Сара Раттаро

Я – Мари Кюри

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Елена Барзова

Корректоры: Елена Чудинова, Мария Прянишникова-Перепелюк

Верстка: Максим Поташкин

Фотография на обложке: Marie Curie, circa 1900 / Wikimedia Commons

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Sara Rattaro, 2024

Published & Translated by arrangement with Silvia Meucci Agency – Milan.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Моей матери

Жизнь не легка ни для кого. Но стоит ли придавать этому значение? Мы должны стремиться к цели и быть верными себе. Нужно помнить, что каждый из нас наделен своим даром, и суметь разглядеть этот дар.

Мари Кюри

Он погиб под колесами конного экипажа.

Это произошло в четверг вечером, он просто хотел перейти через улицу. Взял левее и, сделав несколько шагов, столкнулся с лошадью. Наверное, он растерялся, почувствовав, как ноги скользят по мокрой мостовой, и упал. Он чудом остался жив – лошадиные копыта и передние колеса тяжелого экипажа лишь слегка задели его лицо. Кучер не смог остановиться и попытался хотя бы свернуть в сторону.

Но заднее левое колесо подмяло под себя то, что оказалось на пути. Шесть тонн раздавили его голову.

Несчастный случай, досадное происшествие – так, ничего особенного, обычное дело.

Вот и все.

19 апреля 1906 года

Париж был странным в тот вечер. Обратился в женщину, которая укуталась в безыскусную стыдливость, словно чувствовала себя виноватой. Огни города и его рокот, от которого глохнешь, отступили, и вместо них – скромное платье и собранные в строгий узел волосы. Тогда, 19 апреля 1906-го, Париж не желал быть обольстительным, и я непременно заметила бы это, если б рядом со мной не было Ирен, а еще дождя.

Едва переступив порог дома, я поняла, что он стал другим. Воздух, как и всегда, был сухим, но атмосфера была полна напряжения. Витал едва уловимый запах сырых пальто, мокрых калош и сигаретного дыма. Эмма, наша гувернантка, ждала меня, стояла посреди комнаты, точно приросла к полу, и была до странного бледной. Она посмотрела на меня с таким выражением, которое я в первое мгновение не сумела истолковать. Поспешив к моей дочери, она сняла с нее пальто и тут же увела на кухню, словно не хотела оставаться наедине со мной. Лишь потом, возвращаясь мыслями к этим минутам, я поняла, что Эмме было страшно.

В нескольких шагах от себя я обнаружила Поля Аппеля, который заведовал факультетом естественных наук, и Жана Перрена, нашего близкого друга, и это тоже показалось странным. Я почувствовала, как напряжение нарастает и пронизывает меня насквозь. Глаза у обоих – чересчур воспаленные, маленькие, и в них читалось отчаяние.

Тебя больше не было, и я поняла это прежде, чем в сердце вонзились те самые роковые слова:

– Пьер умер…

Кто-то схватил меня за плечо, чтобы я не упала, и мой взгляд невидяще скользнул по стенам комнаты. Шкафы и секретеры пахли воском, там хранилась наша одежда, документы и предметы обихода – все эти вещи мне хотелось перечислять одну за другой, лишь бы не слышать тех слов и звона колоколов, их тяжелого гула, бронзового и торжественного, и этого непривычного звука – шелеста гравия под колесами повозки, увозившей тебя от меня.

Твое тело – недвижимый объект в мире, по-прежнему полном движения. Я погладила твое лицо. Рана на голове незаметна: ее бережно обмыли, и лишь твое отсутствие кричало об этой ране в полный голос. Мои пальцы осязали это отсутствие тебя. И лишь потом я разглядела кое-что в твоих волосах – твое губчатое серое вещество. Я завернула его в платок, слепленное со сгустками крови, и положила в карман вместе с твоими вещами, бывшими при тебе тогда. Перьевой ручкой, ключами и твоими часами – они остановились в тот миг, когда ты умер.

Погладив твои пальцы, сжатые после судороги, я стиснула твои запястья в надежде, что ты отзовешься, а потом подтащила к кровати стул и тяжело на него опустилась. На меня навалилась тоска, грузная, как насквозь промокшее пальто, и я кричала тем криком раненого зверя, чьи стоны разбрызгиваются по стенам, словно краска.

Я даже представить себе не могла, что бывает такое кромешное одиночество.

Париж, 1894–1896

Я познакомилась с Пьером Кюри не по воле случая, но благодаря единственно возможному стечению обстоятельств. Мне требовалось пространство для работы, а у Пьера места оказалось предостаточно. Шел 1894 год, я писала свой второй диплом[1]. Университет предоставил мне крошечную лабораторию для проведения опытов, но там оказалось совсем тесно, негде развернуться, и я проводила дни, натыкаясь на стены и роняя предметы.

Пока однажды тихим вечером, который я проводила вместе с двумя давними друзьями, судьба не настигла меня. Юзеф Ковальский, польский физик, проводивший в Париже с женой – моей подругой детства – медовый месяц, произнес фразу, с которой все и началось: «У Пьера Кюри есть лаборатории…»

Мы договорились о встрече, Пьер был пунктуален и сперва показался мне совсем молодым. Внезапно в миг удивительной ясности мне открылась безупречная стройность его мыслей. Я с упоением слушала рассказ о его исследованиях, он говорил о точности измерений, которой стремился достичь. В моем сознании развернулось бескрайнее поле возможностей, он стал ключом, разомкнувшим замок внутри меня. Слова Пьера оказались созвучны моим собственным мыслям, в этих словах отражались те образы, которые мне никак не удавалось догнать и ухватить. Казалось, вот он, единственный человек в мире, способный понять меня, и осознание того, что я наконец нашла собеседника, сделало меня совсем иной женщиной.

С того мгновения я беспрестанно думала о Пьере Кюри: хотя и старалась гнать от себя прочь подобные мысли, само его имя звучало столь прекрасно, что хотелось произносить его снова и снова.

Пьер пригласил меня на ужин. Всего лишь ужин, продлившийся весь вечер. Точно так же мы ужинали в последующие годы – время летело незаметно при наших встречах, и мы пытались отщипнуть от него хоть кусочек. Столько всего надо рассказать друг другу, столь многим поделиться, расспросить обо всем на свете и повторить слова, услышанные друг от друга. Сразу стало ясно, что мы нужны друг другу так, как румянец нужен лицу.

Однажды вечером, выйдя из ресторана, мы окунулись в Париж, красовавшийся тогда во всем блеске прогресса. Магия электричества рассеивала темноту, и мы понимали сущность этого света, казавшегося метафорой наших чувств. Мы были в правильном месте, нас посещали тысячи мыслей, догадок и идей. Не слишком-то охотно признаваясь себе в этом, я уже чувствовала, что единственно правильное место для меня – рядом с Пьером.

Вернувшись домой, я все никак не могла уснуть. Дождливая парижская весна, в окно сочится металлический запах мокрых улиц. Я стала бродить вокруг кровати, задевая углы. Он мужчина, я желала его и в то же время – опасалась.

Я давно решила, что не стану ничьей собственностью. Внутри меня все еще неизбывным оставалось то унижение, испытанное много лет назад, когда Казимир объявил своим родственникам, что женится на мне.

– Это на гувернантке-то? Неужели ты готов связать себя с женщиной столь низкого происхождения? – изумился его отец.

Всего лишь пригоршня несправедливых слов – и переменилась вся моя жизнь, а также и я сама. Казимир покорился воле родителей и без всяких объяснений, запуганный, словно щенок, потрусил прочь спустя месяцы обещаний и утаивания правды. Мне стало тесно, как бывает тесно ногам, сдавленным слишком узкими туфлями, я чувствовала себя глупышкой, как та, кто ничего не понимает и не видит. В тот день я решила, что в моей жизни нет и никогда больше не будет места для любви.

А потом появился Пьер, и вместе с ним – свет, озаряющий небо. Но поддаваться нельзя, следовало лишь работать и держать данное себе слово.

В годы, остававшиеся до начала XX века, Париж был городом, за которым неотрывно наблюдал весь мир. Париж ловко приспосабливался к переменам, и все в нем дышало новизной – искусство, наука. Париж ничего не утаивал: ни полуночников, которые, пошатываясь, разбредались по домам, ни шумных рабочих, бравших штурмом вагоны утренних поездов, ни экипажей, кативших по набережной Сен-Бернар к улице Кювье, ни речных трамваев на Сене, стиснутых каменными фасадами домов со скульптурами. Вечерние фонари проливали на все это свой сизый свет.

То были годы культурного брожения, появлялись новые газеты и журналы и бились за то, чтобы сообщать новости не только образованной элите. Над городом воспарила Эйфелева башня – этот скелет бросал вызов пышности Оперы и других величественных зданий, воплощая в себе стремление к переменам или же просто провокацию. И вот, пока электричество приводило в движение лифты самой высокой в мире конструкции и освещало улицы, вытеснив газовые фонари, ученый, которого ждала слава, открыл излучение, названное по его имени – рентгеновским.

Вильгельм Конрад Рентген всего лишь пытался подтвердить результаты одного из своих опытов: используя катодную трубку, он совершил то, что потрясло мир. Рентген соединил трубку с насосом, дабы разредить все газы внутри нее, а потом закрыл трубку с обоих концов металлическими пластинами – электродами, создав электрическое поле. По трубке пробежало голубое свечение, похожее на молнию, – от положительного полюса к отрицательному.

Удивительным оказалось то, что этот поток энергии не просто излучал свет, видимый сквозь слой черного картона, которым закрыли стенки трубки, но словно вырывался за пределы этих физических преград. Рентген поместил рядом с трубкой фотопластинку и повторил эксперимент: голубое излучение засветило пластину, отпечатавшись на ней.

Рентген побежал звать жену, привел ее в лабораторию и попросил прижать руку к фотопластинке, а сам снова создал внутри трубки электрическое поле. На снимке, хотя и не вполне четком, просматривались кости руки госпожи Рентген, а также обручальное кольцо у нее на пальце.

Излучение проникало сквозь материю, и Рентген, который пока не мог объяснить его физической природы, назвал это явление икс-лучами.

Шло время, исследования продолжались, и ученым стало ясно, что речь идет об электромагнитном излучении, которое по сути своей неотличимо от обычного света, разница лишь в том, что длина волны у этого излучения меньше. Оно сопровождалось сиянием, точнее – особым мерцанием, которое не иссякало даже тогда, когда источник излучения убирали.

Спустя несколько недель после публикации результатов этих опытов физик Анри Беккерель сделал следующее открытие. Он решил проверить свою догадку о том, что если направить фосфоресцирующие лучи на фотопластинку, то на ней отпечатается любой подсвеченный ими предмет. Беккерель взял соли урана и насыпал их на медный крест, а с обратной его стороны положил фотопластинку. Несколько дней кряду он ждал, пока солнечные лучи прольются через окно лаборатории и засветят пластину: солнце показывалось редко, выдался самый дождливый февраль за последние десять лет. Устав ждать, ученый убрал все в шкаф и занялся другой работой. Но вскоре Беккереля охватило нетерпение, столь свойственное ему, и он решил все-таки проявить фотопластинку, хотя не сомневался, что без солнечного света на ней ничего не отпечаталось.

То, что он увидел, его поразило. На фотопластинке проявились четкие очертания медного креста, а значит, икс-излучение не питалось солнечным светом, но исходило от солей урана.

В те несколько недель после встречи с Пьером Кюри я пыталась сосредоточиться только на своих опытах.

Рано утром я приходила – часто самой первой – в лабораторию, выделенную мне для работы. Сняв пальто и шляпу, я вешала их у двери и вдыхала едкий запах уксусной кислоты и сладковатый – этилацетата, проходила сквозь вереницу комнат и вступала в свое маленькое царство. Заканчивала работу я лишь тогда, когда лаборатория пустела и начинали гасить свет.

