я могу ей дать?

– Oui [14]. Валерьяна. Шлемник. Хрен. Разные варианты отваров. Есть и другие, но они тут не растут. И я все равно не стала бы их давать ребенку. Les herbes [15] могут принести больше вреда, чем пользы. Она слишком мала.

– А когда можно будет давать травы? Сколько ей должно исполниться?

Конкретный ответ Лекарка давать не хочет.

– Когда детство закончится… если она столько проживет.

– А повреждения будут? – Я постукиваю пальцем по левому виску. – Здесь?

Она слабо улыбается.

– Не знаю.

Я поднимаю голову и вижу за окном Бетси Кларк. Она наблюдает за нами, держа Мэри у плеча.

– Давай пойдем им скажем.

– Non [16]. Ты ей скажи. Это твои друзья. Твои пациенты. Они вызвали тебя.

– А я – тебя.

– Потому я и пришла. Иначе не стала бы вмешиваться.

– Спасибо. Я это ценю.

– Рада помочь, – говорит Лекарка. – Знаешь, люди в этом городе тебя очень уважают. Именно поэтому они иногда приходят ко мне.

– Нет, они приходят к тебе, потому что ты больше знаешь и умеешь.

Она пожимает плечами так, будто это спорный вопрос.

– Они приходят ко мне, когда хотят сохранить твое расположение.

– Не все секреты – это что-то дурное, – возражаю я.

– Если секрет не дурной, это не значит, что он безвредный. Кстати, как твоя другая пациентка? Мистрис Фостер.

– Не лучше, чем можно ожидать. И беременна.

Лекарка кладет руку мне на плечо. Улыбается.

– Bon courage.

Bon courage. Мужайся. Мужество – это хорошо. Только у меня его уже ни капли не осталось.

Лекарка идет к амбару за Голиафом, а дождь становится холодным и твердым, будто камни, которые бросает злой мальчишка.

Град.

Ну да, как будто мало сегодня проблем.

Эпилепсия.

Теперь мне становится понятнее. Я читала об этой болезни в трех разных шекспировских пьесах, но не понимала, что это значит. Брут упоминает, что у Юлия Цезаря падучая. У Отелло в бешенстве шла пена изо рта, будто у него эпилепсия, а Кент пожелал Корнуоллу в «Короле Лире» «чумы на твою эпилептическую физиономию». Шекспир, как всегда, дал имя тому, что раньше имени не имело. Однако мне от этого не легче.

Я иду обратно в коттедж, чтобы сообщить Бетси и Чарльзу новости.

* * *

Среда, 24 февраля. – Снег, дождь и град. Меня вызвали к дочери Чарльза Кларка, которая страдает припадками эпилепсии.

«Гнездо малиновки»

Воскресенье, 28 февраля

– Я сказала доктору Пейджу, что его услуги сегодня не понадобятся. – Мистрис Ней, суровая седая экономка, закрывает за мной дверь спальни и добавляет: – Он был не особенно доволен.

– Меня не волнует, доволен он или недоволен, – говорит Элиза Роббинс. У нее опять схватка, и дышит она сквозь зубы, с присвистом. Элиза стоит у окна, положив руки на живот. Даже во время родов я слышу в ее речи изысканные интонации хорошо воспитанной англичанки. – Я его к себе не подпущу.

– И твой муж недоволен. Это же он вызвал доктора Пейджа, – с упреком произносит мистрис Ней.

Элиза закатывает глаза.

– Это не его дело. Разве что он сам хочет родить этого ребенка.

Умница, думаю я. Несмотря на постепенное вторжение современного акушерства в сферу деторождения, женщины, слава богу, пока еще сами решают, кто примет у них роды. Хотя, боюсь, и это изменится.

Мистрис Ней сохраняет полное спокойствие.

– Доктор Пейдж не ушел. Он сидит с мистером Роббинсом внизу.

Элиза фыркает.

– И трубки курят, небось.

– Пытаются пускать колечки дыма. Гостиную завтра придется проветривать.

– Ох уж эти гарвардцы, – говорит Элиза, покачивая головой. – Вечно они пытаются делать вид, что они оксфордцы.

Потом она издает низкий гортанный стон, и я вскакиваю на ноги, подхожу и встаю у нее за спиной, чтоб она не упала.

– Все в порядке, – говорит Элиза, хотя по голосу слышно, как ей больно. – Просто это… Гр-р-р-р.

Я не вполне понимаю, как она до сих пор держится на ногах. Большинство женщин – по крайней мере, те, что рожают впервые, – в какой-то момент отказываются ходить по комнате. Элиза еще не в переходном состоянии, но близко к нему – воды наконец отошли час назад, – и она шагает взад-вперед перед окном, сложив руки на пояснице и оставляя на полу влажные следы.

Она в одной рубашке, тонкие темные волосы распущены, к вспотевшему лбу прилипли завитки. От очага идет теплый свет пламени, по комнате расставлены свечи, и в их свете Элиза выглядит как на картине эпохи Ренессанса. Розовые щеки, круглое тело. Иногда у меня случаются пациентки, которые превращают роды в нечто прекрасное. Заставляют их выглядеть правильными и естественными, какими они, по сути, и являются, и я невольно изумляюсь каждый раз, когда такое происходит.

С Элизой нет никого из родных – во всяком случае, родных по крови. Мистрис Ней, когда-то гувернантка, а теперь экономка, была ей другом и членом семьи еще с Манчестера, с самого ее рождения. Когда Элиза вышла за Чендлера и переехала сначала в Бостон, а потом в Хэллоуэлл, эта худенькая женщина приехала с ней, и в комнате роженицы она чувствует себя так же уверенно и спокойно, как за кухонной плитой. Сюда мистрис Ней привел не долг, а преданность. Она овдовела молодой, и своих детей у нее нет. Поэтому она живет ради Элизы, а вскоре эту преданность унаследует ребенок, которого та носит.

После моего прихода мистрис Ней осмотрела меня с головы до ног и заявила, что я вполне подхожу. В результате Элиза Роббинс ни разу не спорила с моими указаниями.

– А могу я поинтересоваться, почему вы отослали доктора Пейджа? – спрашиваю я.

Элиза опять рычит от боли, скрючиваясь и вцепляясь в оконную раму. Через тридцать секунд схватка утихает, и она глубоко вдыхает через нос.

– Потому что Грейс Сьюалл сказала мне, что он идиот. Она сказала, что он чуть не убил ее дозой лауданума. Что вы во всем были правы, но никто вас не слушал, даже она сама. – Элиза наконец добирается до кровати, и мы помогаем ей опереться на подушки. Она с облегчением выдыхает. – Может, это и первый мой ребенок, мистрис Баллард, но я сама старшая из пяти детей в семье и несколько родов успела повидать – правда, Ней?

– Так и есть.

– Мы с Чендлером два года ждали этого ребенка – не хочу, чтобы какой-то олух-доктор убил меня прежде, чем я его увижу.

Чендлер Роббинс, как и многие новые поселенцы в Хэллоуэлле, родом из Бостона, и, как и его друг Дэвид Сьюалл, окончил Гарвард. Но Сьюалл решил открыть дело за рекой, а вот Роббинс последние несколько лет планомерно возводит верфь на скалистом мысе Бамберхук-Пойнт в полутора милях к югу от Крюка. Как и любой хороший предприниматель, он знает, что выгодность предприятия зависит от сырья, удобства транспорта и наличия энергии. Кеннебек дает ему и то, и другое, и третье, а все остальное для дела обеспечивают Хэллоуэлл и его активная лесодобыча. Чендлеру принадлежит мыс и все, что на нем находится, но дом у него в Крюке, на Уотер-стрит, с видом на реку. Дом расположен на возвышенности, и его прозвали «Гнездо малиновки», имея в виду как его расположение, так и корабли, которые строит Чендлер, – у каждого из них на мачте «воронье гнездо».

Несмотря на все свое богатство и высокое положение, на первый взгляд кажется, что жену он выбрал ниже себя по статусу. Элиза некрасива. Своими пушистыми волосами и большими карими глазами она чем-то напоминает сову, но недостатки внешности в ней вполне искупаются достоинствами сердца и ума. Стоит с ней познакомиться, как становится ясно, что предприимчивый, практичный и богатый Чендлер выбрал себе не просто жену, но соратницу.

– Элиза, – предупреждаю я, – мне сейчас нужно тебя ощупать. Проверить, как идут дела.

– Делайте что нужно, только не думайте обо мне хуже, если я буду ругаться. Моя мать была француженкой.

И этого достаточно, чтобы я прониклась к ней симпатией. Иногда очень легко вступить в эмоциональный контакт с пациенткой, а иногда абсолютно невозможно. Обычно я не очень на этот счет переживаю, потому что в комнате роженицы у меня одно вполне конкретное дело, но быстро устанавливающееся чувство близости облегчает работу. Я помогаю Элизе собрать рубашку повыше под грудью. По форме ее живота я вижу, что ребенок опустился в родовой канал.

– Готова? – спрашиваю я.

– Нет. – Элиза смеется, потом охает, когда живот у нее сводит судорогой.

Во время схватки осмотр не будет таким болезненным, так что я просовываю руку в тело Элизы ровно в тот момент, когда ей больнее всего. На несколько дюймов, не больше. Этого достаточно, чтобы найти то, что я ищу.

– Головка опустилась. Ребенок в нужном положении. Ты готова тужиться?

Большие совиные глаза наполняются слезами, но не от боли. От страха. Это очень естественная эмоция, и я беру Элизу за руку.

– Я здесь. И мистрис Ней тоже. Ты справишься, а мы тебе поможем. Но со следующей схватки начинай тужиться.

И она тужится. Не очень сильно, не очень хорошо. Элиза устала, у нее нет опыта, и она боится. Но весь следующий час она снова и снова старается и тужится. Плачет. Тяжело дышит. Кряхтит. И ругается – всего один раз, по-французски, изумленным merde [17], – когда из ее тела показывается головка, покрытая густыми черными волосами. Еще полтора толчка – и выходят плечи, а потом я вытягиваю из тела Элизы склизкого извивающегося маленького мальчика.

– Здравствуй, малыш, – приветствую я его, как и всех других детей, но на этот раз со смехом.

Он огромный. Фунтов девять. Я его поворачиваю, считаю пальчики на руках и ногах. Вытираю мягкой тряпицей. Проверяю нёбо. Глаза. А потом, как только вышел послед, одним привычным движением обрубаю и перевязываю пуповину.

Потом я осторожно кладу малыша на грудь Элизе, чтобы они познакомились. Он ревет во всю мощь своих крепких маленьких легких, демонстрируя, что недоволен светом и шумом. Ему не нравится ощущение воздуха на коже. Не нравится, что его вытащили из безопасного теплого домика. Но когда Элиза говорит: «Тихо, Томас», он перестает плакать и, к нашему общему изумлению, поднимает голову с ее груди и смотрит прямо на мать. И в этот краткий миг тишины, когда мы потеряли дар речи, потрясенные силой малыша Роббинса, мы слышим, как у него урчит в животе. Я издаю ошарашенный смешок.

Тут берется за дело мистрис Ней. Одной рукой она поднимает Томаса, другой помогает Элизе подготовиться к кормлению.

– Ну, давай тебя покормим, раз ты так голоден. – Она смотрит на свою юную подопечную, сияя от гордости. – Твой сынок с порога хочет мяса с картошкой!

Теперь осталась только легкая работа. Никаких разрывов. Никакого излишнего кровотечения. Только обмыть и переодеть. Запеленать, избавиться от последа. Я помогаю Элизе дать Томасу грудь, потом мы с мистрис Ней садимся около молодой матери и хвалим ее за хорошую работу, говорим ей, какой у нее чудесный ребенок. Как только они занялись кормлением, мистрис Ней тихонько выходит, чтобы приготовить простой холодной еды для меня и для голодной роженицы.

Солнце уже давно зашло; я говорю Элизе, что скоро вернусь, и выхожу из комнаты с ведром отходов.

– Попросите Чендлера зайти, – кричит она мне вслед.

– Разумеется.

Я прохожу сквозь кухню и выхожу через черную дверь к уборной. Сначала облегчаюсь сама, потом выливаю ведро.

– Оставьте его здесь, – говорит мистрис Ней, кивая на ведро, когда я захожу обратно в дом. – Я вымою.

Я смотрю, как эта немолодая женщина нарезает сыр, хлеб, отрезает толстые куски копченого окорока. Наливает молоко. Выкладывает на тарелку печенье. Делает чай. Настоящая гордая мать-наседка.

– Элизе с вами повезло, – говорю я.

Она поворачивается ко мне, и в глазах у нее слезы.

– Наоборот. Ее мать так бы ею гордилась.

– А она…

– Да. Не так давно. Скончалась через год после свадьбы Элизы. Вот жалость. Достойная была женщина.

– Мне очень жаль. – Я похлопываю мистрис Ней по плечу. – Схожу за Чендлером.

Доктор Пейдж в беспамятстве растянулся на кушетке в гостиной. Одной рукой он прикрыл лицо, нога сползла с кушетки. На груди у него стоит пустая рюмка для бренди, покачиваясь с каждым его вздохом.

Плохо у него с выносливостью, думаю я. Потом смотрю на Чендлера – тот тоже спит, но сидя на стуле, только голова склонена набок. Трубка до сих пор у него в руке, и от нее идут в воздух тонкие струйки дыма. Пожалуй, у всех мужчин плохо с выносливостью.

Я легонько трясу Чендлера за плечо, он всхрапывает и просыпается.

– У вас красивый здоровый сын, – шепчу я.

Он подскакивает и явно собирается заорать от радости, но я подношу палец к его губам, качаю головой и указываю на доктора Пейджа. Я бы предпочла не общаться с доктором без крайней на то необходимости, так что вывожу Чендлера в прихожую и закрываю за собой дверь гостиной.

– Элиза справилась просто прекрасно. Они отдыхают наверху.

– Сын. – Он запускает руки в волосы. – Как мы его назовем?

– Очевидно, Томас. Но если вы не согласны, лучше побыстрее скажите жене. Она стала звать его Томасом с того самого момента, как увидела его лицо.

– Томас. – Чендлер расплывается в широченной улыбке, а потом, словно впервые осознав, что все еще держит трубку, подносит ее к губам. Набрав полный рот дыма, он складывает губы, чтобы выдуть колечко. Ничего не получается. Дым вылетает белым клубом и рассеивается, но его это не смущает. – Томас так Томас!

С тех самых пор, как меня днем вызвали к Роббинсам, я гадала, как вывернуть на нужную мне тему. Но никакого легкого способа это сделать нет, и я иду напролом.

– Можно я вас быстро кое о чем спрошу, прежде чем вы подниметесь наверх?

– Конечно.

– Вопрос странный, уж извините.

– Давайте.

– Вы ведь помогали доставать Джошуа Бёрджеса из-подо льда тем утром? В ноябре. Его же нашли у Бамберхук-Пойнт, прямо перед вашей верфью.

– Точно. Они пришли ко мне, потому что это моя земля. Нас семеро было. Может, восьмеро, уже не помню. Было темно и холодно, и с тех пор уже несколько месяцев прошло.

И он был уже пьян к тому времени, когда я приехала в таверну, но не стоит об этом напоминать.

– Но фонари у вас были? Вам же было достаточно света, чтобы достать его? Вы поняли, кто это?

– Да.

Дальше я продолжаю осторожно, понизив голос до шепота на случай, если доктор Пейдж проснулся.

– И что вы подумали?

– То же, что и вы, мистрис Баллард. Что его повесили. Это казалось очевидным. Мы все так подумали.

– Но веревки не было?

– Только та, на которой Сэма Дэвина вытягивали из реки. Около трупа ничего не было.

Тут нас прерывает пронзительный крик младенца, и Чендлер смотрит наверх.

– Спасибо, – говорю я. – Идите к сыну.

Он разворачивается и готов уже взлететь по ступеням, но я в последний момент успеваю схватить его за куртку.

– Только без этого, – говорю я ему, отбирая трубку. – Нельзя курить рядом с младенцем, это вредно для его новеньких легких.

Чендлер взбегает по ступенькам, прыгая через одну, а когда он скрывается из вида, я подношу трубку к губам и затягиваюсь. Табак Чендлера пахнет вишней и шоколадом. В него добавлена патока и ваниль, но на вкус он не отличается от любого другого табака. Просто подороже, получше качеством. Табак, за который платят деньги. Который продается в маленьких мешочках и пахнет джентльменами и учеными. Настоящий табак. В трубке ни сажи, ни золы, и я не пытаюсь пускать кольца. Просто стою под лестницей, дым клубится вокруг моей головы, а я обдумываю то, что сказал мне Чендлер.

– Дайте-ка сюда, – говорит подошедшая сзади мистрис Ней. На мгновение мне кажется, что сейчас экономка меня отругает. Но она добавляет: – Вы неправильно это делаете.

Потом худощавая седая мистрис Ней подносит трубку к губам, втягивает щеки, затягивается и выдувает идеальное колечко дыма, которое поднимается вверх и растет, пока – набрав фут в диаметре – не рассеивается в воздухе.

Таверна Полларда

Я иду домой, но когда прохожу мимо таверны, на улицу вываливаются двое пьяных и на меня обрушивается теплый аромат стряпни Эбигейл. Мы с мистрис Ней перекусили вечером, но я ела без аппетита, помня, что доктор Пейдж в соседней комнате и может проснуться в любой момент. У меня не было настроения терпеть его нападки, так что я оставила счастливую семью и направилась домой, к своей постели. Но запах сытной еды заставил меня свернуть с пути.

Внутри вовсю пылает пламя в очаге, ярко горят факелы. Комната только наполовину полна посетителями, зато смехом заполнена до краев. У дверей меня встречает Мозес. Щеки у него румяные, он широко улыбается.

– Вы не заболели, мистрис Баллард? – спрашивает он, глянув на меня.

– Нет, я только с родов. Шла домой, и тут почуяла запах с кухни твоей матери.

– А-а, понятно. Тогда давайте я вам принесу что-нибудь поесть. Подкрепиться перед дорогой домой.

Я иду за ним к столу в глубине комнаты и со стоном опускаюсь на скамью. В последние годы я стала замечать, что все время издаю звуки. Встаю со стоном, сажусь с кряхтением. Иногда мне кажется, что я шагу не могу ступить, чтобы какая-то часть меня не заскрипела или не затрещала, и именно эти звуки гораздо сильнее, чем седина и морщины у глаз, заставляют почувствовать, что средний возраст подходит к концу.

Вскоре Мозес уже ставит передо мной тарелку.

– Жаренный на вертеле цыпленок с морковью, луком и картошкой.

Еще на тарелке ломоть хлеба, щедро намазанный маслом, но не успеваю я поблагодарить его, а тем более поднести вилку ко рту, как он шепчет:

– Вы слышали про дом Бёрджеса?

– Нет, а что я должна была слышать?

Мозес оглядывается по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, потом садится на скамью напротив меня.

– Ну да, вы ведь роды принимали, откуда вам слышать.

Он явно хочет рассказать мне новости, но я сильно проголодалась, так что, пока он подбирается к своей истории, я откусываю кусок картошки. Ох, даже вкуснее, чем мне помнилось. Никогда не пойму, как Эбигейл Поллард готовит то же блюдо, что и я, и у нее выходит в десять раз вкуснее. Мозес продолжает, а я успеваю откусить еще.

– В начале месяца кто-то сжег дотла дом Джошуа Бёрджеса. Но обнаружилось это только сегодня утром.

Я чудом не подавилась.

– Почему?

– Ну, наверное, к покойникам редко ходят гости. Но за завтраком пара трапперов про это упомянули. Папа думает, там судья Норт и прятался после слушаний. Но всего несколько дней, только чтобы переждать бурю.

Я выпрямляюсь.

– А почему не дольше?

– Дом уже несколько недель как сгорел.

– А откуда он знает, что это был именно Норт?

– Сарай не сгорел. А там было полно отпечатков собачьих лап. Папа думает, он там Цицерона держал.

– Он не взял с собой пса?

Мозес покачал головой.

– Я его видел сегодня днем на крыльце в Норт-Мэноре. Должно быть, он отвел пса домой перед тем, как уехал из города насовсем. Очень хитро было со стороны Норта там прятаться. Бёрджес мертв, никто не стал бы искать в его доме.

Это верная мысль, так я Мозесу и говорю.

– Но зачем пожар? – спрашиваю я. – Какой смысл жечь пустой дом?

– Может, в доме было что-то, что он хотел уничтожить.

Он пожимает плечами и встает, собираясь вернуться к работе.

Его слова заставляют меня ошарашенно замереть.

– Мозес? – спрашиваю я. – Что случилось с имуществом Бёрджеса?

– У него так-то немного было. Одна лошадь. Две коровы. Немного кур. А дом, говорят, всего одна комната. Шаром покати. Скотину отдали соседям, когда он умер.

Я отрываю кусочек хлеба, сую в рот и медленно жую, а в голове у меня тем временем вспыхивают десятки огоньков.

– А его седло? Оружие? Личные вещи были?

– Папа отнес их в сарай. Туда же, куда и его самого. – Мозес опять пожимает плечами. – Генри Сьюалл написал в Бостон, пытался найти его родственников. Пока никто не ответил, насколько я знаю.

– Ты мне скажешь, если будут еще новости?

– Ладно, пришлю весточку.

– Да можешь сам зайти. Уверена, Ханна будет рада тебя видеть.

Я очень люблю заставлять молодых людей краснеть, а у Мозеса это получается очень эффектно.

– Ладно. А пока принести вам еще что-нибудь?

То, что я собираюсь сделать, довольно рискованно, я знаю. И заняться этим надо было бы раньше.

– Да, – говорю я Мозесу. – Мне нужен фонарь.

* * *

Полларды называют здание за таверной сараем, но оно больше похоже на маленький хлев. Хотя оно одноэтажное, двери там двойные, внутри легко поместятся несколько голов скота. Полларды в сарае держат дополнительные припасы и корм, бочки и ящики. А также тело Джошуа Бёрджеса. Тропка туда не такая утоптанная, как к другим хозяйственным постройкам возле таверны, особенно к конюшням, но ясно, что кто-то туда регулярно ходит, так что утром, если Эймос придет за половиной говяжьей туши или куском свинины, он не обратит внимания на мои следы.

Когда я поднимаю задвижку, она скрежещет, потом с гулким стуком опускается вниз. Я оглядываюсь через плечо проверить, не слышал ли кто. В окнах над таверной не зажигается свет. Никто меня не окликает. Я открываю дверь и проскальзываю внутрь.

В сарае безупречный порядок. Продукты и прочие припасы сложены аккуратными рядами, и к ним можно подойти с обеих сторон. С потолка свисают шесть половин говяжьих туш и десять свиных голяшек. Лежат мешки пшеницы и колеса сыра. На несколько секунд я задерживаю дыхание, но вскоре понимаю, что не чувствую ожидаемых запахов смерти и разложения. В сарае пахнет только соломой, солью и опилками. Сушеными яблоками и копченой рыбой. Но внутри холодно, как на речных скалах, и все замерзло. Сначала я не могу найти тело и беспокоюсь, вдруг его перенесли или украли, но потом замечаю кучу соломы в дальнем углу. Логично. Даже если ты знаешь, что труп здесь, не хочется натыкаться на него каждый раз, когда заходишь за сливочным маслом. Они убрали Бёрджеса с глаз долой.

Я удовлетворенно закрываю за собой дверь. На пыльном полу видны следы и рассыпанная солома там, где несколько недель назад судьи из Вассалборо стояли и рассматривали тело. Потом тело снова небрежно забросали соломой.

Ставлю фонарь и откидываю солому носком ботинка, пока не становится виден брезент, прикрывающий Бёрджеса. Мне совершенно не хочется осматривать его еще раз – одного раза вполне хватило, – и я двигаюсь в другую сторону, опустившись на колени и разгребая мелкую солому руками.

Вот и горб седла. Разрыв кучу, я вижу, что все снаряжение на месте: попона и уздечка, удила и поводья. Снова прикрыв их, я шарю дальше. Рядом ружье и топор, завернутые в шерстяное одеяло. Не то, что мне нужно. Я двигаюсь дальше, теперь запустив руки в стог сена по плечи, и продолжаю искать на ощупь.

– Ну наконец-то.

Касаюсь пальцами кожаного ремешка седельной сумки и вытягиваю ее из соломы. Она пыльная, холодная и тяжелая. За пределами круга света, который отбрасывает фонарь, чернеет ночь, и сердце у меня стучит быстрее. Так нельзя. Я знаю, что нельзя, но все равно расстегиваю сумку. Внутри пистолеты Бёрджеса, кошелек – я достаю его и ощущаю, какой он тяжелый. Пустая бутылка, от которой пахнет виски. Три конверта. А на дне сумки – полоска кружева.

Я в ужасе смотрю на нее, вспоминая рассказ Ребекки в суде – как Бёрджес прежде, чем заняться ею, оторвал полоску кружева с подола ее рубашки и завязал волосы. Он сберег это кружево как сувенир, и меня тошнит от одного его вида.

Вытягиваю из сумки конверты, с любопытством разглядывая сломанные восковые печати и обратные адреса над ними.

На первом: Полковник Джозеф Норт, Хэллоуэлл, округ Мэн.

На втором: «Кеннебекские собственники», Бостон, Массачусетс.

А при виде третьего я озадаченно хмурюсь.

– Какого черта? – бормочу я, проводя подушечкой большого пальца по знакомому элегантному почерку.

Там написано: Эфраим Баллард, Хэллоуэлл, округ Мэн.

Я уже открываю конверт, чтобы прочесть это последнее письмо, как вдруг слышу громко хлопающую дверь, слышу, как кто-то ругается себе под нос и к сараю приближаются тяжелые шаги. Сую все обратно в седельную сумку и задуваю фонарь. Тьма мгновенно проглатывает меня.

– Глупый мальчишка, – рычит грубый гортанный голос Эймоса Полларда, а затем следует череда, очевидно, немецких ругательств. – Arschgeige! Arsch mit Ohren! Dünnbrettbohrer! Kotzbrocken! [18]

А потом я слышу, как задвижка со скрежетом поднимается и с грохотом падает на место, запирая дверь. Не успеваю я крикнуть или предупредить Эймоса Полларда, что я внутри, как он уходит прочь, все еще ругаясь вполголоса.

Я осторожно пробираюсь к двери сарая и толкаю ее плечом. Она не шевелится. Я заперта внутри.

– Дура ты, Марта Баллард, – говорю я, и голос мой в темноте звучит глухо. – Из всех профессий, которые могла бы выбрать, ты взялась за ту единственную чертову профессию, из-за которой оказалась заперта с покойником посреди ночи.

Тридцать лет назад

Оксфорд, Массачусетс

28 февраля 1760 года

– Я ничего не знаю о том, как принимать младенцев, – сказала я мальчику.

Ему явно еще десяти лет не было, но он все равно посмотрел на меня как на дуру.

– Вы ж одного держите. И еще один у вас в доме. Что-то да знаете.

– Принимать чужих совсем другое дело, – сказала я. – И ты уверен, что она именно меня имела в виду?

Мальчик тяжело вздохнул. Закатил глаза.

– Мистрис Баллард – это ж вы?

– Я.

– Тогда вас и имела. Сказала, ей нужна ваша помощь, и чтобы вы приходили быстрее. – Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Ну что, идете?

Я оглянулась на мужа. Он сидел за столом и смотрел, как Сайрес ест кашу из миски. Нашему сыну было три с половиной, и ложкой он пользоваться умел, но у него была склонность, если за ним не присматривать, запускать в еду руки и повсюду ее размазывать.

Я просигналила Эфраиму взглядом «Спаси меня!», но он не спас.

– Лучше иди, – сказал он. – Я присмотрю за детьми.

– Но…

– Иди.

– Меня может долго не быть. Они…

– Они прекрасно обойдутся без тебя, потому что у меня опыт родительства ровно такой же, как и у тебя. Иди помоги Элспет.

Элспет Хорн, старая повитуха, наводила на меня страх. Морщинистая и сердитая, в своем деле она разбиралась прекрасно, и именно поэтому я обратилась к ней, когда рожала Сайреса, а потом еще раз, когда пришло время Люси. Но зачем она послала за мной мальчика, я не имела ни малейшего понятия.

Эфраим встал и протянул руки к Люси. Та упала в его объятия, громко хихикая, а он вскинул ее на плечо, будто мешок зерна.

– Иди.

Больше спорить было не о чем. Я уже отняла Люси от груди, так что необходимость ее кормить в качестве оправдания не годилась. Поцеловав Эфраима, я схватила пальто, надела перчатки и вслед за своим провожатым быстрым шагом вышла по тропе на утоптанную снежную дорогу к Оксфорду. До таверны, куда мы направлялись, была всего миля, и мы прошли это расстояние быстро – я длинными шагами, а он торопливыми. Все, что мог мне сказать мальчик, – это что роженица прожила в таверне неделю, а его послали за мной. Он не знал, как ее зовут и долго ли она рожает.

Когда мы пришли, мальчик подбежал к лестнице, оглянулся и жестом дал мне знак идти за ним. Мы поднимались все выше и выше, до самого чердака, и с каждым шагом я все больше чувствовала себя идиоткой оттого, что вообще сюда пришла. К тому времени, как мы добрались до невысокой скошенной двери, я уже уговорила себя развернуться и идти домой. Но мальчик без стука распахнул дверь, подбежал к старухе, сидевшей у кровати, и поцеловал в щеку.

– Она тут, бабушка.

– Спасибо, Уолтер. Теперь иди подожди на лестнице, вдруг ты мне опять понадобишься.

Я посмотрела ему вслед, потом повернулась к Элспет. Своей старой скрюченной рукой она поглаживала руку девушки, которая лежала на кровати огромным круглым животом кверху. Судя по лицу девушки, мое присутствие тревожило ее так же, как и меня.

– Мистрис Баллард? – спросила Элспет, и я поняла, что не сказала ни слова с тех пор, как вошла в комнату.

– Да?

Она повернулась на звук моего голоса, и внезапно я все поняла. Я не видела Элспет восемнадцать месяцев. Тогда глаза у нее были темные, темнее моих. Но с тех пор их успела полностью затянуть молочная белизна. Элспет Хорн была слепа.

– Заходи, – сказала она, – и снимай пальто. Тебе понадобится свободно двигать руками.

– Понадобится?

– Поживее. Сквозняк.

Я закрыла дверь, скинула пальто и стянула перчатки. Потом, сделав глубокий вдох, я подошла к ней и сказала правду.

– Я не понимаю, зачем ты меня позвала.

– Ты поможешь мне принять этого ребенка.

Девушка была совсем молоденькая, круглощекая, как подросток, и на лице у нее был детский испуг. Обручального кольца на ней не было, но это мало что значило – половина знакомых мне мужчин были слишком бедны, чтобы купить жене кольцо.

– У нее что, нет родственниц? – спросила я.

– Она не говорит. Но она вообще мало что говорит. Никто не знает, откуда она и куда направляется. Мы только знаем, что она приехала в прошлую среду и у нее достаточно денег, чтоб заплатить за комнату. Хозяин вызвал меня рано утром, когда услышал, как она плачет. Правильно догадался, что схватки начались. Уолтер меня привел, но в остальном от него мало толку. Так что нам придется справиться вдвоем. – Она помедлила, кивнула в сторону света. – Где-то в комнате должен быть еще стул. Если нет, пошли Уолтера, пусть снизу принесет.

Стул стоял у окна. Я взяла его и села рядом с ней.

– Почему я?

Элспет убрала со лба длинную серебристую прядь, но она снова упала вперед. Я машинально протянула руку и убрала прядь ей за ухо. Она почувствовала мое прикосновение. Наклонила голову. Посмотрела на меня невидящим взглядом.

– Потому что ты не паникуешь при родах. С Сайресом не паниковала – а я редко видела такие трудные роды – и с Люси тоже. Если уж я собралась научить кого-то всему, что знаю, то никак не истеричку. В родильной комнате нет ничего хуже крикуньи, плаксы или дурочки.

Час назад я обедала со своей маленькой семьей, а теперь мне вдруг сообщили, что без моего ведома и одобрения записали меня в ученицы к Элспет Хорн.

Девушка переводила взгляд с меня на Элспет с таким лицом, будто ей хотелось встать и убежать. Но бежать она уже не могла и еще долго не смогла бы: я уже видела, что ее накрывает первая серьезная волна боли. Стон, который она издала, был мне знако́м, и я сочувственно поморщилась. Мне было почти двадцать два, когда я родила Сайреса, а этой девушке наверняка еще семнадцати нет.

Я наклонилась и положила руку ей на живот, чувствуя, как он твердеет.

– Мне жаль, что с тобой рядом нет твоих близких, – сказала я ей. – Но я это уже дважды делала, а лучше Элспет во всем штате нет повитухи. Мы тебе поможем.

– Она слепая, – прошипела девушка.

– У нее есть мои глаза, а руки у нее работают нормально. Не о чем беспокоиться.

Элспет похлопала меня по колену, и я поняла, что сказала все правильно.

– Что вы хотите, чтобы я сделала? – спросила я.

– Узнай, как ее зовут. – Элспет, наверное, почувствовала мое недоумение, потому что добавила: – Первое и самое важное при родах – это спросить, как зовут женщину. Если ты собираешься касаться ее тела, она должна тебе доверять. А как она сможет это сделать, если ты даже имени ее не знаешь, а тебе при этом придется к концу дела трогать ее не только снаружи.

– Меня зовут Марта Баллард, – сказала я девушке. Я чувствовала себя глупо, будто я ребенок, стоящий перед сердитой учительницей, но все равно это сделала. – А тебя?

Я видела, что она колеблется, будто назвать свое имя для нее означало полностью сдаться, отдаться нашим заботам. Но тут ее накрыло еще одной схваткой, хуже прежней, и через несколько секунд, когда та прошла, девушка сказала:

– Трифена. Меня зовут Трифена Хартвелл.

Элспет кивнула.

– Хорошо. Теперь дай мне саквояж. Он в ногах кровати. Я тебе скажу, для чего предназначена каждая вещь в нем, и ты будешь делать с ними ровно то, что я скажу. И вот что, Марта.

– Да?

– К концу этой ночи ты будешь точно знать, действительно ли повивальное дело твое призвание. – Светлые водянистые глаза словно впились в меня взглядом. – Или нет.

V

Безмолвное горе

Март 1790 года

Коль слезы есть, готовься их пролить.

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь

Лесопилка Балларда

Понедельник, 1 марта

Я заканчиваю запись в дневнике за вчера, пока Эфраим читает письма. Всего их три – одно его собственным почерком, – и я слышу, как бумаги шелестят у него в руках, пока записываю подробности о родах Элизы Роббинс.

Суббота, 28 февраля. – Роды. Сын Чендлера Роббинса. Днем снег. Меня позвали к мистрис Роббинс, которая почувствовала себя нехорошо. Все затянулось до четырех дня, а потом у мистрис Роббинс наконец началось. Позвали доктора Пейджа, но когда он пришел, она не пожелала его видеть. Она благополучно родила сына, первенца, в половине одиннадцатого вечера, и чувствует себя настолько хорошо, насколько можно было ожидать. Я задержалась и понаблюдала. Присутствовала только мистрис Ней, больше никого.

Я, конечно, узнала почерк Эфраима на конверте. Эти четкие изящные линии ни с чем не спутаешь – то, как верхний хвостик каждого d загибается налево, образуя идеальную полупетлю над буквой. Единственная тайна состояла в том, как съемка местности, выполненная моим мужем почти двенадцать лет назад, оказалась в седельной сумке мертвеца.

Эфраим, конечно, хотел услышать все подробности – где я была, что делала, не говоря уже о том, как выбралась из сарая. Он хотел все узнать сразу, но, уставшая и замерзшая, я пообещала непременно все ему рассказать – утром.

А теперь я постукиваю пером о маленькую оловянную тарелочку, чтобы стряхнуть остатки чернил, и отодвигаю дневник. Я поворачиваюсь к Эфраиму. Жду.

– Но, – Эфраим роняет письмо на колени и поднимает на меня ошеломленный взгляд, – тут говорится…

– Я знаю, что там написано.

– Они же не могут.

– Очевидно, могут. С этим заверенным заявлением от Норта.

Эфраим методично складывает каждое письмо и убирает обратно в конверт. Кусочки восковой печати обламываются и падают на пол, но он этого не замечает. Он похлопывает письмами по бедру, потом встает и начинает ходить взад-вперед.

– Это уведомление о выселении.

– Да, я его читала.

Я его прочитала. Утром, после того, как оделась, но до того, как вышла из комнаты, я села на край кровати и прочла все письма из сумки Бёрджеса: съемку наших восьмидесяти акров, выполненную Эфраимом почти двенадцать лет назад, с подробным описанием недвижимости; заверенное письмо «Кеннебекским собственникам» от Джозефа Норта с утверждением, что семья Баллардов не выполнила третье требование для получения прав на эту недвижимость; и ответ от «Собственников» с заявлением, что права Баллардов на аренду тем самым отменяются и, как и рекомендовал Норт, передаются капитану Джошуа Бёрджесу.

Еще придется объяснить мужу то, почему и как я вчера принесла седельную сумку. Он пока не спрашивал, так что я и не пробовала объяснять.

– Но это же вранье. Все, что он написал в этом письме, очевидное вранье. Мы исполнили все условия.

– Третье, строго говоря, не исполнили.

– Только потому, что двенадцать лет нашей жизни на этом участке исполнится в следующем месяце. Но мы определенно проживали здесь постоянно! Мы можем предоставить сотни свидетелей.

– А какая разница, если Норт откажется это заверить? Это он работает с «Кеннебекскими собственниками», а не ты. И в любом случае потребовался бы долгий апелляционный процесс. А нас тем временем бы выселили. Выгнали на улицу, чтобы Бёрджес получил все, что мы построили.

– Только он мертв, а мы все еще тут.

Я качаю головой.

– Вот этого я и не понимаю. Зачем Норту возиться с передачей лесопилки Бёрджесу, а потом его убивать?