Пьер Кюри находился где-то рядом, я чувствовала это по силе зарядов, пронизывавших воздух, словно насыщенный электричеством. Видимо, Пьер Кюри прочел мои мысли и избегал пересекаться со мной.

Но однажды он вошел ко мне в комнату. Я не отрывала взгляда от градуированной колбы, в которой только что произвела обогащение небольшого количества урана.

– Ты уже несколько дней подряд смотришь на эту колбу.

Я на него разозлилась: ненавижу, когда за мной наблюдают, и особенно досадно, если этого не замечаешь. Я застыла на стуле, точно школьница, которую заставили слишком долго сидеть на месте.

– Здесь происходит что-то странное, – ответила я негромко.

Ему стало любопытно, он подошел.

– Минерал, из которого я извлекла этот уран, дает более сильное излучение, чем сам образец очищенного от примесей урана, – продолжала я.

– Ты хочешь сказать, что минерал мощнее чистого урана? А ты уверена, что не ошиблась в расчетах?

– Эти расчеты я повторила десятки раз, и результат всегда один и тот же.

Я водила пальцем по строкам в тетради, показывая Пьеру свои записи. Он молча вглядывался в мои вычисления. Я глубоко вздохнула.

– Какой минерал ты взяла? – наконец спросил Пьер.

– Урановую смолку[2], но у меня ее осталось слишком мало, чтобы продолжать опыты. Из этого же куска я выделила немного тория, и он тоже дает излучение, как уран… но все-таки сама урановая руда светится ярче, чем уран и торий. Думаю, в ней есть еще какой-то элемент. Иначе как объяснить странные результаты опытов и…

Пьер поднял на меня взгляд – словно вдруг распахнули окна и в комнату ворвался свежий ветер. Я едва заметно отступила и свела вместе носки ботинок, как в школе, когда учительница входила в класс. Наверное, в мою жизнь и правда мог войти мужчина и озарить самые темные ее уголки, однако я была уверена, что потом он исчезнет.

– Новый элемент? По-твоему, в минерале не только торий и уран? – усомнилась я. – Думаешь, такое возможно?

– Если это в самом деле так, ничего поразительнее и быть не может.

– Ничего поразительнее, чем открыть новый элемент? – спросила я, обводя взглядом лабораторию.

– Нет, не то. Влюбиться в женщину, которая откроет новый элемент, вот это и правда необычайно…

Итак, кто-то должен был высказаться напрямик.

– Прости, мне не стоило говорить этого, – поспешил добавить Пьер, словно раскаивался в своей откровенности. Сердце стучало у меня в ушах, казалось, я где-то не здесь. Я вконец растерялась.

– Не стоило говорить, что я сделаю небывалое открытие? Да ты мог прокричать об этом во весь голос! – выпалила я.

И выручила его из неловкого положения, я ведь умела это делать. И вернулась к своим исследованиям и гипотезам. Это ведь единственный известный мне способ прогнать прочь слишком смелые мысли, заполонившие ум.

Еще несколько недель мы обсуждали это.

– Если в урановой смолке и правда есть еще какие-то элементы, способные выделять энергию, и если предположить, что эта энергия не зависит от атмосферных условий и солнечного света, то атомы – но это касается лишь некоторых элементов – должны проявлять свойство излучения. И скорее всего, чем выше концентрация излучающего элемента, тем мощнее окажется энергия, – сказал мне Пьер.

– Теперь остается только дать название этому явлению! У меня в голове вертится слово «радиоактивность»! Что думаешь?

В ответ я лишь кивнула, словно в тот миг мое тело перестало мне принадлежать, а изумление не позволяло поверить в подлинность того, что происходит.

Пьер вышел из лаборатории, сказав, что сейчас вернется.

– Мы никогда не убедимся в достоверности своей гипотезы, если не используем более точный измерительный прибор. Когда я исследовал электрическое поле внутри сжатых и жидких кристаллов, приходилось измерять крошечные доли электрического заряда, и для этого я изобрел особое устройство… – продолжал Пьер, входя в лабораторию с большой коробкой в руках. Он бережно поставил коробку на пол и открыл.

– Этот электрометр со шкалой еще ни разу не подводил меня…

– Он может измерить электрический потенциал? – спросила я.

– И ускорить твою работу, Мари. У тебя есть идеи в голове, а у меня – приборы. – И Пьер улыбнулся.

Удивительная, сильная связь между двумя людьми, способными понимать друг друга без лишних слов, для меня стала чем-то совершенно новым и неожиданным и поначалу казалась чудом.

Наконец появился недостающий фрагмент, без которого наша мозаика не складывалась. Урановая смолка, столь важная для меня руда, которую добывали в Богемии, тогда была главным известным источником урана.

Руду выгрузили во дворе под жалобы ученых лаборатории: пространство, которое считалось общим, завалили тоннами черной сыпучей породы. Мы крошили ее, носили ведрами в лабораторию и там обрабатывали. Удаляли все примеси, которые можно удалить, через возгонку сульфидов в вакууме и дробное осаждение растворов соляной кислоты при реакции с сульфидом водорода. Выпавший осадок дальше разделяли на фракции: растворяли его в азотной кислоте и добавляли воду, пока не получали достаточного количества нового осадка. Потом воду сливали и топили этот осадок в азотной кислоте. Образовывался очередной осадок, и мы снова лили в него воду, и снова следовали тому же алгоритму действий, пока наконец не осталась едва различимая щепотка нужной нам субстанции, активность которой при столь малой массе никогда раньше не измеряли.

Ни одна женщина и ни один мужчина не согласились бы проделать такую работу в одиночку. Но вдвоем мы справлялись великолепно: я поняла это однажды вечером. Солнце уже клонилось к закату, небо померкло, и вдруг я увидела, как сияют глаза Пьера в зареве свечи. Чуть погодя, когда он подал мне пальто и сказал, что завтра мы продолжим работу, я почувствовала его взгляд и по коже пробежали мурашки.

– Я останусь тут на ночь. Хочу продолжить измерения, – произнесла я так твердо, как только могла.

Пьер осмотрелся вокруг. Не самое уютное место, без сомнения.

– Тогда я тоже остаюсь.

Я улыбнулась:

– Вот и отлично, будем отдыхать по очереди. Пока один из нас наблюдает за реакциями, другой может даже вздремнуть…

– И где же? – усмехнулся Пьер. В его голосе я уловила недоумение.

– На полу, конечно.

Пьер взъерошил волосы, и, если б не городской шум, я бы услышала его мысли.

– В той комнате есть кресло. Как раз для тебя, Мари. Не годится тебе спать на полу…

Меня всегда обезоруживала его сердечность, дающая знать о себе в самый нужный момент. Мне хотелось поцеловать и крепко обнять его, но я не пошевелилась. Лишь пожала плечами и, отвернувшись, пошла к столу, чтобы он не заметил румянца на моих щеках.

Несколько часов мы работали вместе. В нашем распоряжении было около двадцати килограммов урановой смолки, мы наполняли большие емкости, растворяли содержимое до выпадения осадка и заливали водой. Потом переносили эти сосуды к столу, а их содержимое помещали в большие пробирки, которые закрепляли над спиртовкой, и размешивали все длинным железным черпаком. Отделив примеси обычными методами химического анализа, мы измеряли энергию, которую выделяли остаточные вещества, – эту энергию мы стали называть радиоактивностью. Этот способ казался нам самым правильным, чтобы выявить химические свойства каждой пробы.

– Похоже, что радиоактивность сосредоточена главным образом в двух фракциях, – поделилась я с Пьером своими мыслями, когда около полуночи он пришел сменить меня у рабочего стола.

Пьер молча просмотрел мои записи.

– Теперь моя очередь наблюдать, иди поспи немного.

Я уступила. Позволила Пьеру принять из моих рук то, чем я дорожила больше всего на свете, – исследования, и ушла в соседнюю комнату, словно мать, доверившая ребенка другому.

Опустившись в кресло, я откинула голову и стала смотреть в потолок.

Свет фонарей совсем тусклый, с улицы не слышны голоса. Мысли текли в уме словно музыка и накатывали друг на друга. Никогда еще ко мне не приходила такая ясность, я могла указывать путь своим мыслям – подобно тому, как речные берега направляют стремительное течение вод. Я сидела неподвижно, ощущая внезапно пришедшее спокойствие. Я словно наблюдала за новой частью себя самой, видела, как мой мозг порождает гипотезы, разрешает трудные задачи и делает выводы.

В это самое мгновение мое сердце едва слышно екнуло, так что никто, кроме меня, не различил того звука. А потом я почувствовала, как запылали уши, и я вскочила с кресла. Дверь, разделявшая нас с Пьером, распахнулась, и он появился на пороге комнаты. Его лицо сияло.

– Мари, ты только посмотри на это, – сказал Пьер и протянул мне руку.

Я взяла его ладонь и пошла вслед за ним в темноту лаборатории.

– Погляди!

Я чуть не расплакалась. Меня поразило величие того, что происходило в комнате для опытов – и внутри меня.

– Я все проверил несколько раз. Торий и уран не дают сколько-нибудь значительного излучения. Видишь, Мари, вот результаты.

Но я даже не смотрела на то, что он показывал, и не вслушивалась в его разъяснения, потому что знала все наперед.

– Вот он, твой новый элемент.

Взмахом руки Пьер указал на маленькую пробирку, излучавшую чарующе яркий зеленый свет, и это было невероятно.

– Он дарит нам этот чудесный цвет, – добавил Пьер. – Словно полярное сияние…

Пьер все говорил и говорил, а я едва сдерживала слезы. Потом он взял меня за руки и подвел к столу.

– Если хочешь, останемся здесь до самого рассвета и будем наблюдать, – шепотом произнес Пьер, сплетая свои пальцы с моими. – Кажется, я безнадежно влюбился в тебя, Мари.

– Пьер…

– Все идет так, как должно, все взаимосвязано, все обрело смысл. Если мы будем вместе…

Вот чего я не предвидела: страсти. Я, сильная, несокрушимая и неприступная, как скала, промахнулась в вычислениях – тех, что содержат самую непредсказуемую переменную, единственную, которая способна перевернуть жизнь.

Я повернулась к нему.

Пьер опустился на колени, и внутри у меня что-то сжалось – как раз там, где, насколько я помнила, должно быть сердце.

– Хочешь за меня замуж? – спросил он, глядя мне в глаза.

Решительные слова. Они постучались в потайную дверцу, и, как ни странно, та поддалась и с легкостью отворилась.

Я подалась назад, и, наверное, это испугало Пьера – я увидела, как он побледнел, – но мне просто хотелось встать чуть поодаль, чтобы вглядеться в его лицо.

– Ну какая из меня жена, – с горечью ответила я. И обвела рукой лабораторию: – Я ведь не смогу отказаться от всего этого, чтобы следить за домом и готовить тебе еду.

– Отказываться не нужно. Ты никогда не станешь моей собственностью, но будешь спутницей, о которой я всегда мечтал.

Я сжала его ладони и больше не сдерживала слез, которые все катились и катились из глаз. Невозможно таиться и дальше, слишком уж сильно трепетало сердце.

– Да, правда, вот наш новый элемент, – сказала я, и эти слова означали, что я согласна.

Нас объявили мужем и женой 26 июля 1895 года в ратуше Со – города, где вырос Пьер и жили его родители. Праздновали в саду возле дома его родителей, среди чудесных роз, за которыми с такой любовью ухаживал его отец.

Броня, моя сестра, отвела меня к польской портнихе, чтобы та сшила платье для торжества.

– Непременно белое, – распорядилась Броня, когда мы вошли в ателье.

– Даже не мечтай!

– Но это же свадьба, – настаивала она.

– Мне нужно такое платье, которое я смогу носить везде и всюду, – объяснила я, – даже в лаборатории.

Броня глянула неодобрительно:

– Не станешь же ты проделывать свои опыты в свадебном платье!

– Отчего нет? Замуж я выхожу не каждый день, а вот наукой занимаюсь каждый!

– Тогда почему бы тебе не купить нарядную блузку и не отпраздновать свадьбу прямо среди ваших склянок? – усмехнулась сестра.

Тем временем портниха сняла мерки и записала их. Было занятно наблюдать за ее работой, пока дело требовало точности, но когда мастерица начала показывать мне ткани, из тех, что обычно шли на свадебные платья, я не знала, куда деваться от скуки. Никогда прежде я не видела столько оттенков белого. Тут мой взгляд упал на отрез хлопка – темно-синего в тонкую светлую полоску.

– А вы могли бы сшить мне синюю блузку? – недолго думая, спросила я портниху. Та посмотрела на меня и, пока сестра заливалась смехом, кивнула.

Вот так, в блузке, которая ей по-настоящему нравилась, Мария Склодовская переступила порог городской ратуши, чтобы стать Мари Кюри.

Сквозь оконные стекла пробивались лучи солнца, озаряя радостное лицо Пьера.

На миг я замерла – не из-за колебаний, мне хотелось продлить встречу наших взглядов.

– До чего же ты красива, – шепнула Броня, с жаром сжав мою руку.

– Верю, потому что это говоришь ты, – ответила я и обняла сестру так крепко, как только могла, а потом она отошла в сторону.

Это были пронзительные минуты. Отец стоял рядом со мной, он приехал из Варшавы несколькими днями раньше. Он казался умиротворенным, как человек, исполнивший в жизни все, что надлежит исполнить, и для меня это стало самым дорогим подарком.

Пьер был совсем близко, и, прежде чем навсегда изменить свою жизнь, я всмотрелась в отца, а потом перевела взгляд на сестру. И увидела, как на киноленте, с чего все началось.

Варшава, 1880–1886

Колокол над дверью школы прозвонил в непривычное время. Шел урок польского – нашего родного языка, который запретили после оккупации города русской армией. Русские хотели уничтожить мою родину.

Помню, как учительница побледнела. У нас оставалось мало времени. Школьный сторож вел в класс русского инспектора – время от времени тот приходил удостовериться, что все подчиняются приказам. Две мои одноклассницы вскочили и спешно стали собирать с парт польские учебники, по которым мы занимались, а потом побежали прятать их в кладовке в глубине коридора, где хранились веники и половые тряпки. Мы с моей соседкой по парте кинулись к шкафу, что стоял в углу класса, и достали оттуда русские книги. Когда инспектор вошел, невозможно было догадаться, что считаные минуты назад мы беседовали об истории Польши: перед ним сидели двадцать пять примерных учениц, готовых прочесть вслух русские стихи. Инспектор олицетворял собой порядок, и даже внешность соответствовала. Угловатые черты лица, сурово поджатые губы, темный мундир не сулили проявлений великодушия.

Мы все встали его поприветствовать. Человек в мундире прошел в центр класса и остановился в метре от меня. Я почувствовала его ледяной, неподвижный взгляд и вспомнила слова отца: «Родная культура – единственное, что никто и никогда не сможет у вас отнять».

Отец повторял эти слова почти каждый вечер. После смерти мамы и моей старшей сестры, когда нам приходилось совсем трудно, он не позволил нам, детям, идти работать. Хотел, чтобы мы учились. Ведь только знания могли сделать нас свободными – даже в порабощенной стране.

– Итак, сударыня! – обратился ко мне инспектор, подойдя вплотную и глядя прямо в глаза. – Как называют правителей великой России?

Его голос пронзал, точно стрела. Я пыталась не выдать страха и стояла не шелохнувшись.

– Цари, господин! – ответила я, чисто выговаривая русские слова.

– Мне нужны имена! – наступал он, и его голос звучал так надменно, что я оцепенела.

– Екатерина Вторая, Александр Первый, Николай Первый…

Я запнулась, класс сковала тишина. Потекли бесконечные мгновения, пока инспектор наконец не зашагал обратно к кафедре. Как только я увидела, что он повернулся спиной, у меня словно гора с плеч свалилась.

– Благодарю, вы умеете вкладывать знания в своих учениц, – сказал инспектор нашей учительнице, и та ответила чуть слышным, сдавленным голосом, словно все это время не смела дышать.

Потом инспектор удалился, а я все стояла, не решаясь сесть. Стояла и смотрела в окно на школьный сад. Ветки деревьев слегка колыхались под весенним ветром, мягким и беспечным. На миг мне показалось, будто я вынырнула из кошмара, но только что пережитый ужас все не проходил. Мне стоило усилий перевести взгляд на одноклассниц: те столпились вокруг и ждали, когда меня перестанет бить дрожь.

Вернувшись домой, я бросилась к отцу, обняла его и разрыдалась у него на плече. Мне не хватало мамы. Она умерла слишком рано от страшной болезни – туберкулеза, – которая заточила ее в спальне. Мама запретила нам даже дотрагиваться до нее. Так проходили месяц за месяцем, а потом мама уснула навсегда.

– Это все несправедливо, – всхлипывала я. – Для русских мы все равно что марионетки, и мамы больше нет…

Отец прижал меня к себе:

– Тебя ждут великие свершения, Мария. Ты умная, сильная. Мама гордилась бы тобой. Пройдет немного времени, и вы все – ты, твои сестры и брат – расправите крылья и взмоете ввысь, я уверен.

Его слова всегда утешали меня. Отец был учителем математики и физики, он верил, что точные науки воспитывают в человеке дух свободы. Отец делал все, чтобы мы получили лучшее образование, и я никогда не видела, чтобы он относился к моим сестрам иначе, чем к Юзефу, моему старшему брату. Мое детство оказалось непростым, но я выросла в доме, где в воздухе витали слова «равенство», «свобода», «независимость». Эти слова на всю жизнь отпечатались в моем сознании и всегда направляли мои мысли и поступки.

После выпускных экзаменов, окончив среднюю школу с золотой медалью, я не могла поступить ни в один университет, чтобы учиться дальше, поскольку введенный русскими закон закрывал девушкам доступ к высшему образованию. Мой брат Юзеф подал заявление на медицинский факультет, о котором я только и мечтала, а нам с Броней оставалось либо учить в школе детей, либо посещать подпольные курсы.

– Подпольные? – спросил как-то вечером отец.

Мы сели вместе с ним за стол на кухне для важного разговора.

– Курсы придумала Ядвига Давыдова, одна молодая женщина, она верит, что так можно изменить положение дел, – по крайней мере, она не хочет сдаваться без боя. Ядвига создала «Летучий университет», у которого нет постоянного помещения – да его и быть не может. Русские закручивают гайки все туже, и вести курсы в одном и том же месте слишком опасно. Поэтому каждое занятие проходит по новому адресу. В подвалах, под лестницами подъездов, в мансардах. Студентам дают пароль, с которым они могут попасть на занятие, и еще один – на всякий случай, его используют как сигнал тревоги, если поблизости появится кто-то подозрительный. Преподавательницы – лучшие умы Польши, всех их выставили из университетов лишь потому, что они женщины…

Сестра говорила гладко и складно. Казалось, она выучила свой монолог наизусть. Закончив, она пристально посмотрела на отца. Если он не разрешит нам учиться дальше, пусть даже из страха, что с нами приключится беда, на наших жизнях можно будет поставить крест. Судьба научила меня, что право выбора – одно из важнейших для человека.

– Если ходить на занятия станет слишком опасно, – ответил отец, – то никакой учебы. Образование – великое благо, но оно не стоит ваших жизней, милые.

Итак, он дал согласие. Наш чудесный отец сказал «да» и всегда оставался верен своему слову.

Вечер был чудо как хорош. Броня потушила мясо с картошкой, мы выпили вина. Повод для этого и правда был, и я всегда бережно хранила в сердце то, что почувствовала тогда, – неудержимое стремление понять, кто я есть на самом деле, и свободу быть собой.

Это произошло в 1884 году, и с того самого вечера отец, ожидая нас с занятий, все ходил и ходил перед нашим крыльцом. Изо дня в день мы слушали лекции и заучивали то, что узнали. Каждый новый адрес, который нам сообщали, мы держали в памяти и шли в назначенное место порознь. Странно, но в этой нелепой несправедливости было что-то окрыляющее.

Именно тогда я поняла, до чего мне интересна химия. Осознание того, что весь мир вокруг можно объяснить с помощью этой стройной, безупречной науки, по-настоящему завораживало. Там, где мы занимались, невозможно было ставить опыты, свет из окон совсем скудный, а все, чем мы располагали – стулья и скамьи, – каждый приносил из дома или из своего подвала. Поэтому об опытах речи не шло, однако это не мешало нам мысленно наблюдать за их ходом, записывать все этапы в тетради и делать предположения относительно результатов. Я узнала, что химические элементы образуют единую упорядоченную систему. Некоторые из них – например, золото и серебро – уже известны ученым, но оставались и такие, которые еще предстояло открыть. Однажды, спустя несколько месяцев после начала занятий, наша преподавательница рассказала, что немецкий ученый Клеменс Винклер совсем недавно открыл германий и назвал этот элемент в честь своей родины.

– А когда польский ученый откроет новый элемент, то назовет его «полоний», – пошутила она, указав на периодическую таблицу.

– Или ученая! – выпалила я, даже не успев подумать. На миг все примолкли, а потом раздались аплодисменты.

– Точно, это будет женщина! – воскликнули мы.

В те минуты нам было так хорошо, мы чувствовали прилив сил, и всем хотелось обнять друг друга.

Помню, на меня тогда нахлынули воспоминания о маме. Она всегда оставалась со мной, внутри и снаружи, как аромат духов. Или как моя собственная кожа, или – как пар от дыхания, клубившийся в студеном воздухе. Мама гордилась бы мной. Именно такое обещание я и дала себе.

Мне нравилось учиться, и я с радостью ходила на занятия, несмотря на жестокость и горе, которые прорывались изо всех щелей. Жизнь была загнана в тесные рамки чуждых нам законов и обычаев, людей вынуждали подчиняться приказам – но эти тяготы исчезали, стоило лишь собраться в наших случайных, подпольных аудиториях. И все же я чувствовала себя уязвимой и беззащитной. Мне хотелось найти цель в жизни и обрести в этой цели прибежище.

Одним из самых важных событий для меня стала встреча с Ядвигой Давыдовой, которая уберегла стольких польских девушек от незавидной участи, дав им возможность изучать искусство, точные науки, историю и литературу, и умела ловко обходить ловушки русских инспекторов.

– Почитай Элизу Ожешко[3], – сказала она мне однажды после занятий. Я знала эту писательницу – в библиотеке моей матери было несколько ее книг.

Вечером, вернувшись домой, я достала из шкафа роман «Марта». Меня привлекло название – просто женское имя, без фамилии и титулов.

Я окунулась в чтение, забыв обо всем вокруг, и только на рассвете оторвалась от книги. И уронила голову на руки – потому лишь, что рассказ окончен, по крайней мере на бумаге. Тогда я и представить не могла, что во мне так надолго запечатлеется образ этой молодой женщины, которая овдовела слишком рано, чтобы в одиночку нести бремя жизни. Оказавшись без денег, она отчаянно боролась, чтобы свести концы с концами и прокормить дочку. Марта искала работу по всей Варшаве и неизбежно сталкивалась с тем, что работа доставалась лишь мужчинам, ведь на самом деле только им, кормильцам своих семей, необходимо работать, – и в любом большом европейском городе той эпохи это стало привычным, безжалостным сценарием жизни.

Марта горела желанием изменить такое положение вещей, и во мне тоже стало разгораться это пламя.