Эфраим обращает на меня спокойный и твердый взгляд своих голубых глаз.

– Думаешь, это Норт?

– Это единственный логичный вариант. Только ему выгодна смерть Бёрджеса.

Эфраим подходит к окну, держа письма двумя пальцами левой руки. Спину он держит прямо и уверенно. Я смотрю на его строгий профиль, на то, как он глядит вдаль. Потом Эфраим чешет подбородок, на котором уже пробивается щетина.

Вдруг мне кое-что приходит в голову, и я выпрямляюсь.

– О!

– Что?

– Каким числом датировано письмо Норта?

Муж вытягивает его из конверта. Держит в вытянутой руке. Близоруко щурится.

– Первым октября. А что?

Эта дата мне знакома. Я беру дневник и отлистываю его назад до первого октября, ища подсказку. И вот она, черным по белому, написана моей собственной рукой.

Четверг, 1 октября. – В основном ясно, иногда дожди. Сегодня у нас были гости. Приходил мистер Сэвидж, сообщил, что мистрис Фостер дала показания под присягой о том, что ее изнасиловали несколько мужчин, включая Джозефа Норта. Потрясающе! Провела день дома.

– Именно в этот день Ребекка Фостер выступила с обвинением в изнасиловании.

– Что ты хочешь сказать?

– Я думаю, нашим участком Норт покупал молчание Бёрджеса.

– Тогда зачем его убивать?

Вопрос резонный, и ответить я на него с уверенностью не могу.

– Не знаю. Во всяком случае, пока не знаю.

– Даже со всеми твоими затеями ты еще не нашла решения?

– Какими еще затеями? Нет у меня никаких затей.

– Если б не было, тебя бы не заперли в сарае Поллардов посреди ночи. И ты не явилась бы домой с чужой седельной сумкой.

Эфраим прислоняется к стене и сурово смотрит на меня.

– Не думай, что из-за этого, – он помахивает письмами, – я обо всем забыл.

Я делаю глубокий вдох, потом выдыхаю.

– Какое-то время я и правда думала, что все плохо. Там было холодно, как в заднице землекопа, и я не могла решить, звать на помощь или нет.

– Что, тебе интересно было попробовать замерзнуть до смерти?

Я сердито смотрю на него.

– Ну, до этого дело не дошло. И потом, как бы я объяснила, что там делала и почему держу эту чертову сумку?

– Ну, я полагаю, ты не прошла сквозь стену и не прокопала подкоп. Так кто тебя спас?

– Мозес. – Я смеюсь. – Эймос вернулся в дом и принялся бранить его по-немецки за то, что он не запер сарай. Мозес быстро сообразил, куда я ушла с фонарем. Но вот пришел он за мной не сразу. Пришлось подождать, пока его отец уснет.

Эфраим запускает пальцы в волосы на висках. Качает головой.

– Ты меня с ума сведешь, женщина, – ворчит он.

– Все хорошо, что хорошо кончается.

Он раздраженно щурится – явно считает, что, когда я ему Шекспира цитирую, получается не смешно.

– Я бы выбралась. Рано или поздно, – говорю я.

– Может, да, а может, и нет. Но решения для нашей текущей проблемы ты не нашла, как я погляжу.

– Это какой?

– Как, черт возьми, мы объясним, откуда у тебя взялась эта сумка.

– Пока никто таких вопросов не задает.

– А зададут. Ровно в тот момент, когда мы заявим об этих письмах. А нам придется это сделать, потому что, строго говоря, мы не имеем законного права жить на этом участке.

Я собираюсь ему сказать, что к тому моменту, как кто-то сообразит задать вопрос, мы придумаем, как на него ответить. Но тут дверь в мою рабочую комнату распахивает Джонатан.

– Что такое? – интересуется Эфраим.

Джонатан смотрит на отца с жалостью и ужасом.

– Кто-то убил Перси.

* * *

Деревянные ставни сорваны, на полу кровь. Выгородка усыпана перьями. Выглядит жутковато, почти как пень, на котором я забиваю кур.

Я наблюдаю за Эфраимом. Он стоит и смотрит на все это. Спокойно смотрит, очень спокойно.

– Что это было? – спрашивает Джонатан.

Эфраим делает шаг назад и осматривает землю. На снегу видны отпечатки лап. Они сплелись в безумной путанице, идут во все стороны и пересекают друг друга.

– Койот, – говорит он.

– Не волк? Следы-то крупные.

– Большой койот. – Он опускается на колени и ведет пальцем вдоль отпечатка. – Смотри, пальцы вытянутые, а подушечка гребнеобразная. У волка круглые пальцы и вытянутая подушечка.

– Мне очень жаль, – говорит Джонатан. – Жаль, что он погиб.

Эфраим что-то бурчит, но сразу не отвечает. Вместо этого он обходит выгородку, сгорбившись, пока не находит следы, ведущие в лес. Эти более широко расставлены, будто оставившее их животное бежало, а между ними на земле мелкие брызги крови.

Для меня это выглядит так, будто койот убежал с Перси в зубах, но Эфраим идет к нам, качая головой.

– Не думаю, что он мертв.

– Папа, ты?.. – Джонатан встречается со мной взглядом и умолкает.

Оставь его в покое, безмолвно говорю я ему.

– Если б койот его поймал, то тут бы и порвал. – Эфраим показывает на землю перед выгородкой.

– Перьев очень много, – говорю я.

– Он забрался в выгородку. Пару раз добрался до Перси. Но, думаю, Перси ему ответил, спугнул зверя и улетел.

Мы все трое смотрим в небо, как будто сапсан может кружить над нами.

– А он вернется? – спрашиваю я.

На этот счет Эфраим не столь уверен. Он мрачнеет.

– Ну вот и увидим, насколько хорошо я его обучил.

Таверна Полларда

Пятница, 5 марта

Джеймс Уолл жадно смотрит на Брута, пока я привязываю своего коня у коновязи возле клячи, которую он купил вместо иноходца. Я узнаю этот взгляд. Томление, смешанное с ревностью. Так несчастные в браке мужчины смотрят на чужих жен.

Он почесывает длинную переносицу Брута.

– Вы так на нем и ездите?

– А с чего бы мне на нем не ездить?

– Очень уж он буйный.

– Думаешь, мне с ним не справиться?

Вслух Джеймс ответить на этот вопрос не решается, так что вместо этого откашливается, смотрит в землю. Ухмыляется.

– Не ты один. Мой муж считает, что Брут такой же злодей, как его тезка.

– И при этом он позволяет вам на нем ездить?

– Позволяет? – смеюсь я. – Мне пятьдесят четыре года. Эфраим мне ничего не позволяет, я делаю, что хочу.

– Что ж, если вдруг решите его продать, я бы попробовал предложить цену.

Я точно знаю, что Джеймс не может себе позволить этого коня, но его слова дают мне шанс завязать разговор. Затем я и пересекла улицу, когда увидела, что он спешивается перед таверной. Так что я вслед за ним поднимаюсь по ступеням, а он придерживает передо мной входную дверь.

– Думала, ты только на иноходцах ездишь.

– Я их предпочитаю, да, но я не такой уж привередливый, как все считают. – Он мрачно косится через плечо на свою клячу. – Как будто по этому мешку костей не заметно.

Мы снимаем шляпы и пальто, стряхиваем с ног снег. Еще далеко не вечер, солнце светит ярко, но в таверне сумрачно, и наши глаза не сразу к этому привыкают.

– Ты сегодня выпить пришел или с кем-то повидаться? – спрашиваю я.

– Выпить. Из меня в последнее время плохая компания.

– Ну что ты. Давай я куплю тебе пинту. Считай это утешительным призом за то, что приходится ездить на той старой нескладехе.

Джеймс смеется, а к тому времени, как мы находим, где сесть, появляется Мозес, готовый принять заказ. Потом он уходит за нашими элем и сидром, как всегда веселый и деловитый, а мы устраиваемся поудобнее.

– Жаль, что тебе пришлось продать коня, – говорю я Джеймсу.

Он хмурится.

– Знал же я, что не стоит идти к Джозефу Норту за займом.

– А зачем тогда пошел?

– Я этим не горжусь, но все вышло до той истории с мистрис Фостер. Я бы никогда…

Возвращается Мозес и ставит на стол две кружки. Они обе полны до краев, густая янтарная жидкость проливается на стол, а пена капает через край. Джеймс отпивает из своей кружки, чтобы было не до краев, и ждет, когда Мозес уйдет.

– Просто у Норта были деньги, и он готов был вложиться. Много рассуждал про то, как нам нужна вискокурня в Крюке. И условия были вполне приличные. Пока река не встала, у меня не было проблем с выплатами.

Пиво большинство семей сами варят, и, хотя оно не всегда получается удачным, дело это нехитрое. То же самое с сидром. Бочки для брожения часто труднее достать, чем ингредиенты. А вот с крепкими напитками другое дело. Весь ром, джин и виски, которые пьют в Крюке, привозят издалека. Джеймс молодец, что заметил спрос и решил его удовлетворить. Даже я не могу его винить в том, что он пошел на финансовый риск. В конце концов, прошлым летом Норт был просто очередным бизнесменом, готовым вложиться в местное производство.

– И у тебя не было отложено денег на уплату займа в зимние месяцы?

– Было, но недостаточно, чтобы расплатиться целиком, а Норт потребовал именно всю сумму. Хотя на самом деле, конечно, он совсем другого хотел.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда я пошел к нему и сказал, что декабрьский платеж будет меньше обычного, он мне предложил на выбор два варианта. Сказал, я могу вернуть весь заем полностью с процентами прямо сейчас или передать ему часть вискокурни.

– Но ты же только начал строить.

Джеймс хмурится, глядя в кружку.

– Норт сказал, что он так инвестирует в бизнес. Но на самом деле он хотел получить тридцать процентов. – По моему лицу Джеймс видит, что я возмущена. – Я, конечно, отказался. В итоге попал на тюремный двор и мне пришлось продать иноходца, чтоб от него отвязаться.

– Тридцать процентов – это просто бессовестно.

– Ну, это же Норт. Вы разве не понимаете, что он делает?

Я качаю головой.

– Он хочет прибрать к рукам весь город.

Лесопилка Балларда

Воскресенье, 7 марта

– Молодец! – говорю я.

Сара Уайт, сидящая напротив меня за столом, широко улыбается. На столе лежат «Букварь Новой Англии», три листа бумаги, мое перо и чернильница.

Буквы у Сары получаются четкие и ровные, совсем не похожие на детские каракули, и строчки совсем чуть-чуть клонятся книзу. Она уже сумела написать свое имя, имена своих родителей и дочери. С ним Сара особенно постаралась, прописными буквами выписав – ШАРЛОТТА. Она гордится и именем, и ребенком.

– Вижу, ты занималась дома.

Это наш второй урок. Первый был в прошлом месяце, когда я повторила свое предложение и оставила ей букварь. Я надеюсь затянуть этот урок достаточно, чтобы она осталась с нами пообедать.

– Каждый вечер, – говорит мне Сара. – Оказалось, это не так трудно, как я думала. Стоило мне запомнить звуки, как дело пошло. И картинки тоже помогают. – Она краснеет. Похоже, смущается. – Я знаю, что это глупо.

Я накрываю руку Сары ладонью.

– Вовсе нет. Для этого картинки и нужны.

Сначала Саре не нравилась мысль заниматься в присутствии Ханны и Долли – ей вовсе не хотелось терпеть унижение в присутствии зрителей. Но мои девочки точно так же учились читать еще в детстве, и они очень рады видеть Сару за нашим столом. Они по очереди играют с Шарлоттой, пока ее мать занимается.

Долли подходит к Саре сзади и смотрит в букварь через ее плечо.

– Мне всегда нравились картинки. До сих пор, когда читаю, мне хочется, чтобы в книге были хорошие иллюстрации. – Она похлопывает Сару по плечу и уходит вымешивать тесто для хлеба, которое уже поднялось.

– Ханна? – говорю я.

Она поднимает голову.

– Поди скажи Сайресу и своему отцу, что обед почти готов.

– Папе скажу, – говорит она, – а Сайреса нет. Он пять минут как уехал.

Черт возьми, думаю я.

– Куда уехал?

Ханна пожимает плечами.

– Папа его куда-то послал.

Я подавляю вздох. За последние несколько недель это был лучший шанс свести Сару и Сайреса в одном помещении. Конечно, с его заключением на тюремном дворе все стало намного сложнее – теперь он дома только днем. Давать уроки Саре здесь, у нас, показалось мне идеальным решением.

Я поворачиваюсь обратно к своей ученице и указываю на квадратик с левой стороны страницы. Внутри простой рисунок песочных часов и цветы в углу.

– Давай попробуем до обеда еще страницу. Начни здесь.

Сара хмурится; я вижу, как она шевелит губами, озвучивая буквы, прежде чем начать читать вслух.

– Пока… течет… в… часах… песок… подходит… жизни… нашей… срок.

– Отлично! Давай дальше.

– Книга… мой… друг… без… нее… я… как… без… руд? Нет, рук! Тут сказано «рук». Книга мой друг, без нее я как без рук.

Картинки помогают, но и рифмы тоже, и чем дальше мы движемся по странице, тем легче Саре читать вслух. Она явно упражнялась по вечерам не только в письме, но и в чтении. А когда нет причин стыдиться, новый навык развивается вовсю.

Я удовлетворенно расслабляюсь, а Сара продолжает без моих подсказок:

– Агнец кроток, лев отважен, помни – Богу каждый важен. В небе светлая луна, мир накрыла тишина. Сол. Со-ло-вей поет среди ветвей.

Так мы доходим до конца страницы, и когда я поднимаю голову, то вижу гордость на лицах дочерей. Они гордятся Сарой. Она им нравится, а для девушки не самый плохой вариант – выйти замуж в семью, где ей рады. Надо только придумать, как этого добиться, как удержать Сайреса на одном месте, чтобы попробовать.

После обеда Сара кутается потеплее, укладывает Шарлотту в перевязь под своим плащом, я провожаю их до двери и смотрю, как Джонатан усаживает их в телегу. Когда они уезжают, я возвращаюсь к огню и сажусь рядом с мужем. Он держит бокал бренди и едва прячет улыбку.

– Почему недовольный вид, милая? Что-то пошло не так?

– Это же ты спугнул Сайреса?

– Я послал его с поручением. Нам нужно вести бизнес, несмотря на все твои планы.

– Тебе же вроде нравился этот план.

– И нравится. Но это все равно должна быть ее идея.

– Ну вот теперь она уехала с Джонатаном.

Эфраим пожимает плечами.

– Не самый плохой вариант.

Я отбираю у него бокал и делаю глоток бренди.

– Нет. Джонатан последнее, что нужно Саре. У него будет масса проблем, если он не перестанет спать с девушками, не женясь на них.

Это Эфраима как минимум шокирует, и я рада, что он обратил на меня все свое внимание.

– Ты уверена, что они с Салли…

– Скорее подозреваю, чем уверена. – Я допиваю остаток его бренди. – Но все это плохо кончится для твоего сына, вот увидишь.

– А, так теперь он мой?

– Если от детей проблемы, то это твои дети.

Я встаю и направляюсь к себе в рабочую комнату, но Эфраим хватает меня за руку:

– Смотри!

Он ведет меня к окну. В пятидесяти футах над землей из леса вылетает длинная темная тень, облетает лесопилку и садится на флюгер.

Эфраим был прав. Перси жив.

Дом Макмастера

Понедельник, 15 марта

Мы сидим у лесопилки в лучах неожиданного зимнего солнца, закинув ноги на пенек. Эфраим вообще не любитель курения, но с тех пор, как Перси вернулся в добром здравии, он стал днем выходить покурить. И я иногда к нему присоединяюсь, когда получается. Что до сапсана, Эфраим не планирует отстраивать выгородку. Пока что Перси летает по всей лесопилке и устраивается на насест, где хочет. Я наблюдаю за тем, как мой муж достает из кармана старую резную трубку и кисет с табаком. Он зажигает трубку. Втягивает дым. Перекатывает его во рту и выпускает ровной струйкой. Колечек он не пускает – Эфраим человек без претензий и не пытается продемонстрировать всему миру, что у него хорошее настроение.

Я уже протянула руку за трубкой – хочу попробовать метод, который мне показала мистрис Ней, – как вдруг на дороге слышится тяжелый стук лошадиных копыт. Повернувшись, я вижу, как из леса выезжает человек, которого я меньше всего рассчитывала увидеть.

Мистрис Хендрикс, мать Грейс Сьюалл.

Дама с возвышенными устремлениями и кислым лицом.

Я никогда еще не видела человека, которому было бы более не по себе ехать верхом. И лошадь, которой меньше бы нравилось, что на ней едут. Спина у седока прямая, руки жесткие. А в глазах виден ужас, который учует любая лошадь. Удивительно, что она вообще добралась сюда живой. Брут бы ее через пять секунд сбросил.

– Мистрис Хендрикс, – приветствую я ее с вымученной улыбкой, – чем могу служить?

Зубы она сжала так крепко, что прежде, чем она в состоянии мне ответить, ей приходится размять челюсть.

– Моя дочь Грейс.

– Она больна?

– Ребенок. Она послала меня за вами.

* * *

– Вы сказали, что ваша дочь меня позвала. – Я обвиняюще смотрю на мистрис Хендрикс. – Вы соврали.

Сегодня мартовские иды, но все равно очень холодно. Как правило, к этому времени лед на реке ломается, а земля начинает оттаивать. А вот в этом году все не так. Зима все еще держит нас в своих когтях. Пусть даже в небе светит солнце, теплее от этого не становится. Поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, и хмурюсь. Я устала от зимы. И мне не нравится, что меня обманули.

– Если б я сказала вам правду, вы бы не приехали, – возражает она.

– Конечно! Я не хочу иметь никаких дел с этим человеком.

– Ну так вот, его жена умрет, если вы сейчас туда не поедете. И я буду просто счастлива сообщить всему городу, что вы оставили ее умирать из-за мелочной обиды.

– Мелочной обиды? У двух женщин в этом городе умерли дети, а мой сын оказался в тюрьме. И все из-за него!

Мистрис Хендрикс выпрямляется. Гордо поднимает подбородок.

– В родах от него толку мало, это верно. И я согласна, что без вас мои дочь и внук, скорее всего, погибли бы. За это я вам обязана до конца жизни. Но его некомпетентность не значит, что должны погибнуть еще одна женщина и еще один ребенок. Тем более когда вы можете помочь.

Я отступаю на шаг назад и смотрю на нее с подозрением.

– А вам-то что?

– Его жена подружилась с моей дочерью, – вздыхает мистрис Хендрикс. – Я через два месяца уеду. Если эта девочка умрет, у Грейс никого не останется.

Я бы не сказала, что муж, ребенок, дом и соседи – это никто, но у меня нет настроения спорить с мистрис Хендрикс. Кроме того, мы стоим на улице и нас кто угодно может подслушать. Но не успеваю я ее остановить, как она дергает за веревку у двери, и в доме звенит колокольчик. Через несколько секунд я слышу тяжелые шаги.

– А Пейдж меня звал?

– Нет, – признается она. – И он, возможно, будет злиться. Но я уверена, что мертвая жена ему нужна меньше, чем ваша помощь. Вот почему я перешла реку и одолжила в таверне эту дьявольскую лошадь.

Этой лошади, Бьюле, почти столько же лет, сколько и мне, зубов у нее осталось немного, и они все длинные и желтые. Более мирных животных редко видел свет. Но они с мистрис Хендрикс явно остались друг другом недовольны, и когда всадница неуклюже слезла с лошади, я не знала, кто из них первым начнет кусаться. К моему удовлетворению, первой успела Бьюла.

Поначалу я поверила мистрис Хендрикс. Добралась с ней до Крюка, где мы оставили лошадей в таверне. Потом перешли реку. Мистрис Хендрикс почти всю дорогу молчала, но меня это не смутило. С матерями от беспокойства такое бывает. Но когда мы прошли мимо бакалейной лавки дальше по улице, заподозрила, что дело нечисто. А когда мистрис Хендрикс остановилась перед старым домом Макмастера, я поняла, что меня обманули.

Мне, как и Бьюле, уже немало лет, но не настолько, чтобы забывать факты. А Сэмюэл Коулман мне рассказывал, что доктор Пейдж снял дом Макмастера.

Я как раз собираюсь развернуться и уйти, но тут дверь распахивается. Этот Бенджамин Пейдж ни капли не похож на лощеного самодовольного врача, который уже не первый месяц вставляет мне палки в колеса. Выглядит он ужасно. Волосы дыбом, лоб потный, глаза безжизненные, одежда мятая. Но огрызнуться на меня ему сил все-таки хватает.

– Какого черта она тут делает? – интересуется он.

Если б вы спросили меня в декабре, возможна ли ситуация, в которой я возблагодарю Господа за мистрис Хендрикс, я бы рассмеялась. Но тогда, несколько месяцев назад, я не видела ее настоящую. Бостонского матриарха. Женщину, которая может устрашить выпускника Гарварда. Вот такой она и предстает перед раздраженным и напуганным доктором Пейджем.

– Отойдите-ка, молодой человек, – командует она. Голос у нее такой громкий и уверенный, что он пятится на два шага назад в темную прихожую. – Эту женщину вызвала я, и вы будете делать то, что она скажет.

– Но я…

– Помолчите. Отведите нас к жене.

Он растерян и настолько озадачен, что даже не спорит. Мы идем за ним по темной прихожей к темной лестнице и поднимаемся в спальню настолько темную, что я едва в состоянии разглядеть собственную руку.

– Где она? – желает знать мистрис Хендрикс.

– Там. В постели.

Я вижу только тень, окруженную другими тенями.

– Почему тут так темно? – спрашиваю я.

Доктор Пейдж фыркает.

– Потому что наукой доказано, что темное помещение помогает пациенту расслабиться. Если бы вы что-нибудь знали о медицине, вы бы…

Жалобный стон, доносящийся из постели, заставляет его замолчать.

– Давно у нее начались схватки?

– Вчера. Рано.

– А давно она последний раз вставала и двигалась?

– Она не вставала. Ей нужно беречь силы!

Если б он стоял ближе, я б его ударила.

– А когда она последний раз ела?

В темноте я вижу только общие очертания его лица, но презрение в его голосе я слышу прекрасно.

– Как вы наверняка знаете, мистрис Баллард, полный желудок вызывает у рожающей женщины несварение. Она ничего не ела с момента первых схваток.

Он идиот, это очевидно. И спорить с ним я не собираюсь.

– Вы хотите моей помощи? – спрашиваю я.

– Нет.

– А ваша жена?

– Это не ей…

С мистрис Хендрикс явно уже довольно. Она хватает его за ухо и выкручивает с такой силой, что он взвизгивает, словно издыхающий пес. Он пытается отпихнуть ее руку, но мистрис Хендрикс тащит его к постели жены. Когда она его выпускает, он плюхается на матрас, словно марионетка с перерезанными нитями.

Мистрис Хендрикс наклоняется над постелью, и мне приходится сощуриться, чтобы разглядеть, как она касается щеки молодой женщины.

– Здравствуй, дорогая, – говорит она. – Мы пришли помочь. Тебе ведь нужна помощь?

До меня доносится глухой звук ответа, вроде бы утвердительный.

– Замечательно. Эта женщина повитуха. Ее зовут Марта Баллард, и она спасла жизнь моей дочери. Если хочешь, она поможет твоему ребенку появиться на свет.

Снова утвердительный ответ.

– Превосходно, – отзывается мистрис Хендрикс.

Потом она поворачивается к доктору Пейджу и говорит:

– Подите найдите стул и посидите где-нибудь в сторонке. Возможно, научитесь чему-нибудь.

Я все еще стою у двери с медицинским саквояжем в руке, и тут она жестом зовет меня внутрь:

– Марта, будьте так добры.

Вместо постели я подхожу к окну и раздвигаю шторы. Комнату заливает послеполуденный свет, и я наконец вижу жену доктора. Она свернулась клубочком посреди кровати. Бледная как снег. Полусонная. Потная.

– Мистрис Хендрикс? – окликаю я.

– Да?

– Вы сможете остаться?

– Смогу.

– Хорошо. Прежде всего сходите в кухню и найдите этой женщине какой-нибудь еды.

– Чем это поможет?

– Чтобы она сегодня смогла родить, ей надо проснуться. А в мире только две вещи, которые точно способны разбудить человека, – солнечный свет и еда.

Доктор Пейдж фыркает.

– Что за нелепость! Кофе…

– Только учащает сердцебиение, – говорю я ему. – Но если у вас есть кофе, идите приготовьте. Он ей тоже пригодится.

Когда мистрис Хендрикс снова тянется к его уху, он вскакивает с кровати и поспешно покидает комнату. Она следует за ним. И только потом я подхожу к девушке.

– Здравствуйте, мистрис Пейдж, – говорю я, садясь рядом с ней.

– Здравствуйте.

Она очень юна, лет восемнадцать или девятнадцать. И тоненькая, как девочка. Меня не удивляет, что Пейдж выбрал крошечную жену. Кого-то, кого он может запугать. Но мне это работу не облегчает. Если бедра у нее такие же узкие, как плечи, нас могут ждать проблемы.

– Я пришла помочь. Я приняла много сотен младенцев. Хотите, я помогу вам?

Она кивает, потом стонет.

– Хорошо. Но прежде чем я смогу вам помочь, я должна вас попросить об одной вещи.

Мистрис Пейдж смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Какой?

– Вы должны мне полностью довериться.

– Как это? – спрашивает она.

– Делайте все, что я скажу. Даже если это кажется вам бессмысленным или ваш муж со мной не согласен.

– И что вы хотите, чтобы я сделала?

– Пока только две вещи: съешьте то, что принесет вам мистрис Хендрикс, а потом встаньте и походите по комнате. Я буду вам помогать.

– Но я так устала.

– Я знаю. Ваш муж давал вам лекарство? Может, лауданум?

Она кивает.

– Вчера.

Наверное, ей он дал меньше, чем Грейс, а то бы она уже умерла. Но я не смею надеяться, что он чему-то научился относительно вмешательства в естественный порядок родов.

– Наверное, его действие еще не прошло. Но одно я точно могу вам обещать. Если вы останетесь в постели и не будете есть, вы и ваш ребенок умрете. Это будет медленно и мучительно. Усталость поглотит вас обоих. И я ничем не смогу вам помочь. – Я беру ее за руки. – Но пока еще не слишком поздно. Так что… вы доверитесь мне?

Большинству людей кажется, что для того, чтобы роды закончились плохо, должно случиться что-то конкретное. Ягодичное предлежание. Кровотечение. Инфекция. Я сталкивалась со всеми этими проблемами, и не только с ними, но часто именно усталость оказывается той самой смертельной угрозой, из-за которой женщину понемногу покидает жизнь. На свете ничто так не изматывает, как роды, а если женщина поддастся усталости, снова привести ее в чувство очень сложно.

Мистрис Пейдж внимательно меня слушает, потом все обдумывает и кивает.

– Да, я готова.

Я убираю ей с лица светлые волосы, прижимаю ладонь к ее лбу. Кожа теплая, но жара нет.

– Теперь мне надо вас потрогать, – говорю я ей. – Посмотреть, насколько далеко продвинулись дела.

– Ладно.

– Но мне сначала нужно узнать что-то очень важное.

– Что?

– Как вас зовут.

– Мистрис Пейдж.

– Нет, – говорю я ей. – Пейдж зовут вашего мужа. А мистрис вы стали в день свадьбы. Какое имя вам дали при рождении?

– Мелоди.

– Приятно познакомиться, Мелоди. Меня зовут Марта. И я тебе помогу.

* * *

Мелоди Пейдж приходится изнурительные пять часов ходить по комнате прежде, чем она достигает переходной стадии. А потом еще час тужиться, пока ее крошечная дочка не появится на свет. Только к десяти часам моя работа закончена, а к одиннадцати я собираю вещи.

Я уже собираюсь уходить, как возле двери спальни ко мне подходит мистрис Хендрикс.

– Вы мне не нравитесь, – говорит она.

Я не могу сдержать смех.

– И вы мне тоже.

В ответ я получаю первую искреннюю улыбку от этой женщины.

– Но я вас уважаю, – продолжает она. – И простите за то, что устроила вам проблемы с Грейс.

– Для меня этого достаточно, – отвечаю я, потом смотрю на кровать у нее за спиной и на Мелоди, которая держит на руках свою малышку. – Вы с ней останетесь?

– На всю ночь.

– Спасибо. Пошлите за мной, если вас что-то будет беспокоить.

– Хорошо, – говорит она и, не говоря больше ни слова, возвращается к Мелоди.

Я разворачиваюсь к двери, и тут меня окликает доктор Пейдж:

– Мистрис Баллард?

Я вздыхаю.

– Да?

– Позвольте, я вас провожу.

Я киваю. Мы молча идем по коридору, спускаемся по лестнице на первый этаж. Он открывает дверь и прислоняется к косяку, не давая мне пройти.

– Сколько вы берете? – спрашивает он.

– Мне не нужна плата.

– Я не могу вам позволить уйти отсюда без денег, – говорит он. – Я отказываюсь быть перед вами в долгу.

– От вас это не зависит. От вас я ничего не приму, кроме извинений.

– А вы упрямая старая стерва, я посмотрю.

Мне внезапно не хватает мистрис Хендрикс. Она-то ему за такие слова наверняка бы совсем ухо оторвала.

– Именно так вы обо мне думаете? После сегодняшнего дня?

– Я думаю, что вы слишком высокого о себе мнения. Деревенская жительница, которая чванится своими умениями.

Я печально качаю головой.

– И при этом вы все равно хотите мне заплатить?

– Так будет правильно.

– Позвольте задать вам вопрос, – говорю я.

Он смотрит на меня, но ничего не говорит.

Я тычу пальцем ему в лицо.

– Вы когда-нибудь успешно принимали роды?

– В медицинской школе я ассистировал многим врачам при…

– Нет, я не про это. Самостоятельно принимали?

– Не понимаю, какое это…

– То есть ответ – нет. И в результате двое детей в Хэллоуэлле родились мертвыми. В Гарварде, возможно, такие вещи не имеют значения, но здесь это очень важно.

Пейдж гордо поднимает подбородок.

– Вы же понимаете, что моя работа называется именно медицинской практикой не просто так? Последствия практики могут быть неудачными, но ни один врач ничего другого и не ожидает. И жителям любого городка тоже не следует ждать ничего другого.

– И на собственной жене вы тоже готовы практиковаться. Как только вам не стыдно?

Он молчит.

– Вот какая плата мне от вас нужна: вы занимайтесь лечением, а я займусь родовспоможением.

Судя по глазам, он ничего не понимает.

– Вы больше никогда не придете принимать роды ни у одной женщины. Только не в этом городе. Если вы слишком горды, чтобы звать меня, позовите кого-то еще. Мне все равно. Но я не хочу, чтобы вы еще хоть раз приближались к рожающей женщине. Понятно?

Молодой доктор Бенджамин Пейдж замирает. Бледнеет. Я вижу, что он дрожит от ярости. Но он отходит, давая мне пройти, и прежде, чем закрыть дверь, кивает. Один раз.

Мне этого достаточно.

Лавка доктора Коулмана

Толще всего лед на мелководье, возле берега. Посередине же Кеннебека он поскрипывает у меня под ногами. Как старые доски пола. Как старые кости. И хотя я знаю, что мой вес лед выдержит, я двигаюсь осторожно. Медицинский саквояж держу в одной руке, вторая вытянута, каждый шаг делаю обдуманно, прислушиваясь, не раздастся ли звук хлопка, не начнет ли лед шевелиться или тонуть у меня под ногами.

Сэм Дэвин не единственный, кто провалился под лед, но один из немногих, кто выжил. Река в большинстве мест имеет в ширину как минимум четыреста футов, в середине она довольно глубокая, течение здесь безжалостное, а в это время года еще и вода смертоносно холодная. Если провалишься, тебе конец. Найдут тебя разве что несколько недель спустя в какой-нибудь бостонской пристани, где ты будешь качаться на волнах с изодранной в клочья кожей и одеждой.

Роды Мелоди Пейдж меня совсем вымотали – когда-то я и не думала, что можно настолько устать. В молодости, когда только начинала работать повитухой, я часто несколько дней подряд с одних родов бежала на другие. Мне достаточно было поспать совсем чуть-чуть и перехватить что-нибудь поесть. Но после пятидесяти что-то во мне изменилось. Мое тело стало возражать против настолько изменчивого расписания. Вот и сейчас все во мне кричит о том, что ночь была слишком долгой. После выяснения отношений с доктором Пейджем и мистрис Хендрикс у меня не осталось сил. Шея затекла, глаза пересохли. Суставы побаливают, мышцы напряжены. Есть хочется.

– Скорее домой, – бормочу я, переходя середину реки.

Меня так и тянет ускорить шаг, но я борюсь с собой и продолжаю двигаться осторожно и размеренно, пока правая нога не ступает на твердую землю. Потом еще немного вверх по берегу, и вот я уже топаю ногами по дощатым мосткам набережной, сбивая снег с подошв ботинок.

Луна светит ярко, облака легкие и низкие, так что небо напоминает устричную раковину, исчерченную разными оттенками серого. Через час, если повезет, буду дома, и там меня уже ждет холодный ужин и собственная постель. Но сначала надо забрать Брута из конюшни в таверне. Жители Крюка сами спокойно ходят через реку туда-сюда, но вот ехать по льду на коне весом в две тысячи фунтов мало кто решается.

Я уже сворачиваю к Поллардам и тут вижу, что в лавке Коулмана горят фонари. Странно. Он обычно закрывает лавку к шести. До передней двери всего несколько шагов, так что поворачиваю налево, а не направо, и дергаю за ручку. Она легко поворачивается у меня в руке, и я захожу внутрь, а над головой у меня весело позванивают колокольчики.

Сэмюэл Коулман, сидящий за прилавком, поднимает голову.

– Кто там? – спрашивает он, щуря затянутый бельмом глаз.

– Это я, Марта.

– А-а, – отзывается он. – Ты поздно.

– Принимала роды за рекой.

– И кто же у нас с прибавлением?

Отвечаю я со смехом, настолько абсурдно это звучит.

– Доктор Пейдж.

– И он позвал тебя?

– Вот уж нет. И честно говоря, его ребенок первый в моей жизни, которого я приняла против своей воли.

– Но все в порядке?

– Да. Хоть и не благодаря ему.

– Ну, наверное, все хорошо, что хорошо кончается. Но это не объясняет, почему ты порадовала меня визитом сегодня вечером.

– Увидела, что свет горит.

– И забеспокоилась на мой счет?

– Просто интересно было, что тебя заставило так поздно задержаться в лавке.

Сэмюэл Коулман показывает мне свою бухгалтерскую книгу.

– Вот это. Снова все проверяю, смотрю, все ли сошлось. С каждым днем становится все труднее.

По пути к прилавку я проверяю, нет ли среди мехов на продажу серебристой лисьей шкуры. И, как и каждый раз за последние несколько месяцев, вздыхаю с облегчением – там сплошь кролики, горностаи и бобры. Иногда еноты. И единственная рыжая лиса.

– Шкуру ищете, мистрис Баллард?

– Нет, хочу убедиться, что одной конкретной шкуры здесь нет.

Коулман смотрит на меня с любопытством, склонив голову набок, и я уточняю:

– По нашей земле бегает серебристая лиса. Кажется, у нее нора под старым дубом у ручья, тем, что еще жив. Честно говоря, я к ней привязалась.

– За такой мех можно приличные деньги выручить. Торговцы из России и Китая особенно их ценят. Одна шкура уйдет за двадцать долларов. Может, и за тридцать, если в хорошем состоянии.

– А ты бы столько заплатил?

– Никогда не представлялось возможности.

Я наклоняюсь поближе к нему.

– А если бы предложили? Например, один из трапперов, которые сюда иногда заходят. Ты бы купил?

Он подергивает себя за ус.

– А какая разница? Зверь-то уже будет убит.

– Для меня есть разница.

– Тогда, наверное, нет. Но что-то мне кажется, что ты не о шкурах зашла поговорить.

– Нет, я зашла из чистого любопытства. Но раз уж зашла, хочу тебя спросить про Сару Уайт.

– Я едва ее знаю.

– Но ты не питаешь к ней неприязни?

– Нет, ни капли.

– А если бы тебе пришлось постоянно иметь с ней дело?

– Мне не нужна еще одна жена, мистрис Баллард. И потом, я для нее слишком стар.

Я долго от души хохочу, просто удержаться не могу. Такое мне даже в голову не приходило.

– О боже, нет, я совсем не это имела в виду.

– Тогда объясни, к чему ты клонишь, а то я прямо-таки ума не приложу.

– Ты говорил, что хочешь нанять мальчика работать за прилавком и вести бухгалтерию. Мне кажется, Сара бы справилась, а ты бы дал глазу отдохнуть. И всем остальным частям тела тоже.

– Ты хочешь сказать, я слабый и дряхлый?

– Да ты сам это сказал минуты две назад.

Я с удовольствием замечаю, как вспыхивает искорка смеха в его зрячем глазу, как подергиваются губы в попытке спрятать улыбку.

– Тебе почти семьдесят. У тебя один глаз и шесть пальцев на две руки. Я хочу сказать, что помощь в лавке несколько дней в неделю тебе очень даже пригодится. И тебе стоит подумать о Саре.

– Интересная мысль, мистрис Баллард, – говорит Коулман.

Он наклоняется через прилавок и щурится так, что глаз словно исчезает в складках лица.

– Жаль, ты ее раньше не высказала.

– Почему это?

– Потому что не далее как вчера я принял предложение по поводу лавки от человека из Бостона.

– Ты ее продал?

– Продам в следующем месяце, когда он приедет с деньгами.

Мне жаль это слышать, и сразу по нескольким причинам. Мне будет не хватать Коулмана, и я ему так и говорю.

– Не успеешь соскучиться. Я останусь помогать новому хозяину, пока он не войдет в курс дела, так что будешь меня часто видеть.