Потом мне попалось на глаза длинное предисловие Элизы Ожешко, и открылась правда о том, что происходит в наши дни. Запреты и ограничения в сфере образования стали главной угрозой для благополучия женщин и детей. Ожешко писала так ясно и с такой прямотой, что ее слова продолжали звучать во мне, даже когда я встала и пошла прилечь на кровать, – казалось, будто те строки написала я сама.

Заря уже занималась, просачиваясь сквозь щели в ставнях, а я, лежа в кровати, все шептала: «Мария, я – Мария».

Это случилось во время одного из наших занятий. Шел урок физики – мы собрались в подвале особняка в центре Варшавы. Внезапно послышался шум. Мы потушили свет и спрятались под скамьями и за стульями, которые превращали подвальные помещения в аудитории тайного университета.

– Это солдаты, – сказала моя сестра, подойдя к приоткрытому окну и осторожно выглянув на улицу. Видны были только тяжелые сапоги. Броня попыталась сосчитать их, но отряд оказался слишком большой. А значит, сопротивляться бесполезно. Сестра вжалась в стену и, насколько я могла заметить, затаила дыхание.

Мы просидели в подвале несколько часов, потом на город опустился сумрак, и солдаты закончили обход. Когда на улице стихли шаги, мы увидели, что надвигается гроза, а значит, по дорогам скоро разольются потоки воды.

Мы вымокли до нитки, пока добрались домой.

– Куда вы запропастились? – спросил отец, выбежав нам навстречу. Он был бледен и весь словно натянутая струна: он прождал нас несколько часов, оцепенев от страха.

– Есть хочется, – тихо сказала я, стягивая с себя мокрую одежду.

– Там были русские солдаты. Мы не могли выйти… – объяснила сестра.

Отец схватился за голову: «Русские!»

– Но ведь ничего страшного не случилось, – попыталась я успокоить его.

– А могло бы…

– У нас все продумано. Завтра занятия в другом месте…

– У вас все продумано, чтобы защищаться от вооруженных солдат? Да если вас схватят, то отправят на каторгу и… – Отец осекся, словно вот-вот задохнется, и сел на стул.

– Мы будем осторожны, обещаю, папа, – уверила я его. – Когда мы там, совсем не важно, что происходит снаружи, на улице, ведь мы всем своим существом чувствуем, что живы. Понимаешь, да?

Он погладил меня по щеке:

– До чего же ты похожа на мать, Мария.

Я обхватила его ладони и прижала к себе.

Броня тем временем принесла хлеб и сыр, мы перекусили и сели греться у печки. Весь вечер мы повторяли то, что нам рассказывали на занятии. Забавно было обсуждать термодинамику у очага.

Отец, оторопев, наблюдал за нами. Не знаю, сомкнул ли он глаза той ночью, пытаясь сделать мучительный выбор: позволить нам продолжать учиться или запретить, ради нашей безопасности. Знаю только одно: когда отец пожелал нам доброй ночи и собрался идти к себе в комнату, я обернулась и увидела у него на лице то самое выражение, которое помнила с детства, когда он говорил нам: «Родная культура – единственное, что никто и никогда не сможет у вас отнять».

Однажды вечером Броня поддалась гневу. Когда я вошла в нашу комнату, сестра бросала на пол книги, свои любимые книги.

– Все это бесполезно! – кричала она. – Учимся как проклятые, но ведь наши мечты никогда не сбудутся!

Я понимала, о чем она. Мы старались изо всех сил и каждый день ради знаний рисковали жизнью и свободой, но получить дипломы нам не суждено.

– Я хочу стать врачом, но мы – женщины, и нам вовек не получить желанную профессию, – твердила она срывающимся от боли голосом.

– В этой стране не получить, – спокойно ответила я.

Сестра ошеломленно посмотрела на меня:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты хорошо знаешь французский, а в Сорбонну девушек принимают: я прочитала об этом в одном из нелегальных журналов, в статье про Элизу Ожешко.

– Ехать в Париж? Но ты хоть представляешь себе, каких это стоит денег?

– Немалых, но мы что-нибудь придумаем…

– Мы не богачи, и я не хочу, чтобы папа взваливал себе на плечи такой груз, – возразила Броня, совсем подавленная.

– Папы это не коснется, – убеждала я ее. – Я найду работу. Устроюсь гувернанткой, воспитательницей. Многие богатые семьи ищут учительниц, которые давали бы их детям частные уроки французского. У меня будет зарплата, и я смогу посылать тебе в Париж деньги – ты выучишься на врача и станешь лучшим в мире женщиной-врачом!

– Да ты просто чудо, Мария! Но как же мне попасть в парижский университет?

– Сядь на поезд, а когда приедешь, сними комнату, – ответила я.

Броня усмехнулась:

– Неужели я брошу вас? А кто будет следить за домом?

– Ты рассуждаешь прямо как русские! Ты живешь не для того, чтобы вести хозяйство.

– Но я не хочу лишать тебя будущего. Это несправедливо!

Я сжала ее руки в своих и посмотрела сестре в глаза.

– Если ты не поедешь учиться, мы обе останемся ни с чем. А если станешь врачом, то поможешь мне исполнить мечту – заниматься наукой.

Через несколько недель семья богатого землевладельца доверила мне воспитание младших дочерей, и Броня смогла купить билет в Париж – город, который изменил нашу жизнь.

Щуки, 1886–1891

Семья, поручившая мне воспитание девочек, жила далеко от Варшавы, в загородном имении. У меня возникали определенные опасения при мысли о том, что придется оставить отца одного и переехать в незнакомый мерзлый край, но жалованье оказалось гораздо выше, чем я предполагала, это и сыграло решающую роль, ведь теперь я могла сдержать обещание и помочь Броне.

Имение Зоравских блистало холодной красотой собора. Это здание из камня и темного дерева пугало меня. Когда гулкий отзвук моих шагов впервые раздался в передней, трудно было подумать, что я здесь лишняя. Никогда мне еще не доводилось видеть такой роскоши.

Хозяин дома проявил приветливость, а на бледных личиках его дочерей – Анджи и Бронки – искрились улыбки. Госпожа Зоравская держалась поодаль. И даже потом, когда я уже прожила в имении довольно долгое время, она держалась по-прежнему отстраненно и относилась ко мне с той снисходительностью, какую обычно проявляют к прислуге. От одного ее взгляда мне становилось не по себе. Она была отнюдь не красавицей – по крайней мере, в привычном смысле этого слова, – и не отличалась привлекательной наружностью, как моя мать и сестры, зато обладала врожденным чувством собственного достоинства, наделявшим ее той самой притягательностью, какой не дали бы ей милые черты лица или же густые волосы. Я сразу поняла, что запомню ее навсегда, пусть даже она неохотно уделяла время своим дочерям – совершенно неясно почему.

Потянулись утомительные месяцы. По утрам я давала девочкам уроки и делала с ними зарядку. Днем, пока они отдыхали, я отправлялась с разрешения хозяев в огромную библиотеку, где, кроме непостижимого количества книг, хранились еще и старинные вещи.

Здесь таилось столь много знаний.

Как-то раз господин Зоравский в ответ на мои расспросы рассказал о своей работе, а потом повел меня в лабораторию, которую обустроил прямо в имении.

– Тут мы делаем сахар из свеклы, выращенной на своей земле, – объяснил он, толкая дверь лаборатории, которая представлялась мне чуть ли не раем. Здесь все устроено по-настоящему. Зоравский спросил:

– Сдается мне, у вас горячий интерес к химии, если не ошибаюсь?

Ошибиться тут невозможно. Я и в самом деле любила химию и гордилась этим.

– Вы правы. Мне хотелось бы поехать в Париж к сестре и, может быть, учиться там в университете.

– Во Франции?

– Да, там девушек принимают даже в Сорбонну…

– В таком случае позволите сделать вам подарок?

Он вручил мне толстую книгу под названием «Трактат по химии». С той самой минуты мне всегда не терпелось дождаться вечера, чтобы уйти к себе в комнату и сесть за книгу.

Однажды утром – к тому времени я уже привыкла к новому распорядку – я спустилась в столовую к завтраку и была готова приступить к своим обязанностям гувернантки.

Но застыла на пороге: передо мной стоял незнакомец.

– Казимир Зоравский, – представился он, слегка поклонившись.

Не могу описать, что я тогда испытала. Ничего подобного со мной раньше не происходило. Меня словно охватил огонь.

– Мария.

– Мне отлично известно, кто вы. Родители и сестры много рассказывали о вас. Я только что приехал из Варшавы, учусь там в университете на инженера, а сейчас каникулы. Так что нам представится случай узнать друг друга поближе, я надеюсь.

Мне было приятно слышать это, я чувствовала себя окрыленной.

В столовой появились Анджа с Бронкой и подошли к брату. Казимир по очереди обнял их и погладил каждую по щеке, сказав, что скучал по ним и что они очень выросли, стали просто красавицами. Его мягкие движения, внимательность, добрые глаза так понравились мне, что я поспешила выйти, иначе все бы заметили мое волнение.

Когда горничная подала мне завтрак, я, кажется, забыла обо всех правилах хорошего тона, какие принято соблюдать за столом. Я не прикоснулась к еде – боялась, что начну есть руками и в спешке глотать куски. От присутствия в доме этого человека я стала сама не своя.

В один из вечеров Казимир постучался ко мне в комнату.

– Простите, что беспокою. Отец говорит, вы сильны в математике, а я не могу разобраться с одной теоремой…

Он нерешительно стоял на пороге. Меня обезоружили его искренность и прямота. Казимир отступил назад – должно быть, прочел сомнение на моем лице.

Почти не размышляя, я широко распахнула дверь и пригласила его войти. Я внимательно изучила все этапы вывода теоремы Эйлера, предложенные в его учебнике, – эту теорему нам объясняли в подпольном университете. Потом взяла бумагу, перо и в трех строках раскрыла суть этой теоремы.

– Видите, если убрать х, то вычислить размер не получится… – сказала я.

Казимир молча на меня смотрел.

– Вы в порядке? – спросила я его.

– Дело в том, что я никогда еще не встречал такой женщины, как вы, – сказал он, встал с кровати и вышел, затворив за собой дверь.

Эти его слова так и остались в комнате вместе со мной. Я схватила подушку и зарылась в нее лицом, словно кто-то мог видеть мои пунцовые щеки.

Той ночью мне не спалось. Я была взбудоражена, и очень хотелось поделиться своими переживаниями с Броней, ведь ничего подобного я раньше не испытывала.

Во мне зарождалась влюбленность.

Последовали радостные дни. Я чувствовала себя невесомой, работала старательно, пыталась втолковать своим воспитанницам что только можно – тогда их родители стали бы больше меня ценить. Вечерами я кружила по дому в надежде увидеть Казимира и завести с ним разговор под предлогом нашего общего интереса к науке.

– Отец говорит, вы хотите поехать в Париж и поступить там в университет, – сказал он однажды.

В его голосе я услышала изумление.

– Да это моя мечта! – ответила я с жаром.

– А я и не думал, что женщин принимают в университеты…

– Здесь – не принимают, – объяснила я, – но в свободных странах все обстоит иначе. Это ведь несправедливо, когда не можешь заниматься тем, чем хочешь, только потому, что родился не там, где следовало бы, а вовсе не потому, что не достоин этого.

На самом деле, у нас с Казимиром было мало общего: с утра до вечера отец обучал его всему, что может пригодиться в деле производства сахара – эта обязанность по умолчанию возлагалась на Казимира. И никому в семье даже в голову не приходило, что у него совсем другие склонности и его жизненный путь предопределен – возможно, в гораздо большей степени, чем мой. Но так или иначе, Казимир, в отличие от меня, принадлежал к привилегированной части общества.

И как-то вечером за столом мне представился случай в этом убедиться. Госпожа Зоравская перечислила все, чем владело их семейство, и сказала, что Казимиру предстоит распоряжаться этой собственностью.

– Ему нужно научиться руководить производством сахара и знать, как обрабатывать двести гектаров земли, на которой растет сахарная свекла, а также давать указания агрономам, рабочим и торговцам…

Мой ум настолько затуманился пылкими чувствами к Казимиру, что слова его матери я восприняла как призыв о помощи и попытку вовлечь меня в семейное дело, а не как суровое напоминание о том, что между мной и Зоравскими – пропасть.

Взгляд Казимира становился все более настойчивым. Он словно разглядел во мне нечто такое, чего не видел раньше, и теперь мы не могли наговориться. Казалось, пробыв весь день с отцом, который учил его управлять имением и хозяйством, Казимир только и искал случая, чтобы провести время со мной наедине. Но остаться вдвоем нам почти никогда не удавалось. Гуляли мы чаще всего на закате – вместе с его сестрами.

Мы рассуждали о точных науках, о математике. Я объясняла ему тонкости химии, и всякий раз его поражала обширность познаний обычной гувернантки. Мне казалось, что он восхищается мной и его чувство становится более глубоким и набирает силу.

Однажды вечером Зоравские давали бал. Как это заведено у богатых семей: летом и весной созывать гостей, словно с прилетом ласточек жизнь по-настоящему вступает в свои права. В просторном обеденном зале подавали угощение, туда вносили ящики с шампанским, музыканты играли мазурки и вальсы, а гости щеголяли в своих лучших нарядах.

Меня не приглашали разделить веселье, и я сидела за книгами у себя в комнате. Но в тот раз Бронка уговорила родителей позволить мне участвовать в празднике и одолжила мне свое платье, а в придачу к нему – шелковый шейный платок, несказанно нежный. У меня перехватило дыхание, когда я увидела наряды в ее шкафу – бархатные, с вышивкой. Еще Бронка дала мне кожаные перчатки.

Войдя в зал, я замерла, ослепленная мерцанием свечей – и Казимиром. Он был во фраке, в белой рубашке и темных брюках, на ногах – лаковые ботинки. Ни на кого другого смотреть я не могла.

Я отошла к стене: так можно остаться неприметной. Мое платье казалось убогим по сравнению с нарядами молодых женщин на том балу.

Однако Казимир увидел меня, приблизился, и я почувствовала, как преображается мое тело, когда он рядом.

– Разрешите? – обратился он ко мне, словно в зале не было других женщин. И подал руку, приглашая на танец.

Мое сердце гулко стучало, и хотелось только одного: никогда не покидать этот зал.

– Вам бы лучше другую даму пригласить… – смутилась я.

– Я бы предпочел пригласить вас, – ответил Казимир и, как только музыканты заиграли очередной танец, обхватил меня за талию и сжал мою руку в своей.

Это было так естественно, словно мы всегда только и делали, что танцевали в паре. Мы кружились по огромному залу под изумленными взглядами гостей – и на глазах у тех, кто затаил обиду, хотя я, на свою беду, не сразу это заметила.

Музыка умолкла, но мы так и не разжали рук. Казимир продолжал улыбаться, мне стало неловко, и я отстранилась. Я чувствовала себя по-детски уязвимой, а в голове теснились глупые, несуразные мысли.

Впервые я засомневалась в том, стоит ли держать слово, данное Броне. Ехать учиться в Париж и посвятить себя науке – от этого вполне можно было отказаться ради большего счастья.

Если Казимир сделает мне предложение, останусь с ним.

Он взял меня за руку.

– Пойдемте?

На глазах у гостей мы вышли в сад.

Опустилась ночная прохлада, Казимир снял фрак и набросил мне на плечи. Мы прошли по дорожке, чтобы удалиться от окон столовой.

И сели рядом на каменную скамью.

– Такое ощущение, будто я знал вас всегда, Мария. Смотрю на ваше лицо – знакомое и незнакомое, – и меня переполняют чувства, каких я не испытывал никогда прежде. Мне достаточно лишь знать, что вы есть – пусть даже в этот миг я не с вами, – и ко мне приходит счастье.

Он в самом деле так сказал. Я не выдумала эти слова. Казимир произнес их отчетливо и серьезно, глядя мне в глаза и сомкнув объятия.

– Меня тянет к вам с непреодолимой силой, – признался он.

Звук его голоса прогремел у меня в ушах точно фейерверк. Это не может быть правдой. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой счастливой.

Я посмотрела на него – и крепостные стены, которые я возвела внутри себя, рухнули. Мы целовались: чего еще можно желать?

Это была любовь украдкой. В присутствии домочадцев и гостей Казимир обращался ко мне на «вы» и не задерживался рядом. Я провожала его взглядом, и во мне боролись противоречивые чувства.

– Нужно соблюдать осторожность. Пока еще слишком рано раскрывать все моим родителям. Дай мне время, – сказал он как-то вечером, когда мы встретились во фруктовом саду.

Единственной нашей сообщницей стала повариха, которая часто посылала меня с поручениями в курятник или погреб, под предлогом, что нужно помочь ей с ужином. А в курятнике или в погребе меня ждал любимый, и это были лучшие минуты за весь день. Он обнимал меня.

В те месяцы я часто писала сестре. Рассказывала ей о нашей с Казимиром любви, и мое сердце наполнялось радостью даже в самые грустные мгновения – например, когда я ломала голову, почему на людях Казимир не решается хотя бы просто сесть рядом со мной и завести обычный разговор.

Так прошло лето, а потом еще одно. Затем наступали холода, Казимир уезжал в Варшаву учиться и появлялся в имении лишь тогда, когда дни становились длиннее. Утешение приносили только его взгляды, исполненные любви.

Однажды вечером – мне уже было почти двадцать – повариха послала меня в сад собрать слив для джема. В саду ждал Казимир. Он нежно обнял меня.

– Хочешь выйти за меня замуж, Мария?

– Что? – Я не поверила своим ушам. Ничего большего я не желала и вполне это осознавала, но все же его слова прозвучали как самая удивительная весть.

– Хочешь стать моей женой? – переспросил он.

Прибежав к себе в комнату, я бросилась к столу и написала сестре в Париж. Нужно было поделиться этой радостью, иначе я бы не выдержала и взорвалась – настолько велико было мое ликование.

Проходили неделя за неделей, ничего не происходило, но я, окрыленная надеждой, становилась все беспокойней и еще сильнее ждала встречи с ним или записки, которая поведала бы, где и когда я смогу снова обнять его.

Каждое утро, едва заслышав шаги горничной за дверью своей комнаты, я спешила открыть ей в надежде прочесть пожелание доброго утра, написанное рукой Казимира. По вечерам я возвращалась к себе, довольствуясь лишь тем, что могла смотреть на него за ужином, пока он рассуждал об урожае свеклы; я принималась исступленно кружить по комнате, цепляясь за надежду, которая, казалось, уже покидала меня.

«Это лишь вопрос времени. Казимиру просто нужно успеть подготовить все и…»

Но я никогда не заканчивала фразу. Не получалось.

И вот однажды утром – небо тогда нависало со свинцовой тяжестью, хотя стояла весна, – все изменилось. Вскоре должен был пойти дождь, поэтому я не сильно удивилась, обнаружив, что все двери закрыты и в доме зажжены почти все свечи. Я слишком глубоко погрузилась в собственные переживания, чтобы увидеть в этом дурной знак.

Когда я спустилась к завтраку, моя счастливая улыбка тут же погасла: лицо госпожи Зоравской было хмурым и напряженным.

– Отныне завтрак вам будут подавать в комнату, и всю остальную еду тоже, – объявила она мне.

– Но ведь мне нужно присматривать за девочками, учить их… – недоумевала я.

– Занятия отменяются до конца месяца.

– Нужно пройти оставшиеся темы по математике и другим точным наукам, – продолжала я.

Я стояла у лестницы, и мои слова отскакивали от стен огромной столовой. Госпожа Зоравская даже не удостоила меня ответом.

Я понимала, что это значит.

Казимир, судя по всему, решился наконец поговорить с родителями о нашей женитьбе, прежде чем уехать в Варшаву: ему оставалось отучиться год в университете, а потом он обещал вернуться и взять меня в жены.

Было ясно, как восприняли все это его родители.

Теперь они хотели, чтобы я оставалась в своей комнате, пока Казимир не уедет на железнодорожную станцию, чтобы не дать нам увидеться.

Я застыла внизу лестницы, надеясь, что хоть кто-то из домашних придет и объяснит, что происходит, но во всем доме царила тишина, и я совсем растерялась. Я ушла к себе в комнату: рассчитывать на искренний разговор казалось напрасным, получить объяснение – иллюзией, миражом, фантазией, детской грезой.

Правда состояла в том, что не существовало никакого объяснения простому факту: я не выйду замуж за человека, которого люблю.

Я впустую ждала, что он даст мне какой-нибудь знак, пришлет записку, бросит в окно камешек или даже распахнет дверь и увезет меня прочь. Ничего этого не происходило. Дни текли медленно, один под стать другому, мое отчаяние становилось все глубже, а боль – сильнее, и не удавалось сосредоточиться даже за книгой по химии. Я совсем сникла и чувствовала себя точно в клетке. Сердце разрывалось на части, вскипал гнев от подобной несправедливости. Ничего не изменилось – однако же все стало другим.

Как-то вечером в неистовом порыве я схватила первое, что попалось под руку – мыльницу, – и запустила ее в стену.

«Они отвергают вовсе не тебя, Мария, а ту, за кого тебя принимают! – твердила я себе, шагая по комнате. – Но они ошибаются! Настанет день, и они узнают, чего ты на самом деле стоишь. Отныне, прошу тебя, не позволяй ни одному мужчине подчинить себе твою волю».

Горькое раскаяние в том, что я допустила лишь мысль о предательстве своих мечтаний ради любви к мужчине, пропитало стены комнаты, точно сырость после проливного дождя.

Я провела в том доме еще год. Двенадцать длинных, тягостных месяцев. Я пыталась сосредоточить все свои усилия на воспитании девочек, привить им новые идеи, иное понимание жизни. Я говорила с ними о равенстве и о свободе, надеясь, что однажды они смогут сделать мир лучше.

Хозяева рассчитались со мной и отослали из имения спустя год, в тот самый день, когда вернулся Казимир.

Это все равно что выбраться из первого круга ада, выйти на свободу из замкнутого пространства, где воздух удушлив и пропитан едкими испарениями.

Сомнений не оставалось: в этом роскошном особняке нет места такой женщине, как я.

И вот в ноябре 1891 года я добралась до Парижа, проехав через Польшу – русскую, а потом прусскую, – через Германию и восточную Францию. Преодолела почти две тысячи километров на грохочущем, тряском поезде. На билеты в теплые вагоны, где печи топились углем, денег не хватило, да если бы и были, то мне все равно не хотелось тратить лишнее. Я взяла в дорогу еды, положила в чемодан одеяло и по крайней мере сотню раз проверила документы, зная по рассказам Брони, которая проделала тот же путь за несколько лет до меня, что контролеры дотошны, придираются к мелочам и достаточно лишь незначительного упущения с моей стороны – и я снова окажусь в Варшаве.

Прощание на вокзале с отцом, братом и сестрой перевернуло мне душу. Все самообладание человека, вырастившего меня, растворилось в крупных слезах, катившихся по его щекам. Отец ничего не сказал мне. Не дал ни единого напутствия или совета. Только обнял – так крепко, что я чувствовала силу этого объятия до самого Парижа. Уже взобравшись на подножку вагона, я заколебалась. На кратчайший миг мной завладела мысль повернуть назад, остаться в родном городе вместе с близкими людьми и бороться за достойное будущее. Но потом, словно повинуясь властному зову, я шагнула в вагон и уже не оборачивалась назад.