Коулман подмигивает – это одновременно мило и жутковато. Мне снова становится любопытно, как он потерял второй глаз. Я всегда побаивалась спрашивать, вдруг обижу его, но разочарование оттого, что не удалось помочь Саре, делает меня смелее.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю я. – С твоим глазом и пальцами. Я всегда гадала.

– То есть в историю с пиратством ты не веришь? Этот слух я в городе чаще всего слышал, – говорит он с усмешкой. – Между прочим, никто так и не посмел подойти и спросить меня напрямую, представляешь?

– Ты довольно устрашающая личность, – говорю я.

– Пф-ф, что за глупости. Шрамы не настолько страшная вещь.

Я жду, не пытаюсь его подталкивать – вдруг ему не хочется отвечать, но через несколько мгновений он поднимает руку и вертит ею в воздухе, машет обрубками пальцев.

– Это после битвы за Сигнальный холм. Такое уж у меня везение – провоевать семь лет целым и невредимым, чтобы потом меня искалечили в последней битве. – Коулман смотрит на меня и улыбается. – Да нет, я правда считаю, что мне повезло. Я потерял только несколько кусочков, а некоторые лишились жизни. А еще были те, кто… ну, Джозеф Норт тоже воевал, и он мог бы рассказать, каково потерять душу.

Он так небрежно это говорит, будто душу потерять так же легко, как проиграть партию в шахматы.

– Что ты имеешь в виду?

Взгляд его глаза, прикрытого бельмом, неожиданно глубок. Коулман смотрит на меня в упор и явно решает, как ответить на мой вопрос. Когда он наконец нарушает молчание, я боюсь, что он забыл, о чем мы разговаривали.

– Знаешь, у нее были чудесные волосы, – говорит он.

– У кого?

– У моей жены. Яркие и блестящие, словно медная монетка, которую оставили на солнце. Мы три месяца были женаты, когда воин из племени гуронов срезал их у нее с головы. Мне потом сказали, – тут ему приходится откашляться, – что их продали французу за тридцать франков. Они вели учет, понимаешь. Им нужно было подтверждение количества мертвых английских врагов.

О таких вещах больше никто не говорит. По крайней мере, в приличном обществе. Когда война заканчивается, люди перестают обсуждать, чего им стоила эта война. Как было дело. Пропитанную кровью землю, плиты на могилах случайных жертв. То, как мы убиваем врагов, чтобы объявить о своей победе. Историю пишут выжившие. Не погибшие. Но я и раньше слышала подобные истории. Я знаю, что не все так просто, что французы не всегда плохие, а англичане не всегда хорошие. Ха! Англичане тоже много чего натворили. Защищать их методы – это не ко мне. Мои предки уехали из Англии, потому что у них не оставалось выбора.

– Англичане тоже так делали.

– Делали. К их стыду. Но для них собирать и продавать человеческие скальпы было вопросом выбора конкретных людей. И этот выбор сделал Джозефа Норта очень богатым человеком. На момент официального объявления войны в 1756 году за скальп мужчины-индейца англичане давали сто тридцать фунтов. За женщину меньше. Женщин всегда ценят меньше.

Не могу решить, последней фразой он пытается извиниться или просто высказывает наблюдение.

– За них давали пятьдесят. Откуда, по-твоему, Джозеф Норт взял деньги на чудесный дом на холме? Как он умудряется раздавать займы, словно конфетки? – спрашивает Коулман, глядя мне прямо в глаза. – Как я и сказал, он потерял душу.

Таверна Полларда

Пятница, 26 марта

Сайрес стоит у стола лицом к судьям. Гражданский суд снова приехал в Хэллоуэлл в составе достопочтенных Обадии Вуда, Джеймса Паркера и Джона Хаббарда. Поскольку судью Норта никто в Крюке не видел с конца января, он в этом слушании не участвует.

Рядом с Сайресом стоит Сет Паркер, его адвокат. Сет уверяет, что у суда нет законных причин держать нашего сына в заключении, но у меня плохое предчувствие насчет этих слушаний. Дело Сайреса единственное на повестке суда сегодня. Он явился свежевыбритый, в лучшем воскресном костюме. Сегодня он больше обычного похож на отца. Мужчина в расцвете сил. Но вид у Сайреса дерзкий и самоуверенный, и меня это нервирует. Он выглядит так, будто готовится к бою.

– Признаете ли вы себя виновным, – спрашивает Сайреса Обадия Вуд, – по обвинению в убийстве Джошуа Бёрджеса в ноябре прошлого года?

Рядом с Сайресом на столе стопка бумаги. Он склоняется над ней с пером, чтобы написать ответ.

Невиновен.

Сегодня здесь опять половина города. Таверна набита народом. Пива и сидра хватает на всех, но в комнате тишина. Обвинение против Сайреса, хоть оно и необоснованное, большинство присутствующих готовы счесть справедливым. Сегодня никто не перешептывается.

Судья Паркер наклоняется вперед.

– Как вы слышали, здесь присутствуют семь свидетелей, подтверждающих, что у вас была стычка с покойным в ночь двадцать пятого ноября. Вы это отрицаете?

Нет.

Паркер делает пометку в своем журнале.

– Какова была причина вашей стычки?

На этот раз Сайрес пишет дольше. Закончив, он показывает результат Сету, и тот кивает, но не успевает он передать листок судье, как Паркер его останавливает.

– Для ускорения хода слушаний мы разрешаем вашему адвокату читать ваши ответы, мистер Баллард.

Сайрес передает листок Сету, и тот читает вслух:

– Джошуа Бёрджес пытался лапать мою сестру, и я защитил ее честь.

Это судьи тоже подтвердили ранее в ходе слушаний – семь свидетелей выступили с описанием событий ноябрьского бала. Но теперь они хотят услышать свидетельство самой Ханны, так что она выходит и встает рядом с братом.

– Пожалуйста, назовите суду свое имя, – говорит судья Паркер.

– Ханна Баллард.

– Что случилось в тот вечер, о котором идет речь?

Я вижу, что Мозес стоит возле камина рядом с Барнабасом Ламбардом. Он скрестил руки на груди и наблюдает за ее допросом с чрезвычайно хмурым и недовольным видом. Ему не нравится, что ее вот так выставили на всеобщее обозрение, и я его не виню. Парень влюблен и хочет оберегать девушку, но Ханна настояла на том, чтобы выступить в защиту брата. Как и Долли, которая сидит очень прямо, гордо вскинув голову, и старательно игнорирует Барнабаса.

– Джошуа Бёрджес весь вечер приглашал меня танцевать, а я отказывалась, – говорит Ханна. – Но не только я, он несколько раз обошел всю комнату, но так и не нашел, с кем бы потанцевать. Я просто была последняя, кто ему отказал, и он разозлился. Схватил меня за руку и вытащил на середину комнаты, на площадку для танцев. У меня синяки остались.

Похоже, про синяки Мозес не знал. Он сжимает кулаки и делает шаг вперед. Барнабас спокойно и непринужденно кладет руку ему на плечо и тянет его назад. Что-то шепчет ему на ухо.

Они подружились, думаю я. И мне радостно это видеть.

– Именно тогда ваш брат пришел вам на помощь? – спрашивает судья Вуд.

– Да. Все это было очень быстро, секунд пять или десять. И дрались они примерно столько же. Потом Сайрес с парочкой других выкинули Бёрджеса на снег.

Вуд постукивает пальцем по столу.

– А кто были эти другие?

– Сэм Дэвин и мой брат Джонатан.

– Они сегодня присутствуют в суде?

Они присутствуют. И немедленно подтверждают свидетельство Ханны. У Джонатана недовольный вид, а у Сэма напряженный, но судьи не задают им больше никаких вопросов. Семейство Баллард заняло в таверне целый стол и две скамьи. Сет и Сэм тоже сидят с нами, и я надеюсь, что наше присутствие служит Сайресу поддержкой.

– Сайрес не имеет никакого отношения к смерти Бёрджеса, – говорит Ханна. – Больше он за вечер никуда не выходил, а потом проводил нас с сестрой домой.

Теперь вопрос задает судья Хаббард:

– А ваш второй брат?

Джонатан снова поднимается на ноги.

– После танцев я ушел вместе с Сэмом. Нам надо было доставить заказанную партию древесины. Той ночью река замерзла, и мы застряли у Бамберхук-Пойнт.

– Именно там обнаружили тело Джошуа Бёрджеса?

– Да, сэр, именно мы его и нашли.

Хаббард смотрит на своих коллег, а потом прямо в упор на меня.

– Мистрис Баллард?

Я поднимаюсь на ноги.

– Да?

– Вы ранее свидетельствовали, что ваши дети вернулись домой с танцев незадолго до того, как вас позвали принимать роды?

– Да. Где-то за час.

– А вы уверены, что Сайрес оставался в постели после вашего ухода?

Эти хождения по кругу меня утомляют, и на то, чтобы не демонстрировать раздражения, у меня уходит больше сил, чем хотелось бы.

– У меня нет причин полагать, что не оставался.

– А когда вся остальная семья проснулась утром, был ли он среди них?

И тут вступает юный Эфраим, благослови Боже его храброе сердце. За время слушаний он совсем извелся. Он боится за брата и достаточно умен, чтобы понимать – судьи ищут хоть какой-нибудь повод дать делу ход. Он вскакивает на ноги и заявляет срывающимся голосом:

– На это могу ответить я!

Поначалу за нами раздаются смешки, и у Эфраима вспыхивают щеки. Но он выпрямляется и гордо поднимает голову.

– Как вас зовут, молодой человек? – интересуется Вуд.

– Эфраим Баллард. М-младший, – говорит он, запинаясь.

Вуд улыбается краешком губ. Легкий проблеск доброты.

– Продолжайте, пожалуйста. Вы можете подтвердить, что Сайрес был дома, когда все проснулись?

– Да! У нас с ним одна спальня на двоих. И он был в постели, когда нас разбудили в пять утра. Сэм Дэвин провалился под лед, и когда его привезли к нам, была большая суматоха. Сначала мы все решили, что он умер.

Для Вуда и Паркера этого, похоже, довольно. Они оба откидываются на спинки своих стульев. Кивают. Опускают перья. Но Хаббард явно сегодня настроен упираться и не так легко поддается обаянию моего младшего сына.

– А как насчет трех часов в промежутке? – спрашивает он. – Вы можете подтвердить, что ваш брат был дома? За три часа можно успеть уйти, доделать то, что он начал с Бёрджесом, и вернуться.

– Я спал, – говорит юный Эфраим, как будто это самая очевидная вещь на свете. – И Сайрес тоже.

Все это время Сет наблюдал за ходом слушаний и делал заметки неразборчивыми каракулями, но теперь он складывает пополам листок, на котором писал, встает и подходит к судейскому столу.

– Могу я высказаться, ваши чести?

Это его право как адвоката Сайреса, и они разрешают ему говорить.

– Я прошу немедленно снять обвинение. Единственное, к чему мы пришли за время слушаний, – это пререкания по поводу времени с двух до пяти утра. Было установлено, что Сайрес Баллард в ту ночь не пошел за господином Бёрджесом. Было установлено, что он проводил сестер домой, пошел спать и был в своей постели, когда в дом принесли Сэма Дэвина. Не появилось никаких свидетелей, которые бы утверждали обратное. Суд не представил ни малейших улик, связывающих его с убийством. Каждый из судей этого суда хотя бы раз высказался о том, что по делу Фостер нельзя выдвигать обвинения, потому что не имеется свидетелей собственно преступления. Почему тогда в случае убийства мы не придерживаемся таких же стандартов? Эти слушания не только серьезное злоупотребление правосудием, но и напрасная трата времени. У суда нет ни малейшего повода заседать дальше.

Где-то в глубине таверны раздаются разрозненные аплодисменты, а судьи уходят в кладовку совещаться.

* * *

Пятница, 26 марта. – Облачно и холодно. Гражданский суд собрался в Крюке, чтобы рассмотреть обвинения, выдвинутые против Сайреса по делу капитана Бёрджеса. Они согласились, что Сайреса нужно освободить из тюрьмы, но обвинения сняты не были.

Здание суда в Пауналборо

Среда, 31 марта

– Пойдем, – говорит Эфраим. – Я хочу есть.

Мы сняли угловую комнату на втором этаже, и что в ней хорошо, так это сразу три окна. Два на восток и одно на север. Из мебели тут кровать, стол и умывальник. Выглядит пустовато, но чисто. Этим утром неожиданно показалось солнце, и я наслаждаюсь лучами мягкого теплого света, падающими в окна. Однако вряд ли это продлится долго – на горизонте уже видны тучи.

Вслед за Эфраимом я выхожу из комнаты, и мы спускаемся вниз, в таверну, где уже собрались другие гости.

Как и многие другие общественные здания в колониях, таверна в Пауналборо выполняет сразу несколько функций. Это трехэтажное белое здание, обшитое досками, с длинной пристройкой с одной стороны. На первом этаже таверна, на втором шесть номеров для гостей, а на третьем живет семья Сэмюэла Гудвина, Кеннебекского собственника, капитана гвардии в Форт-Ширли и владельца этого уважаемого заведения. Пристройку возвели тридцать лет назад, в ней маленькая тюрьма и зал суда.

Из остальных номеров четыре сняли судьи высшего апелляционного суда. Они приехали из Бостона на суд над Джозефом Нортом. В отличие от Норта и его коллег в Вассалборо, все они профессиональные юристы. У каждого своя практика в Бостоне, они состоятельные и заслуженные люди. Но если послушать, что они бурчат за завтраком, накладывая себе еду в тарелки, так не очень-то они рады здесь быть.

Обычно судьи приезжают сюда только дважды в год – раз в декабре и раз в июле. Но дело Фостер такое серьезное, что оно потребовало специального заседания суда. А дополнительные сложности обеспечила сама река Кеннебек. Обычно судьи плывут из Бостона в Бат, а потом вверх по реке до Пауналборо, но вчера они смогли добраться только до Бата, а на остаток пути пришлось нанимать карету. Для людей, живущих вдоль реки, весь образ жизни меняется, когда она замерзает, но судьи воспринимают неудобство как личное оскорбление.

– Вон там Роберт Трит Пейн, – шепчет мне Эфраим, пока мы выбираем себе стол для завтрака.

Я стараюсь не слишком пялиться в ту сторону. Пейн в колониях настоящая легенда. Он один из пятидесяти шести подписавших Декларацию независимости. Юрист, политик, судья и один из основателей Пенсильванского общества аболиционистов. Большую часть своей жизни он старался сделать рабство незаконным на территориях, которые теперь стали штатами, и хотя многие считают его дело безнадежным, надеюсь, что Пейн добьется успеха.

– А он справедлив? – спрашиваю я. – Он прислушается к фактам этого дела?

Эфраим кивает.

– Мне говорили, что он очень тверд в своих принципах.

– А остальные?

– Тот темноволосый слева – Натан Кашинг, – Эфраим слегка кивает в сторону Кашинга. – Его назначил судьей в январе Джон Хэнкок. Его брат Уильям – один из пяти судей Верховного суда Соединенных Штатов.

– То есть с правом он хорошо знаком.

– Ну да, у них это семейная традиция. Рядом с ним Инкриз Саммерс. Вполне серьезный юрист, он уже восемь лет в суде. Назначен тоже Хэнкоком.

– А последний?

– Фрэнсис Дейна. Делегат Континентального конгресса. Подписывал Статьи Конфедерации [19]. Он пользуется всеобщим уважением.

– И все выпускники Гарварда?

– Да.

Я вздыхаю.

– Честно говоря, я уже устала от гарвардцев. В последнее время у меня от них одни проблемы.

– Ну, я считаю, лучше юристов Ребекке Фостер ждать невозможно. Они ни капли не похожи на тех, кто слушал дело раньше. Если у нее и есть шанс на справедливость, то только тут.

Я ерзаю на стуле, потом смотрю на Эфраима, не скрывая тревоги.

– А ты Фостеров уже видел?

– Нет. – Он на меня смотрит не менее встревоженно. – Они здесь не останавливались. Ну или пока не приехали. Я доплатил, чтобы оставить за ними последний номер. Но в Пауналборо еще с десяток мест, где они могли бы остановиться.

Я смотрю на судей, сидящих за столом на противоположном конце комнаты. Вроде бы простые смертные за завтраком, мужчины разных возрастов. Но всего через несколько часов они наденут черные шелковые мантии и напудренные парики и превратятся в символы власти. Эти четверо мужчин определят, полагается ли справедливость всем или только немногим избранным.

* * *

Принимать ванну – это роскошь. Я уже несколько лет не сидела в настоящей медной ванне, и теперь, пока мы ждем начала суда, наслаждаюсь. За эту привилегию я доплачиваю, потому что детям капитана Гудвина приходится поднять наверх с десяток ведер горячей воды, чтобы наполнить ванну. Мне все равно. Возможность час сидеть здесь и отмокать стоит каждого потраченного шиллинга. У меня есть мыло, чистые полотенца и тихая комната, где я могу разобраться со своими мыслями.

Я сижу в воде, пока не начинает морщиться кожа на пальцах, пока вода не превращается из горячей сперва в теплую, а потом в прохладную. С мокрых волос капает вода, стекая по изогнутым краям ванны, а я слушаю шум и суету повседневной жизни дома, которым управлять не мне. Эта таверна дело семейное, как и у Поллардов, и я слышу шаги и приглушенные разговоры. Хлопанье дверей и беготню детей вверх-вниз по лестнице. Их смех и веселые споры. Подо мной, надо мной, повсюду звуки жизни, звуки большой семьи.

Именно в такой разгрузке нуждались мои нервы. Когда солнце на небе передвигается дальше, а вода в ванной становится слишком холодной, я наконец вылезаю и встаю на коврик. Вытершись полотенцем, я надеваю зеленое шелковое платье, которое сшила по моему заказу мистрис Денсмор. Оно сидит на мне идеально и ощущается жестким и блестящим, как и полагается ненадеванному до сих пор платью.

Когда я выхожу, Эфраим уже ждет меня в комнате, и я чувствую, что он тоже набирается сил для сегодняшнего суда. Он стоит лицом к окну, наблюдает, как надвигаются стальные тучи, и не поворачивается, когда я вхожу в комнату.

– Рассматривать будут четыре дела, – говорит Эфраим. – Мне только что рассказал секретарь суда внизу. Дело Норта будет последним.

– Вроде же должны были рассматривать только его дело?

– Так до прошлой недели было. Теперь из нижних инстанций передали три других дела… – он колеблется, подбирая подходящее слово, – …плотской натуры. Они решили, лучше убить четырех зайцев одним выстрелом, если можно так выразиться, а не ждать июля. Может быть, надеются июльской поездки вообще избежать.

Эфраим наконец поворачивается. Смотрит на меня. Присвистывает.

– Что?

– Платье новое.

– Да.

Он подходит ко мне. Проводит кончиком пальца за воротником.

– Ты чудесно выглядишь в зеленом.

Я смотрю куда-то в стену за ним.

– Я подумала, что мне лучше… что это важно. Именно сегодня. Не выглядеть как какая-то напыжившаяся селянка, – пытаюсь объяснить я. – Это уважаемые люди, и они будут решать судьбу моей подруги. Я хотела…

Эфраим притягивает меня к себе, как он делает каждый раз, когда к моим глазам приливают слезы. Я не очень плаксива, но сегодняшний день действительно важен. А мы проделали долгий путь, чтобы все это наконец осталось позади.

– Ты чудесно выглядишь, – снова повторяет он, тепло шепча мне в ухо. – Теперь давай найдем Фостеров.

* * *

– Заседание Высшего апелляционного суда объявляется открытым, – провозглашает секретарь суда полному залу собравшихся. – Прошу всех встать и приветствовать достопочтенных судей Роберта Трита Пейна, Натана Кашинга, Инкриза Самнера и Фрэнсиса Дейну.

Четверо судей входят в зал, и шесть десятков собравшихся поднимаются на ноги. Судьи уже не похожи на тех мужчин, что я видела сегодня за завтраком. На каждом мантия и парик, двое надели очки. У всех суровый и значительный вид. Нет улыбок, нет кивков приветствия соседям. Сплошная торжественность и отчетливо ощущаемое чувство целеустремленности. Я много лет даю показания, но до сих пор не была в настолько серьезном зале суда.

Эфраим настоял на том, чтобы мы на этот раз сели спереди, как можно ближе к судьям, пусть даже дело Норта будет рассматриваться последним. Муж подтвердил, что Норт в Пауналборо – он впервые появился на людях с тех пор, как скрылся в Хэллоуэлле.

– А Фостеров ты видишь? – спрашиваю я. Полчаса я расспрашивала о них всех подряд на главной улице Пауналборо, но наши друзья не появились, и в животе у меня начало ныть от беспокойства.

Эфраим вытягивает шею то в одну сторону, то в другую, пытаясь высмотреть Айзека и Ребекку, потом качает головой.

– Нет пока. Я не виню их за то, что они не хотят слушать чужие беды в дополнение к своим собственным.

– А Сет?

– В глубине зала. Сидит тихо и не привлекает к себе внимания до тех пор, пока не объявят дело Фостер.

– Хорошо, – говорю я, потом поворачиваюсь посмотреть на него. – Это хороший знак.

Сет в своих шерстяных брюках и камзоле, как обычно, выглядит совсем неброско, скучно, но не потрепанно. Для такого случая он побрился и постригся; я вижу, что и все пуговицы на жилете он отполировал. Я пытаюсь встретиться с ним взглядом, но он смотрит на что-то за окном.

Судья Натан Кашинг встает.

– Как указано, а впоследствии подтверждено законами этой колонии семнадцатого декабря тысяча шестьсот двадцать третьего года, решения по всем преступным деяниям, а также вопросам нарушения владения и долгам выносятся вердиктом двенадцати честных мужчин, собранных по указанию этого суда, чтобы принести клятву и стать частью жюри, – сообщает он залу. – Посмотрите налево, там сидят люди, собравшиеся здесь сегодня для этой цели.

Мужчины сидят с каменными лицами в два ряда по шесть человек. Им от двадцати до восьмидесяти лет. Некоторые бородаты, некоторые чисто выбриты. Это местные жители – фермеры, торговцы, моряки, кузнецы и плотники. Насколько известно суду, они никак не связаны ни с одним из обвиняемых.

Кашинг берет в руки свой экземпляр реестра судебных дел.

– Наше первое дело – это апелляция Ханны Баркер, осужденной гражданским судом округа Линкольн за клевету на Полли Ноубл, дочь мирового судьи этого суда. Просим все стороны по этому делу выйти вперед.

Четыре женщины и один мужчина выходят к длинному столу, за котором сидят судьи.

– Считаете ли вы себя виновной, мисс Баркер? – спрашивает Кашинг.

Ханна Баркер настолько тощая, что если она перейдет грязную дорогу, то и следов не оставит. Она еще и некрасива – все ее лицо от подбородка до линии роста волос усыпано язвинами и шрамами. Но держится она прямо и говорит не колеблясь.

– Невиновна. Я чистую правду говорила.

Правду, ну или Ханнину версию правды можно было бы высказать и повежливее, потому что, когда Кашинг спрашивает двух свидетелей, что им Ханна сказала про Полли, ответы их звучат слишком уж прямо.

– «Господи боже мой!» Вот что она сказала, ну, то есть Ханна, – говорит Кашингу первая женщина. – «Ты не представляешь, что случилось с Ноублами! Полли съездила в Бостон и обзавелась негритянским ублюдком». Так и сказала, как раз когда мы из церкви выходили. – Последние слова она произносит шепотом, будто настоящее святотатство – это местоположение, а не обвинение.

– А у вас есть дети, мисс Ноубл? Законные или незаконные?

– Нет, сэр.

– А в Бостоне вы были?

– С отцом. И он может засвидетельствовать, что я не отходила от него.

Кашинг смотрит на отца, и тот кивает. В реестре судебных дел делается пометка, и Кашинг продолжает:

– Следующий свидетель.

Выходит вторая женщина. Она так похожа на первую, что я решаю, что они, наверное, сестры.

– Ханна сказала мне, что Полл была с несколькими мужчинами и однажды отец даже застал ее под прилавком.

Эти обвинения также отвергаются, и отец клянется, что его дочь ничего подобного не делала. Когда приходит очередь Полли обращаться к суду, она плачет и заявляет, что ее репутация погублена. Она умоляет суд подтвердить вердикт.

Так они и делают. Кашинг передает дело присяжным, они уходят в таверну, чтобы обсудить его в уединении, но возвращаются меньше чем через пятнадцать минут.

Кашинг зачитывает их вердикт.

– Мы, присяжные, считаем Ханну Баркер виновной в клевете. – Кашинг делает пометку в реестре и добавляет: – Суд подтверждает предыдущий приговор и назначает мисс Баркер штраф в семьдесят пять долларов.

Очередные стоны и рыдания, но теперь со стороны Ханны Баркер. Штраф достаточно большой, чтобы разорить мисс Баркер и ее семью. Я оглядываюсь через плечо и ищу взглядом Фостеров. Я боюсь, не воспримет ли Ребекка это решение как знак того, что судьи будут на стороне Норта. На этот раз я рада, что ее не вижу.

Теперь молотком по столу стучит Инкриз Самнер. Он призывает суд к порядку, потом объявляет следующее по порядку дело.

– Суд выслушает дело Томаса Мелони, который обвиняется в том, что живет во грехе с собственной сестрой Джоанной и убил рожденного ею младенца, – объявляет судья Самнер и снова садится.

Вместо Джоанны выходят двое мужчин. Один из дальнего конца зала, другой через боковую дверь из тюрьмы. Отец и сын, тут сомневаться нечего. Один старый и сгорбленный, другой напряжен и смотрит с вызовом. Юриста нет ни у одного из них.

– Невиновен, – говорит Томас Мелони, когда его спрашивают.

Его отец рассказывает другую историю.

– Они брат и сестра. И они живут в одном доме еще с тех пор, как Джоанна родила первого. Теперь у нее трое, но я знать не знаю, чьи это дети.

Суд не может подтвердить ни инцест, ни убийство младенца, потому что ни тому, ни другому нет свидетелей. Все, что можно утверждать, – это то, что брат с сестрой живут под одной крышей и что Джоанна имеет привычку рожать незаконных детей. Судей ситуация тревожит, потому что ясно, что закон нарушен, а ребенок мертв. Но без Джоанны и ее показаний дело, которое передают жюри присяжных, основано на одних домыслах.

Через десять минут Самнер зачитывает вердикт:

– Мы, жюри присяжных, снимаем с Томаса Мелони обвинения в инцесте и убийстве из-за отсутствия доказательств.

Я напрягаюсь, а Эфраим берет меня за руку и сжимает ее так сильно, что я шиплю от боли.

– Осторожно, – шепчет он.

– Я ничего не сказала.

– Но собиралась.

– Почему женщина сплетничает, – шепчу я ему на ухо, – и ее штрафуют на сумму, на которую можно купить три лошади, а мужчина нарушает Божий и человеческий закон и уходит из суда свободным, держа руки в карманах?

– А ты предлагаешь им его повесить без малейших доказательств? Обвинения не подтвердил ни один свидетель.

– И никого не тревожит, что родные Джоанны явились в суд без нее?

Эфраим снова сжимает мою руку, но на этот раз сильнее.

– За сколько бед ты хочешь, чтобы я сегодня переживал, дорогая? За беды чужих людей тоже?

Вопрос справедливый, но меня все равно тревожит, что где-то в мире одинокую молодую женщину никто не может защитить от ее же близких. Утешает меня только то, что Самнер, делая пометки в своем экземпляре реестра дел, выглядит не менее встревоженным.

Третье дело, которое решают судьи, меня очень интересует. Я снова оглядываю зал суда в поисках Фостеров. Их не видать. Времени остается совсем в обрез.

Теперь к залу обращается судья Фрэнсис Дейна.

– Суд рассмотрит апелляцию от Натаниэля Уитакера, осужденного гражданским судом округа Линкольн за попытку изнасиловать Милли Ламбард.

– Надеюсь, она не родственница Барнабаса, – бормочет Эфраим.

Зал суда слушает рассказ Милли Ламбард о том, как четыре года назад Натаниэль Уитакер напал на нее в поле в Канаане. Он это полностью отрицает. Ее родные свидетельствуют, что она рассказала им о нападении в то же утро, когда это случилось. Его родные свидетельствуют, что такого не могло быть, потому что было воскресенье, а они всегда обедают вместе после церковной службы. Задаются вопросы. Выдвигаются обвинения. Но в конечном счете и это дело передается на рассмотрение жюри присяжных без малейших доказательств. Прежнее судебное решение отменяется, и Натаниэль Уитакер уходит с победой.

* * *

– Куда ты? – спрашивает Эфраим.

– В уборную. Мы здесь уже несколько часов сидим.

– Они же скоро начнут.

– Лучше я сейчас схожу, чем пропущу шанс дать показания.

Я пробираюсь через толпу – большинство присутствующих поднялись на ноги, чтобы размяться или обсудить услышанное, – и выхожу на морозный воздух. Из стальных туч, зависших над Пауналборо, летят мелкие хлопья снега, и я раздраженно смотрю на небо. Я устала от зимы. От снега. От льда. От холода. Устала от того, что мир застыл, отданный на волю переменчивых времен года. Но я не управляю ветрами и не могу скомандовать солнцу снова начать нас греть. Все, что я могу, – так это опорожнить мочевой пузырь, чтобы мне стало немного легче.

Очередь в уборную длинная – как минимум двадцать человек. Я переступаю с ноги на ногу. Потребность человека облегчиться – вещь неудобная и не очень приличная, но таверне следовало бы иметь побольше мест для удовлетворения этой потребности.

Пять минут. Десять.

Пятнадцать.

В морозном воздухе разносится стук судейского молотка, и я оглядываюсь через плечо. Передо мной всего два человека.

Когда я закрываю дверь уборной и задираю юбки, чувство облегчения уже сменилось тревогой, и я делаю свое дело как можно быстрее. Когда я возвращаюсь в суд, половина зала на ногах. Люди вытягивают шеи, перешептываются. В воздухе почти электрическое напряжение. Мне не по себе, я чувствую себя так, будто у меня зудит все тело.

– Почему так долго? – спрашивает Эфраим, когда я снова протискиваюсь вперед.

– Очередь длинная. – Я обвожу жестом собравшихся.

– Норта вызвали.

– Я вижу.

Он стоит сбоку, склонив голову, и перешептывается с мужчиной, которого я раньше никогда не видела.

Эфраим кладет руку мне на талию. Он хочет меня успокоить, но результат получается обратный.

– И Фостеров тоже вызвали. Их здесь нет.

– Не может быть.

– Пять минут, Марта. Они так и не вышли. Я смотрел снаружи, там их тоже нет. И Сет их тоже не видел.

– Но…

Судья Роберт Трит Пейн как может старается призвать собравшихся к порядку. Он снова стучит своим молотком. Зрители потихоньку успокаиваются, занимают свои места.

– Последний раз вызываю Ребекку Фостер, – объявляет Пейн.

Сет выходит вперед.

– Вы мистер Фостер?

Сет качает головой.

– Нет. Я Сет Паркер, адвокат Фостеров.

– Ваши клиенты сегодня здесь?

Он смущенно откашливается.

– Не знаю. Но я в любом случае готов представлять их интересы. Есть также свидетель, специально прибывший из Хэллоуэлла, чтобы дать показания в их пользу. – Он указывает на меня.

– Похоже, вы относитесь к процессу гораздо серьезнее, чем ваши клиенты, мистер Паркер.

– Прошу вас простить Ребекку, ваша честь. Она беременна на девятом месяце в результате нападения…

– Предполагаемого нападения. – Человек, стоящий возле Норта, делает шаг вперед. Он высокий, самодовольный и одет в дорогой темный сюртук. – Генри Ноуленд, эсквайр, представитель защиты, – представляется он, потом подходит к столу и вручает Пейну маленькую квадратную визитку. – Я приехал из Бостона вместе с моим клиентом.

– Ну, Лидия хотя бы не соврала насчет того, куда он поехал, – шепчу я Эфраиму.

Пейн кивает.

– Благодарю вас. Как говорил мистер Паркер…

Паркер гневно смотрит на Генри Ноуленда.

– Неважно, как вы определяете нападение, факт состоит в том, что в результате его моя клиентка беременна на девятом месяце. Без сомнения, именно поэтому ее сегодня нет, ваша честь. Путешествия любого рода в такой момент представляют большую сложность. Но эти обстоятельства не должны мешать суду продолжать процесс. Я готов выступать в ее интересах. Я привез письменные показания, а у свидетеля есть подтверждающая информация.

– Передайте суду показания, – говорит Пейн.

Сет вручает судье Пейну оба экземпляра письменных показаний, потом возвращается на свое место. Судья читает их вслух для осведомления собравшихся в зале суда. Все это время в зале царит полная тишина, все сидят неподвижно.

– Мистрис Баллард? – произносит Пейн, и я поднимаюсь на ноги. – Вы подтверждаете, что это написано вашей рукой и все подробности верны?

– Да, ваша честь.

– Вы привезли дневник, упомянутый в ваших показаниях?

– Да, ваша честь.

– Пожалуйста, предъявите его.

Я кладу том дневника на стол перед судьями и раскрываю его на страницах, упомянутых в моих показаниях.

– Прошу жюри отметить, что все соответствует ее письменным показаниям. Благодарю вас, мистрис Баллард, можете садиться.

Эфраим берет меня за руку и начинает поглаживать у основания большого пальца. Прикосновение его огрубевшей кожи очень успокаивает. Не дает мне потерять связь с реальностью.

– Теперь мы перейдем к делу Содружества против Джозефа Норта, – говорит судья Пейн. Он зачитывает обвинения для осведомления собравшихся в зале суда. – Заявлено, что ночью десятого августа Джозеф Норт вломился в дом Айзека Фостера и попытался изнасиловать его жену, несмотря на ее многочисленные попытки сопротивляться. Она под присягой заявила об этом на двух предшествующих слушаниях в Кеннебеке и то же самое показала в письменном виде. Признаете ли вы свою вину, полковник Норт?

Норт сегодня выглядит чрезвычайно благообразно. Волосы и борода подстрижены, костюм новый, ботинки начищены. Он выходит к судейскому столу вместе со своим адвокатом.

– Нет, ваша честь, я невиновен!

– Тогда что вы можете сказать относительно этих обвинений?

Тут Генри Ноуленд отвечает вместо своего клиента. Мудрый шаг, если вспомнить, как Норт любит спорить и перебивать, если дело не в его собственном суде.

– Невзирая на показания и обвинения, нет никаких свидетелей, которые могут подтвердить, что все действительно произошло так, как было заявлено. Никто не видел, как мой клиент тем вечером приходил к Фостерам или уходил от них. Никто не видел, как в ее отношении тем вечером совершались какие бы то ни было преступления. Ее единственный свидетель – это повитуха, которая ухаживала за ней девять дней спустя и сама опирается на заявления мистрис Фостер о тех событиях. Пострадала ли она каким-то образом? Несомненно! Есть ли хоть какие-то доказательства того, что виноват в этом мой клиент? Никаких. У нас есть только слова женщины, которая даже не сочла нужным сегодня приехать и дать показания в свою пользу. Насколько серьезно она сама относится к своей выдумке? Господа! – умоляет он, повернувшись к жюри и обращаясь к ним напрямую. – Будьте же разумны! Неужели вы разрушите жизнь хорошего уважаемого человека, добропорядочного члена почтенного сообщества, человека, который честно послужил своей стране не в одной, а в двух войнах? Полковник! Судья! И все это из-за слухов и выдумок? Я верю, что вы достаточно умны и достаточно честны, чтобы не допустить подобного.

Ноуленд возвращается на свое место, а судья Пейн дает Сету знак выйти вперед.

– Господин Паркер, вы хотите еще что-то добавить для суда?

Сет оглядывает зал суда, в последний раз пытаясь найти Фостеров. Взгляд у него настолько полон отчаяния, что мне становится не по себе. Наконец он делает глубокий вдох и обращается к жюри:

– Что честного в том, чтобы игнорировать неоспоримые факты – женщину изнасиловали и теперь она беременна? Никто этого не отрицает. Оспаривают только ее слова. Ее рассказ. Кричат о необходимости свидетелей, будто такие преступления когда-нибудь совершаются при свете дня. Посреди улицы. Зло всегда творится втайне, и вы это знаете. Ребекка Фостер и есть свидетель! И нельзя отмахиваться от ее рассказа просто потому, что из-за беременности на позднем сроке – беременности, ставшей результатом насилия, – она не смогла приехать. Она просила у суда справедливости. Вопрос в том, откажете ли вы ей в этой справедливости. Нет никаких причин сомневаться в ее словах. Защита не предоставила таких причин. Правда была четко и ясно изложена, и вы должны действовать на ее основании как добрые и честные люди, которыми вы являетесь.

Сет Паркер возвращается на место; он явно в ярости и ни с кем не встречается взглядом.

– Суд передает дело на рассмотрение жюри для обсуждения. – Роберт Трит Пейн стучит молотком об стол, потом откидывается на спинку стула.

* * *

Мы из зала суда не уходим. Однако большинство собравшихся исход дела волнует меньше, и когда жюри уходит совещаться, они тоже покидают зал, чтобы размять ноги. Выходят и судьи, стараясь по максимуму воспользоваться передышкой.

Первые тридцать минут все не так плохо, но когда перерыв затягивается и проходит уже почти час, я начинаю напрягаться. Чувствуя мое настроение, Эфраим берет меня за руку и прекращает свою болтовню о погоде и о весенних посадках. Сет Паркер тоже остался, но он сидит на том конце комнаты, погрузившись в гневное и злое молчание. Когда возвращаются двенадцать мужчин, которым поручено принять решение по делу Ребекки, в зале только десять человек. Новость об их выходе быстро разносится снаружи, и зрители торопятся обратно в зал. На то, чтобы все снова расселись, уходит еще пять минут.

Председатель жюри передает листок судье Фрэнсису Дейне. Тот его разворачивает. Внимательно читает, не раз, а два раза. Потом передает сидящему слева от него Инкризу Самнеру. Я изучаю их лица, пытаясь догадаться, какое решение приняло жюри. У меня нет шансов. По судьям вообще ничего не понятно.

Инкриз Самнер передает листок Натану Кашингу.

Тот читает его с непроницаемым взглядом.

Передает листок Роберту Триту Пейну.

Тот тоже ничем не выдает ни капли эмоций, пока читает вердикт жюри. Не хмурится. Не вздыхает. Не приподнимает бровь, не делает глубокий вдох.

Пейн наклоняется через стол и передает листок обратно Самнеру.

Тот поправляет очки на носу.

– Мы, жюри присяжных, – читает он четким и уверенным голосом, – объявляем, что обвиняемый полковник Джозеф Норт признается невиновным в обвинении в попытке изнасилования мистрис Ребекки Фостер.

Двадцать лет назад

Оксфорд, Массачусетс

7 июля 1769 года

Болезнь пришла в наш дом в самые жаркие дни лета. Дифтерия. Давняя злая зараза. И хотя она не выбирала, в какие дома Оксфорда приходить, казалось, будто к нашей семье она питает особенную злобу. Мы с Эфраимом все время ждали, что и нас заденет болезнь, но этого не случилось. Может, чудом, но горькое это было чудо – на наших глазах у детей наших по очереди началась лихорадка. Все шестеро лежали без сил и кашляли, горло у них распухло и было так раздражено, что они едва могли глотать бульон, который мы капали им в рот.

И даже это было не самое худшее. По-настоящему нас терзала густая серая слизь, которая покрывала детям нёбо и горло. Они не могли глотать. Не могли говорить. Едва могли дышать.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросил Эфраим, прижимая к себе Джонатана. У них обоих рубашки промокли от горячечного пота.

– Холодная ванна. Бульон. Лакрица и ромашка для горла, но это просто успокаивает боль, не лечит раздражение, – сказала я ему.

Мы делали, что могли. Каждый день носили холодную воду из колодца. По очереди обливали детей в ванне, но как только мы их вытирали и одевали, жар возвращался.

И они плакали. Не гневным или обиженным плачем, к которому мы привыкли в доме, полном детей. Нет, это было хныканье. Тихое, жалобное, беспомощное. Как кошачье мяуканье.

Я держала их на руках так часто, как только могла, но у меня было шестеро детей и только одни колени. И даже их наполовину занимал седьмой ребенок, росший у меня под сердцем. Когда я держала детей на руках, казалось, им от этого только хуже. Им было жарко, беспокойно, они потели. И все равно тянулись ко мне слабыми ручонками, смотрели на меня блестящими от жара глазами, отчаянно надеясь, что почувствуют себя лучше.

Молитвы не помогали.

– За что нам это? – спросила я Эфраима на третьей неделе июня, когда мы, вконец измучившись, отправились спать, распахнув перед этим окна, чтобы впустить слабый ветерок. Мы разложили матрасы на полу спальни, чтобы быть поближе к детям. – Что мы сделали не так?

Он прижал меня к груди и положил большую мозолистую руку мне на затылок.

– Дождь льет и на правых, и на виноватых, любовь моя. А мы заслужили эту беду не больше и не меньше, чем наши друзья и соседи.

Мы смотрели, как слабеют наши дети. Смотрели, как распухает у них горло. Как серая слизь покрывает их трахеи. Как синеют у них губы, как часто они дышат. Больше всего мы беспокоились за Сайреса. Два дня он почти не двигался. Нашему мальчику было всего двенадцать, а он уже несколько недель находился на грани смерти.

Но первой умерла Трифена. Девочка, названная в честь первой моей роженицы. Пять. Ей было всего пять лет. Ночью дочка забралась к нам в постель, устроилась между нами, а когда мы проснулись, она была уже мертва. Лежала холодная и неподвижная, и ее светлые волосы волной падали мне на руку.

Мы послали за Элспет. Она уже ничего не видела и ничем не могла помочь, но она стояла рядом с нами, пока мы по очереди делали невозможное. Эфраим вырыл яму, я положила в нее Трифену, потом он ее засыпал, а я поставила сверху камень. Мы не могли оставить остальных детей одних в доме – вдруг бы один из них умер, пока нас не было. Мы не могли подвергать Элспет риску заразиться от них. Но сделать то, что нужно было сделать, без утешения и без свидетелей мы тоже не могли. Элспет стала для нас и тем и другим. Мы слишком многого от нее просили, но она выстояла.

А потом еще раз – восемь дней спустя.

На этот раз на закате. Дороти было всего два. Ее я назвала в честь матери. Я стояла у могилы, держала ее на руках и плакала. Мы похоронили Дороти рядом с сестрой, на могиле которой земля спустя неделю еще оставалась свежей и темной. Вид этих двух могил жег меня изнутри. Обнажал пустоту в моей душе.

Три дня спустя мы позвали Элспет в третий раз.

Марта должна была бы выжить.

Марта, наша вторая дочь, – Эфраим настоял на том, чтобы дать ей мое имя. Ей было восемь, и она была похожа на отца. Из всех детей она выглядела самой здоровой. Она не кашляла, не задыхалась. Горло ее не покрывали тошнотворные серые нарывы. Но ее сердце – о боже, ее сердце билось все медленнее и медленнее по мере развития болезни. Замедлялось, потом затихло, и она перестала дышать. Когда я держала ее на руках, закутанную в лен, тяжесть ее тела была как тяжесть тысячи разбитых сердец.

Я не помню, может, я кричала. Или плакала. За все то ужасное испытание только этого не сохранила моя память. Эфраима я не спрашивала. Просто не решилась.

Я была уверена, что болезнь заберет всех. Сначала детей, а потом нас, и все закончится. Может быть, я даже хотела, чтобы это случилось, потому что так мы снова были бы вместе. Всей семьей. Как Бог повелел.

Но Сайресу стало лучше. Утром после того, как мы похоронили Марту, он встал с постели на подгибающихся ногах, словно новорожденный теленок. Ему хотелось воды и жареного хлеба, но когда он пришел ко мне и попросил еды, голос у него пропал. Я только раз успела услышать, как у него срывается голос, обещая скорое взросление, а теперь мой сын навеки замолчал. Лишился голоса из-за болезни. Мы ждали много дней, месяцев, лет, но голос так и не вернулся. Только негромкий хрип или стон, и вскоре Сайрес стал стесняться издавать эти звуки. Он выжил, но потерял голос, а с ним и шанс на нормальное будущее.

Джонатан выздоровел на следующий день после Сайреса, а еще через день – Люси. Жар у них прошел, кашель утих, легкие очистились. Голоса у них даже не ослабели. А когда они спросили про сестер, ответом им были только наши слезы. Сложно такое представить, но можно одновременно радоваться и печалиться. Такое святое кощунство.

– Я хочу отсюда уехать, – сказал мне Эфраим, когда мы стояли под дубом, где похоронили дочерей. – Я хочу перебраться куда-то, где больше земли. Где можно завести настоящую ферму, не просто сад. Начать все сначала. Может, построить лесопилку.

– Что?

Я посмотрела на него так, будто он заговорил на неизвестном языке. Не могла понять, что он такое сказал. Только сегодня утром он вырезал на третьем камне имя Марты. Мы только десять минут назад поставили камень на ее могиле. Слезы еще не высохли у нас на щеках, сердца наши все еще кровоточили. А теперь он хочет их бросить?

– Нет, – сказала я ему. – Мы не можем оставить наших девочек.

– Марта, – прошептал он, прижав меня к себе. – Наши девочки оставили нас.

До сих пор я только раз в жизни так на него разозлилась, что ударила его. И сейчас, как в тот раз на холме в день нашей свадьбы, он тоже схватил меня за запястья, изумившись моей ярости.

Я вырвалась из его рук.

Эфраим показал на могилы.

– Их тут нет. Больше нет.

Я развернулась и ушла, оставив его в одиночестве.

VI

Речной поток

Апрель 1790 года

Что это вижу я перед собой? Кинжал, и рукоятью он ко мне?

Уильям Шекспир. Макбет

Лесопилка Балларда

Суббота, 10 апреля

Я стою на тропе в пятидесяти футах от лесопилки и смотрю, как уезжает Айзек Фостер. Десять дней – вот сколько времени ему понадобилось, чтобы вернуться наконец в Крюк и объяснить, почему их не было на суде. Сегодня он приехал без Ребекки и разговаривал только с Эфраимом – и пятнадцати минут не задержался.

Я подхожу ближе к лесопилке, держа в руке оловянную тарелку с обедом для Эфраима, а Айзек уезжает по дороге в лес и скрывается в тенях. Дни стали длиннее, а небо светлее – зима потихоньку начинает разжимать свою безжалостную хватку. Уже целую неделю не было снега, а воздух больше не обжигает легкие. Река, правда, до сих пор затянута льдом, но иногда он потрескивает, намекая, что до ледохода осталось недолго.

На лесопилке Эфраим стоит у верстака и яростно снимает скобелем кору с тонкого шеста. Скобель у него двуручный, прямой как стрела, длиной в два фута, и кромка у него достаточно острая, чтобы разрезать кость. Эфраим знает, что делает, и работает осторожно, но я все равно напрягаюсь, когда вижу, как сверкающий металл несется к его телу. На Эфраиме длинный кожаный фартук поверх рубашки и штанов, но одно неосторожное движение – и будет рана. Или что еще похуже.

– Где были Фостеры? – спрашиваю я, убедившись, что он меня заметил.

– В Вассалборо. Айзек подал Обадии Вуду апелляцию по своему иску, – говорит Эфраим, подняв голову, потом утирает со лба струйку пота. – Они пришли к соглашению.

– И какому же?

– Сотня долларов. Это только половина суммы, которая причитается Айзеку, половина того, что ему обещали по контракту с Хэллоуэллом. Но ее выплатят в конце месяца, и этого будет довольно, чтобы они смогли куда-нибудь переехать.

– А про оправдание Норта он что-нибудь сказал?

– Сказал только, что искренне верил в вынесение обвинительного приговора. Он не понимает, как жюри из двенадцати честных граждан не разглядело правды о том, что случилось с его женой.

– Они вообще ее не увидели! Ребекка же не приехала на суд! – говорю я громче, чем собиралась, и на балках второго этажа просыпается Перси. Ему еще и хватает наглости ответить мне возмущенным криком.

– Айзек сказал, она отказалась ехать. Сказала, что у нее нет сил снова стоять перед мужчинами и подробно рассказывать им про свой позор.

– Это не ее позор.

– Я знаю. И Айзек тоже знает. Но что ему было делать? Силой притащить ее в Пауналборо и запихнуть в зал суда? Угрозами заставить давать показания? Он не жестокий человек. И потом, у Сета были ее письменные показания. Ты присутствовала в зале как свидетель. Айзек думал, этого хватит. И я не могу винить Ребекку за то, что она не захотела заново переживать подобное.

Я ставлю обед Эфраима на верстак и сажусь на табуретку.

– Она меня предупреждала, что так и будет. Что даже если суд признает Норта виновным, то только за покушение на преступление, а не за совершение его. Да и какое самое страшное наказание ему грозило? Штраф?

На шесте осталось совсем немного коры, и я смотрю на то, как мой муж методично ее снимает. Клинок с шуршанием обнажает светлую древесину. Я смотрю и думаю.

– Присяжные оправдали всех мужчин, обвиненных в насилии в тот день, – говорю я наконец. – Зато разорили штрафом женщину, которая распустила сплетню про дочь судьи.

Теперь шест чистый, и Эфраим откладывает скобель. Снимает кожаный фартук.

– Думаю, с Ребеккой было бы по-другому. Она беременна. Это присяжным было бы сложнее проигнорировать.

– Если бы у них только был шанс увидеть ее, услышать ее, – говорю я.

– Думаю, именно это Норт осознал в январе, когда она давала показания. Он думал, что против него в тот день выдвинут обвинения в изнасиловании. Он знал, что жюри присяжных поверит Ребекке, поэтому сбежал в Бостон и нанял модного юриста.

– И избежал заключения на тюремном дворе, – добавляю я.

– Но не упустил возможности немного нам отомстить, добившись обвинения нашего сына в убийстве.

– Думаешь, это Норт устроил его арест?

Эфраим кивает.

– Уверен. Во время расследования судья Паркер указал, что смерть Бёрджеса очень удобна для Норта. Думаю, он сидел в суде и боялся, что его обвинят в изнасиловании, а потом к этому еще и обвинение в убийстве прибавится. Потому и сбежал. А потом нашел способ обвинить вместо себя Сайреса. Это я тоже хочу доказать.

– Как?

– Когда приеду в Бостон, попрошу Пола порасспрашивать про этого юриста, Генри Ноуленда.

Попрошу Пола. Эфраим всегда так небрежно это произносит, будто речь не о Поле Ревире. Ну да, Пол его старый друг, но одновременно и национальный герой. Серебряная чернильница, которую он мне подарил, не покрывает и доли того, чем он обязан моему мужу. Если кто-то и сможет помочь Эфраиму разобраться с тем, что именно Норт со своим юристом планировали в Бостоне эти два месяца, то только Пол.

– Ешь, – говорю я ему, – а то обед остынет.

Эфраим подходит к тарелке и одобрительно кивает. Он вонзает вилку в картофелину и сует ее в рот.

– Когда уезжаешь? – спрашиваю я.

– С утра пораньше.

– И долго тебя не будет?

– Десять дней. Может, две недели – зависит от того, насколько трудно будет найти информацию о Ноуленде и разъяснить ситуацию «Кеннебекским собственникам».

Всю неделю после суда над Нортом Эфраим собирал письменные показания друзей и соседей, готовых заявить под присягой, что мы жили на этом участке с тех самых пор, как получили право аренды. Он собирается отвезти все это – а также письма, которые я нашла в седельной сумке Бёрджеса, – в Бостон. То есть опять ему приходится уехать. С делом, конечно, надо разобраться, и побыстрее, но мне не нравится, что его не будет.

Перси наблюдает за нами с насеста на втором этаже, вертя туда-сюда своей благородной головой. Иногда мне кажется, вопреки всякой логике, что он разговаривает с Эфраимом. По-своему. Когда тихо и безветренно, я периодически слышу из дома, как он кричит и скрежещет. А временами как будто бы слышу даже и ответы Эфраима.

– Лед на реке уже движется, – говорю я, – и слава богу. Мне надоела эта зима.

– А вот мы ей, возможно, не надоели, – отзывается муж осторожно.

– В каком смысле?

– Водяное колесо пока не стронулось с места. По-настоящему зима закончится, только когда оно снова будет вертеться и шуметь.

Перси хлопает крыльями, будто соглашается.

Я сердито оглядываюсь на него.

– Он вчера опять курицу стащил.

Эфраим приподнимает бровь.

– Это ты дала ему их распробовать, чего же ты ожидала?

– Я жду, что он будет себя вести как джентльмен и брать только то, что ему предлагают.

– Перси не джентльмен, Марта. Он дикое животное. Не надо об этом забывать.

– Может, и животное, но прирученное.

Эфраим задумчиво разглядывает своего сапсана.

– Так не бывает.

– Кстати, о диких существах, – я расправляю складку на юбке. – Джонатан должен был натянуть сетку на загон для кур, чтобы Перси туда не пробирался. До сих пор не натянул.

– На свете полно вещей, которые Джонатан должен был сделать, но не сделал. А также вещей, которые он делает, хотя не следовало бы.

– Тогда лучше и с ним разберись, когда найдешь момент. И съешь ту курицу, которая у тебя на тарелке, прежде, чем Перси украдет и ее. Я не ему принесла угощение.

Эфраим принимается за обед, а я проверяю содержимое его дорожной сумки и седельной корзины, чтобы убедиться, что у него есть все нужное для поездки в Бостон. Похоже, все на месте.

После того как Эфраим поужинал, голодный взгляд его никуда не исчез. Он ставит тарелку на стол и прижимает меня к стене.

– И чем же ты будешь заниматься без меня? – спрашивает он, кладя ладони мне на талию.

– Дел у меня хватает.

– Да?

– В рабочей комнате есть чем заняться. Сиропы. Мази.

Руки его опускаются ниже, оглаживают мою поясницу. Бедра. Ягодицы.

– Буду прясть лен. Вычесывать хлопок, – говорю я ему.

Эфраим медленно, слишком медленно на мой вкус, начинает подбирать мою юбку и одновременно целует меня в шею.

– Готовить… Убирать…

– Это как-то скучно. – Он проводит пальцами по нежной коже моих бедер.

– Если у тебя есть идеи для занятий поинтереснее, я готова их выслушать, – говорю я.

– Думаю, в такой момент нечего зря тратить слова, – Эфраим приподнимает меня и сажает на стол, задирая юбку до колен. – Лучше я тебе покажу.

Пристань Дэвина

Воскресенье, 18 апреля

– Близнецы? – спрашивает Мэй. Она лежит на спине, на ней мягкая белая рубашка.

Я провожу пальцами поперек ее раздутого живота. Она на седьмом месяце, но выглядит, словно на девятом.

– Головку я нащупала только одну. – Я нажимаю пальцами на бок Мэй, чуть выше бедренной кости. – Вот тут. А тут, – я провожу ладонью до другого бока и кладу ее на другую маленькую выпуклость, – попка. А вот здесь ножки, – я наконец касаюсь основания ребер Мэй, – но это ты и без меня чувствуешь.

– Постоянно. – Она смеется. – Но я же такая большая. Наверняка их там двое.

– Нет. Это живот у тебя большой, все остальное довольно маленькое.

Мэй маленькая и худенькая, и ребенок у нее целиком спереди. Мне кажется, что это скорее мальчик – старые поверья не просто так появились, – но вслух я этого не произношу. Я давно научилась ничего не обещать женщинам. Если они хотят одного, почти наверняка получают другое.

– Просто у тебя ребенок так лежит, – говорю я. – Ребра у тебя не раздвинулись, поэтому живот выпячивается вперед, а не вширь.

– А это плохо? Насчет ребер?

– Нет. – Я улыбаюсь, стараясь ее успокоить, и продолжаю ее осматривать и прощупывать. – Что-нибудь болит?

– Только спина. Иногда. Когда хожу. Или сижу. Или стою. – Она еще раз смеется, на этот раз слегка беспомощно, будто хочет сказать: «Ну что тут поделать».

– Перекатись на бок.

Мэй перекатывается, крякнув, и я прощупываю изгиб ее спины.

– Где?

– Ниже. Ближе к моей…

– А-а. – Я похлопываю ее по верхней части ягодиц, как могла бы младенца, и Мэй хихикает.

– Да, тут.

– Ребенок давит тебе на спину. Можешь просить Сэма по вечерам немножко тебе массировать это место. Если он не против.

Я вижу ее только в профиль, но на видной мне щеке появляется ямочка.

– Обычно его особо не надо убеждать лапать меня за задницу.

Я очень рада, что Мэй достаточно со мной освоилась, чтобы шутить. Во время родов нет ничего важнее, чем доверие.

– Я ему тоже скажу, когда буду уходить. Где он?

Мэй приподнимается на локте и сдувает прядь волос, падающую ей в глаза.

– В амбаре. Наверное, ярмо чинит. Он хочет начать обучать новых быков, как только снег начнет таять.

Я смотрю в окно на грязно-серый пейзаж и на сосны, с которых осыпался снег. Хэллоуэлл явно собирается от льда перейти прямо к грязи.

– Он оптимист, – говорю я.

– Он фермер, ему иначе никак.

Я помогаю Мэй встать и надеть платье. Мы вместе спускаемся на первый этаж, и я оставляю ей сироп из золотарника и толокнянки, чтобы не так опухали лодыжки.

– Только одну чайную ложку в день. Будешь пить больше – начнет мучить жажда, – объясняю я ей. – Принимай перед сном, чтобы действовало ночью. Но не удивляйся, если за ночь несколько раз придется вставать на горшок.

Мэй благодарит меня и провожает до двери. Я с удивлением осознаю, что воздух не обжигает меня холодом и вообще довольно приятный. Плащ я перекидываю через руку, вместо того чтобы надеть.

Брут привязан к коновязи. Он нервничает и пинает грязную кучу старого снега.

– Еще минутку, – говорю я ему, – потом поедем.

Обойдя дом, я направляюсь в сарай. Изнутри слышно, как Сэм по чему-то колотит и затейливо ругается.

– Ах ты кусок дерьма! Чертово кривое коромысло! – Два громких звука, будто что-то тяжелое уронили, потом пнули. – Ублюдочная штука!

Я не очень представляю, что там творится, поэтому прежде, чем зайти, стучу в дверь сарая костяшками пальцев. Насчет пинков я угадала. Бычье ярмо лежит на полу, оно согнуто под странным углом, и Сэм еще раз от души пинает его ногой. Похоже, он этим уже какое-то время занимается. Волосы у него встрепаны, куртку он снял, рукава закатаны, рубашка на спине взмокла от пота.

– Я еще ни разу не видела, чтобы вещь починилась, если ее пинать, – говорю я. – Что с ним не так?

Сэм удивленно поднимает голову, потом тычет рукой в сторону ярма:

– Перекладина искривилась.

– А если обругать, то помогает?

– Угу. Помогает мне не чувствовать себя таким идиотом за то, что оставил его тут на всю зиму и оно намокло и выгнулось под снегом.

Потом Сэм пожимает плечами, поднимает тяжелое деревянное ярмо и вешает на подставку возле стойла. На его обнаженных руках, покрытых такими же грубыми рыжими волосками, как те, что растут у него на голове, выступают вены.

– Давайте я вам заплачу, – говорит он и сует руку в карман, потом вытаскивает ее и раскрывает ладонь. На ней куча всякой ерунды: старая пуговица, ржавый гвоздь, осколок соляной глыбы, полоска обтрепанного кружева, наконечник стрелы, веревочка и пригоршня монет. Обычный мусор, какой скапливается у любого мужчины, который целый день работает руками. Сэм начинает считать деньги.

– Погоди, пока ребенок не родится, – говорю я ему. – Эти визиты включены в общую сумму.

Сэм смотрит на свою ладонь и хмурится, но не спорит, а просто убирает весь мусор обратно в карман. Руки у него грязные из-за работы, и когда он видит, что я внимательно за ним наблюдаю, то вытирает их о рубашку.

– Как у Мэй дела? – спрашивает он.

– Сильно беременна и ощущает сильное неудобство, – говорю я.

– Но с ней все хорошо? Никаких проблем?

– Она думает, что у нее близнецы.

На лице у Сэма чистый неприкрытый ужас.

– Правда близнецы?

– Я пока только одного ребенка прощупываю. Хотя довольно крупного, в отца.

– Это опасно?

– Не больше, чем два маленьких, – улыбаюсь я. – Хотя кое в чем она нуждается.

Сэм испускает долгий вздох облегчения.

– В чем?

– В массаже спины. Столько раз за день, сколько сможешь. Большая часть нагрузки приходится ей на поясницу. А Мэй сама по себе маленькая, ребенку некуда деваться. Скоро у нее могут и ноги начать болеть.

– С этим я справлюсь.

– Хорошо. И зови меня, если боли будут постоянными.

Сэм провожает меня до коновязи, и пока мы прощаемся, меня вдруг окликают тоном, который я могу описать только как откровенную ярость:

– Марта Баллард!

Я морщусь, потому что голос этот мне знаком, потом закрываю глаза и собираюсь с мыслями, потому что этот человек один из последних, с кем мне сейчас хочется разговаривать.

Но он повторяет мое имя, на этот раз с еще большим гневом. Я смотрю на Сэма Дэвина, я вижу, что взгляд его помрачнел и он сжал кулаки. Возможно, Сэм все-таки начал питать ко мне симпатию. Или по крайней мере, желание защитить.

Уильям Пирс сердито смотрит на меня с высоты седла.

– Мистер Пирс, – я киваю, стараясь держаться как можно вежливее. – Чем могу вам помочь?

– Езжайте со мной.

– Я приказам не подчиняюсь.

– Ну так сегодня начнете. Салли умирает. И это вы виноваты.

Ферма Пирсов

– Салли не умирает, – говорю я Уильяму Пирсу. – Она рожает. Каким образом в этом могу быть виновата я?

Вместо ответа он смотрит на свою жену, и между ними происходит тот бессловесный диалог, который случается с любыми супругами, женатыми не первый день. Они в состоянии читать выражения лица друг друга. Приподнятую бровь. Раздутую ноздрю. Скрежетание зубов, вздернутый подбородок, глаза, полные гнева и страха. Очень многое происходит между ними, а потом наконец Уильям тычет в нее пальцем.

– Ты объясняй! – командует он, потом разворачивается и выходит из спальни, хлопнув дверью.

– Простите моего мужа, – говорит Бонни Пирс. Ее эта вспышка явно не встревожила. – Уильям из тех людей, кому природой предназначено иметь сыновей, а у него вместо этого пять дочерей. Он так и не смирился.

– Сам виноват. Салли у вас младшая, у него было время подготовиться.

– Сколько времени мужчине ни дай, он никогда не готов к беременности дочери. Со старшими он не был готов, и с Салли то же самое.

Ну надо же, день откровений сегодня.

– А вы давно знали? – спрашиваю я.

– Месяца три. Я выяснила через день после второго слушания по делу Норта, в январе. Зашла к ней, когда она стояла в ванне. Тут уж ничего не спрячешь.

– А Уильяму вы сказали?

– Не сразу. – Бонни оценивающе изучает меня. Обводит взглядом с головы до ног с откровенностью, которая мне симпатична. – Он просто разозлился бы на Салли. Мы скрывали так долго, сколько могли. Он уже месяц знает.

– Сложно скрывать беременность так долго.

– У моего мужа много достоинств, мистрис Баллард, но внимательность в их число не входит. И сейчас зима. Мы все стараемся сохранять тепло. Она высокая и всегда сильно кутается. Летом бы так не вышло, конечно.

– Вас, похоже, ее беременность не сильно волнует.

Бонни пожимает плечами. Она выглядит скорее как человек, который смирился с ситуацией, чем как если бы ей было наплевать, но я все равно удивлена, поскольку помню, как Уильям в суде демонстрировал возмущенную добродетель.

– Ну, она не в одиночку это устроила.

У Салли на лбу выступил пот, глаза плотно зажмурены.

– Вы хотите сказать, что этот ребенок результат насилия?

Бонни смеется.

– Судя по ее словам, нет. Насколько я понимаю, моя дочь с энтузиазмом участвовала в процессе.

У меня сосет под ложечкой.

Я мысленно отсчитываю назад время. Последний раз я видела Салли на слушаниях в конце января. Отец заставил ее давать показания – опять – о том, что она подслушала в день, когда я была у Ребекки в гостиной. С востока на нас шел буран, и я не удивилась тому, что во время слушаний она не снимала плаща. Точно так же поступила примерно половина собравшихся в тот день у Полларда. Шесть месяцев. Она тогда была шесть месяцев беременна. Ну, приблизительно.

И как это я ничего не поняла?

А на балу неделей раньше? Я помню только, что отметила ее пышный бюст, подумала, что ее платье специально так скроено, чтобы его подчеркнуть. А в других местах, похоже, крой сделали посвободнее. Никто ни словом не помянул изменения в ее фигуре. Потому что никто не заметил.

Потому что никто ее с тех пор не видел.

Потому что.

Потому что…

Все пять сестер Пирс внешностью удались в мать. Рыжеватые волосы, светло-карие глаза, пухлые губы. Рост, однако, они унаследовали от отца, и именно это, скорее всего, и помогло Салли скрыть свой секрет. Длинное тело, длинный торс и пышная грудь в придачу могут скрыть множество грехов. Особенно на раннем сроке первой беременности.

– Салли? – спрашиваю я.

Она лежит в постели и корчится от боли, но когда я ее окликаю, она замирает и смотрит на меня, а потом пытается отпрянуть. Ее красивые глаза помутнели от боли. Она боится – как того, что с ней происходит, так и меня. Когда я касаюсь рукой ее босой ноги, она дергается, подтверждая мои подозрения, и это меня печалит почти до слез. Рожающие женщины еще ни разу так на меня не реагировали. Обычно меня встречают с облегчением.

– Я должна кое-что у тебя спросить.

– Нет. – Она качает головой.

– Про отца, – шепчет Бонни, – она думает, вы спрашиваете про отца ребенка. Я уже сто раз задавала тот же вопрос, и она сказала мне только, что любит его и переспала с ним по доброй воле. Если вы сможете вырвать из нее имя, вы способны на чудеса даже больше, чем люди говорят.

– Я тебя не про отца ребенка спрашиваю, – говорю я Салли.

Во всяком случае, пока не про него, добавляю я про себя.

Салли заметно расслабляется.

– А про что? – отзывается она, тяжело дыша.

Этот разговор было бы гораздо проще вести три часа назад, до перехода к собственно родам и всеобъемлющей мучительной боли, которую они приносят. Мозг перестает работать. Тело не знает ничего, кроме боли и отчаянного стремления выжить. Люси, моя старшая дочь, на этой стадии трижды забывала собственное имя. Имена и числа перестают существовать. Реальность сводится к первобытным инстинктам.

– Мне надо знать, ранние у тебя роды или поздние. Когда у тебя последний раз были месячные. От этого может зависеть жизнь твоего ребенка.

Я очень многого прошу от Салли в момент, когда она лежит запрокинув голову и на губе у нее от боли выступает пот. Я не считаю себя недобрым человеком, но, возможно, я еще не делала ничего настолько же жестокого, как просить роженицу заниматься арифметикой.

– Летом, – выдавливает она сквозь сжатые зубы, и я запястьем вытираю с подбородка капельку слюны. – Середина июля, наверное.

Я отсчитываю, сколько прошло с тех пор, и с облегчением понимаю, что мы вполне укладываемся в срок, нужный для жизнеспособности младенца. Она рожает вовремя.

Бонни Пирс откашливается.

– Я уже давным-давно перестала следить за их месячными.

– Это и не ваше дело. Я только одно знаю о материнстве: дети делают, что хотят, и ни черта с этим не поделаешь.

Насколько я помню, моя мать за все свои шестьдесят восемь лет ни разу не ругалась. А я не то чтобы выражаюсь как матрос, но с каждым годом ругань дается мне все проще. Раньше мне никогда Бонни Пирс особенно не нравилась, но теперь я об этом жалею, потому что мои слова заставляют ее рассмеяться.

– Каждая моя дочка оказывалась в подобной ситуации.

Я смотрю на нее с удивлением, а она снова смеется.

– Не знали? Нет, ни одна из них так долго не скрывала беременность, но каждая пару раз успевала прогуляться до сеновала и толстеть начинала задолго до свадьбы. Я просто… – Она медлит, собираясь с мыслями. – С остальными я знала, что у них творится.

– И моя старшая дочь тоже, – говорю я, и если две женщины могут подружиться после одного признания, мы только что это сделали. – С остальными время покажет.

Бонни Пирс пожимает плечами.

– Я всегда гадала, не передала ли я им это свойство в наследство. Уильям, конечно, быстро на мне женился, но я была не то чтобы девственница на тот момент.

Мне хочется рассказать им обеим о женщине, на которой женился Эфраим Баллард, и о том, какой скандал при этом был, но тут Салли кричит.

Ну вот, значит, она готова.

Дело идет не быстро, не легко, и ни одной из нас, кто при этом присутствует, оно не доставляет удовольствия. Салли Пирс требуется почти два часа, чтобы вытолкнуть своего ребенка в мир. Повреждения не особенно серьезные, но швы ей определенно понадобятся.

– Привет, малыш, – говорю я и поднимаю ревущего младенца, чтобы его осмотреть. Если руки у меня и дрожат, дело просто в том, что я знаю, что будет дальше.

Он красивый. Большой. Здоровый. Никаких недостатков я не вижу. Мне хочется прижать его к груди. Убаюкать его. Поцеловать. Вдохнуть запах встопорщенных темных волос. Меня тянет к нему так сильно, что я не сразу отдаю его матери.

Но Салли уже протягивает руки, готовясь его принять. Эта девушка всегда старалась не встречаться со мной взглядом, но сейчас ее ничего не смущает. Расчетливый взгляд больших карих глаз бросает мне вызов: ну давай, задай мне вопрос, которого требует закон. Она ждала этого момента, сопротивляясь всем другим попыткам заставить ее назвать имя отца.

Но я так легко не сдамся. Я выбираю другой путь. Завернув младенца в мягкие чистые пеленки, я протягиваю его Салли и смотрю, как она прикладывает его к груди.

Наблюдаю за ее первыми неловкими попытками.

Наблюдаю за тем, как она морщится и шипит от боли, когда ее сын наконец берет грудь.

Я наблюдаю за тем, как Салли наблюдает за мной, и, хотя это жестоко, позволяю ей молча нервничать. Потом достаю из медицинского саквояжа иголку и нитку.

– Думаю, ты почти ничего не почувствуешь, – говорю я ей, – но если я этого не сделаю, у тебя еще долго будет кровь идти.

Единственный звук в комнате издает новорожденный малыш – он кряхтит и глотает, пытаясь впервые наесться. Каждые несколько секунд Салли морщится и тихо шипит, но я не знаю, от чего именно – от того, как он впился в ее левый сосок, или от моей иголки. Однако новую жизнь не привести в мир без боли, а иногда эта боль приходит с обеих сторон.

– Что Уильям имел в виду? – спрашиваю я у Бонни. – Когда велел вам все объяснить.

– Он думает, я знаю, кто отец.

– А вы знаете?

– Честно говоря, понятия не имею.

– В этом мире много тайн, я согласна. Но вопрос о том, кто отец этого ребенка, к ним, по-моему, не относится.

Бонни Пирс, благослови ее Бог, не отнимает у меня этот момент. Не просит меня пояснить, а дает мне возможность насладиться торжеством. У Салли нет для меня никаких сюрпризов.

Закончив шов и обрезав нить, я сажусь обратно на табуретку. Рассматриваю как следует девушку, которая причинила столько проблем за последние несколько месяцев.

– У тебя красивый сын, – говорю я ей. – Как ты его назовешь?

Я уже знаю ответ, потому что увидела его своими собственными глазами, но когда Салли произносит его вслух, он все равно бьет мне по сердцу, как молотом.

– Его зовут Джонатан. В честь отца.

* * *

Воскресенье, 18 апреля. – Ясная и приятная погода. Роды. Меня вызвали из Крюка к Салли Пирс, которая уже рожала. В час пополудни она родила здорового сына. Роды были тяжелые, но она справилась, и я оставила ее под присмотром ее собственной матери. Салли заявила, что отец ее ребенка мой сын Джонатан.

Я так нажимала на перо, что оно сломалось. Просто переломилось пополам у меня в руке, и я сижу и смотрю, как чернила текут по пальцу. Обычно я в дневнике о своих чувствах не пишу, но сегодня мне еще многое хочется сказать. Только вот чернила закончились. Сейчас потратила последние, и у меня нет сил идти в темноте на лесопилку, где Эфраим оставил второй диск. Так что я мою руки и иду в постель. Но не сплю. Я лежу без сна, зная, что мой сын сегодня домой не вернулся, и гадаю, развлекаться он пошел или знакомиться со своим новорожденным сыном.

Норт-Мэнор

Понедельник, 19 апреля

Мне нужно еще одно перо и новая порция чернил. Я собиралась послать сегодня днем одну из дочерей на лесопилку, но сейчас их нет – все мои дети ушли в Крюк до вечера, делать покупки и общаться с друзьями, так что бегать по моим поручениям некому. Я беру дневник и отправляюсь в путь.

Я уже планирую, как рассказать Эфраиму, что у него еще один внук. Сомневаюсь, что он удивится. Или даже расстроится – никто из известных мне мужчин не любит детей больше, чем Эфраим Баллард, – но с Джонатаном у них будет серьезный разговор. Скорее бы муж уже вернулся домой.

Лесопилка – территория Эфраима, и находиться здесь без него очень странно. Он уехал неделю назад, но здесь до сих пор пахнет им. И все равно лесопилка кажется опустевшей без его голоса и непрерывного хлопанья крыльев Перси. Ну да ладно. Вон там на его верстаке чернила, кувшин с новыми перьями и остальные его инструменты.

Скобель Эфраима и Месть аккуратно сложены в ряд со стамесками и ножовками. Вычищены и промаслены. Отточены. Все, что делает Эфраим, тщательно отточено. Я стараюсь в его отсутствие не лезть в его вещи, но сейчас все же вытягиваю из кувшина голубовато-серое перо и прижимаю его острый кончик к подушечке большого пальца.

Муж всю неделю до отъезда собирал перья. Какие-то со второго этажа, где теперь насест у Перси, какие-то из леса. Но нельзя просто окунуть перо в чернила и начать писать. Эфраим готовит каждое перо вручную.

Я наблюдала за тем, как он чистит нижние, самые тонкие перья, а потом кладет стержни в золу печки, чтобы они затвердели.

Он оглянулся на меня. Подмигнул. Усмехнулся и сказал: «Я не прочь, если ты сегодня вечером и моему стержню поможешь затвердеть».

Ждать до вечера я не планировала, но не стала упоминать об этом в тот момент, а то бы перья испортились. Я просто ухмыльнулась в ответ и принялась смотреть, как он достает перья и раскладывает на верстаке. Он слегка расплющил стержни, чтобы они приняли овальную форму, потом пальцами чуть закруглил им кончики. Остыли они быстро. Потом Эфраим ножом заострил их и сделал сверху разрез, чтобы чернила всасывались в стержень пера.

Очень простые вещи – бумага, перья, чернила. Но я не представляю себе более осязаемых символов любви моего мужа. Я скучаю по нему и так много хочу ему рассказать, но пока сделать этого не могу.

Вместо этого я раскрываю дневник на верстаке, развожу чернила и окунаю в них перо.

Понедельник, 19 апреля. – Ясное утро. Днем облачно, ветер очень холодный. Мистер Баллард до сих пор в Бостоне. Мои дочери в Крюке. И сыновья тоже.