«Меня ждет Броня, нельзя обманывать ее надежды», – твердила я себе на протяжении бесконечных километров, словно этот довод мог оказаться достаточно веским, чтобы рассеять мои сомнения.

Три дня поезд мчался через поля, рощи, за окном мелькали темные пятна еловых лесов, заснеженные горные вершины, состав бежал мимо деревянных домишек, которые жались друг к другу, мимо поселков и больших городов – среди них Берлин и Кёльн, – и наконец, уставшая и разбитая, я вышла из вагона на Северном вокзале. Тяготы дороги и мечущиеся мысли не давали мне уснуть ни на одном перегоне, и я все смотрела в окно на проносившийся мимо пейзаж – хижины, утесы, табачно-серые холмы, горные потоки и широкие равнинные реки.

Я сошла на перрон, в нос ударил запах дыма. Я пошатнулась, словно отвыкла стоять на ногах. Какой-то мужчина взял меня под локоть и держал, пока не убедился, что я в состоянии идти сама. Кто-то громко выкрикнул мое имя.

Казимир – моего зятя тоже так звали – махал мне рукой.

«Добро пожаловать в Париж, Мари! Я провожу тебя к Броне».

Не помню, чтобы когда-либо раньше меня переполняла такая искренняя радость. Проделав нелегкий путь, я приехала в Париж – город, который помог мне стать собой.

Париж, 1895–1899

Первые четыре года после свадьбы с Пьером были насыщенными.

Мы не сидели в шумных кафе и не ходили на вечера, какими прославился Париж в последние годы уходящего века. Однако мы были среди первых, кто покупал билеты в кинематограф, придуманный братьями Люмьер, и абонементы в театр Эвр, куда нас манили драмы Ибсена и Гауптмана.

Если попытаться выразить суть нашей с Пьером жизни – той, что протекала вне стен лаборатории, – то я рассказала бы о том, как заботливо мы выращивали в саду цветы, и о наших велосипедных прогулках. Для меня, как и для многих женщин той эпохи, велосипед означал внезапную эмансипацию, открывал возможность стать независимой и быстрой. Мы с Пьером надевали теннисные туфли на гибкой подошве, он – свою холщовую куртку, а я – соломенную шляпу с широкими полями и просторную блузку. Мы с легким сердцем уезжали за город, а если хотели чего-то более заманчивого, то садились с велосипедами на поезд и ехали подальше.

Летом после нашей свадьбы мы отправились исследовать вулканические горы и известняки Оверни, которые так любили Пьер и его брат. Мы не стали окунаться в термальные источники, как было тогда заведено среди путешественников, но сняли домик у крестьянской семьи в маленькой деревне. Он был словно отрезан от остального мира, и мы сразу влюбились в это место.

Однажды вечером мы долго ехали на велосипедах и вдруг поняли, что даже не знаем, где находимся и сколько времени уже в пути. Солнце клонилось к горизонту, мы забеспокоились и решили искать ночлег. Поехали прямиком через поля, чтобы выгадать несколько километров, и, окутанные голубым светом луны, оказались на пастбище: коровы с любопытством нас оглядели. Когда мы наконец поняли, куда заехали, занимался рассвет – самый красочный и дивный, какой нам доводилось видеть. Положив велосипеды на траву, мы обнялись и зачарованно наблюдали зарю, словно время стало разреженным и утратило всякую плотность.

Мы перенесли лабораторию в здание с широким двором неподалеку от Пантеона. Здесь было гораздо просторнее, чем в прежнем доме, но очень холодно и необустроенно. В крыше зияла прореха, сквозь щели в окнах рвался ледяной ветер. Но мы с Пьером не жаловались, ведь все, что нам нужно, – проснуться рано утром и поскорее отправиться в этот чарующий мир продолжать исследования. Проведя опыты, мы поняли, что урановая смолка, видимо, содержала еще два неизвестных элемента. И мы часами плавили килограммы этого минерала в большом котле, совсем не чувствуя холода. Мы так погрузились в работу, что нередко забывали об обеде, и, когда желудок начинал бунтовать, призывая нас к порядку, наспех устраивали перекус: кое-как утоляли голод хлебом с сыром. Иногда мы выходили ненадолго во двор – прогуляться и обсудить проделанную работу, а если холод совсем нас одолевал, то грелись у чугунной печки, обхватив ладонями чашки с чаем. Нам было спокойно, наши мысли текли в одном направлении, мы жили мечтой. Даже после ужина мы с Пьером часто возвращались в лабораторию.

Вокруг нас сложился круг друзей, связанных общими интересами. Андре Дебьерн, вместе с которым работал Пьер, Жорж Саньяк – исследователь рентгеновских лучей, его бывший ученик Поль Ланжевен – профессор в Коллеж де Франс, и Жан Перрен, преподававший химию в Сорбонне. Мы часто ужинали вместе, оживленно беседовали за столом, делились мыслями, спорили о новых теориях. Эти встречи вдохновляли, то был один из самых насыщенных периодов в моей жизни.

Именно в те месяцы мы обнаружили новый минерал, который генерировал ток такой же силы, как и урановая руда, но был дешевле, и вдобавок его было проще достать. Речь идет о хальколите[4]. Мы выделили из него уран и торий, и результаты опытов оказались такими же, как в случае с урановой смолкой. В хальколите тоже, по всей видимости, содержался еще какой-то, неизвестный элемент, поскольку радиоактивность у этого минерала была выше, чем у извлеченных из него элементов.

«Беккерель показал, что уран испускает излучение, способное оставить отпечаток на фотопластинке, однако он никогда не проводил точных измерений выделяемой ураном энергии», – рассуждала я, вспоминая, как меня поразила статья Беккереля, в которой тот рассказывал, как совершенно случайно оставил соли урана рядом с фотопластинкой. На ней появился отпечаток даже при отсутствии яркого освещения.

– Давай проведем спектральный анализ твоих образцов, – предложил мне муж. Этот тип анализа был основан на способности веществ поглощать свет и давал при этом отличные друг от друга результаты – что-то вроде отпечатков пальцев. Однако мои образцы не проявили ярко выраженных спектральных свойств. Оставшаяся после них линия была совсем бледной, и это могло означать лишь одно: образцы элементов, которые мы выделили из минерала, недостаточно очищены от примесей.

Так что я вернулась на несколько шагов назад и стала проводить все опыты заново. Я знала, что нахожусь на верном пути.

Дни, проведенные в лаборатории, перемежались с велосипедными прогулками по дорогам Иль-де-Франса. Мы с Пьером складывали в корзинки на багажниках все необходимое, чтобы устроить завтрак на траве. Доехав до какого-нибудь очаровательного места, тихого и уединенного, мы расстилали на поляне скатерть и доставали козий сыр и свежайший парижский хлеб.

Особенно мы любили озеро неподалеку от Торси. Мы спускались к лазурной воде в тени деревьев.

«Это идиллия», – говорил Пьер всякий раз, прежде чем нырнуть в воду.

Я окуналась вслед за ним, мы плавали под балдахинами ив, и ветви гладили наши спины. Иногда мы ложились, раскинув руки, на воду и качались на озерной глади, позволяя течению или ветру отнести нас к любому берегу. Устав, мы растягивались на солнце и долго лежали рядом, глядя друг другу в глаза. Я всматривалась в лицо Пьера: темные брови, еще мокрые после купания, сияющие глаза, в которых отражалось небо.

Случалось, что мы останавливались в маленьком пансионе и ели там горячий бульон, притворяясь самой обычной парой, каких в мире не счесть. Ночью мы долго лежали, вслушиваясь в деревенские шорохи, а потом занимались любовью и наконец засыпали, крепко обнявшись.

Эта тишь, эти ароматы – долгие прогулки восстанавливали силы, достаточно было провести всего несколько дней вдали от лаборатории, чтобы заскучать и поспешить вернуться к привычной жизни.

Я уверена, что первая моя беременность наступила как раз во время одного из таких путешествий за город.

В то время Поль Ланжевен и его жена Жанна часто приглашали нас к себе на ужин.

Поль обладал блестящим умом, но также постоянно нуждался в одобрении, поэтому любил обсуждать с Пьером (которого считал своим наставником) все этапы проделанных исследований; Жанна была прекрасной хозяйкой, внимательной и гостеприимной. Меня всегда изумляло то, с какой изысканностью она накрывала на стол и до чего вкусно готовила.

Но однажды вечером произошло кое-что странное. Сперва мы поговорили на обыденные темы – о здоровье их детей и о переменах в облике Парижа, где каждое утро вырастали новые строительные леса, – а потом мы с Пьером и Полем завели речь о своих научных исследованиях. Жанна выпала из беседы, но мы осознали это лишь тогда, когда она громко откашлялась, встала и принялась убирать со стола. Поль пошел на кухню вслед за ней, чего обычно не делал.

– Что с тобой? Почему ты так себя ведешь?

– Как – так? Как служанка? Судомойка? Или просто как женщина, которая вам в подметки не годится, потому что не дотягивает до вашего уровня? – произнесла она, чеканя каждое слово, как человек, который хочет быть услышанным.

Пьер накрыл ладонью мою руку и ясно дал понять, что теперь мы здесь лишние. Мы попрощались с хозяевами и направились к двери, надеясь, что не обострили своим присутствием ситуацию.

На следующее утро Поль появился в лаборатории с громадным синяком и раной в нескольких миллиметрах от правого глаза.

– Упал с велосипеда, – объяснил он в ответ на наши взволнованные расспросы.

Поль был высоким, густые волосы всегда аккуратно причесаны, одет со вкусом. С этим лощеным обликом контрастировал лишь его взгляд – пронизывающий, пытливый, жгучий. Казалось, Поль всегда пристально наблюдает за тобой.

Пьер подошел к нему ближе.

– Значит, нужно продезинфицировать тебе ладони, – сказал он.

Поль показал ему свои руки – без следа царапин и ссадин, – и мы поняли, что велосипед тут ни при чем.

Тогда Пьер надел пальто и шляпу и предложил другу выйти. Стояла необычайно теплая погода для этой осенней поры, сад перед лабораторией был устлан ковром из опавших листьев. Я смотрела из окна: они разговаривали, а потом Пьер положил руку на плечо друга. В этом жесте чувствовалась сердечная теплота и поддержка.

– Это Жанна ударила его. Железным стулом, – поделился Пьер со мной несколько часов спустя, когда мы легли спать.

– Разве такое возможно? Но из-за чего? – спросила я без тени удивления, словно речь шла о чем-то очевидном и само собой разумеющемся.

– Причин, похоже, много. Ревность, нетерпимость, недовольство тем, что Поль допоздна работает в лаборатории, распри между их матерями, вспыльчивый нрав Жанны, ее заносчивость…

– Между ними нет ничего общего, – сделала я вывод.

Я свернулась под боком у Пьера и крепко держала его за руку, пока не уснула. Но после полуночи проснулась с ощущением, будто не смыкала глаз. По комнате разливался тусклый лунный свет. Пьер был рядом: глаза закрыты, лицо всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Я стала рассматривать веснушки на его светлой коже. А потом будто растворилась, вглядываясь в линию его губ и носа.

Но как вышло, что все эти черты лица оказали на меня такое сильное влияние? Как они пробудили во мне целую бурю переживаний? Именно тогда я поняла Жанну. Конечно, я не могла оправдать ее поступок, но осознала: она ударила Поля совсем не по тем причинам, которые перечислил Пьер, а из-за глубочайшего отчаяния и растерянности, нагнетаемых день за днем, оттого что она разделяла свою жизнь с человеком столь чуждым и далеким, ничем с ней не связанным.

Я перенеслась мыслями в постылое имение Зоравских и на миг ощутила безграничную благодарность этой семье. Если бы я тогда знала, что они уберегли меня от несчастной судьбы и, чиня препятствия нашему с Казимиром браку, помогли мне встретить единственную в целом свете душу, созвучную с моей душой, – то не испытывала бы тех страданий, которые, однако, послужили мне хорошим уроком.