Не могу объяснить, почему для меня так важно каждый день делать такую запись. Возможно, потому, что я это делаю уже много лет? А может – если честно, – потому, что эти чернильные значки на бумаге когда-нибудь станут единственным доказательством моего существования. Того, что я жила и дышала. Что любила мужчину и множество детей, которых он мне дал. Не то чтобы мне так уж хочется, чтобы меня помнили. Я не сделала ничего особенного – по крайней мере, по меркам истории. Но я здесь. И эти слова – след, который я оставлю. Так что да, мне важно продолжать этот ритуал.

Чернила на странице еще влажные, и я оставляю дневник открытым на верстаке, пусть высохнет. Заберу все потом, когда вернусь. Пока что меня колет совесть, и мне надо сходить к Лидии Норт.

* * *

Тоник у меня в медицинском саквояже. Он весит всего несколько унций. Но для меня он будто якорь – я будто тащу вверх по ступеням дома Джозефа Норта всю тяжесть своей совести.

Но я все равно стучу.

Раз.

Два.

Я трижды стучу по деревянной двери костяшками пальцев правой руки. Наконец через несколько минут мне отвечает Лидия. По ней видно, что я ее разбудила. Волосы у нее встрепаны, глаза слезятся, на правой щеке следы от подушки.

– Марта, – говорит она осторожно, – что ты тут делаешь?

– Принесла тебе тоник.

– Но я думала…

– Я была неправа, – говорю я ей. – Прости меня за жестокость. Ты меня впустишь?

Лидия ведет меня через переднюю дверь в гостиную. В доме темно, все шторы задернуты. Это на самом деле не поместье, не мэнор, но поскольку это один из самых больших домов в Крюке, так уж его называют – Норт-Мэнор. Он стоит на западной стороне Уотер-стрит, возле холма, и окна его глядят на реку. На втором этаже четыре спальни, на первом кухня, кабинет, гостиная и столовая. Застекленные окна, бархатные шторы и деревянные полы. Но я не могу забыть, что Джозеф Норт купил этот дом на награды за головы своих врагов. Интересно, знает ли об этом Лидия. И беспокоит ли это ее.

– Садись, – говорит мне Лидия. – Я могу разжечь огонь.

– Не стоит. Я ненадолго. – Я опускаюсь на диван рядом с ней. – А Джозеф сегодня где?

Лидия пожимает плечами.

– Ушел на вечернюю прогулку.

Так даже лучше. Я не видела его со дня суда и уж точно не хочу видеть сегодня.

– Как у тебя дела?

– Хуже. Хотелось бы мне, чтобы это было не так, но…

– А голова?

– Каждый день болит. Иногда по несколько часов. Джозеф проявляет большое терпение, но я знаю, что его это тоже изматывает.

– Я должна была прийти раньше. Прости.

Лидия смотрит на свои пальцы. Они длинные и тонкие, как веточки. Несколько раз согнув и разогнув их, она отвечает:

– Все это было нечестно. По отношению ко многим из нас.

Медицинский саквояж стоит у моих ног. Я наклоняюсь и принимаюсь в нем рыться. Каждая вещь в саквояже мне знакома так же хорошо, как лица близких, и я перебираю их в поисках того, что мне нужно.

Ну вот.

Бутылочка маленькая, с тонким горлышком и деревянной пробкой. Я достаю ее из сумки, чувствую, какая она прохладная на ощупь, и кладу Лидии на ладонь.

– Только много не принимай, – говорю я ей. – Две чайные ложки в день. Один раз утром и один раз вечером. Хочешь, дам тебе первую?

– Да, пожалуйста.

– Погоди, я схожу за ложкой.

Я ухожу, а она остается сидеть, откинув голову на спинку дивана. Кухня в глубине дома маленькая и чисто прибранная, и я нахожу то, что мне нужно, в корзинке на столе. Набор аккуратно сложенных оловянных ложек. Все на своем месте. Дом кажется мне стерильным. Лишенным жизни, шума и хаоса, к которым я привыкла.

– Ну вот, – говорю я, вернувшись в гостиную, осторожно наливаю тоник в ложку и подношу к губам Лидии. – Скоро должно помочь.

Она глотает светло-янтарную жидкость.

– Спасибо.

Что ее передернет, я ожидала. Тоник горький, это нормальная реакция. Но Лидия так худа, что у нее это выглядит как приступ. Я внимательно наблюдаю за ней, чтобы убедиться, что все в порядке.

– Давай отведу тебя в постель. Отдых будет тебе на пользу.

Лидия поднимает руку, слабым жестом указывает на потолок:

– Наверх.

Она может туда добраться и сама, но я на всякий случай поднимаюсь вслед за ней. Последнее, что мне нужно, – чтобы у Лидии закружилась голова и она упала с лестницы. Наверху она ведет меня по коридору в их с мужем общую спальню.

Я помогаю Лидии лечь и укрываю ее одеялом. Она такая маленькая и хрупкая, и ей так больно. Она бормочет слова благодарности и почти сразу засыпает.

Я знала только двух женщин, кроме нее, страдавших от ужасных мигреней, но ни на одну из них они не действовали настолько сильно. Когда у Лидии начинается головная боль, она почти беспомощна, ей нужна только холодная темная комната и чтобы ее не трогали. Я наблюдаю за ней сейчас и сожалею о своей жестокости. Она страдает, и я не имела права отказывать ей в любом облегчении. Вне зависимости от того, что сделал ее муж.

– Дай мне знать, когда тебе понадобится еще.

Я оставляю бутылочку и ложку на маленьком прикроватном столике, потом на цыпочках выхожу из комнаты. Иду по коридору. Обратно в гостиную. Забираю свой саквояж и почти уже дохожу до выхода, как вдруг вижу, что Норт оставил открытой дверь в кабинет.

* * *

Я ожидала, что он аккуратнее. А тут по столу разбросаны бумаги, раскрытые и перевернутые обложкой вверх книги на каждой плоской поверхности. В маленькой, обитой деревом комнате пахнет трубочным дымом, пылью, старыми книгами и свечным воском. Стул у Норта с прямой спинкой, сзади за письменным столом книжный шкаф. Под окном деревянный сундук, а у дальней стены приставной столик с кувшином и двумя хрустальными бокалами. Свечи почти догорели, от них остался всего дюйм. Я трогаю свечу на столе. В растаявшем воске щепотки розмарина и лаванды.

Мои свечи, думаю я. Это я их сделала.

И это меня останавливает, как ни странно. Обыкновенная свеча. Простая вещь. Она напоминает мне о том, что я делаю вещи и лечу людей, а не разнюхиваю и строю планы.

Но если не я, то кто? Если не сейчас, то когда?

Я поворачиваюсь, собираюсь уйти, но взгляд мой падает на его стол. Там царит упорядоченный хаос. По полированной деревянной столешнице разбросаны письма, съемки местности и карты. Многие из них сделаны рукой Эфраима, и все они относятся к работе Норта с «Кеннебекскими собственниками». Я узнаю карту Хэллоуэлла и план нашего участка.

И начатый черновик письма. Написано почерком Норта. Я поднимаю листок с письменного стола и читаю вслух: «…как мы договорились в прошлом месяце в Бостоне, прилагаю планы территории в триста акров между Милл-Брук и Горелым холмом. Думаю, запасы леса и доступ к реке соответствуют вашим растущим потребностям в отношении снабжения судоверфей Бостона. Я готов немедленно взять участок в аренду. Кроме того, согласно нашей договоренности, я возьму в собственность вышеупомянутый заброшенный участок Баллардов – двенадцать лет должны быть пропорционально перераспределены в мою пользу, а акт подписан в апреле. Если я буду находиться ближе к участку, то смогу лучше контролировать расчистку этого леса…»

Я стою, замерев на месте, сжимая письмо в руке. Он все время собирался отобрать нашу землю. И не только нашу. Он хочет половину Хэллоуэлла. От одной мысли об этом тошнит, но время у меня закончилось – я слышу звук шагов на крыльце, слышу, как открывается передняя дверь.

– Лидия? – голос Норта разносится по первому этажу.

Он уже в двенадцати, может, пятнадцати футах от меня, когда я наконец принимаю решение. Последние оставшиеся секунды я трачу на то, чтобы запихать письмо в саквояж. Когда он открывает дверь в кабинет, я стою у бокового столика с графином в руке.

– Что ты здесь делаешь? – В голосе Норта ярость и презрение. Рядом с ним Цицерон издает низкое рычание.

Я поворачиваюсь, поднимаю один из его хрустальных бокалов. На дне плещется где-то на палец янтарной жидкости.

– Бренди. Для твоей жены. Поможет усвоить тоник.

Пес делает угрожающий шаг в мою сторону, и я вижу у него на голове свежезажившую рану, длинный зазубренный розовый шрам, который тянется по диагонали через всю морду. Рану явно нанесли острые когти.

Молодец, Перси, думаю я.

Я не извиняюсь за то, что зашла в кабинет Норта, не спрашиваю разрешения, просто прохожу мимо него и поднимаюсь наверх, зажав под мышкой медицинский саквояж. Он идет за мной и не сводит с меня яростного взгляда, пока я бужу Лидию и помогаю ей выпить бренди. Еще раз напоминаю ей, как принимать тоник, а Лидия снова благодарит меня за приход.

Я не смотрю на Норта и, когда выхожу из дома, не прощаюсь с ним, потому что не уверена, что в силах выдавить хоть слово.

Таверна Полларда

Когда я толкаю дверь в таверну Полларда, руки у меня дрожат. Мне нужно время прийти в себя, прежде чем ехать домой. И стопка виски. А может, даже две.

– Мистрис Баллард, у вас все в порядке? – подходит узнать Мозес, пока я пробираюсь через толпу к единственному свободному месту в таверне.

Я киваю, но молча. Плюхаюсь на табуретку и выдыхаю. Все столы заняты, в таверне царит веселье. Шум. Сегодня здесь больше людей, чем обычно. Усевшись на свободном месте в углу – на одной из двух шатких табуреток возле старой винной бочки, которая служит столом, – я слушаю смех и болтовню. В этом углу обычно сидят Эймос и Эбигейл, но сейчас они деловито снуют по таверне, обслуживая гостей. Я знаю, что они не будут против, если я займу их место.

– Мне виски, если у вас есть, – говорю я Мозесу. – И что там твоя мать приготовила на ужин.

– Рагу и хлеб, – отвечает он, встревоженно глядя на меня. – Но еще есть сыр и жареные каштаны.

Я одобрительно машу рукой:

– Все неси, пожалуйста.

На секунду я расслабляюсь, закрыв лицо руками, а когда наконец поднимаю голову, то вижу озадаченный взгляд моей дочери Ханны. Долли сидит за столом рядом с ней, и Сайрес с юным Эфраимом тоже. Сыновья сидят спиной ко мне, и оба сзади похожи на Эфраима. Широкие плечи и темные волосы. Они уплетают стряпню Эбигейл Поллард. Стол полон. Барнабас Ламбард приехал из Вассалборо и сидит рядом с Сайресом. Долли теперь игнорирует не столько Барнабаса, сколько Сайреса. Она повернулась спиной к брату и игнорирует его попытки помирить ее с молодым судебным приставом. Мои дочери прощают не так легко, как сыновья. Барнабас, кажется, готов подождать. Пусть он проиграл битву, но знает, что война выиграна.

Сегодня вечером молодежь Хэллоуэлла веселится, наслаждается первым проблеском весны, ночью без морозного воздуха. Здесь братья, которые пришли с сестрами. Сестры, притащившие с собой младших братьев. Парни, намеренные поухаживать, и девушки, заставляющие их ждать поцелуя украдкой.

Периодически я вижу, как Сайрес оглядывается на дверь. Ждет. Наблюдает. Наверное, надеется, что придет Сара Уайт, но она так и не приходит.

За другими столами тоже полно народа, очень много незнакомых мне мужчин. Я рада, что мои сыновья сегодня здесь – и Мозес с Барнабасом, – потому что эти мужчины периодически бросают заинтересованные взгляды в сторону Ханны и Долли.

Когда Мозес приносит мне еду и выпивку, я спрашиваю его, кто эти люди.

– Бостонское ополчение, – отвечает он. – Они только сегодня приехали из Форт-Галифакса. Говорят, неделю здесь пробудут, а потом поедут к югу.

Последний раз ополчение проезжало через Хэллоуэлл полтора года назад. И полтора года назад Сару Уайт соблазнил их командир. Это мне кое о чем напоминает, и я хватаю Мозеса за рукав.

– А ты не знаешь, кто ими командует? Случайно, не майор Генри Уоррен?

Мне кажется, что ухажер Сары вряд ли снова появится в Крюке. Подобные мужчины обычно переключаются на новые охотничьи угодья.

– Могу поспрашивать, – говорит Мозес.

– Спасибо.

Ханна выбирается из-за своего стола и приходит меня обнять.

– Мы не знали, когда ты вернешься, поэтому решили поужинать тут. Честно говоря, никто просто не хотел готовить. – Она пожимает плечами. – Папы нет, тебя нет…

– А тут Мозес, – добавляю я.

Ханна улыбается широкой очаровательной улыбкой, щуря карие глаза.

– Это точно, тут Мозес.

– Можешь не объяснять. Я сама всегда готова есть готовку Эбигейл вместо собственной. Иди, наслаждайся вечером. Я как поем, сразу пойду домой.

– Ты не останешься?

– Я устала.

Она устремляет на меня взгляд спокойных темных глаз.

– Дело не только в этом.

– Да, ты права.

– Но ты мне ничего не расскажешь?

Я сдуваю прядку волос, упавшую ей на глаза.

– Сегодня тебе об этом беспокоиться не стоит.

– Тогда больше не буду тебя спрашивать, – говорит она. – Сегодня.

Ханна возвращается к своему столу, и я наблюдаю за деликатными брачными играми между ней и Мозесом. Он приносит ей кружку сидра, она касается его руки. Она улыбается, он краснеет. Он шутит, она смеется. Все это так просто и невинно, и меня вдруг поражает мысль о том, что для меня ритуалы молодой любви остались давно позади.

Можно было бы предупредить Мозеса и Барнабаса, чтобы они вечером проводили моих дочерей до дома и присмотрели за ними, сказать, чтобы не подпускали к ним ополченцев, но нужды в этом нет. Они и так вряд ли собираются упускать моих девочек из вида. Долли, может, и демонстрирует, что сердита на Барнабаса, но я вижу, как она наклоняется в его сторону, когда он шутит. Вижу, как пытается скрыть улыбку. И он тоже это видит. Этому мальчику придется поработать, чтобы она его простила, но она уже выбрала его, и это очевидно каждому, у кого есть глаза.

Возвращается Мозес.

– Я поспрашивал ребят про Уоррена, но они говорят, его здесь нет.

– Я так и думала.

– Это плохо?

– Нет, – говорю я ему. – Скорее я могу вздохнуть с облегчением.

Юный Эфраим отодвигает тарелку и идет играть в кости с младшим Поллардом. Мэтью его зовут, он работает на конюшне. Они оба в том возрасте, когда мальчишки уже подросли и больше не малыши, но и мужчинами станут не скоро. Сплошные зубы, локти и колени, и еще им пора постричься и помыться. Они в чудесной и чумазой нейтральной полосе между теми, кто играет, и теми, кто работает, и я рада, что братья и сестры юного Эфраима сегодня взяли его с собой. Младшим быть сложно.

Я уже принимаюсь за ужин, как в таверну входит Джонатан. Видит за столом братьев и сестер. Ухмыляется. Идет к ним, целует в щеку и Ханну, и Долли. Треплет волосы младшему братишке. Жизнерадостно хлопает Сайреса по спине. Прямо прилив братских отношений, мне такое обычно не доводится видеть. С Барнабасом и Мозесом он суровее, всего лишь пожимает им руку, но достаточно по-дружески. Найдя себе место, Джонатан поднимает голову и замечает, что я за ним наблюдаю. Я давно не видела, чтобы он краснел, но тут при виде меня его лицо заливается краской. Похоже, он был у Салли. Всю прошлую ночь и сегодняшний день, если я правильно понимаю по темным кругам у него под глазами.

Джонатан кивает мне и отворачивается.

Я доедаю ужин и потягиваю виски, глядя на своих детей и размышляя. Передо мной новая, слегка горьковатая стадия материнства. Они выросли, и их проблемы тоже. Но при этом они стали мудрее, и это чудо, потому что просто так своим детям мудрость не обеспечишь. Встаю из-за стола, и мне приходит в голову, что, глядя на детей, я чувствую себя отчасти преданной. Я привела их в мир, заплатила за их вход своим собственным телом, а теперь им больше не нужна.

Желаю им всем хорошего вечера и целую всех в лоб – даже Джонатана, и, к моей радости, он не отворачивается.

– Нам надо поговорить, – шепчу я ему на ухо, а потом одна ухожу в ночь.

Лесопилка Балларда

Я почти дошла до моста через Милл-Брук, и тут меня осеняет. Мысль всплывает в голове ясно и четко, будто кто-то щелкнул пальцами у меня под ухом.

Кружево.

Ребекка дважды упоминала, что Джошуа Бёрджес оторвал полоску кружева с ее подола. Этим кружевом он завязал волосы перед тем, как ее изнасиловать. И я нашла кусочек кружева, в точности как описывала Ребекка, на дне седельной сумки Бёрджеса. Это наверняка ее. Он оставил кружево себе как некий мрачный сувенир.

Тогда почему у Сэма Дэвина в кармане тоже полоска кружева?

Я вчера видела ее своими собственными глазами.

Неужели это было только вчера?

Время начало шутить со мной шутки. Все или ничего. Минуты или годы.

Провела день дома.

Именно эту фразу я чаще всего пишу у себя в дневнике. И она правдива. Я бессчетные часы провожу в своей рабочей комнате или вожусь с обычными домашними делами. Но еще я многие дни подряд потратила на роды, смерти и погребения. Моя работа – это земная человеческая жизнь. Ее начало и ее конец.

И да, конечно, я устала. Тут ничего нового. Я большую часть последних тридцати лет провела усталой. Элспет меня предупреждала.

– Мы повитухи, – как-то раз сказала она мне. – Мы выспимся на том свете.

Это было первое, о чем я подумала, когда она умерла. Когда мы похоронили ее в Оксфорде.

Спи сладко, дорогой друг.

Все это никак не относится к Сэму, конечно. И к кружеву. Но так уж работает разум поздно вечером, после того как хорошо поужинаешь и хорошо поплачешь.

Да, я плакала после того, как ушла из таверны. Слишком много всего случилось за короткое время.

Вопросы пролетают у меня в голове, как падающие звезды. Гипотезы вспыхивают, а потом угасают, потому что не имеют никакого смысла. Я не могу придумать никакой версии, как Сэм может быть связан с делом Фостеров. Но связь существует, она лежала у него на ладони. Завязанная узлом.

Только бы понять, что я видела.

Я позволяю своим мыслям блуждать, держу поводья свободнее. Брут чувствует мое настроение и замедляет темп с рыси до прогулочного шага, переходит с грязной середины дороги на ее край, где тяжелый перестук его копыт приглушают пучки старой травы, пробивающиеся через тающий снег. Брут знает путь домой, и на этот раз я готова позволить ему вести.

Кружево.

Это очень важно, хотя я не могу решить почему.

Мы движемся так еще четверть мили – Брут блуждает, точно как мои мысли, – пока вдали не появляется мост.

Я нажимаю на его бок левым коленом.

Легонько дергаю поводья левой рукой.

Домой.

Спать.

Это все, чего я хочу.

Но, как часто случалось за последние три десятилетия, я этого не получаю.

* * *

Я жду Джонатана. Его братья и сестры возвращаются и ложатся спать, а я все жду. Жду так долго, что веки у меня тяжелеют, а огонь начинает угасать. Умный ход со стороны Джонатана. Попробовать пересидеть, пробраться домой, когда я сдамся и пойду спать. А потом наверняка встанет рано и затемно уйдет работать, чтобы снова от меня улизнуть. Но я весь день обдумывала то, о чем хочу его спросить, и не упущу этот шанс. Даже если придется сидеть до рассвета.

Только после полуночи я наконец слышу скрип и громыхание подъезжающей телеги. Еще пятнадцать минут на то, чтобы устроить лошадь в конюшне и добраться до дома. Я считаю его шаги по пути к входной двери – семнадцать, – медленные и осторожные.

Потом засов.

Скрип петель.

Прикосновение прохладного воздуха к моей шее.

И наконец тяжелый вздох.

– Привет, мама.

– Джонатан, – говорю я, – ты что, пьян?

– Выпил пару пинт. Ты б тоже выпила, если б тебя дома ждала мать, чтобы отругать.

– Я не собираюсь тебя ругать, Джонатан.

Он поднимает на меня потяжелевший от выпивки взгляд, явно не зная, верить ли мне.

– Тогда это будет впервые.

Я легко могла бы обидеться, ответить как-нибудь язвительно. Но для этого я слишком устала, и потом, в чем смысл? Что сделано, то сделано. Вместо этого я наливаю в бокал бренди на два пальца и протягиваю сыну. Как предложение мира. Он осторожно берет бокал и выпивает половину одним жадным отчаянным глотком.

– Ты знал? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит он, – меня это потрясло не меньше, чем всех остальных.

Он впервые встречается со мной взглядом напрямую, и я вижу, что он все-таки не совсем пьян – может, слегка поплыл, но голубые глаза его не помутнели, они такие же ясные и блестящие, как послеполуденное небо в октябре.

– Но когда я вас застала в лесу в январе, она была почти шесть месяцев беременна. Может, ты этого и не видел под кучей одежды, но уж нащупать-то должен был.

Джонатану хватило совести покраснеть.

– Я ее не за живот тогда щупал. Хотя подробности тебе ни к чему.

– Про подробности я тебя и не спрашиваю. Я спрашиваю, как ты мог не заметить нечто настолько важное. Она забеременела в июле!

– И с тех пор мы встречались только поспешно и украдкой. Она многое мне давала, я брал, что мог, но уединяться у нас получалось в лучшем случае, как тогда в лесу. Теперь ты знаешь. Ты довольна?

– Довольна? Ничего подобного.

– Вот и я тоже.

– Жалеть себя тебе, сын, сейчас не полагается. Ты не можешь отправиться в постель с девушкой вроде Салли Пирс и думать, что последствий не будет.

– Я с ней не в постель отправился, мама, а в сарай. В июле, как мы уже установили, после летнего бала.

Я помню, что он не совсем трезв, и только поэтому не цепляюсь к этим его словам.

– А с января ты ее не видел?

– Только раз. На слушаниях.

Он допивает бренди, поболтав во рту последнюю порцию перед тем, как ее проглотить. Потом он ставит бокал на стол, и я доливаю еще на палец.

Джонатан бросает мне вопросительный взгляд, словно говоря: «Это что-то новенькое».

Я улыбаюсь. Улыбка получается грустная, я это чувствую по тому, как дрожит уголок губ.

– И что ты будешь делать? Салли заявила, что ты отец.

– Бросать я их не планирую, если ты вдруг так думаешь.

– А жениться будешь?

– Ну у меня же нет выбора.

– Выбор есть всегда, Джонатан. У тебя был выбор вначале и есть выбор сейчас.

– Ты бы хотела, чтобы я давал на него деньги, но оставил его ублюдком?

Меня, как ни странно, утешает его ужас от одной этой мысли.

– Я бы хотела, чтобы ты женился на девушке прежде, чем делать ей ребенка. Но эту стадию мы уже проехали. Просто хочу знать, что ты будешь делать теперь.

– Я не настолько плохой человек, как ты думаешь, мама. Сегодня вечером вывесил у таверны объявление о нашем намерении пожениться.

Новость меня и утешает, и печалит. Ему давно пора остепениться, но я надеялась, что при этом он найдет и любовь тоже.

– Он похож на меня, – говорит Джонатан, и я слышу нотку изумления в его голосе.

– Да, похож.

– Не думал, что почувствую что-нибудь, когда она мне его дала. – У него остановившийся взгляд, глаза блестят, не знаю, то ли от выпивки, то ли от слез. – Но почувствовал.

Это чувство, которое он пока не может опознать, – любовь. А если он любит своего сына, у меня есть надежда, что со временем сможет полюбить и Салли.

Джонатан смотрит на искры пламени в камине. Он не пытается просить прощения, но и ссориться со мной тоже не намерен. Вот что я решила, пока сидела тут весь вечер: нужно пожертвовать одним, чтобы получить другое. Салли Пирс меня, конечно, озадачивает, но не эту задачу мне нужно сейчас решать. Все мои мысли заняты попыткой разобраться с вопросом, который мучил меня последние несколько часов.

Я похлопываю Джонатана по руке.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Опять настороженный взгляд. Он подается назад, будто ждет, что я его укушу.

– Да, – говорит он, – я уверен, что Салли специально забеременела.

– Я и сама так думала. Но я не про Салли.

Джонатан кивает, все еще настороженно.

– А про что?

– Про ту ночь в прошлом ноябре, когда Сэм провалился сквозь лед.

– Да?

– Ты мне так толком и не рассказал, что случилось.

– Да там особо нечего рассказывать. – Джонатан откидывается на спинку стула, делает еще глоток. Я отмечаю, что взгляд он направляет на пламя в камине и больше его уже оттуда не отводит. На меня не смотрит.

– Мы отправились с пристани Сэма уже после полуночи.

– Поздновато.

– Изначально мы планировали отплыть следующим утром, но лед уже вставал, так что решили отправиться сразу после бала. Но задержались – и хорошо, что так. Если б отплыли раньше, то к моменту, когда он упал под воду, мы были бы на два часа дальше по реке. Я ни за что не успел бы его сюда привезти, и он бы умер.

– А вместо этого вы нашли мертвеца.

Он шевелит челюстью, будто корова, жующая жвачку.

– Нас это не обрадовало. Особенно Сэма. Но если подумать, все логично.

– Почему?

– На Бамберхук-Пойнт все застревает. Это же мыс, там даже безо всякого льда всегда образуются заторы из бревен.

– Как думаешь, долго Бёрджес там пробыл?

– Пару часов. Течением его не унесло потому, что волосы вмерзли в лед.

Следующий вопрос я задаю очень, очень осторожно:

– Ты сказал, Сэм расстроился, когда его нашел?

– Да любой бы расстроился. Но Сэм никогда еще стольк’ не ругался, к’тогда.

Ну вот. Наконец. Джонатан начинает смазывать слова. Всего капельку, но этого достаточно, чтоб я поняла, что можно поднажать.

– А они друг друга знали?

Он расслабленно пожимает плечами.

– Особой дружбы межд’ ними не было.

– Что ты имеешь в виду?

– Сэму он и так не нравился. Но п’сле того, что Б’рджесс устроил на балу… – Джонатан замолкает и только мрачно пялится в камин.

– А что было после того, как вы вытащили Сэма из воды?

– У него был шок. От т’кого-то холода… – Джонатан водит бокалом по нижней губе взад-вперед, а потом снова опрокидывает бренди себе в рот, допив содержимое бокала одним глотком. – С’му повезло, что у него б’ла веревк’. Иначе б его унесло.

Щелк! Вот оно. Еще одна часть головоломки встает на место.

– Ты мне раньше говорил, что веревка была завязана у Сэма на поясе?

– Да. – Джонатан откидывает голову на спинку стула. Глаза у него закрыты, пальцы слабо держат бокал.

Последний свой вопрос я задаю тем голосом, каким в детстве читала ему перед сном. Низким и мягким. Успокаивающим. Вопрос недобрый, но я стараюсь как могу, чтобы он прозвучал мягко.

– Она была в крови? – спрашиваю я.

Джонатан так долго не отвечает, что я уже думаю, что он уснул. Бокал выпадает у него из руки, я его ловлю, и в этот момент он шепчет единственное слово:

– Да.

* * *

Я собираюсь уже встряхнуть Джонатана за плечо, разбудить его, и тут в дверь тихо стучат и меня окликают по имени:

– Марта.

Голос женский, с сильным французским акцентом.

Лекарка.

Я тут же подлетаю к двери. Открыв ее, я вижу, что она не стала даже спешиваться, а проехала на Голиафе через садовую калитку до двери. Лекарка сидит в седле прямо и царственно.

– Быстрее, – говорит она нетерпеливо. – Ребекка Фостер рожает.

Дом пастора

Вторник, 20 апреля

Мы скачем сломя голову. Ветер царапает мне лицо и треплет волосы – завязать их перед отъездом времени не было. Надо было оседлать Брута, а еще собрать медицинский саквояж и переодеться в одежду для верховой езды. Я встретилась со Лекаркой у деревьев, и мы поскакали.

Мы несемся галопом, опустив головы; Брут и Голиаф чувствуют, что мы торопимся, и мчат со всех ног, взбивая копытами грязь.

– Ребекка Фостер за тобой не посылала, – кричит Лекарка, и ветер почти уносит ее голос.

– Что?

– Ее муж приезжал ко мне и прямо сказал, чтобы я тебе ничего не говорила.

– Так зачем сказала? – кричу я.

– Ребекка твоя пациентка! Я знаю, что ты за нее переживаешь. – Лекарка тычет в меня своим длинным пальцем. – И я давно уже знаю, что люди приходят ко мне, только когда хотят сохранить секрет. У меня такие мотивы вызывают недоверие, уж прости.

Меня задевает новость о том, что Ребекка хотела скрыть от меня свои роды. Что не хотела меня видеть. Я принимала обоих ее сыновей.

– И давно это было? Когда Айзек приходил?

– Меньше часа назад! – кричит Лекарка.

– Когда начались схватки?

– Не знаю.

Уже почти час ночи, и я гоню Брута быстрее. Галопом до Крюка десять минут ехать. Мы не знали, в каком она состоянии, так что этот срок вполне мог оказаться слишком долгим.

Небо ясное и темное, как чернила, и светит нам только тонкий полумесяц убывающей луны. Если б не она и не россыпь звезд, мы бы ехали в полной тьме. Когда мы переезжаем мост через Милл-Брук, я замечаю тень, которая убегает с нашего пути. Черно-серебристую тень с янтарными глазами.

Буря наблюдает за тем, как мы мчимся прочь.

* * *

Крики слышны даже со двора.

Лекарка соскальзывает с седла и бросает мне поводья Голиафа.

– Встретимся внутри, – говорит она мне.

Я спешиваюсь, потом веду обоих коней к коновязи и привязываю их. Они устали, так что теперь склоняют головы к корыту, чтобы как следует напиться холодной воды.

Беру медицинский саквояж, не очень понимая, что нас ждет внутри. Айзека нигде не видно, но я знаю дом и иду прямо в спальню.

У Ребекки под спиной подушки, но она вся выгнулась. Рубашка задрана до ребер, ноги расставлены, колени согнуты. Глаза закрыты. По виску стекает тонкая струйка пота. Она сжимает в горстях одеяло, на котором лежит, зубы у нее сжаты.

Лекарка смотрит на меня своим обычным пугающе спокойным взглядом и слегка покачивает головой.

– Она готова?

– Non [20], – говорит она, показывая на твердый шар живота Ребекки. Он все еще высоко под ребрами, а не опустился к бедрам, расплющившись в ширину, как нужно, чтобы она смогла тужиться. Лекарка жестом подзывает меня. – Иди сюда.

Я сбрасываю плащ и ставлю саквояж в изножье кровати. С первого взгляда ясно – головка ребенка еще не опустилась, и, несмотря на боль, роды еще только начинаются.

Как только схватка проходит, Ребекка открывает глаза. Если она и удивлена при виде меня, то не показывает этого. Или ей просто все равно.

– Я звала Лекарку, – говорит она.

– Я знаю. Но я все равно пришла. Я тебя одну не брошу. Где Айзек?

Ребекка поднимает руку и показывает на потолок.

– Наверху, – произносит она, тяжело дыша. – С мальчиками. Они боятся.

С ней нет никаких женщин. Ни семьи. Ни друзей. Только Лекарка и я. И я боюсь, что этого недостаточно.

– Хватит уже! Пожалуйста, хватит! – умоляет Ребекка, когда тело ее неумолимо сводит очередной схваткой.

Я смотрю на Лекарку – не потому, что не знаю, что делать, а потому, что ее выбрала Ребекка и я не хочу навязывать свою помощь там, где ее не хотят.

– Ребенок не поворачивается. Я уже пробовала, – говорит Лекарка.

– И изнутри пробовала?

Она качает головой.

– Pas encore [21]. Тут требуются deux [22]. Une [23], чтобы повернуть, и une, чтобы держать роженицу.

Ребекка уже никнет, ее измучили долгие попытки исторгнуть этого ребенка из своего тела.

Я опускаю руки в ведро для умывания, тщательно мою их щелочным мылом и встаю рядом со Лекаркой в изножье кровати. С нее сняли все постельное белье и свалили в углу, а под Ребеккой подстелено сложенное пополам старое стеганое одеяло, на которое и должны будут течь кровь и вода. К счастью, и того, и другого пока немного, но в комнате пахнет родами.

У человеческого тела есть запах. Не просто пота, испражнений, газов или крови, а более глубинных его частей. Этот запах влажный, земляной, с металлическим привкусом железа. Все движущиеся, пульсирующие части, которые составляют наше нутро, пахнут как природа, влажная и зеленая, как земля после дождя. Но эти запахи человек редко замечает до таких вот моментов. Родов. Травм. Несчастных случаев. Разных способов, которыми человека выворачивает наизнанку.

– Когда у тебя начались схватки? – спрашиваю я.

– После… – она скрежещет зубами. – После полудня. Днем.

– Почему ты раньше не послала за помощью?

Отчаяние в ее глазах показывает, насколько правдивы ее слова.

– Потому что не хочу, чтобы этот ребенок родился.

Ребекка рожает девять часов с ягодичным предлежанием и быстро приближается к пределам того, что способны вынести ее тело и душа. Она измучилась и еле шевелится.

– Или ты его родишь, или умрешь, – говорю я ей.

Она понемногу начинает осознавать то, что я ей говорю.

– Мои мальчики…

– Ты все еще им нужна. И Айзеку тоже. Так что надо вытащить этого ребенка. А значит, нам придется его развернуть.

– Ладно.

– Но снаружи мы это сделать не сможем. – Сделав паузу, я говорю: – Будет больно. Ты понимаешь, что я говорю?

Ребекка опускает голову, но я не могу сказать, кивает она ею или качает. И неважно, больно будет или нет, – чтобы Ребекка дожила до утра, это придется сделать.

Лекарка складывает ладони, будто молится, потом подносит их к лицу так, что большие пальцы касаются носа. Она шепчет что-то по-французски, но единственное слово, которое я разбираю, – это Dieu.

Бог.

Когда Лекарка снова открывает глаза, она смотрит только на вход в лоно Ребекки и на ребенка, застрявшего внутри.

– Придется подождать, пока боль не пройдет, – говорит она. – Иначе не получится.

Схватка долгая и мучительная, Ребекке сводит спину, и она выгибается, крича так громко, что в горле у нее застревает воздух, она кашляет, потом давится.

– Дыши, – говорю я. – Вдох через нос, выдох через рот.

Как бы тяжело ни было слышать, как она мучается, но об этом сейчас думать не стоит, пусть даже я знаю, что мальчиков Ребекка рожала в твердом и решительном молчании. Ни разу ни одного стона. Именно из-за такой разницы меня нервирует этот пронзительный ужас, и я невольно гадаю, насколько это связано не с физической болью от рождения ребенка, а с тем, как он был зачат.

– Встань сбоку от нее. Когда скажу, нажми на верх ее живота. – Лекарка показывает на основание своей ладони. – Вот так.

Я делаю, как мне сказано; мы ждем, пока не утихнут последние волны схватки, а я тем временем убираю со лба Ребекки влажные волосы, вытираю слезы с глаз.

– Прости, – шепчет Ребекка, – что не позвала тебя. Я не…

– Тсс, тебе не за что извиняться.

– Я не хотела, чтобы ты пришла, потому что…

Лекарка кивает, и я упираюсь в верхнюю часть живота Ребекки основанием ладони.

Как только ее живот становится мягким, Лекарка наклоняется, шепчет: «Je suis désolé» [24] – и просовывает сначала одну, а потом и другую руку в тело Ребекки.

Она толкает и поворачивает, и я вижу, как мышцы ее рук дрожат от напряжения. Ребекка же кричит так отчаянно, как кричат разве что на поле боя. Через несколько секунд мы все уже взмокли от напряжения, но по животу Ребекки пробегает судорога, и я думаю, что, возможно, мы победили. Постель заливают потоки воды, одеяло промокает насквозь.

– Bien [25], – произносит Лекарка, тяжело дыша. – Головка опустилась, но задом наперед.

О боже, думаю я, так ей будет вдвое больнее.

– Ей не хватит на это сил.

– И не нужно. Но нам надо действовать быстро. Переверни ее. На четвереньки. С остальным я справлюсь.

Перевернуть Ребекку на бок, а потом поставить на четвереньки у нас получается только вдвоем. Она шипит и плюется сквозь зубы, словно раненая кошка. Руки у Ребекки трясутся, и я боюсь, что она упадет лицом вниз на подушки. У нее совсем не осталось сил. Но в этой позе ей сразу легче, сила тяжести тянет головку ребенка от копчика в родовой канал.

Ребекка опять стонет, низко и хрипло, и я понимаю, что ее тело сводит очередной схваткой. В самый острый ее момент Лекарка просовывает два пальца в тело Ребекки.

– Я поднимаю головку, – говорит она. – Сейчас выведу ее наружу. Но тебе надо поднять плечи Ребекки. Остальное ее тело сделает само.

Я залезаю на кровать и подтягиваю Ребекку так, чтобы руки ее лежали у меня на плечах, а голова уткнулась мне в грудину.

– Сейчас, – говорит Лекарка, просовывая внутрь другую руку. Результат мгновенный. Головка опускается еще дальше в родовой канал, а живот у Ребекки сдувается. – Тужься!

У нее нет выбора. Ее тело понимает, что путь почти пройден. Его сводит будто какой-то внешней силой, и когда она тужится, головка ребенка наполовину высовывается наружу.

– Еще! – требует Лекарка.

Ребекка подчиняется – на это уходят остатки ее сил, – и ребенок, скользкий и сердитый, выскальзывает Лекарке в руки. Я стою на коленях на другом конце кровати, но даже мне видно, что пуповина слишком короткая. Двенадцать дюймов, а должно быть двадцать. Неудивительно, что ребенок не повернулся.

Лекарка перерезает пуповину маленьким перочинным ножом, а я снова опускаю Ребекку на постель, потом переворачиваю на спину. За нами Лекарка что-то мурлычет себе под нос, проверяя, нет ли у ребенка травм или отклонений. Не найдя ничего, она поднимает ребенка.

– Vous avez une fille [26].

Я иду к изножью кровати, чтобы обмыть ребенка, а Лекарка возится с Ребеккой. Пеленая девочку в мягкую льняную пеленку, я замечаю, что под левой коленкой у нее родимое пятно в форме земляничины. Точно такое же было у Джошуа Бёрджеса на виске. Это подтверждение слов Ребекки, и оно разрывает мне сердце.

– Привет, малышка, – говорю я этой крохотной девочке с красным лицом и сощуренными глазками, потом смотрю на Ребекку. – У тебя дочка.

Я подношу сверток к Ребекке и протягиваю ей, но она не берет младенца. Едва взглянув на девочку, она утыкается лицом в подушку и говорит:

– Брось это в реку.

Река Кеннебек

Я останавливаю Брута посреди набережной возле лавки Коулмана. Снег в городе почти растаял, посреди Уотер-стрит протянулась грязная колея, а сугробы по сторонам ее становятся все меньше. Кеннебек течет слева от меня, издавая стонущие звуки, – лед на ней раскалывается и образует небольшие айсберги, которые сталкиваются друг с другом в нарастающем потоке. Зрелище удивительное, хотя не вполне безопасное. Когда лед на реке вскрывается, вода часто поднимается, и во время ледохода не раз обрушивались берега.

У меня на руках ерзает малышка. Она снова плачет от холода и голода – я привезла ее сюда, прижав к груди и укутав своим плащом, но она никак не может успокоиться. Ей нужна мать, но матери у нее нет. И меня попросили сделать невозможное.

Мы умоляли. Уговаривали. Мы со Лекаркой сделали все, что могли, чтобы заставить Ребекку поднести девочку к груди, но она отказалась. Не хотела ни смотреть на ребенка, ни брать его на руки. Час, потом два. Мы думали, что Ребекка наверняка смягчится. Но она не смягчилась.

– Дольше нам это скрывать не удастся, – прошептала Лекарка, укладывая кулек с младенцем в мой медицинский саквояж. – Тебе пора ехать. Прямо сейчас.

Мы стояли в коридоре возле комнаты Ребекки, прислушиваясь, не идет ли Айзек.

– Я не могу… Я никогда…

– Девочке здесь небезопасно. Ты мне сама это говорила, когда приходила ко мне в январе. Она не хочет этого ребенка. И мы не можем ее винить.

– Это неправильно. – Я покачала головой. – Я не могу…

– Если любишь ее, ты должна это сделать, – сказала Лекарка. – Ребекку предоставь мне. Позаботься о ребенке.

Я ушла, неся в руках свой саквояж. Лекарка скажет Айзеку, что ребенок родился мертвым, что мы выполнили свой долг и похоронили останки. Она соврет, чтобы Ребекка смогла излечиться. Возможно. Когда-нибудь.

Когда я села на Брута и отъехала от таверны, то вытащила малышку из саквояжа и прижала к груди, отчаянно надеясь, что мой сердитый и уставший конь не сбросит меня вместе с ней. Через Крюк я проехала шагом, держа палец под носом девочки, чтобы проверять, дышит ли она. От каждого гневного голодного крика мне становилось легче – значит, малышка еще не задохнулась у меня под плащом. Все это время сердце у меня отчаянно колотилось, а мысли мчались, стараясь за ним поспеть.

Но теперь настало время принять решение, а хороших решений нет. Я смотрю на реку, слушаю, как куски льда скрежещут и трутся друг об друга. Я могла бы сделать, как просила Ребекка. Никто бы не узнал. Никто бы не стал искать этого ребенка.

Но это немыслимо.

Голодная и недоумевающая, она снова плачет у меня на руках, и я притягиваю ее поближе.

– Ш-ш.

До рассвета еще далеко, надо мной раскинулось темно-синее небо, усыпанное звездами. Вокруг нас сливаются воедино тени, темные и еще темнее. Брут подо мной переступает ногами от нетерпения, и я успокаиваю его голосом, похлопываю ладонью.

Младенец у меня на руках шевелится и снова хнычет.

– Я знаю, знаю, малышка. Холодно. И мне очень жаль.

Но я уже приняла решение и не отступлю от него.

Я откидываю край одеяла, открывая большие глаза и кончик крошечного носа. Я думаю о дочерях, которых похоронила так давно, об их могилах в двухстах двадцати милях отсюда, в Оксфорде, – три в ряд под дубом. Они потеряны, их нет, и я бы что угодно отдала, чтобы снова их обнять. Я отдала бы собственную жизнь, если бы это вернуло жизнь им.

– Чего твоя мать еще не понимает, – говорю я малышке срывающимся голосом, – так это того, что в жизни бывают такие потери, оплакать которые нам и всей жизни не хватит. И я не принесу ей еще одну такую потерю.

Я снова прячу малышку под плащ, чтобы уберечь ее от холодного ночного воздуха, и поворачиваю Брута на Уинтроп-стрит.

Седельная мастерская Уайта

Дверь открывает Сара Уайт. Она не только не спит, но еще и одета – будто меня поджидала, будто я приглашена в гости. А я-то думала, что придется прорываться через ее мать.

– Можно войти? – спрашиваю я.

– Конечно, – отвечает она и распахивает дверь пошире, чтобы меня впустить.

Я сначала не осознаю, почему она бросает вопросительный взгляд через плечо. Но как только я вхожу, стряхнув грязь с ботинок, то вижу, что у огня сидит мужчина. Он молодой и красивый, и в руках у него сверток.

Сверток ворочается, потом издает храп, и я понимаю, что это он Шарлотту держит.

Сара открывает рот, чтобы объяснить, но мне некогда.

– Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста.

– Заходите, – говорит она. – Рассказывайте. Помогу чем могу.

Я надеюсь, она это искренне говорит, потому что, когда я подхожу к огню и откидываю плащ, демонстрируя, что держу младенца, она охает от удивления. И мужчина тоже, хотя он успевает еще и крепкое словечко отпустить. А потом смущенно прикрывает ладонью ухо Шарлотты и повторяет это словечко еще раз. Теперь шепотом.

– Она родилась почти три часа назад и ничего не ела. У тебя все еще довольно молока на двоих?

Благослови Боже Сару Уайт и да будут прокляты те, кто еще скажет про нее хоть одно дурное слово, потому что она немедленно садится в свободное кресло и начинает расстегивать блузу.

Я смотрю на мужчину, потом опять на Сару.

– Э-э-э, может, ему лучше…

Она смеется.

– Поздно блюсти пристойность, мистрис Баллард. Он уже все видел. – Сара берет ребенка и улыбается так, будто ей предложили подарок, а не бремя. – Это отец Шарлотты, Генри Уоррен. Я же говорила вам, что он за нами вернется.

Вот как.

Надо мне присесть.

Я опускаюсь на стул у очага и смотрю на него разинув рот. Тем временем Сара подносит ребенка к груди. Просто удивительно, насколько яростно девочка хватает сосок. Она сосет, булькает, теряет сосок. Кричит. Хочет есть. Сердито машет крошечным кулачком. Потом снова находит сосок и продолжает отчаянно работать маленьким ротиком, а Сара умело поправляет и ребенка, и грудь, чтобы было удобнее. Она покачивает малышку, успокаивает ее. Нежно поглаживает пальцем маленькое ухо и висок. И все это время Генри глядит на нее так завороженно, будто это его ребенка Сара кормит, а не чужого.

– Имя у нее есть? – спрашивает Сара.

Я качаю головой.

Она смотрит на меня из-под длинных темных ресниц, и я вижу, как крутятся мысли у нее в голове.

– А мать у нее есть?

Я снова качаю головой.

– Понятно. Так что, мне нужно ее оставить?

– Ровно настолько, насколько ты готова. Я, честно говоря, спешила ее хоть как-то накормить, а о том, что будет дальше, пока не думала. Но я что-нибудь придумаю, обещаю.

– Я только рада вам помочь, мистрис Баллард. Это самое меньшее, что я могу сделать, если учесть все, что вы сделали для меня.

– Спасибо.

Я вздыхаю, откидываюсь на спинку стула и на секунду закрываю глаза, ощущая, как тело мое впитывает тепло от очага. Когда я снова открываю глаза, то замечаю, что молодой человек теперь уставился на меня.

– Простите, я не представилась. Я Марта Баллард, повитуха. И друг Сары.

Я протягиваю руку, и он ее принимает.

– Я так и понял. Я майор Генри Уоррен, жених Сары.

Я потрясенно смотрю на Сару.

– Он сделал мне предложение сегодня вечером. Вошел в дом и спросил. Мы собираемся завтра повесить уведомление, а пожениться не позднее чем через месяц. – Сара почти что снисходительно улыбается мне. – Я знаю, что вы мне не верили. Никто не верил. Все думали, что я дура. Но они не знают Генри. Он обещал, и я ему поверила.

У меня в голове такая сумятица, словно через нее табун лошадей проскакал. Столько всего нужно понять и обдумать. Но прежде, чем задумываться над тем, что любовник Сары за ней вернулся, мне нужно выяснить кое-что еще.

Я поворачиваюсь к Генри:

– Вы знаете человека по имени Джозеф Норт?

– Он ведь судья в этом городе?

– Да.

– Я слышал его имя, но никогда с ним не встречался.

– А он утверждает иное.

Я этого Генри Уоррена знаю не больше, чем латынь. Или китайский. Но мне нравится, как он встревоженно хмурится и крепче прижимает Шарлотту к себе.

– Что вы имеете в виду?

– Судью Джозефа Норта обвинили в том, что он изнасиловал женщину в этом городе вечером десятого августа прошлого года, а он заявил под присягой, что был в это время с вами.

– Десятого августа я был в трех сотнях миль отсюда. Как и большую часть последнего года. Вплоть до декабря, когда нас перевели в Форт-Галифакс. В таверне сейчас два десятка человек, которые могут это подтвердить.

Я обдумываю это. Киваю.

– Я должна была спросить, – говорю я ему.

Генри, похоже, ничуть не обижен.

– Я не ожидал бы ничего другого от человека, который дружит с Сарой. Но мне не нравится, что он использовал меня как алиби. Я готов написать в суд и заявить, что он солгал.

– Суд уже закончился, и Норта оправдали.

– Мне все равно. Не хочу, чтобы меня втягивали в его дела. К кому мне с этим обратиться? Я хочу сделать официальное заявление.

– К Сету Паркеру, но это мы потом обсудим. Спасибо. – С этим мы разобрались, но у меня к нему еще один вопрос. – Вы знали про Шарлотту?

– Нет. Но я, э-э-э, знал, что может быть ребенок. Мне надо было дослужить свой срок в ополчении, на это у меня и ушло столько времени. Я все устроил для нашей жизни здесь, в Хэллоуэлле.

Сара сияет.

– Он купил лавку Коулмана!

– Так это вы человек из Бостона?

– Я. Думал, что там нам и придется жить, но мой дедушка в прошлом году умер и оставил мне кое-какое наследство. Поэтому у меня появилась возможность переехать сюда.

Когда я пересказала Сэмюэлу Коулману сюжет «Эммелины» Шарлотты Тернер Смит, он посмеялся. Сказал, что это похоже на фантазию. Но вот передо мной женщина, которая сделала то же, что персонаж книги. Сара жила на задворках общества, но она сама выбрала свой жизненный путь. Нашла любовь там, где хотела. И ведь, скорее всего, в результате будет богата и счастлива! Не могу дождаться, когда расскажу Коулману, насколько на самом деле реалистичен сюжет романа.

Меня переполняют одновременно и радость и усталость. Как будто я свеча, нависшая над открытым огнем, и мой фитиль горит с обоих концов. У меня почти не осталось сил, и я чувствую, как в голове все туманится. Пора домой.

– Марта?

– Да?

Сара кивает в сторону девочки. Она напилась досыта и отвалилась от груди. Уснула. Рот у нее открыт, из уголка капает молоко.

– Как мне ее назвать?

Я улыбаюсь.

– По-моему, Эммелина отличное имя.

Мост через Милл-Брук

Когда я перевожу Брута на галоп, уже почти пять утра. Я слишком устала, чтобы ехать так быстро, но мне уже хочется только одного: оказаться в собственной постели, где меня ждут собственная подушка и мягкое потертое стеганое одеяло. До дома осталось всего чуть-чуть, нервы у меня все еще напряжены. Я переезжаю мост, сворачиваю по боковой дороге на запад и снова понукаю Брута, чтоб ехал быстрее. Но через четверть мили на дорогу перед нами вылетает живая тень. Буря! Глаза ее пылают в темноте янтарным пламенем, она предупреждает о своем появлении яростным лаем, и Брут подается назад так, что отрывает от земли передние копыта. Это его движение застает меня врасплох, но не настолько, чтобы я упала.

При свете луны я вижу, как Буря глядит на меня в упор. Я вижу в ней страх, желание о чем-то предупредить и что-то еще. Она потягивает носом воздух в поисках моего запаха и делает еще один шаг вперед. Брут дергает хвостом. Фыркает. Он видит только острые зубы и опасные когти. Он ничего не знает о моей привязанности к этой лисице.

К следующему его рывку я оказываюсь не готова.

Я теряю равновесие. Раскидываю руки, а потом, не успев выровнять положение или хотя бы сделать вздох, лечу вперед через голову коня. Уже посветлевший горизонт вращается перед моими глазами, земля летит мне навстречу. Падаю я головой вперед и, как ни стараюсь приземлиться на ноги, перестала понимать, где верх, а где низ, а на то, чтобы понять, в какой позе лечу, времени не хватает.

Я с силой ударяюсь о землю спиной прежде, чем успеваю собраться. Из легких у меня с гортанным звуком вырывается воздух. Удар отдается во всем теле. Ребра ноют, голова болит, на бедрах явно будут синяки, и, хотя еще темно, перед глазами у меня кружатся огоньки, приплясывая в каком-то тошнотворном ритме. Чувствую вкус крови и понимаю, что прикусила язык. Но больше всего меня пугает то, что рот мой открывается и закрывается, но легкие отказываются втягивать воздух. Я задыхаюсь и бьюсь, словно рыба, которую Сайрес вытащил из пруда.

Не могу дышать.

Я перекатываюсь набок, пытаясь не паниковать. Через еще одно долгое мгновение, несмотря на страх, наконец умудряюсь с хриплым рваным присвистом набрать в горящие легкие тонкий ручеек воздуха. Он ощущается как вода и огонь, как жизнь и смерть, и я лежу и пью и то, и другое, чувствуя, как жжет в легких. Я тону и горю. Если б я услышала от роженицы такой звук, который издаю сейчас, пытаясь дышать, то упала бы на колени и стала бы просить Бога о помощи. Но я тут одна, лежу под звездами измученная и разбитая.

Думай, дыши, думай, дыши, говорю я себе. Ты не можешь умереть тут одна посреди дороги.

Брут в пятидесяти футах от меня, нетерпеливо бьет копытом и ждет, пока я встану. Я б его убила, если б могла, настолько ненавижу сейчас этого тупого, безжалостного и злобного коня. Худшее решение в моей жизни. Худшая трата денег.

Я с хрипом втягиваю воздух.

Судорожный вздох, потом еще один, поглубже, но жжение не проходит.

Я в ярости.

Мой собственный конь пытался меня убить.

Я гневно смотрю на чертова упрямого жеребца. Надо было его кастрировать, пока была такая возможность. Эфраим был прав. Только так и можно укротить дикого зверя.

Холод и влага просачиваются мне под одежду, пробирают до костей, и я знаю, что надо вставать. Что не могу лежать здесь вечно. Я уверена – ну, почти уверена, – что ничего не сломала, но тело мое не спешит подниматься.

Где-то возле собственной головы я слышу потрескивающие звуки – мягкие лапы ступают по листьям и грязи. Вот она. Моя лиса. Вся темная и серебряная в лунном свете, и ее удивительные глаза смотрят на меня в упор.

Буря.

Я ничего не говорю.

Не шевелюсь.

Едва разрешаю себе сделать вдох, который так нужен моим легким.

Потому что лиса скользит вперед, один осторожный шаг за другим, и вот она уже от меня на расстоянии длины своих усов, и смотрит она на меня так, будто это я самое удивительное существо на свете. Я никогда бы не подумала, что такое может случиться, никогда о таком не слышала за всю свою жизнь.

Буря, моя собственная лисичка, наклоняет узкую голову и высовывает розовый язычок. Всего один раз она лижет кончик моего носа. Это приветствие. Предложение мира. Своеобразное подтверждение того, что мы с ней связаны. Но все это длится буквально мгновение, а потом вдруг одним прыжком Буря перескакивает через мою голову, встает мордой в направлении моего дома, а хвостом к Уотер-стрит и начинает лаять.

Теперь в этом звуке нет ничего красивого или нежного. Это злобное рычание, которое разрывает тишину и заставляет меня прийти в себя. Я с трудом поднимаюсь на ноги и начинаю пятиться. Не потому, что я боюсь Бури, вовсе нет. Просто я понимаю, что это предупреждение.

Мы в лесу не одни.

Но тут я слышу на расстоянии ответный зов. Тоже лисий. Возможно, это ее спутник, и он где-то ближе к дому.

Я поворачиваюсь к Бруту как раз вовремя, чтобы увидеть, как он разворачивается и убегает в противоположном направлении. Этот предатель сбежал и бросил меня.

– И ты, Брут?

* * *

Я ковыляю к лесопилке. Лодыжка растянута, на правом предплечье порез, с которого на манжету рукава капает кровь. Теперь я дышу легче, но все равно с присвистом – мое тело будто жалуется на то, как с ним обошлись. Брута нет, он ускакал в сторону Крюка и забрал с собой мой медицинский саквояж, так что у меня даже бинта нет.

Не переставая проклинать коня, я выхожу из леса и вижу, что в окне лесопилки горит лампа.

– Эфраим, – хриплю я и начинаю ковылять быстрее.

В тени фыркает конь, привязанный к коновязи, а из дверей длинный прямоугольник бледного света падает на грязный двор.

Я поворачиваюсь боком и проскальзываю в узкую щель приоткрытой двери.

– Этот чертов конь опять меня сбросил, – говорю я. – Помяни мои слова, продам его на клей.

В ответ на звук моего голоса комнату заполняет низкий сердитый рык. Цицерон. Он лежит на полу под верстаком Эфраима. Подняв голову, он выгибает спину и топорщит жесткую шерсть. Зубы у него оскалены, глаза блестят. Неудивительно, что лисы сегодня лают.

Его хозяин стоит от меня в нескольких футах и листает страницы книги, в которой я немедленно узнаю свой дневник. Он поднимает на меня бесстрастный взгляд.

– Мне хотелось бы узнать, – говорит Джозеф Норт, вырывая страницу, – что ты на самом деле делала вчера у меня дома.

* * *

– Убирайся, – говорю я, хватаясь за одну из опорных колонн, чтобы легче было стоять.

– Нет.

– Эфраим вот-вот вернется.

– Эта отговорка и в первый раз не сработала, – отвечает Норт, вырывая еще страницу из дневника. Она падает на пол к его ногам. – И я от нее уже устал. Твой муж в Бостоне. Пытается отстоять свое право на эту землю.

– Мои дети…

– Все спят в своих постелях. Ты одна, Марта. Вопрос в том, боишься ли ты.

Норт снова рвет страницу с шумом, который разносится по всей лесопилке. На этот раз он сминает ее в кулаке и бросает в угол.

– Нет. Я тебя не боюсь.

– А Ребекка боялась, когда мы той ночью к ней пришли. Видела бы ты, как у нее дрожали ноги, когда она лежала на кровати.

Он так небрежно это говорит. Будто ему наплевать, что он признается в преступлении.

– Не беспокойся, – добавляет он. – Я не изобличаю сам себя. Меня же оправдали, помнишь? Меня нельзя снова судить.

– Убирайся, – говорю я ему с присвистом на выдохе. Ребра у меня ноют и трещат. Может, я что-то все же сломала.

Слыша гнев в моем голосе, Цицерон приподнимает голову и скалит зубы.

– Нет. Мы с тобой немного побеседуем. И начнем с того, зачем ты приходила в мой дом.

– Лекарство приносила. Твоей жене.

Он щурится:

– Ты где-то расшиблась.

Я морщусь, но ничего не отвечаю.

– Ну, так даже легче. – Он переворачивает еще одну страницу моего дневника. Читает вслух вполне безобидную запись. Похлопывает себя по рту, будто зевает. – Где мое письмо, Марта?

– Я не представляю, о чем ты.

– Ты совсем не умеешь врать.

– Хотела бы я сказать то же самое о тебе.

Он смеется:

– У меня, конечно, было больше практики.

Я собираюсь с духом. Выпрямляюсь настолько, насколько могу.

– Оставь в покое мой дневник. И убирайся с моей земли.

– Теперь это моя земля. Но думаю, мы сможем прийти к договоренности. – Норт поднимает дневник за корешок, потом вырывает несколько страниц. Если б мою душу можно было разорвать пополам, звук был бы примерно такой же. Он трясет страницами у меня перед носом. – Я тебя недооценил. Не знал, что у тебя есть эта книга. До первого слушания.

Надо бежать. От Норта веет опасностью – от того, как он держится, как говорит, вообще от всего. Он явно не в себе. Но я не успею добраться до дороги, он меня поймает. Можно закричать. Есть шанс, что кто-то из детей меня услышит. Но кто? Ханна? Долли? Юный Эфраим? Хорошо бы Джонатан, но меньше пяти часов назад он лежал пьяный и в отключке. Лучше всего Сайрес, но я не могу быть уверена, что прибежит именно он.

– Без нее заявления Ребекки не пошли бы дальше первого слушания.

Норт снова рвет страницы, а у меня при виде уничтожения целой недели тщательно записанных событий выступают на глазах слезы.

Я начинаю пятиться к двери, но тут поднимается на ноги Цицерон. Он издает низкий рык и начинает подбираться ко мне. Я останавливаюсь и вскидываю ладони, пытаясь жестом его успокоить. Пес снова садится на пол.

Норт фыркает. Вырывает еще одну страницу.

– Зачем ты изнасиловал Ребекку? – спрашиваю я. Сейчас тянуть время – лучшее, что мне остается. Пусть болтает. Может, Сайрес успеет проснуться и прийти на лесопилку.

– Я проучил ее, как она того заслуживала.

– Ты изувечил ее тело и разрушил ее жизнь. Она понесла нежеланного ребенка. Что она вообще тебе сделала?

Норт смотрит на меня, и у него губы дрожат от ярости.

– Она привела в город этих проклятых индейцев! И не один раз, а снова и снова их приглашала. Ты хоть знаешь, сколько времени у нас ушло на то, чтобы выкорчевать отсюда вабанаков? Семь лет! Семь лет войны с французами и их союзниками-варварами. А тут она притащилась к нам со своими высокими идеалами и своим тупым мужем и приглашает их к себе в гости! Такое невозможно стерпеть.

– Тебя не касается, с кем она общается.

– В этом городе меня всё касается! Я сюда приехал раньше вас всех и не допущу, чтобы его пачкало присутствие наших врагов!

Я качаю головой. Он правда верит в то, что говорит.

– Ты ее изнасиловал из-за вабанаков? Из-за обиды по поводу давно законченной войны? Ты же судья. Ты не имел права нарушать клятву, которую приносил при вступлении в должность.

– Я имел полное право! – Он бьет себя кулаком в грудь. – Я судья. Это я решаю, что справедливо.

– Ты позоришь свое звание.

Он смеется, но в этом смехе нет веселья.

– Ребекка Фостер просто дырка. И ты тоже. Славная влажная дырка, в которую можно слить немного семени, вот и все.

Сэмюэл Коулман прав. Этот человек потерял душу. Только так я могу объяснить его слова. Его же родила женщина. У него жена и взрослые дочери. Он живет в мире, где женщин не меньше, чем мужчин.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю я. – Во время войны.

– Ничего со мной не случилось. Я просто усвоил самый важный урок в жизни.

Теперь он снова говорит как судья, а не как фанатик. В голосе появились ораторские интонации, он вещает, как с судебной скамьи. Но перед ним не зал суда, а только я, и я использую эту передышку, чтобы проверить, могу ли опереться на поврежденную лодыжку. Стреляющая боль в голени говорит мне, что бежать я не смогу.

– Если ты что-то видишь, – говорит Норт, – если ты это хочешь, то ты должен это забрать себе. Только так и можно выжить, не только на войне, но и в жизни. Этому меня научили французы и индейцы.

– То есть ты не только насильник, но и вор? – Я поднимаю руку и обвожу жестом лесопилку. – Ты забираешь землю. Женщин. Скальпы. – Тут он вздрагивает. – А потом еще и делаешь вид, что ты пострадавший, если тебе бросают вызов?

Это рискованно, но мне нужно время. Так что я стараюсь надавить на него посильнее.

– Нет, – говорю я, качая головой, и складываю руки на груди. – Ты не герой. Не отец-основатель этого города. Ты трус, которого правосудие обращает в бегство. Ты человек, готовый прятаться в доме покойника, чтобы не попасть на тюремный двор.

Норт смотрит на меня широко раскрытыми глазами – похоже, он изумлен, что я об этом догадалась.

– Дай-ка угадаю, – говорю я. – Ты не смог найти бумаги о выселении. Поэтому у тебя началась истерика и ты сжег дом Бёрджеса?

– Это все ты! – шипит он. – Они у тебя!

– Нет. Уже нет. Сейчас они у твоих работодателей. Думаю, «Кеннебекские собственники» сочтут, что твои идеи плохо сочетаются с законами. Забирать себе все, что хочешь, Джозеф, получается, только когда рядом нет никого, кто может тебя остановить.

Обычно он не склонен молчать. Джозефа Норта распирает от ощущения собственной важности, и он очень любит звук собственного голоса, так что он способен вечно вещать свои тщеславные глупости. Но тут, впервые за наше долгое знакомство, он закрывает рот.

Десять секунд.

Двадцать.

Тридцать долгих секунд его трясет от гнева.

– Но сейчас меня как раз некому остановить, правда, Марта?

Я должна была догадаться, к чему он клонит. Норт ясно дал это понять своим небрежным признанием. Но я понимаю, о чем речь, только когда он склоняет голову набок и сменяет вид оскорбленной добродетели на похотливую ухмылку. Джозеф Норт собирается взять свое натурой.

– Ты мне причинила много проблем. За это тебе придется заплатить.

– Ты не посмеешь меня тронуть, – говорю я, потихоньку отодвигаясь к верстаку. Мне нужно хоть что-нибудь, на что опереться.

– Ну да, про тебя я не фантазировал так, как про Ребекку. Во всяком случае, в последние десятилетия. Но в юности ты была хороша. Билли Крейн-то уж точно так думал, верно? – Он облизывает уголок губ и оглядывает меня с ног до головы. – Грудь у тебя тогда была поменьше, но ноги такие же длинные.

Билли Крейн.

Я не слышала, чтобы это имя произносили вслух, по крайней мере лет десять. Может, больше. И оттого, что Норт называет его сейчас, угрожая мне, сердце у меня колотится сильнее.

– Не делай такое удивленное лицо. Думаешь, я не помню? Мы его повесили на сосне. Без всякого суда. И это был мне урок: не надо попадаться.

Он делает шаг ко мне.

– Только тронь меня, всю жизнь будешь об этом жалеть. – Я начинаю пятиться, высматривая что-нибудь, чем можно защититься. – Со мной ты так легко не справишься. И подручных у тебя сегодня нет.

– Ну да, Бёрджес – это была ошибка. Ему слишком понравилось. Хотел по второму разу ею попользоваться. Но он мне тогда не был нужен, и сейчас я тоже без него обойдусь.

Я делаю еще один шаг к верстаку. Прогоняю страх из голоса.

– Так зачем было его брать? Такой глупый риск.

– Это был блестящий ход. Ей могли бы поверить, если б она сказала, что ее той ночью изнасиловал один человек. Но двое? Это же смешно. Выдумка мстительной женщины, мужа которой только что уволили. Я взял с собой Бёрджеса затем, чтобы ей никто не поверил. И ты же видела, как хорошо это сработало в суде. Обвинили меня всего лишь в попытке изнасилования. А потом вообще оправдали.

– Оправдали тебя только потому, что ее не было в суде и она не давала показания.

– И кто в этом виноват?

– Виноват тут только ты. Не смей возлагать вину на нее.

Мне надо, чтобы он продолжал разговаривать, это самое главное. Он так доволен собой. Всегда таким был. И чем дольше он говорит, тем светлее за окном. Днем мужчины не такие храбрые, как в темноте. Может, мои дети и спят, но им уже недолго осталось спать. У нас же ферма. И потом, нужная мне вещь здесь, в трех футах от меня. Но если я сейчас к ней метнусь, он мне помешает.

– Ну же, Марта, у нас с тобой дело. – Норт выправляет рубашку, начинает развязывать завязки брюк.

– Не вздумай. – Я пячусь к верстаку еще на шаг.

– Ну-ну, попробуй сбежать. Не думаю, что ты далеко убежишь со своей-то лодыжкой.

Цицерон хлещет хвостом по полу, поднимая облако опилок, и скалится так, что видны его темные десны.

Когда Норт спускает брюки, а потом и подштанники, я не удостаиваю взглядом то, что он поглаживает рукой. Я смотрю ему в глаза, жду, когда он бросится на меня. Я знаю, что у меня только один шанс. Если он до меня доберется или собьет меня с ног, драться придется на полу, и я потеряю все возможные преимущества маневра, а с ними и способность защищаться.

– Тебе, наверное, неприятно осознавать, что из этого ты никаким образом не выпутаешься, – говорит Норт.

Меня пробирает пот. На висках. Под мышками. На верхней губе. Я шесть месяцев не потела. Может, семь. С тех пор, как последний раз работала в саду. За зиму мне потеть ни разу не доводилось. А теперь вот опять. Внезапно. Не к месту. Воздух внутри лесопилки кажется густым и тяжелым. Я чувствую запах дыхания Норта. Его пота. Его паха. Я чувствую запах гнева, исходящего от его тела.

Тук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Мое сердце колотится все быстрее и быстрее.

Между запахом и памятью существует связь. Ничто не вызывает воспоминания так, как запах. И вот теперь я вся охвачена воспоминанием тридцатипятилетней давности. Билли Крейн. Сарай. Четыре жуткие минуты, когда меня ткнули лицом в грязь.

– Я так и знал, что ты боишься, – говорит Норт.

И я не могу этого отрицать. Доказательством служит то, как судорожно вздымается и опускается моя грудь. Как я не могу заставить себя дышать ровно. Я слышу, как кровь шумит у меня в ушах, словно река, высвободившаяся из оков зимы. Бурная и опасная. Я знаю, что будет дальше. Мое тело это осознает. Помнит. И не желает успокаиваться.

Я делаю рывок к верстаку Эфраима, и тут Норт делает шаг ко мне. У меня растянута лодыжка, так что он движется быстрее и успевает схватить меня за волосы. С силой дергает назад, на себя.

Я кричу.

Боль такая внезапная, что крик вырывается у меня прежде, чем я успеваю осознать, что вообще набрала воздуха, чтобы издать звук. Цицерон снова вскакивает. Рычит. Надвигается. У меня голос как у раненого животного. Как у добычи, так что он пускает от этого звука слюни.

Норт запускает пальцы мне в волосы. Притягивает меня ближе. Шепчет.

– А ведь за это бы дали приличные деньги.

– Отпусти! – Я царапаю его руки.

– Ну нет. Ты будешь молчать. И пока я это делаю, и потом. Ты никому ничего не скажешь, потому что никто тебе не поверит. Все решат, что это просто мелкая месть, попытка меня уязвить после того, как ты проиграла в суде.

Никто тебе не поверит.

Так говорит каждый мужчина, который когда-либо использовал женщину таким образом. К сожалению, часто они правы. Но я уже разозлилась, и я не хочу, чтобы Джозеф Норт меня использовал каким бы то ни было образом. Между нами всего фут расстояния, и мы почти одного роста, так что я делаю то единственное, что могу. Я наклоняюсь вперед, будто пытаясь пошевелиться, а когда он перехватывает мои волосы крепче, откидываю голову назад и со всей силы врезаюсь затылком ему в лицо.

Теперь уже кричит Норт. Потом кряхтит. Ругается. Он отпускает мои волосы и хватается за кровоточащий нос.

Как только он меня отпускает, я бросаюсь к верстаку и нашариваю острый изогнутый нож Эфраима. Клинок, который я прозвала Местью. Держа его в руке, я разворачиваюсь. Нож у меня в ладони кажется тяжелым. Громоздким.

– Ты меня не убьешь, – говорит Норт, смеясь.

И именно это высокомерие, эта уверенность пробуждают во мне гнев.

– Я и не собираюсь тебя убивать.

Хоть и могла бы.

– Тогда положи свою игрушку и получи то, что тебе причитается.

Я крепче сжимаю нож и взмахиваю им, прорезая воздух. Всего раз. Достаточно близко, чтобы Норт вздрогнул и поднял руку, прикрываясь. Месть распарывает ему рукав. Сквозь трехдюймовый разрез видна кожа у него на запястье.

Норт ошеломленно смотрит на него.

– Ах ты, тупая пи…

– Не трогай меня.

Я снова взмахиваю клинком, и на этот раз он пятится. На два шага. При этом он чуть не спотыкается о собственные штаны, и это позволяет мне встать поудобнее. Опереться бедрами о верстак. Так проще держаться на ногах.

Внутри меня смешиваются гнев и страх. Я не доверяю своему голосу. Не хочу звучать жалобно, так что откашливаюсь, и все равно делаю паузы после каждого слова – так надежнее.

– Ты. Меня. Не. Тронешь.

– Я бабским приказам не подчиняюсь, – говорит он. А потом бросается на меня, вытянув руки вперед, будто хочет схватить меня за горло и удушить.

Я резко опускаюсь на пол.

Колени ударяются об пол, и их пронзает боль, но я не обращаю на это внимания.

Слегка наклоняюсь вперед.

И делаю быстрое продуманное движение как раз в тот момент, когда он пытается схватить меня, а находит только воздух.

Я машу клинком не бесцельно.

И не промахиваюсь.

И ни о чем не жалею.

Клинок попадает ему точно между ног. Разрез чистый, такой не сразу и почувствуешь.

Но когда Норт его все-таки чувствует, вопль пронзает рассветный воздух, потому что Месть свое дело сделала. До конца своей жизни Джозеф Норт больше не изнасилует ни одну женщину.

* * *

Норт валится на меня, и клинок Эфраима оказывается между нами, где-то в сплетении наших рук и ног. Пытаюсь отодвинуться, но мне не на что опереться – приходится отползать на руках. Я чувствую, как Норт шевелится на полу рядом с мной, и снова замахиваюсь, но клинок мой рассекает только воздух.

Но Норт на меня не нападает. Он скорчился, прижав руки к паху, и между пальцами у него течет кровь. Цицерон сходит с ума, не понимая, защищать хозяина или нападать, и его возбуждает запах крови.

– Что ты сделала? Что ты сделала! – восклицает Норт, задыхаясь, потом начинает плакать, ругаться и махать руками в мою сторону. Я чувствую каждую каплю крови, попадающую мне в лицо. Она пахнет медью, ржавчиной и солью. Она пахнет страхом.

Я слышу слова, которые он мне бросает, но они не складываются ни во что осмысленное. Случайные оскорбления, жестокие, но абсолютно беспомощные. Он кричит. Давится тошнотой. Ругается.

– Сказала же тебе меня не трогать, – говорю я. – Сказала, чтобы ты ушел.

Я отползаю подальше от него и встаю, держась за верстак. Вытираю кровь на юбке. Крепче сжимаю клинок, а Цицерон тем временем осторожно обходит своего хозяина. Он принял решение и опознал меня как угрозу, причину боли и криков. Одной большой лапой он попадает в скользкую лужу крови и потом оставляет на полу идеальный отпечаток, словно вытисненный на воске.

Месть режет безжалостно, но может не помочь отбиться от зубов Цицерона, если он вцепится мне в руку. Или в горло. Так или иначе, рука у меня уже дрожит, а рукоять в ладони скользит. Пес чувствует это и подбирается ближе.

Я думала, что с восходом солнца один из моих сыновей придет на лесопилку работать, но вместо этого слышу, как по дорожке грохочут копыта.

А еще раздается пронзительный хриплый крик, от которого у меня звенит в ушах и болят зубы.

Кровь.

Она растекается по полу под Нортом. Мне его не жаль, но я не хочу, чтобы он умер тут, на лесопилке моего мужа, так, чтобы в этом можно было обвинить меня. Я хотела его искалечить, не убить. Проучить на всю жизнь. Сделать так, чтобы у него стало на одно орудие меньше для того, чтобы ранить женщин нашего мира. Я сбрасываю шаль и кидаю ему.

– Вот, возьми, – велю я. – Зажми рану.

Он кричит на меня. Изрыгает ругательства сквозь туман безумной ярости.

– Успокойся и делай, что я скажу. Или умрешь.

Я жду, что появится Сайрес или Джонатан, но вместо этого в здание лесопилки входит Эфраим. Я ошеломленно смотрю на него.

– Какого черта? – восклицает Эфраим, когда видит, что Норт растянулся на полу, между ногами у него кровь и он пытается прижать к паху мою шаль.

Цицерон уже пятится обратно от меня, то рыча, то скуля, и тут в дверь влетает Перси и пикирует на него. Пес взвизгивает так, будто его только что заклеймили горячим железом, и бежит к двери. Перси резко разворачивается и летит за ним, вытянув когти.