Я улыбнулась в темноте и снова сжала горячую руку человека, которого полюбила навсегда. Он подарил мне веру в себя, и рядом с ним – я твердо знала это – я едва ли могла оступиться.

Ирен появилась на свет 12 сентября 1897 года. Я чуть было не разрешилась прямо на битуме, устилавшем пол лаборатории. Рождение Ирен пробудило во мне что-то мощное. Вечерами, глядя на дочь в колыбели, я всякий раз думала о том, что она, в тот момент такая беспомощная, сможет все. Наверное, эту веру разделяют все матери.

Первые два месяца все шло своим чередом, а потом Ирен перестала расти. В течение трех недель я упрямо взвешивала ее по два раза на дню, но это лишь усиливало мою тревогу.

– Давай возьмем кормилицу, – предложил тогда Пьер.

Я окаменела, услышав эти слова. И уже ждала, что меня вот-вот пронзит боль, но Пьер обнял меня как раз в то мгновение, когда это было нужнее всего, и женщина во мне сдалась перед здравомыслием ученой.

– Да, важнее всего вырастить ее здоровой, – ответила я.

С того дня я стала вести дневник, где записывала, как развиваются мои дочери: сперва Ирен, а несколькими годами позже – Ева. Сначала я отмечала только вес, но потом начала кратко описывать, как они меняются день ото дня. До конца своих дней я помнила, что в феврале 1898 года Ирен научилась хватать предметы и боялась слишком громких звуков, а в марте стала радоваться приходу отца, подпрыгивая на своем детском креслице.

Именно тогда женщина утвердила свои позиции рядом с ученой.

Я вернулась к опытам в лаборатории через несколько недель после родов. Отец Пьера Эжен после смерти жены переехал к нам. Мы наняли гувернантку, и она сняла с меня часть материнских обязанностей.

25 июня 1898 года при реакции с аммиаком мой неизвестный элемент стал выделять в триста тридцать раз больше энергии, чем уран.

– У нас получилось! – воскликнула я.

Я держала в руках пробирку с малым количеством черного порошка, который выделял энергию поразительной силы, и не отрываясь смотрела на него.

– У этого образца те же аналитические свойства, что и у висмута, но висмут совсем не обладает радиоактивностью. Перед нами новый элемент: знакомься, Пьер, это полоний.

– Полоний?

Пьер смотрел на меня с удивлением и любопытством.

– Я назову его в честь своей родины, потому что по-прежнему мечтаю увидеть ее снова свободной страной, а не провинцией Российской империи. Много лет назад на занятиях «Летучего университета» я так и предсказала!

Это воспоминание накрыло меня, яркое и отчетливое, словно я только что пережила то мгновение, и, когда муж подошел ко мне, я разрыдалась.

– Что ты предсказала, Мари?

Его руки крепко обнимали меня, а я все плакала. Не могла остановить слезы, потому что в них была только радость.

– …что полоний откроет женщина-химик. Выходит, я говорила о себе самой… – ответила я Пьеру.

Хоть Пьер и не мог до конца понять, что я чувствую, он дал мне время успокоиться.

На следующий день он предложил написать статью и рассказать в ней о той работе, что мы проделали.

– Ты хочешь представить наши исследования Академии? Но ты же знаешь, они даже не позволят нам зачитать статью… – В моем ответе сквозило разочарование, потому что мы так и не были приняты в престижную Академию наук, пусть даже и носим фамилию Кюри.

– Статью зачитает Габриэль Липпман, а мы тем временем съездим вместе с Ирен в горы в Овернь. Что скажешь?

Я посмотрела на Пьера: он вмиг улавливал суть, знал наперед, что следует сказать и сделать, даже когда речь не шла о науке. Нам необходимо было уехать туда, где можно насытиться свежим воздухом, проветрить голову, и в тот период мы особенно нуждались в семейном тепле.

– Что, если назвать статью «О новом радиоактивном веществе в составе урановой смолки»? – предложила я и, недолго думая, принялась писать.

По возвращении нас встретило неожиданное известие.

– Ты получила премию Гегнера за – цитирую – «долгие исследования электромагнитных свойств металлов и радиоактивности», – сообщил мне Пьер, держа в руке письмо.

Я не могла в это поверить, однако в первое мгновение у меня в голове пронеслась мысль: «Почему он распечатал адресованное мне письмо?»

Пьер опустил глаза:

– Извещение пришло не на твое имя, а на мое. Меня поздравляют с твоим успехом и просят передать тебе поклон и наилучшие пожелания…

Пьер явно смутился.

Я выхватила письмо у него из рук: все было шито белыми нитками, для академического научного мира я оставалась лишь женой Пьера Кюри, и все же мне хотелось самой убедиться в этой вопиющей несправедливости.

– Нелепость! – возмутилась я. – Им нет дела до моих мыслей, открытий, до моей работы и всех сил, которые я в нее вкладываю, ведь в глазах научного мира я всего лишь твоя жена!

Пьер стал успокаивать меня:

– Но для меня это не так, ты же знаешь.

– Всего один мужчина не в силах изменить мир, – усмехнулась я.

– А вот женщина вполне способна на это! И по-моему, такая женщина – ты, Мари. Продолжай свои опыты. Пусть эти люди поймут, кто такая Мари Кюри на самом деле! Они даже представить не могут твоего величия.

– Но ты хоть понимаешь, насколько все это унизительно? У них даже не хватает смелости вручить мне премию, которую сами же и присудили.

– Главное, что они ее все-таки присудили. Они вникли в твою работу и оценили ее по достоинству. Пусть тебя не угнетает человеческая ограниченность, потому что, милая моя Мари, на свете нет такой премии, которая была бы достойна твоих заслуг и твоего таланта, и в один прекрасный день все это поймут.

Пьер усмирил мой гнев – так, как только он один умел это делать, мягко, ласково, спокойно и с щепоткой лести.

Следующие месяцы, вплоть до весны 1899 года, у меня была только одна цель: определить второй элемент, который менял ход моих опытов. Один лишь полоний, по моим наблюдениям, не мог давать столь мощную энергию урановой смолке и хальколиту. И что важно, спустя несколько недель тот осадок, который мне удавалось получить в результате опытов, терял силу.

«Похоже, его радиоактивные свойства иссякают со временем, он словно выдыхается…» – рассуждала я наедине с собой.

Каждый раз, зайдя в тупик, я лишь качала головой и сразу вставала из-за рабочего стола. Я мерила шагами лабораторию, это помогало думать. Казалось, я вот-вот найду разгадку, уловлю суть – однако она ускользала, прежде чем я успевала ухватить ее.

И в самый нужный миг руки Пьера ложились мне на плечи.

– Взгляни же на меня, Мари! – говорил он. – Твои исследования опровергнут все теории, известные на сегодняшний день. Еще немного, и ты совершишь революцию в научной мысли!

Мы долго смотрели друг на друга, а потом я возвращалась к работе, со вновь обретенным спокойствием и решимостью. Именно тогда мы поняли, что грядет время великих перемен.

* * *

В те месяцы, наблюдая за процессами экстрагирования, кристаллизации и растворения, я пришла к выводу, что если полоний похож на висмут, то новый, неизвестный пока элемент должен напоминать по свойствам барий, но при этом выделять гораздо больше энергии. Радиоактивное излучение этого элемента было еще сильнее, чем у вещества из наших с Пьером первых опытов, проделанных много лет назад, когда он предложил мне выйти за него замуж.

Я до сих пор вспоминаю те времена как самые счастливые в нашей жизни. Хотя мы почти не покидали лабораторию – дробили и растворяли урановую руду, а потом хальколит, напрасно пытаясь оберегать себя от пыли, которая поднималась в воздух при работе с минералами, и ели кое-как и наспех. Но, несмотря на все это, нам нигде не было так спокойно, как в той насквозь промерзшей лаборатории. Мы думали только о работе, и жизнь походила на грезу. А в трудные минуты достаточно было выпить вместе чаю возле печки – и все вставало на свои места.

Однако чем больше я углублялась в исследования, тем более противоречивыми становились результаты. Как-то вечером радиация оказалась невероятно мощной. Голубой свет становился все ярче, освещая пространство вокруг.

– Энергия этого элемента в девятьсот раз превосходит энергию урана! – воскликнула я, взглянув на показания спектрометра.

«Вот он, Мари, тот самый, второй элемент… радий. Именно его ты искала, и он поразительно силен».

Счастливая, я тихо вздохнула и коснулась рукой щеки. Лицо горело, и вдобавок меня мутило, словно от морской болезни. Я стояла в поле света, в сердце нашей лаборатории, в ее самой сокровенной части, и каждая деталь словно бы указывала мне путь.

Я потерла ладони друг о друга. Я часто так делала, когда рассказывала о ходе своих исследований или слушала рассуждения Пьера. Кожа обгорела во время опытов по выделению радия, и язвы никак не заживали. Жжение и боль стали невыносимы, и я решила показать руки врачу.

– Дерматит, – заключил он. – Я выпишу вам лекарство.

Лекарство не помогло. Я мазала ладони каждый вечер, но ничего не изменилось. Муки продолжались.

– Я хочу провести еще один эксперимент, – сказал мне Пьер однажды вечером.

У меня на глазах муж нанес себе на руку радиоактивный барий. Мы выждали примерно десять часов, прежде чем удалить вещество с руки: кожа покраснела, словно от солнечного ожога. А через несколько недель стала серой, будто отмерла.

Тогда мы долго смотрели друг другу в глаза – по своему обычаю.

Вот еще одна вещь, которую необходимо исследовать. Изменение живых тканей, которое мы наблюдали, нельзя оставлять без внимания.

Глаза у Пьера горели точно так же, как в дни нашего знакомства.

На следующий день мы ужинали у Поля и Жанны Ланжевенов.

Жанна встретила нас радушно, словно произошедшее в тот вечер, когда Поль получил синяк, было всего лишь нашей выдумкой. Мы с Пьером переглянулись, он покачал головой, едва сдерживая улыбку.

Это был исключительный ужин. Не из-за великолепия стола и утонченности блюд, которые приготовил сам Поль, а потому, что в гостях у Ланжевенов собрались пятеро будущих нобелевских лауреатов. Возле нас с Пьером сидели Эрнест Резерфорд, создавший планетарную модель атома, Габриэль Липпман, которому не было равных в области электрохимии, и Жан Перрен – он прославится своими исследованиями дискретной природы материи.

Весь вечер мы обсуждали радиоактивность. Беседа велась в форме диспута. Каждый из ученых высказывал свою точку зрения и ждал аргументов и возражений от остальных. Наконец все допили последний бокал вина, настало время расходиться по домам, но я заметила, что Пьер вовсе не спешит прощаться с хозяевами. Встав из-за стола, он пошел в сад. Я знала, что он намерен сделать. С некоторых пор он стал носить в кармане пробирку с раствором радия, покрытую сульфатом цинка, и охотно показывал ее людям. Он мог достать ее прямо в ресторане на глазах у изумленного официанта, а потом отвести его в темный угол и вместе наблюдать свечение радия. Вот оно, будущее!

В тот вечер гости последовали за Пьером в сад. Судя по всему, они знали, что им предстоит увидеть. По правде говоря, мы жили в интересное для науки время.

Пьер поднял повыше пробирку и потряс ее. Я ничего не сказала, однако не отрывала взгляда от его пальцев, так ненадежно ухвативших стеклянное горлышко. Мне показалось, они дрожали. В то мгновение Пьер все еще был самим собой: сосредоточенным, стремящимся проникнуть в суть вещей. Его движения оставались плавными и осознанными, словно он ставил какой-то опыт, и его мягкость никуда не делась, но что-то насторожило меня. Мой муж вдруг будто стал уязвимым и хрупким. Наши с Эрнестом Резерфордом взгляды встретились, и слова уже были не нужны. Пьер держал в руке будущее мира, однако никто не способен противостоять законам вселенной.