Мой дневник лежит на полу, разодранный в клочья.

А я плачу при виде своего мужа. Роняю Месть. Кровь на руке кажется мне маслянистой, и я вытираю ее о юбку.

– Он меня поджидал, когда я вернулась. – Я смотрю на Эфраима в упор и пытаюсь в два предложения вместить сразу все. – Я сказала ему меня не трогать. Он не послушал.

Муж замирает. Молчит. Зрачки его расширены, он оглядывает меня, чтобы понять, насколько я пострадала, потом оборачивается на кровавое зрелище – дергающегося на полу Норта. Он понимает, что я пытаюсь сказать.

– Ты пострадала?

Вопрос одновременно нежный и яростный.

– Только потому, что Брут меня сбросил.

Я пробую перенести вес на растянутую лодыжку, потом все равно ковыляю к Эфраиму.

– Ему нужен врач.

Эфраим смотрит на лежащего на полу Норта.

– Некогда, – говорит он.

– Но…

– Везти его в Крюк слишком долго. Без помощи он истечет кровью. Если его спасать, то это придется делать тебе.

Спасать Джозефа Норта – последнее, чем я хочу заниматься, но после всего произошедшего мы не можем позволить ему умереть тут.

Эфраим направляется к нему.

– Не трогай меня! – рычит Норт.

– Ты тут мне командовать будешь? В моем собственном доме? После всего, что ты сделал? – Эфраим встает над ним. – Если ты решил умереть, то не на моей земле.

Но Норт все равно воет, плюется и ругается. Шипит сквозь сжатые зубы каждое возможное оскорбление женского рода, которое он когда-либо в жизни слышал.

Мгновение назад он думал, что я слаба. Уязвима. Может, и так, но я не беспомощна.

– Жаль, что ты так ненавидишь женщин, – говорю я ему. – Потому что тебе предстоит всю оставшуюся жизнь мочиться как женщина.

У меня миллион вопросов по поводу того, как Эфраим здесь оказался, но судя по тому, с каким лицом он оценивает раны Норта, с вопросами придется подождать. Он только сейчас осознал, что именно сделал его клинок.

– Марта… – говорит он, и я слышу нотку неуверенности в его голосе.

– Мне понадобится мой медицинский саквояж. И много льда.

* * *

Я повитуха.

Я целительница.

Я не отбираю жизнь.

Я привожу жизнь в этот мир.

Вот что я говорю себе, пока мы останавливаем кровотечение. Эфраим зажимает рану, а Норт то теряет сознание, то приходит в себя. Глаза у него встревоженно распахиваются, а потом закатываются так, что видны только белки. Каждый раз, когда он приходит в себя, тело его дергается, а потом боль снова заставляет его отключиться, и он оседает обратно на пол.

Главная проблема – кровотечение, но когда мы с ним справляемся, я беру иголку с ниткой. Зашивать тут требуется не так-то много – разрез был чистый и точный, а остальное залечит время. Я промываю рану настоем виргинской лещины, чтобы она не загноилась.

Закрепив последний стежок, я кладу на рану горку льда. Это временно приглушит боль и сузит кровеносные сосуды. Но Норт продолжает беспокойно дергаться. Долго он не проспит. Сейчас бы бутылку лауданума от доктора Пейджа!

Переводя взгляд на Эфраима, я вижу у него в глазах целое море печали.

– Я предупреждала, чтобы он не трогал меня, – говорю я.

– Хватит. Не вини себя за то, что здесь сегодня произошло, или за то, что проявила к нему милосердие.

– Не думаю, что Норт когда-нибудь сочтет это милосердием.

– Если б не милосердие, ты бы ему глотку перерезала.

– Я сделала ровно то, что собиралась, Эфраим. Глаз за глаз.

– Все равно, хоть и суровое, но милосердие, любовь моя. – Он садится рядом со мной на грязный пол. – Он выживет?

– Скорее всего, да. Если не будет заражения или горячки. А их не должно быть, если промывать рану.

– И ты готова этим заниматься?

– Ни в коем случае. Дальше я его лечить не намерена. Пусть сам себе няньку ищет.

– Тогда что мне с ним делать?

– Отвези его к доктору Пейджу. Насколько я помню, наш друг полковник очень уважает медицинский опыт этого шута. Посмотрим, насколько ему понравится быть у Пейджа пациентом.

– А как объяснить Пейджу его раны?

Я оглядываю лесопилку, придумывая, что сказать, но потом упираюсь взглядом в верстак Эфраима и сложенные в ряд начищенные и наточенные ножи.

– У неопытных плотников периодически случаются неприятности со скобелем. Особенно если они не надевают кожаный фартук.

– А если Норт будет это отрицать?

– Тогда пусть рассказывает, что он вломился к нам в дом, напал на меня и при этом был кастрирован. Но, насколько я его знаю, он такое рассказывать не захочет.

Эфраим смотрит на кровь на моих руках и платье.

– А ты как?

– Со мной все в порядке.

– Неправда.

– Будет в порядке. Рано или поздно.

– А до тех пор? Что ты будешь делать?

– Я сутки не спала. Пойду лягу.

Среда, 21 апреля

Я очень устала и измучилась, но, добравшись наконец до дома, уснуть так и не смогла. Только помыла лицо и руки и разожгла огонь в очаге.

К тому времени, как дети встали и занялись делами, я уже пришла в себя, и они не знали, что что-то случилось. Когда я попросила их натаскать и подогреть воду для ванны, они тоже не удивились. Только когда приехал Эфраим и двинулся прямиком в нашу спальню, они начали встревоженно переглядываться. Не обнаружив меня в спальне, он пришел в рабочую комнату, и так мы там и засели, перешептываясь за закрытой дверью.

Эфраим достает из сумки новую книгу дневника и коробку чернил, кладет их мне на стол.

– Это тебе, – говорит он.

И тут я начинаю плакать. Рыдания зарождаются где-то глубоко у меня в груди, и этот поток прорывает плотину решимости, которую я обычно так твердо удерживаю на месте. Я плачу достаточно громко и долго, чтобы понимать, что наши дети за дверью все слышат. Эфраим притягивает меня к своей груди и позволяет выплакать все слезы до последней капельки.

Через несколько долгих мгновений он отодвигается и оглядывает меня.

– Тебе нужно принять ванну, – говорит он.

– Я знаю. Девочки греют воду.

– Раздевайся. Я все принесу.

И вот я уже стою в лохани, а Эфраим поливает меня горячей водой. Лохань всего три фута шириной, не такая удобная, как медная ванна, но это лучше, чем ничего. А я вся грязная. На мне следы родов, грязь с дороги и кровь Норта. Меньше восьми часов назад я приняла роды Ребекки Фостер. Пять часов назад оставила ее дочь у Сары Уайт. Три часа прошло с тех пор, как Эфраим погрузил Норта в телегу и направился в Крюк.

– Я поймал Брута на Уотер-стрит, он шел к мосту через Милл-Брук. Так я и понял, что с тобой что-то случилось, – говорит он. – Схватил его поводья и помчался домой что есть сил. Но когда я услышал твой крик… – Эфраим делает глубокий вдох. Качает головой. – Брут поскакал искать помощь, я в этом убежден. Этот конь тебя любит.

– Я думала, ты его ненавидишь.

– Уже нет.

– Он же пытался меня убить. Сколько раз ему надо меня сбросить, чтобы это стало очевидным?

– Если он тебя сбросил, это было не просто так.

– Из-за лисы. Она выбежала перед ним. Я думаю… – Я медлю, потому что знаю, что это будет звучать смешно.

– Что ты думаешь?

– Что она пыталась меня предупредить. Она знала, что Норт и Цицерон меня поджидают.

– Логично.

– Да? Во всей этой истории вот именно это кажется тебе логичным?

Он смотрит в окно, на огромный дуб, растущий на южном пастбище.

– Лисы и койоты – естественные враги, любовь моя.

Что-то в его тоне заставляет меня подумать, что он уже не про Бурю и Цицерона говорит, но мне очень многое надо ему рассказать, и я пытаюсь не запутаться в событиях, так что пока откладываю эту мысль.

– Садись, – Эфраим показывает на лохань. – Я вымою тебе голову.

– Тут не хватит места.

– Хватит.

Места хватает только для моего зада – колени приходится согнуть, а ноги поставить на пол, но вода доходит мне до ребер, а сидеть гораздо приятнее, чем стоять на больной лодыжке. Эфраим опрокидывает мне на голову кувшин, и вода стекает мне по шее и спине. Я запрокидываю голову. Смотрю в его обеспокоенное лицо. Печально улыбаюсь.

– Спасибо.

– Расскажи мне все, – говорит он.

Я обхватываю колени руками и начинаю сначала, с Джонатана, Салли и нашего нового внука. Он не удивлен и не очень-то расстроен тем, какую девушку выбрал наш сын.

– Он ее не выбирал, – говорю я. – Она его подловила.

– Не пытайся гнаться за двумя зайцами. Ты же только недавно жаловалась, что он еще не нашел жену.

– На самом деле он так ее и не нашел. Он нашел только девушку, готовую на то, чтобы ей задирали юбки в лесу.

Эфраим вздыхает. Выливает на меня еще кувшин.

– Не надо делать его невинной жертвой. Он вполне охотно с ней переспал – таков был его выбор. А теперь у них ребенок. Они уже повесили объявление о намерении пожениться?

– Вчера вечером.

– Хорошо.

– Не то чтобы он был особенно счастлив. Потом пошел обратно в таверну и напился.

Эфраим качает головой.

– Наши дочери так торопятся замуж, а сыновья жениться не спешат.

– Сайрес бы женился, если б мог.

– С Сарой Уайт так ничего и не получается?

– Нет. Вынуждена признать, что ты был прав. Она сделала свой выбор, и выбрала она не его.

– А кого?

– Это длинная история с участием Ребекки Фостер.

– Объясни.

– Объясню, но сначала расскажу, почему Джозеф Норт пришел на лесопилку.

Я возвращаюсь к своей истории, к тому моменту, когда меня позвали к Салли. Потом рассказываю, как пошла в Норт-Мэнор дать Лидии лекарство. Как нашла письмо для «Кеннебекских собственников», которое писал Норт.

– Оно в моем медицинском саквояже. Вон там, в углу.

Эфраим делает перерыв в мытье моих волос, вытирает руки и читает письмо.

– Теперь понятно, – говорит он. – Адвокат Норта Генри Ноуленд – агент «Кеннебекских собственников». Во всяком случае, был их агентом. Подозреваю, он потеряет свою должность, когда Пол отвезет им документы.

– Документы?

– У этой парочки был план заграбастать арендные территории и стать монополистами в лесоторговле в Кеннебеке. Это письмо послужит доказательством. Еще оно подтверждает, что он рассчитывал использовать наш участок как основное место своей деятельности.

– Но зачем ему наш участок? Почему не освоить свой? Вокруг тысячи акров незанятой земли. Большая часть того, что он запрашивает в том письме, – ничейные территории.

– Может, и так, но с тех участков нет выхода к реке. Джозеф Норт ленив, Марта. Он не хочет строить сам то, что можно отобрать у другого.

Увидел, захотел, забрал, думаю я. Он так и не изменился.

– Непонятно, почему он тогда сначала передал право аренды на нашу землю Бёрджесу.

– Про это, наверное, ты была права с самого начала. Он купил молчание Бёрджеса обещанием нашей земли.

– Бёрджес никогда не скрывал, что хочет участок на реке, – говорю я.

– Скорее всего, так он и уговорил Бёрджеса пойти тогда к Фостерам. Бёрджес получил, что хотел, а у Норта появился способ держать его под контролем. Это способ управлять участком, ничего при этом не делая.

– Сложный план.

– Я нашел его первоначальную заявку на участок для аренды, и он хотел именно нашу землю.

Я поворачиваю к нему голову.

– А как тогда мы ее получили?

Эфраим улыбается.

– Пол написал рекомендательное письмо.

– А, ну да, Пол.

Мы прибыли в Хэллоуэлл в 1778 году, в разгар Революционной войны, с рекомендательным письмом от знаменитого Пола Ревира, написанным меньше чем через три года после его знаменитой скачки через Чарльстон. Причем скакал он на лошади, одолженной у моего мужа, в ту самую ночь, как Эфраима подло ударили в лицо и сломали нос.

– Значит, ты разобрался с вопросом, выгонят нас или нет?

– Ну да. Еще и приобрел дополнительное влияние. Перед тобой новый агент «Кеннебекских собственников». Больше уже никто не попытается отнять у нас этот участок. В этом месяце будет двенадцать лет, как мы тут живем.

– Так что Норт…

– Старался как мог украсть нашу землю в остававшийся у него недолгий срок с октября по апрель. Но мы официально исполнили все условия аренды. Теперь эта земля наша.

– Слава богу. Я слишком стара, чтобы переезжать на новое место.

Эфраим берет мыло из корзинки, опускает в воду и начинает намыливать мне плечи.

– Давай дальше, – говорит он. – Ты нашла письмо в кабинете Норта, а дальше что?

– Забрала его. Разумеется. И тут он вошел. Я отвертелась – сказала, что пришла просто позаботиться о Лидии. Но он скоро хватился письма и пошел за ним. Из Норт-Мэнор я пошла к Поллардам. – Я поднимаю голову. – Ополчение вернулось.

– Я забыл тебе сказать. В декабре, после той съемки местности. Они стояли в Форт-Галифаксе, как раз когда я там был. Сказали, что они весной снова до нас доедут.

– Ну вот, доехали.

– А Сарин возлюбленный? Он с ними?

– Я как раз к этому подхожу.

Я рассказываю мужу, как после таверны пришла домой и досидела до прихода Джонатана, а потом приехала Лекарка и сказала мне, что Ребекка рожает. Рассказываю про трудные роды. Про то, как мы приняли ребенка. И про то, что Ребекка попросила меня сделать потом. Он слушает меня, а руки его неподвижны. Они лежат у меня на плечах, теплые и мыльные.

– Я отвезла девочку Саре Уайт. Она сейчас у нее. Пока я что-нибудь не придумаю. А еще у Сары есть жених.

Он расплывается в улыбке.

– Ее солдат?

– Ну да. Я бы ни за что не поверила, что он вернется, но вернулся. И должна признаться, я рада. Он купил лавку Коулмана, и, думаю, он обеспечит Саре хорошую жизнь.

– Погоди минутку. Я принесу еще теплой воды.

Через две минуты он возвращается со свежим чайником и расческой.

– Давай дальше.

Я продолжаю – рассказываю, как по пути домой Брута вспугнула лиса. Как он меня сбросил. А потом – как на лесопилке наткнулась на Норта. Эфраим хочет знать все о нашей встрече. Все, что сказал и сделал Норт. Подробности ему не нравятся, но он тихо слушает и моет мне волосы с мылом.

– Я тут кое о чем подумал, – говорит он мне.

– О чем?

– Этот пес Норта…

– Цицерон?

– Это он забрался к Перси в выгородку.

– Я знаю.

– Насколько я понимаю, он наполовину дворняга, а наполовину койот.

– И?

– С полуодомашненной собакой проблема в том, что она все равно полудикая. Это уже не изменить.

– Ты сейчас про Норта?

– Просто наблюдение, любовь моя.

Эфраим ополаскивает мои волосы, потом берет бутылочку с маслом розмарина и лаванды. Он капает себе на руку несколько капель и растирает их в ладонях, медленно втирает масло в мои волосы, чтобы их распутать, а потом расчесывает. Все это время он продолжает слушать мой рассказ. Заканчиваю я подробностями, которые Эфраим уже знает. Нож и кровь.

– А он?.. – не договариваю я.

– Жив? Да. Ты его спасла.

– Пейдж спросил, что случилось?

– Спросил. Я ответил, как ты предложила, и Норт не стал спорить.

Я кладу голову на колени, а Эфраим продолжает расчесывать мне волосы, продвигаясь расческой от кончиков к корням. Мы долго молчим, пока наконец он не откладывает расческу и не начинает массировать мне шею и голову.

– На лесопилке был изрядный беспорядок, – говорит он, большими пальцами рисуя круги у меня за ушами.

Я бормочу что-то, смутно смахивающее на «мне очень жаль». Хотя мне не жаль.

– Ушло три ведра воды, и пришлось как следует потереть, но кровь я убрал, – говорит он мне. – А вот о том, что делать с… остальным, пришлось подумать.

Меня мутит от одной мысли об этом.

– Ох.

– Я это завернул. Положил в коробку. И отнес Ребекке Фостер.

Я выпрямляюсь и изумленно пялюсь на него.

– Зачем?

– Не то чтобы правосудие свершилось, – отвечает Эфраим, – но лучше, чем ничего. Так я ей и сказал.

– А она что сделала?

– Бросила в огонь вместе с коробкой, потом села и заплакала.

Слезы – это хорошо, думаю я. По крайней мере, для начала.

Мне уже холодно, и когда Эфраим замечает мурашки у меня на руках, он помогает мне вылезти из лохани. Вытереться. Надеть чистое платье и устроиться на табуретке у письменного стола. Перевязывает мне распухшую лодыжку льняными тряпками.

– Что ты узнал в Бостоне об аресте Сайреса?

– Генри Ноуленд кому-то заказал подделать ордер на арест. И сам доставил его в суд в Вассалборо. Обадия Вуд не знал, что Ноуленд представляет Норта. Они арестовали Сайреса, как они считали, по указаниям суда более высокой инстанции. Против Ноуленда выдвинули обвинения во взяточничестве и коррупции. Он потеряет лицензию адвоката.

– А что с обвинениями против Сайреса?

– Полностью сняты.

– Хорошо. Потому что он не убивал Бёрджеса, – говорю я мужу.

– Я знаю.

– И Айзек Фостер не убивал.

– Я никогда и не думал, что это он.

– И не Джозеф Норт.

Вот это его удивляет.

– Ты уверена?

– Вполне.

– А кто тогда?

Я делаю глубокий вдох. И рассказываю ему, до чего в конце концов додумалась.

Пристань Дэвина

Четверг, 22 апреля

Реку пучит. Лед уже весь потрескался и разломался на неровные куски с острыми краями – на миллион маленьких айсбергов, которые готовы двинуться вниз по течению. У нас максимум несколько дней до того, как он снова начнет двигаться. Вскрывающаяся река – это прекрасно и ужасно, и лед не раз выплескивал свою ярость на берега, громоздясь грудами и уничтожая все на своем пути. Вот поэтому прямо у реки домов нет. Они все построены на другой стороне Уотер-стрит, подальше от угрозы потопа и разрушений. Однако пристани в опасности, и Сэм Дэвин стоит на краю своей, проверяя, нет ли в балках трещин и гниения.

– Как думаешь, сегодня пойдет? – спрашиваю я, а когда он удивленно оборачивается на мой голос, показываю на реку. – Или завтра?

Он пожимает плечами.

– В любом случае будет месиво, наверняка мне придется многое восстанавливать.

Сэм построил свою пристань так, что она выходит в воду дальше, чем у большинства его соседей. Это удобнее для рыболовства и для отправления грузов, но оттепель всегда несет с собой риск. Вполне может оказаться так, что ему придется все отстраивать заново.

– Вы пришли еще раз проверить Мэй? – спрашивает он.

– Нет, на этот раз с тобой поговорить.

– Да? И о чем же?

Я складываю руки перед собой.

– О веревке.

– Какой веревке?

– Той, на которой ты повесил Джошуа Бёрджеса. – Я ловлю его взгляд и не отпускаю. Наблюдаю, как он озадаченно хмурит лоб, а потом ошеломленно распахивает глаза. – Той самой, которую ты в ту ночь бросил Джонатану, чтобы он тебя вытащил из реки. Где она?

Сэм качает головой, но слишком быстро, слишком судорожно.

– Не знаю, о чем вы.

– На прошлой неделе я бы поверила в это без вопросов, но потом я увидела кружево.

Сэм не отвечает, и я делаю шаг к нему, показывая пальцем:

– У тебя в кармане.

Он замирает. Молчит.

– Мне оно напомнило рассказ Ребекки Фостер про то, как Джошуа Бёрджес оторвал с подола ее рубашки кружево, прежде чем ее изнасиловать. И подвязал им волосы.

Сэм с отвращением отдергивается, на лице у него гримаса ужаса.

– Это не… неужели вы…

– Нет, я не думаю, что ты имеешь какое-то отношение к тому, что случилось с Ребеккой. Но я думаю, что ты убил Бёрджеса. Просто не могу понять почему. Но с тем кружевом это наверняка связано, я уверена.

Я жду ответа Сэма. Я давно уже поняла, что если мужчина не хочет говорить, то и не будет. Но я вижу в нем это бурлящее стремление рассказать, объясниться. Он сжимает кулаки, разжимает снова. Скрежещет зубами. Раздраженно встряхивает головой. А я стою и жду, пока Сэм Дэвин борется с собой.

– Из-за Мэй, – говорит он наконец. – Бёрджес поймал ее одну на танцах в прошлом ноябре. Она вышла в уборную. Всего за несколько минут до того, как он устроил эту сцену с Ханной. Я не заметил. Слишком увлекся дракой. Не знал, что она вышла. Но когда мы выкинули Бёрджеса на снег, она была там, на улице. А он разозлился. Господи, бедная Мэй. Она не представляла, что произошло. Но он ее поймал, когда она возвращалась на танцы. Затащил в сарай. Он…

Сэм прокашливается. Качает головой. Растерянно смаргивает горячие злые слезы.

– Внутри было так шумно – вы же знаете, как это бывает. Никто не слышал, как она кричит. Но когда она не вернулась, я пошел ее искать. И увидел его – он стоял над ней и завязывал брюки.

Лицо Сэма Дэвина исполнено муки.

– Она тоже там была, в соломе, плакала и оправляла юбку. Я должен был заметить, что она вышла. Я должен был пойти ее поискать. Я должен был… – Сэм опускает руку в карман и достает тонкую полоску кружева. – Он это у нее оторвал, будто какой-то чертов трофей. Не торопясь завязал им волосы, чтоб не мешали, пока он ее насилует.

– И тогда ты его избил?

– Нет. Он сбежал. И мне пришлось выбирать – помогать Мэй или гнаться за ним. Но как только отвел ее домой и устроил, пошел за ним.

Он продолжает рассказывать, теперь очень быстро, почти лихорадочно.

– Я видел, что было с мистрис Фостер, когда она выступила с обвинениями. Как все перешептывались и ссорились. Как ее винили в том, что случилось, хотя они пришли к ней в дом, а она просто занималась своими делами. Закон ничем не помог. И до сих пор не помог. Господи, Норта же оправдали! Я не такой терпеливый, как Айзек Фостер, чтобы добиваться справедливости. Или не такой наивный. Не хотел, чтобы все это разбирали в суде.

– И ты его убил?

– Не так-то это и сложно было, – отвечает он с вызовом, пожимая плечами. – Он пошел пешком через лес. Мы его по следам быстро нашли. Я ни о чем не жалею, мистрис Баллард, и не собираюсь делать вид, будто жалею.

– Я и не думаю этого от тебя требовать, Сэм.

– А властям вы будете заявлять?

Я качаю головой:

– Нет.

– Тогда какая вам разница?

Я думаю о Сайресе. О синяках у него на костяшках пальцев и о разбитой губе. О том, как он несколько недель провел на тюремном дворе, об обвинениях, которые с него только что сняли. Мне надо знать, связан ли мой сын с этой смертью.

– Потому что это важно.

– Если вы хоть слово об этом вымолвите, я скажу, что вы все врете. А мне бы не хотелось такое про вас говорить, мистрис Баллард. Пожалуйста, не вынуждайте меня.

– Не буду. – Я успокаивающе кладу руку ему на плечо. – Мне просто интересно, что ты сделал с веревкой.

– Я ее сжег.

– Хорошо.

Все доказательства исчезли.

Он выдыхает, как будто ощущая, что проблема снята.

– Мне как-то сказал один старый фермер, что, если волк попробует человеческую кровь, его надо убить, потому что с этого момента он никогда не перестанет охотиться на людей. Я думаю, с мужчинами – по крайней мере, с некоторыми мужчинами – и изнасилованиями то же самое. Я должен был убить Бёрджеса. Иначе это была бы чья-то еще жена или дочь. Возможно, ваша. Скорее всего, Ханна. Он ее уже присмотрел. Вдруг это она бы вышла в уборную. Что бы вы сделали? А Эфраим?

Я точно знаю, что бы сделал мой муж. Потому что я видела, как он это делает.

– Эфраим последний человек в мире, который станет хуже о тебе думать, Сэм. Не надо его бояться. Но продолжай.

– Мы его поймали, – продолжает Сэм. – Избили его и повесили на дереве.

– Но кружево ты сохранил. Почему?

Он сглатывает.

– Как напоминание о том, что я должен защищать Мэй. Я больше никогда ее не подведу. Просто не могу.

– То есть ребенок Мэй…

– Может, и мой. Не буду врать. Мы с ней… мы спали с ней прошлой осенью. – Он говорит это так небрежно, что это явно был не отдельный случай, а что-то регулярное. – Мы уже были помолвлены. Но когда она забеременела…

– Ты женился на ней раньше времени.

– Так было правильно. Я должен был ее защитить. Ее бы оштрафовали в суде, вы же знаете. Назвали бы ее блудницей, а ребенка ублюдком. А если б кто узнал про Бёрджеса, они бы уже никогда не смотрели на Мэй прежними глазами. Или на ребенка. Наплевать, кто что обо мне думает, мистрис Баллард, но позорить Мэй я им не позволю. Она ничего плохого не сделала.

– Я знаю. И я не виню тебя, Сэм. – Я делаю шаг к нему. – Я и раньше это говорила, но я правда думаю, что Мэй с тобой повезло.

– Так вы никому не расскажете?

– Только мужу. Между нами нет секретов. – Мы стоим, смотрим на то, как по реке движется лед, и мне приходит в голову еще одна мысль. – Сэм?

– Что?

– Ты сказал «мы». «Мы его поймали, избили и повесили на дереве». – Капелька сомнения снова подает голос у меня в голове, и мне надо знать точно. – Ты тогда Сайреса с собой взял?

Он качает головой и смеется от абсурдности такой мысли.

– Нет, Джонатана.

Таверна Полларда

Пятница, 30 апреля

Мировой суд собирается в последнюю пятницу месяца. Это первый теплый день весны. Солнце светит, лед на реке сошел, а утоптанные грязные остатки снега в Крюке лежат в тени, сваленные кучами на краю дороги. В основном везде грязь.

Грязь на обуви, на одежде, грязь налипла на копытах и размазана по полу таверны. Эбигейл Поллард уже не пытается поддерживать чистоту и, судя по ее хмурому лицу, готова сунуть метлу в камин – пусть горит. Но пока что она просто кидает ее в угол и уходит за свой столик. Заметив, что я за ней наблюдаю, Эбигейл смеется, потом поднимает кружку и делает большой глоток сидра.

Я не ожидала увидеть Джозефа Норта на судейской скамье. И вообще в ближайшее время видеть его на публике. Но вот он тут, за столом, в мантии и парике, сидит на подушке и держит в руке судейский молоток. Честно говоря, на вид Норт сильно осунулся. Он очень бледен, на верхней губе выступил пот.

Я пришла сюда делать то, что требует от меня моя профессия, и ожидала, что буду давать показания перед Обадией Вудом. Вроде бы он должен был ездить сюда из Вассалборо, пока судья Норт не придет в себя после странной болезни, которая уложила его в постель в последние десять дней. В Крюке об этом много говорили. Ходили самые разные слухи, я сама слышала несколько версий.

Многие остановились на чахотке.

Еще упоминают круп, хотя никто не видел, чтобы он кашлял.

Несварение. Разлитие желчи. Лихорадка. В слухах по очереди всплывали все эти варианты.

Водянка.

Подагра.

Геморрой.

Гангренозный фарингит. Цинга. Понос.

Но чаще всего в качестве причины его нездоровья предполагают фурункулы. С чего бы еще он десять дней лежал в постели, а теперь ему требовалось сидеть на подушке? Логичный вывод, при других обстоятельствах я и сама бы к нему пришла.

Очевидно, доктору Пейджу хорошо заплатили за молчание – ни разу никто в Крюке не упомянул, что Норт мог лишиться какой-то части тела.

Я стою в глубине зала, ожидая своей очереди давать показания, и знаю, что Норт меня видит. И Эфраима тоже видит, но, думаю, он не будет надо мной изгаляться сегодня. Или вообще никогда.

Сегодня в суде рассматриваются вполне обычные вещи. Мелкие местные проблемы. Вещи не особенно значимые для жизни или для закона. Просто у людей много накопилось взъерошенных перьев после долгой трудной зимы. Дел могло бы быть даже меньше, но именно сегодня хоронили Джошуа Бёрджеса. Сегодня первый день, когда земля оттаяла настолько, что можно выкопать достаточно большую могилу, и Эймос настоял на том, что пора убрать Бёрджеса из его сарая. В конечном счете в землю Бёрджеса опускали те же семеро, кто вырезал его изо льда. Это было как-то уместно. А поскольку церкви у нас нет, то и на церковном кладбище мы его похоронить не могли, – да никто и не хотел его там видеть. Вместо кладбища у Бёрджеса был лес. Просто яму там выкопали, хотя Эймос Поллард настоял на том, чтобы сложить сверху каменную пирамидку.

– Нам не надо, чтобы собаки до него добрались и таскали кости по Уотер-стрит, – сказал Эймос.

Спорить никто не стал.

Но из-за всей этой истории собралась толпа, а потом, конечно, все пошли в таверну. И изрядно набрались. В итоге куча народу подала жалобы, а мне не терпится домой.

– Марта Баллард! – вызывает меня Джозеф Норт с другого конца зала. – У вас какое-то дело?

Я встаю. Прохожу вперед.

– Я пришла дать показания согласно закону.

– Какие? – спрашивает он.

Этот пароль и отзыв мы повторяем уже много лет. Людям в зале он знаком не хуже детских стишков. Мало кто обращает на нас внимание.

– Незамужняя женщина назвала отца своего ребенка, и я сообщаю об этом перед судом, чтобы это было зарегистрировано.

– Назовите женщину, – говорит он. – Назовите отца.

Я делала это бессчетное количество раз, но сейчас все ощущается по-другому. Мне очень не хочется давать эти показания, но я не стану манкировать своими обязанностями.

– В воскресенье, восемнадцатого апреля, Салли Пирс родила сына.

От моих слов расходятся такие круги, будто я бросила в маленький пруд большой камень. Теперь все слушают. Даже Норт удивлен.

– Дочь Уильяма Пирса? – спрашивает он.

– Да.

– Я не знал, что она беременна.

– Не только вы, – отвечаю я.

– А кто отец ребенка?

Я делаю долгий медленный вдох, но едва я открываю рот, чтобы ответить, как вдруг кто-то встает рядом со мной.

– Я, – говорит Джонатан.

Он быстро и легко сжимает мою руку.

– Я пришел заплатить за нее штраф. Двадцать шиллингов. Больше, чем требует закон за первое нарушение. Вы также сможете убедиться в том, что я вывесил объявление о нашем намерении пожениться у таверны.

Джонатан достает из кармана кошелек и кладет на стол перед Генри Сьюаллом. Он наблюдает за тем, как регистрируют признание и уплату штрафа, потом подписывается возле обеих записей.

– У вас есть еще какие-то заявления, мистрис Баллард? – спрашивает Норт.

Я знаю, что ему больно. Но, думаю, больнее всего ему лишиться шанса унизить меня перед судом.

– Нет, – говорю я. Но потом не могу удержаться и добавляю: – Хотя с моей стороны было бы невежливо не поинтересоваться вашим здоровьем. Мне говорили, что оно в последнее время испортилось.

Он сжимает зубы. Зло смотрит на меня.

– Можете не беспокоиться о моем здоровье. Я поправляюсь.

– Наверняка это потому, что за вами ухаживает профессиональный медик.

Как он на это отреагирует, меня не интересует. Я поворачиваюсь и успеваю пройти через половину зала прежде, чем Джонатан меня нагоняет. Норт стучит молотком, распуская собравшихся, и толпа поднимается на ноги, отодвигая скамьи. Они все переговариваются между собой. Сплетничают.

– Я не такой плохой, как ты думаешь, – говорит Джонатан мне на ухо.

– Я никогда и не считала тебя плохим.

– Даже сейчас?

– Ты правильно поступил в отношении Салли. И своего сына.

– Я не про это. Сэм говорил, что ты к нему приходила. Что он рассказал тебе о моем участии в этом… деле.

Зал таверны плывет у меня перед глазами, и я останавливаюсь. Кладу руку ему на щеку. Ощущаю щетину под пальцами. У него глаза как у Эфраима. Стальная голубизна. Глаза добрые, но в глубине их решимость.

– Спроси своего отца про человека по имени Билли Крейн, – говорю я ему. – И ты поймешь, почему я на тебя не сержусь.

* * *

Пятница, 30 апреля. – Ясно и тепло. Джошуа Бёрджеса похоронили сегодня утром. Ходила в Крюк на суд. Пришла домой после обеда. Барнабас Ламбард остался на ужин, и Мозес Поллард тоже. Джонатан привел Салли и их новорожденного сына. Провела день дома.

Двенадцать лет назад

Хэллоуэлл, Мэн

30 апреля 1778 года

Эфраим по очереди достал из телеги три больших камня и положил их на землю.

Вчера, когда мы приехали, шел дождь. Мягкий и теплый весенний дождь, но все равно это было неприятно – спали-то мы в палатках. А вот сегодня вышло солнце, и дети разбрелись по поляне, исследуя новое место. Из наших шестерых Сайресу было почти двадцать два, а юному Эфраиму еще и месяца не исполнилось.

– Я этим так давно уже занимаюсь, – сказала я мужу, пока мы стояли у телеги. Младенца я держала на сгибе руки. – С меня хватит.

– Чего?

– Младенцев. Переездов. Хаоса.

– Я согласен, – сказал он и поцеловал меня в лоб. – Раз уж наконец одного назвали в честь меня.

У него ушло девять лет на то, чтобы убедить меня переехать. Эфраим Баллард человек терпеливый. Наш дом в Оксфорде. Наши дочери тоже. Вот что было для меня сложнее всего – оставить их. Я соглашалась, что в остальном Эфраим прав. Нам нужна была земля, и побольше. И вполне логично было использовать его плотницкие навыки в деревообрабатывающей отрасли. А вот начать все сначала, жить в палатках, пока он строит нам на пустом месте новый дом, – этого я не хотела.

Юный Эфраим стал для нас сюрпризом. Он родился через семь лет после Долли, когда я уже думала, что с родами покончено. Именно беременность заставила меня согласиться. В Оксфорде нам не хватало места и возможностей. В качестве компромисса мы решили привезти с собой дочерей символически.

– Пойдем, – сказал Эфраим. – Давай найдем место для наших девочек.

Он забрал у меня малыша, и мы неторопливо пошли по участку. Эфраим показал мне, где хочет построить дом.

– Места достаточно, чтобы у тебя была собственная рабочая комната, – сказал он. – У Ханны и Долли будет собственная спальня. И у мальчиков тоже. Но наверху.

– Это большой дом получается.

– Да. Именно это я и пытаюсь тебе сказать. Тут хватит места нам всем. И детям, которые когда-нибудь родятся у наших детей. Достаточно большой дом для шумного веселого Рождества.

Мы пошли дальше.

– Тут я построю сарай. А там, – он показал на ручей, в котором по весне воды было много и текла она бурно, – поставлю лесопилку. Она будет больше сарая, такой большой, чтобы держать там целые партии древесины. А когда закончу, сделаю пирс, выходящий на воду, чтобы сталкивать бревна прямо в поток. Может, даже водяное колесо когда-нибудь поставлю.

Эфраим уже назвал этот ручей Милл-Брук. Дальше тот впадал в Кеннебек, яростную и бурную реку. Она была широкая и глубокая, с быстрым течением, в которое вливались весенние дожди и тающий снег. Именно так, уверил меня Эфраим, и должно быть в лесоторговле. Доски же надо перевозить, а для этого нужна река.

Эфраим показал мне пастбища, сады и загоны, которых еще не было. Курятник. Огород. Фруктовый сад. Леса тут уже были, конечно, как и пруд. Но я ясно видела и остальное, когда он рисовал словами каждую деталь. Мы так целый час бродили по всему участку, а под конец оказалось, что мы оба двинулись в одном направлении, к огромному старому дубу на вершине холма в том месте, которое Эфраим уже называл южным пастбищем. Крона дерева раскинулась футов на пятьдесят, а корни у него были старые и узловатые. Свежие и зеленые листья обещали летом давать хорошую тень.

Эфраим показал мне на основание дерева.

– Смотри, лисья нора. Значит, за нами тут будут присматривать, любимая.

Я кивнула, но не нашла слов для ответа.

– Ты устала. – Костяшкой пальца Эфраим вытер слезу с моей щеки. – Присядь, отдохни.

Он протянул мне младенца и пошел обратно к телеге. Принеся по очереди камни, он уложил их под деревом, а когда закончил, устроился на сырой траве рядом со мной.

Протянув ко мне руку, он провел по моей щеке большим пальцем.

– Я не желал бы в жизни иного спутника, чем ты [27], – произнес он.

– Что-то у тебя сегодня сплошной Шекспир, – сказала я. А когда он рассмеялся, сама отозвалась цитатой: – Скажи же, за какой из моих недостатков ты влюбился в меня? [28]

– За все твои достоинства и недостатки, скрытые и явные, – ответил он и притянул меня поближе, чтобы поцеловать в лоб. Мы вместе повернулись, чтобы посмотреть на место, где построим новую жизнь.

– Хорошо быть дома, – сказала я.

Так оно и было.

Спектакль окончен [29]

Вдали кто-то кричит. Там, за садовой калиткой. Это заставляет женщину пробудиться от глубокого спокойного сна; она отпихивает одеяло, пытаясь поймать краешек непонятного сновидения – что-то про веревки и реки, – но оно исчезает у нее из головы сразу же, как она опускает босые ноги на потертый деревянный пол.

Теперь крики становятся громче, напряженнее. Двумя широкими шагами она подходит к окну и отодвигает тяжелые шторы. Впервые за много долгих месяцев в углах стеклянных оконных панелей нет инея, серебряной филиграни, ловящей лучи света. В Хэллоуэлл наконец пришла весна.

Нет, думает она, прислушиваясь, это не крик.

Это кто-то скулит и хнычет. Но не пес. Не волк. Это не злое тявканье койота – звук мягче, нежнее.

Значит, это моя лиса, думает женщина.

Она берет одеяло, лежащее в ногах кровати, и набрасывает его на плечи. Пока она идет к передней двери, доски пола трещат от старости. Ноги у нее босые, бледные и призрачные, но уже потеплело, и ей не нужны чулки или ботинки.

Когда женщина открывает дверь, она сразу видит лису.

– Буря, – произносит она, хотя голос ее едва громче дуновения прохладного утреннего ветерка.

Река вскрылась. Там, где когда-то толстый прочный лед тянулся от берега до берега, ныне течет и бурлит поток. Он все еще ужасно холодный после долгой зимы и от талого снега, но эта кипящая смертоносная стена грязной темной воды стремится к югу. И там, вдали, если прислушаться, слышно водяное колесо. Оно наконец освободилось и вращается, посылая в рассвет свою музыку. Металлический волшебный перезвон.

Лиса слышит и реку, и колесо со своего места у входа в нору, откуда она наблюдает за женщиной. Она слышит их и радуется. Настало теплое, мягкое время года – по крайней мере, пока не пойдут дожди. С дождями начнутся уже другие проблемы. Пока же в долине повсюду пышная свежая зелень и новая жизнь. Орехи, ягоды, маленькие создания, порхающие с дерева на дерево. И цветы – нарциссы, ирисы и гиацинты. У земли запах свежести и созревания, на каждом поле пробиваются нежные ростки. Червяки, божьи коровки и бабочки.

Лисе тоже есть что предложить миру этой весной, и она снова поскуливает, заставляя лисят выйти из норы. Они побаиваются, так что ее лис подходит к ней, прижимается носом к ее носу, а потом ласково выталкивает лисят наружу, одного за другим. Они медленно выкатываются на траву и начинают изучать шишковатые корни старого дуба. Знакомиться с этим новым местом. Они царапают кору. Обнюхивают три больших камня, покрытых мхом. Они лазают и падают. Прячутся и играют.

И все это время женщина наблюдает за ними, стоя у двери. Любуется и изумляется. Вспоминает. Грустит. Под ее восхищением прячется горе, давнее и болезненное, как шрам. Но даже этому горю не поглотить радость, которую она ощущает сейчас, глядя на траву у дуба. Лисят четверо. Один самец – большой и рыжий, как отец, – и три самочки. Тоненькие и темные, как их мать. Серебряные. Редкие.

От автора

На этом месте стоило бы протянуть заградительную ленту, прямо у вас перед носом. Осторожно! Опасность! Место преступления, не входить! И так далее, вставить все обычные предупреждения. Если вы не впервые читаете мои книги, то уже знаете, что дальше я разберу все детали этого романа. Все расскажу, все объясню, выдам все повороты сюжета. Если вы впервые отправились в путь по моей книге, то скажу вам две вещи: во-первых, спасибо, что доверились мне, а во-вторых, вернитесь и не читайте эти страницы, пока не прочтете целиком роман, с начала до конца.

Каждая история течет как река, от истока к устью, так что отдайтесь на волю ее волн, а в конце я снова встречу вас здесь.

Наверняка у вас будут вопросы.

* * *

Я коллекционирую людей. У меня это наследственное. Мой отец собирал людей так, как другие собирают камни, марки или монеты. Если точнее, он приводил домой автостопщиков. В его случае не такое уж опасное это было занятие. Папа когда-то работал на ранчо. В юности друг его подбил на спор поучаствовать во время родео в соревновании по езде на необъезженной лошади. Чтобы получить приз, надо было продержаться в седле восемь секунд, но ему этого было мало – он ездил на этой лошади двадцать минут, пока она не сдалась и не замерла посреди стадиона, тяжело дыша, окруженная облаком пыли и навоза. В общем, строго говоря, папа не выиграл, но он доказал то, что хотел доказать. Потом он пошел в армию и служил там в военной полиции. В общем, с любым автостопщиком он бы справился.

Я это упомянула, чтобы объяснить, что и я, как отец, все время привожу домой людей – просто не могу удержаться. Только я своих людей не подбираю на обочине. Я их нахожу в библиотеках, в газетах и в странных уголках интернета. Понимаете, люди, которых я зову к себе в дом – если точнее, в свой кабинет – и в голову, давно уже умерли: пропавший судья в Нью-Йорке 1930-х годов; единственная женщина, когда-либо служившая на цеппелине; русская великая княгиня; военнослужащая времен Второй мировой, получившая больше всего наград среди женщин, служивших в той войне; а теперь вот известная, но почти забытая повитуха.

Да, я коллекционирую людей.

С этой женщиной я встретилась пятнадцать лет назад в приемной врача. Я была беременна нашим младшим сыном, а мой гинеколог опаздывал на прием. Он задержался на сложных родах, а я в результате застряла у него в приемной. Помню, я думала, что надо бы перезаписаться и идти домой. Если б я это сделала, вы бы, читатель, не держали в руках эту книгу. Мне было скучно, я давно дочитала «Звездную пыль» Нила Геймана, которую принесла с собой. Все журналы я тоже перелистала, и остался у меня только маленький религиозный альманах под заглавием «Хлеб насущный на каждый день» (ничего не имею против религиозных альманахов, просто он прятался под стопкой буклетов пугающего содержания, и я его только что заметила). Текст на 1 августа 2008 года назывался «История повитухи» и рассказывал о женщине по имени Марта Баллард, которая за свою карьеру приняла больше тысячи родов и ни разу не потеряла роженицу (мой собственный врач, которого я как раз нетерпеливо ждала, не мог таким похвастаться). У меня мурашки пошли по коже – со мной так всегда бывает, когда приходит вдохновение. Я вырвала страницу из альманаха и сунула в сумочку (сейчас, когда я это пишу, она лежит у меня на столе и я со смехом читаю слова, которые написала над статьей в тот день: «Может получиться ОТЛИЧНЫЙ роман!»). И через две минуты – я не шучу – пришел мой врач. С той поры начался мой многолетний поиск информации и попытки написать о Марте. Удалось мне не сразу, а в процессе были и восторг, и раздражение, и все, что сопровождает рождение книги. Но я не сдавалась.

А теперь нам нужно обсудить с вами кое-что очень важное относительно Марты Баллард и этого конкретного романа. Мои давние читатели знают, как тщательно я придерживаюсь исторических фактов. Для меня это предмет гордости, и именно поэтому многие говорят, что я пишу «биографические романы». «Ледяная река» – первое мое серьезное отклонение от этого правила.

Книга, которую вы держите в руках, вдохновлена реальными событиями, а не основана на них. И как вы вскоре увидите, я вольно обошлась не только с датами и подробностями, но в некоторых случаях и с самими историческими документами.

Я не просто так это сделала.

У меня были серьезные причины.

Нет, этот роман нельзя назвать альтернативной историей. Примерно 75 процентов того, что происходит в книге, близко соответствует историческим фактам. Остальное – моя версия того, что могло случиться. Но если вам нужны факты и ничего кроме фактов, очень рекомендую вам биографию Марты Баллард, написанную Лорел Тэтчер Алрик. Она называется «Рассказ повитухи» и получила Пулитцеровскую премию. Насколько я знаю, это единственная полная история ее жизни, и тем, кто хочет понять место Марты в истории, обязательно надо ее прочесть. Это потрясающее произведение документальной литературы.

Во многих случаях я меняла, редактировала и проясняла записи из дневника Марты. Например, там, где Марта пишет, что Ребекка Фостер «дала показания под присягой о том, что ее изнасиловали несколько мужчин, включая Джозефа Норта», я использовала записи за 19 августа и 23 декабря. Я сделала это, чтобы дать читателю более четкое и непосредственное представление о том, что случилось с Ребеккой в ту ужасную ночь. Не все записи, вошедшие в роман, относятся к тому году или даже к той конкретной дате, которой они помечены у меня. Очень небольшое количество записей я выдумала. Просто мне хотелось взять побольше того, что меня интересовало в жизни Марты, и собрать в единую историю, которая разворачивается на протяжении полугода.

Судебная система в тогдашней Америке была совсем не такая, как сейчас. Во время действия этого романа Конституция существовала как основной юридический документ страны всего два с половиной года, а Билль о правах еще не утвердили. При Марте был только мировой суд (куда можно было подать иск на соседа по мелкому поводу), гражданский суд (он рассматривал более серьезные преступления, например нападение), высший апелляционный суд штата (там рассматривались изнасилования, убийства и апелляции из судов более низких инстанций) и Верховный суд Соединенных Штатов (там было всего шесть судей, и первое заседание этого суда состоялось 1 февраля 1790 года, ближе к концу того периода, в который разворачивается действие романа). Так что я не зря прошу вас взять все, что вы знаете о надлежащем судопроизводстве и о праве, и выкинуть это в окно. Честно говоря, гражданам тогдашней Америки повезло, что у них были хоть какие-то суды.

Я шла к этому роману много лет, но серьезно взялась за него только во время пандемии COVID-19. Для меня лично это значило, что все время, пока я писала, меня окружал шум и хаос, связанный с тем, что в доме постоянно находились четверо мальчиков-подростков. Обычно я предпочитаю писать книги не так, но в каком-то смысле это было очень поучительно – работать прямо посреди семейных проблем. Именно так десятилетиями жила и работала Марта Баллард. Разделить работу и семью было невозможно. Одна фраза в ее дневнике повторяется за двадцать семь лет тысячи раз: «Провела день дома». Когда я впервые наткнулась на эту часто повторяемую фразу, я ничего особенного о ней не подумала. Но во время пандемии она обрела для меня новый смысл, потому что я бы в своем дневнике могла написать то же самое. Провела день дома. Многие и многие месяцы. Даже годы.

Если вы прочтете Лорел Тэтчер Алрик, то на страницах ее книги найдете совсем не такую Марту Баллард, как в моем романе. Возможно, вы даже не поймете, что это одна и та же женщина. Я сделала это специально. Я написала Марту такой, какой я ее себе представила, и поскольку история знает о Марте очень мало, я готова утверждать, что моя версия как минимум имеет право на существование. Если вы попытаетесь достать собственный экземпляр ее дневника, учтите вот что: он очень дорогой («Пиктон Пресс» выпустил его ограниченным тиражом в 1992 году, мой экземпляр обошелся мне в 350 долларов), очень сухой и вообще не совсем дневник. Это скорее журнал учета. Марта почти не комментирует события, которые упоминает. За двадцать семь лет можно по пальцам пересчитать случаи, когда она что-то говорит о своих чувствах по поводу того, что пишет. В основном ее записи – это дата, погода и факты. Самая длинная ее запись за тот период была 23 декабря 1789 года – в день первого слушания дела Ребекки Фостер в Вассалборо. И хотя Марта была грамотна (неслыханное дело для женщин в то время), сегодня большинство ее записей читаются с большим трудом. Вот пример записи, которую я включила в книгу. Вы поймете, почему я ее отредактировала.

3 5 Х. Роды. 3 дч Чарлз Кларк. ХХ ясн. утро. Коуэн вызвал меня к жене Чрлз Клрк на роды в 2 ч утр. Родила дч (3 реб, все дч) в 4 ч. Удобно ее устр. и меня проводили к Поллардам.

Это запись за 1789 год. 3 – это день месяца, а 5 – день недели (я сменила дату на 26 ноября, чтобы история Марты началась с рождения дочери Бетси Кларк), и остальное тоже не сразу разберешь. Настоящая запись немного длиннее, но в ней содержалась информация, не относившаяся к моей истории, так что ее я не стала включать. Кроме того, в правописании фамилий и названий Марта даже не пытается соблюдать единообразие, так что я сделала это за нее. Можете не благодарить.

Вот еще несколько мелочей, которые наверняка вам очень интересны:

Примечание по поводу денежных единиц, упомянутых в романе. Я использую попеременно то доллары, то фунты. Тогда в ходу были и те и другие, хотя основной единицей был доллар (названный в честь испанского серебряного доллара, монеты, которая в шестнадцатом веке стала первой международной валютой). Однако и английские фунты тоже активно использовались. В своем дневнике Марта упоминает, что получала плату и в долларах, и в фунтах, хотя официальной валютой американский доллар был признан только в 1792 году, и чеканить его стали только после этого. Похоже, Марта готова была принимать любые предлагаемые деньги. А часто не деньги, а кур, кофе, сахар или шерсть – товарами и услугами ей платили не реже, чем наличными.

Салли Пирс действительно родила незаконного сына от Джонатана Балларда, но это было в феврале 1791 года, почти через год после окончания этой истории. И да, Марте пришлось принимать ее показания при родах. В этот день по ее записи заметно, что она почти что ошеломлена. Что бы ни испытывали друг к другу молодые, у них позже было еще двенадцать детей (трое родились мертвыми).

Сайрес так и не женился и прожил всю жизнь дома, но Марта никак это не объясняет. Алрик отмечает, что в ту эпоху мужчины редко оставались неженатыми и жили вместе с родителями. Она предполагает, что у него могла быть какая-то психическая или физическая инвалидность, которая не позволила ему найти жену. Я объединила эту идею с трагическим периодом в жизни Марты, вписав все это в историю, которую хотела рассказать.

Мозес Поллард и Ханна Баллард действительно поженились. Свадьба была в 1792 году. Вскоре после этого они переехали в Форт-Вестерн и открыли собственную таверну. Между 1794 и 1809 годами у счастливых супругов родилось девять детей.

Барнабас и Долли Ламбард встретились немного позже, чем я описываю в книге. Они поженились в 1795 году и были довольно плодовитыми родителями одиннадцати детей (первенец их родился в 1796 году). Судя по дневнику Марты, Долли, ее сестра и их мужья часто приезжали в гости.

Сэм Дэвин действительно упал под лед, пытаясь добраться до берега с плота, на котором плыл вместе с Джонатаном. Но тут я серьезно отошла от исторических событий: трупа он не видел. И мы дошли до Джошуа Бёрджеса.

Капитан Джошуа Бёрджес – один из троих мужчин, обвиненных в изнасиловании Ребекки Фостер в августе 1789 года. Да, вы все правильно прочли – троих. Третьего обвиняемого, Элайджу Дэвиса, я выкинула из этой истории. Отчасти для того, чтобы упростить сюжет. Но еще и потому, что, судя по дневнику Марты, эти трое мужчин в течение недели три раза приходили насиловать Ребекку Фостер. Описанная мною кошмарная ситуация на самом деле представляла собой девять отвратительных нападений.

Дорогие читатели, я просто не могла себя заставить про это писать.

Джошуа Бёрджес исчезает со страниц дневника Марты где-то в декабре 1789 года. Бах – и нету. Больше она его не упоминает. Мог ли он сбежать из города? Вполне. А мог ли каким-то образом где-то погибнуть? Тоже вполне возможно. Я выбрала второй вариант и использовала его как основу для романа. Честно говоря, мне его не жаль. Можно сказать, он для меня умер!

И немного об изнасиловании: к несчастью, в нем нет ничего нового. Сексуальные домогательства разной степени интенсивности существовали в человеческой истории с самого ее начала. О них пишут во всех древних текстах, от Библии до Шекспира. И да, мой способ разобраться с ужасной несправедливостью довольно жестокий. И шокирующий. И несколько чрезмерный. (Но учтите, что, когда Ларри Макмертри пошел тем же путем в своей «Одинокой голубке», ему дали Пулитцеровскую премию. Заслуженное возмездие, понимаете ли.)

Настоящий Джозеф Норт после суда остался цел и невредим, так и не заплатив за свои преступления. Для меня это слишком несправедливо. Изменить историю я не могу, а вот сюжет могу придумать такой, чтобы он хотя бы в романе получил то, что заслужил.

Когда я писала эту сцену, я невольно вспоминала подругу, которой приходилось переносить невыразимые издевательства почти все детство и юность, пока она наконец не взяла дело – и нож – в свои руки и не ткнула им в бедро человека, который ее мучил. Моя подруга, юная, храбрая и надломленная, посмотрела на него, вся дрожа, и сказала, что, если он хоть раз ее еще тронет, больше она не промахнется. Он больше ее не трогал, и конец этого романа я написала для нее. И для всех остальных женщин, которые так и не дождались справедливости.

Этого недостаточно.

Но это хоть что-то.

Следует отметить, что суд над Джозефом Нортом за изнасилование произошел только в июле 1790 года. Чтобы роман лучше читался, я уместила его события в более сжатые временные рамки, но в остальном все точно, включая тот факт, что Ребекки Фостер на суде не было (в дневнике Марты не указано почему). В основном я так сделала затем, чтобы вписать весь сюжет между тем, как на реке встал лед, и тем, как он с нее сошел.

Если вы знакомы с жизнью Марты (либо через биографию, написанную Алрик, либо через сам ее дневник), вы знаете – она не упоминает о том, что сама пережила сексуальное насилие. Случалось ли с ней подобное? Если верить статистике – а я не думаю, что за последние несколько сотен лет ситуация особенно изменилась, – существует 33 процента вероятности, что случалось. Из всех решений, которые я приняла в отношении романа, это было самое рискованное. На самом деле я не знаю, как было. Но подобный опыт объяснил бы, почему Марту так волновала судьба Ребекки Фостер.

Что касается Бури, она появилась в моей жизни посреди ночи 19 июня 2018 года. Мы с мужем проснулись от звука, который можно описать только как «кого-то близкого и дорогого нам убивают во сне». Было три часа ночи, и, пометавшись по дому как безумные, мы убедились, что наши дети живы, а потом обнаружили, что у нас во дворе лает лиса (поищите видео из YouTube и посмотрите, пойдут ли у вас мурашки по коже). Через несколько часов в моей жизни появился новорожденный младенец. Это долгая история, и не мне ее рассказывать, но две эти вещи переплелись у меня в сознании – лиса и младенец. До сих пор оба они вызывают во мне яростное стремление их защищать. Так что вполне логично, что в этой книге нашлось место и лисе, и младенцу.

Тысяча семьсот восемьдесят пятый год жителям Хэллоуэлла в штате Мэн запомнился как «год долгой зимы». В дневнике Марты Баллард записано, что река замерзла 25 ноября, а 22 апреля следующего года лед все еще стоял. Я поменяла даты, чтобы это были ноябрь 1789 года и апрель 1790-го – зима после того, как Ребекка Фостер «дала показания под присягой о том, что ее изнасиловали несколько мужчин».

В дневнике Марты упоминается приезжавшая в город «негритянка-лекарка», без всякого имени, – так что я назвала ее просто Лекаркой. Стоит отметить, что у нас нет никаких сведений о каких-либо предрассудках Марты в отношении своих чернокожих соседей. В те годы, когда она вела свой дневник, в Хэллоуэлле жило двенадцать семей свободных чернокожих. Марта принимала у них роды и общалась с ними точно так же, как и со всеми остальными в городе. Она указывала в дневнике их полные имена. Так что имени негритянки-лекарки она, скорее всего, просто не знала. Меня очень заинтересовало как ее прозвище, так и то, что соседи Марты иногда вместо обращения к ней шли к этой женщине. Значит, она лучше разбиралась в медицине, чем Марта? Или они хотели сохранить свои секреты? Возможно, и то, и другое.

В этой книге я переименовала Ханну Сьюалл в Грейс Сьюалл. В дневнике Марты было слишком много Ханн (очень популярное библейское имя в тот период), и я не хотела, чтобы вы в них путались – где какая Ханна. Опять-таки, не стоит благодарности.

Знаю, что вы спросите об этом – нет, ни одного из своих четверых детей я не рожала с повитухой. Я хотела. Я верю в их работу и доверяю тысячелетиям накопленных знаний, которые люди передавали друг другу на протяжении всей человеческой истории. Моя мать родила всех шестерых своих детей дома с повитухами. При одних таких родах я присутствовала, и это буквально изменило мою жизнь. (Сестра, рождение которой я видела, позже позволила мне увидеть, как появляется на свет ее сын. Идеально закольцованный момент.) Но мой муж упросил меня этого не делать. Он тоже ничего не имеет против этой благородной профессии. Ему просто сложно было даже подумать о том, чтобы я испытывала такую физическую боль. Он так серьезно об этом говорил, дорогие читатели. Так мучился при мысли о том, что меня будет выворачивать наизнанку без капли обезболивающего. Я его люблю, и я уступила. И не жалею. Иначе наш младший ребенок мог родиться мертвым. В некоторые моменты стоит довериться человеку, умеющему использовать скальпель.

Марта Баллард – двоюродная бабушка Клары Бартон, основательницы Американского Красного Креста. А еще она прапрабабушка Мэри Хобарт, одной из первых женщин-врачей в США. Она оставила нашей стране ни с чем не сравнимое медицинское наследие. И все это благодаря ее дневнику. Просто слова на листах бумаги, так? Довольно бессмысленная вещь. Просто подробная запись повседневной жизни одной женщины. Но листы эти сохранились и попали в руки Долли (Баллард) Ламбард. Долли передала дневник своей дочери Саре, а та – доктору Мэри Хобарт. Мэри подарила страницы дневника библиотеке штата Мэн, и там они лежали, пока их не систематизировала и не переплела Люси (Ламбард) Фессенден. Много лет спустя Эдит Л. Хэри, заведующая юридической библиотекой, открыла их для публики. И наконец, Синтия Маккосленд расшифровала все шесть миллионов байт текста, чтобы издательство «Пиктон Пресс» смогло опубликовать полный текст. Лорел Тэтчер Алрик, профессор истории и лауреат Пулитцеровской премии, изучила его и написала исчерпывающую биографию женщины, которая исчезла бы из истории, если б не дневник и не сила слова.

Стоит повторить, что это роман, художественное произведение, моя версия того, что могло произойти в жизни этой женщины. Это не биография, а я не историк. Я просто рассказчик и пятнадцать лет думала о том, что историю Марты стоит рассказать. Я хочу, чтобы вы знали ее имя. Я хочу, чтобы вы рассказали о ней своим друзьям. Я надеюсь, что вы тоже потрясены ее жизнью. Я хочу, чтобы весь мир помнил, что маленькие поступки, совершенные из любви, важны не меньше, чем те, что попадают в газеты и в учебники истории.

В конце биографии Марты Баллард Лорел Тэтчер Алрик пишет:

«Марта Баллард добилась того, чтобы ее не забыли. В христианских традициях ничего не сказано о том, что повитуха должна вести дневник… По какому-то комплексу причин, наверное неизвестных даже ей самой, Марта испытывала глубокую потребность день за днем записывать собственную жизнь… Она записывала не только свои молитвы, свой потерянный сон, свои милосердные поступки и сострадание, она отмечала и записывала также мелкие проблемы и крошечные радости повседневной жизни. Этот дневник – тщательно отобранный реестр событий, сформированный ее потребностью оправдать и понять свою жизнь, но в то же время он очень честный… [он] говорит нам, что Марта была верующей христианкой, скромной повитухой, которой иногда сложно было ходить в церковь или слушаться местных врачей, потому что она была слишком для них умна. Она была любящей матерью, доброй женщиной с чувством долга и анатомическим любопытством, которые позволяли ей наблюдать за вскрытиями и плакать над умершими, мужественной женщиной, которая толком не научилась держаться на своей лошади, наблюдательной и практичной женщиной, которая продолжала верить в справедливость… За пределами этого дневника у Марты нет истории. Не сохранилось независимых данных о ее работе. В переписях, перечнях налогоплательщиков и в коммерческих счетах в ее городе указано имя мужа, а не ее… В сохранившихся документах нет подтверждения показаний, которые она брала у незамужних рожениц. Ее имя указано в списке свидетелей на суде по обвинению Норта в изнасиловании, но никто, кроме нее, не записал, что именно там говорилось… Марта оставила не ферму, а жизнь, которую она терпеливо и аккуратно записывала в течение двадцати семи лет. Не сохранилось могильной плиты с ее именем, хотя, возможно, до сих пор где-то растут ромашка и пиретрум, сбежавшие из ее сада».

В первую неделю мая 1812 года Марта Баллард сделала свои последние записи в дневнике:

Вторник, 5 мая. – Снег, очень холодно. Чувствовала большую слабость. Провела день дома.

Среда, 6 мая. – Очень сильная буря. Чувствую себя не лучше. Провела день дома.

Четверг, 7 мая. – Большую часть дня ясно, очень холодно и ветрено. Здесь моя дочь Баллард и несколько ее детей… Пришел преподобный Джаппин, очень любезно со мной поговорил и прочел молитву, приспособив ее к моему случаю. Провела день дома. Очень слаба.

«Моя дочь Баллард», которую Марта упоминает в этой последней записи, – та самая Салли Пирс, девушка, которая была источником раздражения для Марты на протяжении большей части этой книги. Я не сомневаюсь, что и собственные дочери были рядом с Мартой в ее последние дни, но это последнее упоминание Салли кажется мне очень милым. Мне нравится думать, что они помирились. Что это стало возможным благодаря внуку. Марта умерла через несколько дней после этой записи, оплакиваемая своим мужем Эфраимом и всеми шестерыми своими выжившими детьми.

Мне нравится, что предпоследняя фраза в ее дневнике – та самая, которую она писала чаще всего, потому что эта фраза воплощает последние три года моей жизни, пока я пыталась написать ее историю.

«Провела день дома».

Я тоже, Марта. Я тоже.

Слова благодарности

Я вам могу ответить лишь: «Спасибо, спасибо много раз».

Уильям Шекспир

На то, чтобы идея превратилась в книгу, уходит много сил. Ну да, в основном это силы автора (и я рада, что мой мозг с этим справился), но не только. Потому что после того, как я взяла Ничто и превратила его в Нечто, оно должно было еще пройти через длинный сложный процесс, чтобы стать осязаемой вещью, которую вы держите в руках. Этой конкретной книге помогли родиться перечисленные ниже люди.

Элизабет Уэйд, жемчужина среди литературных агентов, уже больше десяти лет не дает мне сойти с ума и обеспечивает мне легальный заработок. Я все никак не могу понять, как ей удалось взять мою мечту стать опубликованным писателем и превратить ее в долгую и насыщенную карьеру, но я буду вечно ей благодарна. Без нее я бы не справилась. Я и не хочу без нее справляться. Она мой друг и советник, психотерапевт и тренер. Со всей командой «Бук Груп» очень приятно работать. Ди-Джей Ким – человек, от которого я больше всего (если не считать Элизабет) люблю получать письма. Фей Бендер, Джули Барер и Бретни Блум были гораздо добрее ко мне, чем я заслуживаю.

Мне сильно повезло, и над этой книгой я работала с двумя замечательными редакторами. Марго Шикмантер купила историю Марты, а Кэролин Уильямс всю дорогу помогала над ней работать. Они обе настоящие мастерицы своего дела, и работать с ними было для меня большой удачей.

В издательстве «Даблдей» замечательно умеют издавать книги, и я очень счастлива, что сотрудничаю с ними всю свою писательскую карьеру. Тодд Даути, Элена Херши и Джиллиан Брилья – лучшая рекламная команда на сегодняшний день. Билл Томас и Сюзанна Херц поддерживали мою работу с самого начала. Джуди Джекоби и Линдси Мэндел – суперспециалисты маркетинга. Благодаря усердию, таланту и терпению Джона Фонтана, Норы Рейкард, Лоррейн Хайленд и Пей Коай бывший вордовский документ стал прекрасным осязаемым романом. Спасибо им за все.

Отдел продаж «Даблдей» – вот причина, по которой вы можете купить мои книги везде, где вообще продаются книги. Я особенно благодарна Джессике Пирсон, Валери Уолли, Кристине Уиг, Энн Кингмен, Эмили Бейтс, Линн Ковач, Бет Келер, Бет Майстер, Мэллори Кондер, Крису Дюфолту, Рут Либман, Дэвиду Уэллеру, Энни Шац, Джейсону Гобблу и Николасу Ларуссу. Их неизменный энтузиазм очень много для меня значит.

Поддержка и щедрость независимых книжных магазинов помогли мне встречаться с читателями по всей стране. Спасибо, что приглашали меня, что знакомили с любимыми покупателями и продавали им мои романы последние двенадцать лет. Я особенно благодарна «Парнассус букс», «Пейдж энд палетт», «Фокстейл бук шоп», «Уотермарк букс», «Букс энд компани», «Нортшир букс», «Сквер букс», «Интерабанг букс», «Лайкли стори», «Новел букстор», «Литтл букшоп», «Личфилд букс», «Пойзонд пен» и «Уорвикс». Большое вам спасибо!

Мэрибет Уолен настоящий друг – из тех редких друзей, которые скажут тебе правду. Но если понадобится, подозреваю, придумать план мести она тоже поможет. Пятнадцать лет она заставляет меня смеяться и плакать (в хорошем смысле слова). Она шлет мне язвительные сообщения и симпатичные сумки, и я не могу дождаться, когда мы с ней отправимся в новое совместное приключение.

Писательское сообщество в Нэшвилле большое и дружелюбное, они представляют собой один из лучших аспектов всего этого дела. Они как диаграмма Венна, которая показывает, как пересекаются моя работа и моя жизнь. Я горжусь тем, что они мои друзья. Джей-Ти Эллисон кормит меня сыром и снабжает ценной информацией. Из-за Лизы Паттон мне приходится лечиться от синдрома неуместного смеха. Трейси Кил угощает меня старомодными коктейлями и сарказмом. Блейк Лайерс напоминает мне, что я на самом деле не Очень Тупая Особа. У Джой Джордан-Лейк редкий талант подбадривать и поддерживать. Пейдж Кратчер всегда шлет подходящие эсэмэски в подходящее время.

Писательское сообщество за пределами Нэшвилла тоже раскрыло мне свои объятия, и я нашла там таких замечательных друзей, как Пэтти Каллахан Хенри, Эббот Калер, Дениз Кирнан, Лора Бенедикт, Дианна Рейберн, Грир Макалистер, Хелен Эллис и Энн Богел.

Кристи Мэйс знакома со мной дольше, чем мой муж, а я, скажем так, уже не очень юна. Она, кстати, заранее предсказала, что я выйду за своего мужа! И стояла со мной у алтаря, когда этот день настал. Мы редко видимся, но при каждой встрече в состоянии начать разговор с того же места, на котором остановились в прошлый раз. Она была рядом всю мою жизнь, и я безумно ее люблю.

Мой дядя Уилл отвечал на все мои вопросы о лошадях, коровах и о скоте в целом, пока я писала эту книгу. Даже если я присылала ему сообщения в семь утра или в десять вечера. Я очень благодарна ему за то, что мое невежество не привело его в ужас. С учетом истории моей семьи мне следовало бы знать обо всем этом больше, но я благодарна дяде за то, что он восполнял пробелы в моих знаниях.

Гаррет Рассел, как всегда, творил чудеса в сфере поиска информации и создания хорошего настроения. Многие подробности о деторождении в конце восемнадцатого века мне известны благодаря ему. Я тебе отплачу, Гаррет, обещаю!

Другие друзья, родственники и соседи, которые поддерживали и кормили меня, пока я писала роман, – это Эбби Белбек, Джош Белбек, Эмили Эллисон, Тайлер Сторрс, Кейли Сторрс, Дайан Белбек, Джерри и Кей Лоухон, Блейк и Трейси Лоухон, Энди и Николь Крейлинг, Джанелл Бэрфут, Майкл и Синди Исли, Крис Уилсон и Кристин Флотт.

Я благодарна за Райнера Марию Рильке и его сборник «Книга часов Рильке: стихи о любви к Богу», а также за «Молитвы» Мэри Оливер. Большую часть моей жизни поэзия казалась мне иностранным языком. Может, потому что я не умею писать стихи? Так или иначе, я постепенно учу этот язык. Я читала по стихотворению из этих книг каждый день, пока писала роман, и верю, что пронизывающий их дух, это ощущение чуда и молитвенного восторга хотя бы на капельку проникли на эти страницы. Спасибо, что научили меня этому новому языку.

Я приняла лучшее решение в своей жизни двадцать три года назад, когда вышла замуж за Эшли Лоухона. Моя жизнь могла пойти разными путями, и то, какой она стала, – это все благодаря ему. Это дар и милость, которым нет разумного объяснения. Именно из-за него у меня морщинки от смеха и растяжки (четверо детей, как же иначе). Он источник вдохновения для всех трогательных вещей, которые Марта Баллард говорит про брак в этой книге. Именно из-за него мне неинтересно писать о неудачном браке. Он каждый день заставляет меня смеяться. Он каждый день позволяет мне выспаться. Он мой лучший друг, мое убежище, мой единственный возлюбленный. Я та, кто я есть сегодня, потому что он меня любил и любит. Я никогда об этом не забываю.

Я часто упоминала наших с Эшли детей. Эти четверо мальчиков полная друг другу противоположность, как стороны света. Двое похожи на него, а двое на меня, и все вместе они сделали мою жизнь настолько осмысленной, что я в юности и не подозревала, что такое возможно. Поверить не могу, что все они теперь выросли или почти выросли. Если наше гнездо и не опустело полностью, то изрядно попритихло. Не знаю, как мы столько времени выживали в хаосе, но Лондон, Паркер, Маршалл и Риггс определенно того стоили. Не могу дождаться, когда они наконец завоюют свое место в мире.

В длинном списке всего, за что я благодарна, первое место занимает Иисус. Тридцать лет назад Он нашел потерянную и сломанную девочку в кустарниках пустыни Нью-Мексико и спас ее. Даже этого было бы достаточно. Но с тех пор Он был с ней каждый день. Я больше всего надеюсь, что Его великая любовь отразилась на страницах этой книги.

Как говорит Шекспир в цитате, приведенной выше, за все, чем я являюсь, и за все, что мне дано, «я вам могу ответить лишь спасибо, спасибо много раз».

Об авторе

Ариэль Лохен написала несколько исторических романов, получивших признание критики и вошедших в списки бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Ее книги переведены на множество языков и были включены в подборки рекомендованных книг Library Reads, One Book One County, Indie Next, Amazon Spotlight, Costco и «Клуба книги месяца». Она живет в холмах возле Нэшвилла в штате Теннесси с мужем и четырьмя сыновьями. Если Ариэль не в продуктовом магазине, то вы наверняка найдете ее на бейсбольном поле.

Примечания

1

Один из героев Американской революции. Больше всего прославился «Скачкой Пола Ревира», когда в ночь с 18 на 19 апреля 1775 года прискакал из Бостона к позициям американских повстанцев, чтобы предупредить их о приближении британской армии. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Конфедерация индейских племен на северо-востоке США и юго-востоке Канады.

3

Герои романа живут на территории нынешнего штата Мэн, но во время описываемых событий весь Мэн входил в штат Массачусетс.

4

Холодно (фр.).

5

Не так ли (фр.).

6

Малыш (фр.).

7

Тот мужчина (фр.).

8

Здесь: месячные (фр.).

9

Травы (фр.).

10

Хорошо (фр.).

11

Войдите (фр.).

12

Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять… (фр.)

13

Двадцать три (фр.).

14

Да (фр.).

15

Травы (фр.).

16

Нет (фр.).

17

Дерьмо (фр.).

18

Придурок! Задница с ушами! Бездельник! Говнюк! (нем.)

19

Первый конституционный документ США, принятый в 1777 году и определявший границы власти конфедерации тринадцати штатов.

20

Нет (фр.).

21

Пока нет (фр.).

22

Двое (фр.).

23

Один (фр.).

24

Мне очень жаль (фр.).

25

Хорошо (фр.).

26

У вас дочка (фр.).

27

«Буря», акт III, сцена 1.

28

«Много шума из ничего», акт V, сцена 2.

29

«Буря», акт IV, сцена 1.

Content

Ариэль Лохен
Ледяная река

I Повешение Ноябрь 1789 года

Прошлое – это пролог

Кузница Кларка

Уотер-стрит

Таверна Полларда

Лавка доктора Коулмана

Лесопилка Балларда

Дом пастора

Лесопилка Балларда

Таверна Полларда

Тридцать пять лет назад

II Порядок в доме Декабрь 1789 года

Лесопилка Балларда

Мост через Милл-Брук

Бакалейная лавка Сьюалла

Таверна Полларда

Лесопилка Балларда

Лавка доктора Коулмана

Лесопилка Балларда

Лесопилка Балларда

Вассалборо

Тридцать пять лет назад

III Снежная буря Январь 1790 года

Форт-Вестерн

Лесопилка Балларда

Горелый холм

Лесопилка Балларда

Лавка доктора Коулмана

Пристань Дэвина

Лесопилка Балларда

Мост через Милл-Брук

Таверна Полларда

Лесопилка Балларда

Тридцать пять лет назад

IV Повивальное дело Февраль 1790 года

Дом пастора Суббота, 13 февраля

Лесопилка Балларда

Седельная мастерская Уайта

Лесопилка Балларда

Кузница Кларка

«Гнездо малиновки»

Таверна Полларда

Тридцать лет назад

V Безмолвное горе Март 1790 года

Лесопилка Балларда Понедельник, 1 марта

Таверна Полларда

Лесопилка Балларда

Дом Макмастера

Лавка доктора Коулмана

Таверна Полларда

Здание суда в Пауналборо

Двадцать лет назад

VI Речной поток Апрель 1790 года

Лесопилка Балларда

Пристань Дэвина

Ферма Пирсов

Норт-Мэнор

Таверна Полларда

Лесопилка Балларда

Дом пастора

Река Кеннебек

Седельная мастерская Уайта

Мост через Милл-Брук

Пристань Дэвина

Таверна Полларда

Двенадцать лет назад

Спектакль окончен

От автора

Слова благодарности

Об авторе

Примечания