В тот вечер мы наблюдали пляску сияющего радия, и впервые в жизни я видела, как уязвим Пьер.

Четыре года спустя

– Они хотят вручить мне Нобелевскую премию за открытие радиоактивности.

Я услышала эти слова, когда накрывала на стол в садовой беседке.

– День обещает быть душным, – сказала я, расставляя стаканы, никак не отзываясь на эту новость.

– Если мы и правда получим Нобелевскую премию, то я добьюсь, чтобы ее присудили нам обоим…

– Нальешь воды в графин? – попросила я.

– Мари, да послушай же меня!

Я замерла и подняла на него взгляд:

– Послушать тебя? С какой стати? Разве на всем белом свете хоть кто-то готов выслушать меня?

– Я, Мари. Я восхищаюсь тобой и всегда в тебя верю.

– Вот именно, Пьер! Эта премия предназначена мне, а уже потом – тебе, но никто никогда этого не признает. Каждый ученый в Париже и во всей Европе знаком с моими исследованиями. Мои статьи прочли, обсудили и дали отзывы, попросили разъяснений и уточнений, а также опытных образцов, чтобы лучше разобраться в вопросе и понять суть моего открытия. И что дальше? Все пересказывают друг другу старую как мир легенду про знаменитого ученого, которому помогала его умница-жена, так что в итоге он смог сделать важные открытия. Чем занималась я, пока ты колол урановую руду, дробил ее на фракции, проводил кристаллизацию и отделял от примесей? Что делала в это время я? Мыла окна? Подметала пол? Проветривала комнату? Отвечай же, Пьер!

Гнев переполнял меня, словно ему было тесно в моем теле. Муж, опешив, смотрел на меня. Я схватила тарелку и разбила об пол.

– Я – Мари Кюри, и я открыла радиоактивность! Это мои изыскания, и я – это я, – выкрикнула я, с силой ударив себя кулаком в грудь, словно приносила клятву верности перед битвой.

Пьер подошел ко мне.

– Мари, прошу тебя, послушай. Я сделаю все возможное, чтобы премию дали нам обоим, а если этого не случится, то я откажусь от награды.

Мне казалось, он бредит.

– Но это же Нобелевская премия! А от нее не отказываются! И это моя премия, а раз уж никто меня не слушает, позволь мне хотя бы вдосталь накричаться у себя дома!

Горло саднило.

На пороге дома показалась Ирен: личико испуганное, прижимает к себе куклу.

Пьер взял дочку на руки.

– Что с мамой? – спросила она.

– Все хорошо, милая! Это папа во всем виноват. Я уронил тарелку, и мама расшумелась…

– Тогда почему же она плачет?

– Понимаешь, Ирен, твоя мама совершает революцию. Ее научная работа настолько поразительна, что мир еще не готов к этому, а я люблю маму как раз за это, и когда она отдаляется от меня – пусть даже на пару метров, – мое сердце начинает биться до того сильно, что готово выскочить из груди.

Я подняла взгляд и посмотрела на них. Они стояли не шелохнувшись у двери дома и улыбались мне.

– Мы с мамой получили Нобелевскую премию, и только это имеет значение.

Я тоже улыбнулась и подошла к ним. Поправила Ирен волосы и обняла их обоих.

Это одно из тех мгновений, когда меня выручил здравый смысл и я поняла, что на самом деле люблю этого человека, как и он меня, – неистово.

Первым меня выдвинул на Нобелевскую премию Шарль-Жак Бушар, знаменитый патолог, член Медицинской академии, причем раньше я о нем не слышала. Впоследствии я узнала, что он давал читать мои статьи своим студентам, чтобы внушить им храбрость, придать решимости не сдаваться перед препятствиями. Впрочем, по поводу моей кандидатуры с Бушаром был не согласен физик Элётер Маскар – он недоумевал, на каких основаниях обладатель столь почетной премии должен разделить ее с женщиной, особенно если речь идет о его жене. Маскар считал, что награду следует присудить одному только Пьеру.

Однако едва ли можно было опустить мое имя в официальных документах и обойти мою кандидатуру, поскольку во всех статьях о радиоактивности упоминались мои исследования и открытия. То, что произошло в стенах Французской академии наук – на премию номинировали только Пьера и Анри Беккереля, – казалось невероятным, и за таким решением стояли четыре человека.

Мое имя вычеркнули из списка, но случилось это не по досадной ошибке и не в силу нелепого обычая сравнивать женские исследования с научной работой мужчин, а потому, что против меня устроили настоящий заговор.

Элётер Маскар, Габриэль Липпман, Гастон Дарбу и Анри Пуанкаре написали письмо, в котором причислили Пьеру все мои заслуги, в том числе открытие полония и радия, и мало того, они утверждали, что схожих результатов добился Анри Беккерель – извечный соперник Пьера. Впрочем, мой муж сотрудничал с Беккерелем и не отказывался разделять с ним заслуги.

Ничто не могло быть дальше от истины.

Все члены Академии наук прекрасно знали, что открытие радиоактивности, а также полония и радия принадлежит исключительно мне. Кроме того, Пьер, я и Анри Беккерель понимали, что наши отношения – какими бы теплыми они ни были – никогда не предполагали совместной научной работы.

Четверо знаменитых членов Академии добились своего, и на премию были выдвинуты только Пьер и Анри, но эти господа не учли одного обстоятельства, неожиданного для всех, и в первую очередь для меня: а именно, гнева Магнуса Густава Миттаг-Леффлера, чье мнение играло огромную роль в вопросе присуждения Нобелевской премии.

Густав Миттаг-Леффлер придерживался монархических взглядов и представлял интересы элиты, то есть занимал позицию, в корне отличную от моей, однако при этом он был крайне внимателен к женщинам, сумевшим войти в научный мир. Рассказывали, что еще давно, в 1889 году, он был одним из первых, кто поддержал назначение Софьи Ковалевской профессором первой университетской кафедры математики – потому лишь, что высоко ценил ее талант. И вместе со своими сторонниками одержал победу.

«Открытием радиоактивности мы обязаны госпоже Кюри. Это известно всем», – написал он, исполненный возмущения, сразу как узнал об исключении моей кандидатуры из нобелевского списка.

На следующем заседании шведской Академии имя Мари Кюри просто добавили к именам Пьера Кюри и Анри Беккереля.

Вот и вся история.

* * *

В определенном смысле это событие стало точкой отсчета нашей новой жизни – если за неимением более подходящих слов можно так назвать то, что последовало.

В считаные недели мы с Пьером превратились в главных героев всех газетных передовиц. За последние десятилетия французская пресса успела подогреть общественное мнение сперва скандальными событиями на Панамском канале и террористическими действиями анархистов, а затем делом Дрейфуса. Эта последняя коллизия вызвала у французов гораздо более сильный интерес, чем что-либо иное, и сделала народ, в сущности, вторым судебным трибуналом. Дело еврейского капитана, несправедливо обвиненного в шпионаже, и пронзительная статья Эмиля Золя «Я обвиняю», написанная в его защиту, стали главными темами всех передовиц с 1898 по 1903 год, после чего пришла весть – чтобы развлечь читателей – о неизвестных супругах, которые получили Нобелевскую премию по физике.

Газеты рассказывали сказку о двух страдальцах – муже и жене, долгие годы трудившихся в холодной лаборатории, и осуждали правительство страны за то, что не оценило по достоинству подлинно талантливых ученых. Все это вписывалось в канон жанра: вот она, старая история об одаренном ученом муже, который совершил свои революционные открытия, вдохновленный музой, то есть супругой, верной помощницей, способной раздуть священный огонь его блистательного ума.

О моих польских корнях не было сказано почти ничего. Лишь в одной статье отмечалось, что, хотя я и родилась в Варшаве, именно благодаря учебе во Франции открылся мой научный дар, а значит, меня следует считать француженкой.

Над подобными глупостями мы с Пьером смеялись недолго. Возле нашего дома стали толпиться журналисты, и когда мы выходили, те следовали за нами до самой лаборатории. И порой даже пытались зайти внутрь во время опытов или же часами дежурили в нашем саду.

Мой муж придумал безотказный способ, который ставил журналистов в неудобное положение. Каждый раз, когда журналисты появлялись на пороге, чтобы взять у нас интервью, Пьер впускал их, предлагал сесть и давал пятнадцать минут времени, а сам оставался стоять, постоянно поглядывая на часы.

– А теперь мне пора, нужно проверить, как идет опыт. В науке важна точность, хватит нескольких секунд, чтобы пустить псу под хвост несколько месяцев работы, – оправдывался он.

Потом Пьера наконец приняли в члены Академии наук, и спустя несколько месяцев нам выделили новую лабораторию, гораздо более подходящую для нашей работы. Перед входом был маленький сад с голыми вишнями и кустарниками, которые были подвязаны толстыми веревками и напоминали костлявых существ, готовых сбежать, едва представится случай.

– Мы превратим это место в чудесный уголок, – сказал мне Пьер, демонстрируя свойственный ему оптимизм.

– Я беременна, – ответила я.

Пьер обернулся и посмотрел на меня, и наша безмолвная связь затрепетала в воздухе.

Через год случилось прекрасное – родилась Ева.

19 апреля 1906 года

Пьеру

Хроника твоей смерти оказалась очень точной.

За пару дней до этого мы бродили по лугу неподалеку от дома. Хотелось сделать передышку, отстраниться от уличного гомона и отогнать подальше парижский воздух, насыщенный ожиданиями.

Ирен беззаботно бегала по траве. Ева, только научившаяся ходить, шагала сосредоточенно и еще нетвердо. Это были прекрасные мгновения. Прежде я вечно расстраивалась из-за того, что мои мечты никак не исполняются, а теперь у меня наконец-то было все, чего я так желала.

Помню, я сказала об этом тебе, и сейчас очень рада, что произнесла те слова. В ответ ты сорвал цветы и подарил мне букет.

В то утро ты вышел из дома в спешке, не помню, почему ты так нервничал. Перед выходом ты повздорил с горничной, но это был пустяк, и, конечно, тебя подгоняли назначенные в тот день встречи и важные дела, но в целом утро выдалось самое обычное. Однако была, казалось бы, мелочь, которая не выходила у меня из головы. Ты кашлял. Приступы кашля случались каждую ночь, а иногда и в лаборатории тоже. В то утро я одевала девочек на прогулку, и последние мгновения, которые мы провели с тобой вместе, получились скомканными, я лишь качала головой, погруженная в мирские заботы.

Запустив реакции в лаборатории, ты вышел оттуда около десяти часов утра и направился пешком на улицу Дантон, в отель Научного общества, где планировалось заседание Ассоциации преподавателей факультета естественных наук, который ты возглавлял.

Начался дождь, твои мысли, видимо, были заняты насущными вопросами.

О встрече с тобой мне рассказал Поль Ланжевен спустя несколько дней после твоей смерти.

– Не помню, чтобы когда-нибудь видел его таким воодушевленным, – поделился Поль со мной. – Он на самом деле верил в то, о чем говорил. Ему хотелось, чтобы все члены ассоциации проявили участие к молодым исследователям, которым часто приходится работать в убогих, скверных условиях, чтобы раскрыть свои способности. Пьер искренне полагал, что безопасность лабораторного пространства и оборудования должна иметь первостепенное значение для ученых.

Услышав эту фразу, я улыбнулась. Ты ведь знал, что болен, и наверняка понимал причину – это из-за нашей работы. Ты хотел оградить от такой опасности других ученых. В этом был весь ты, Пьер.

Позже, около двух часов пополудни, ты отправился вместе с Жаном Перреном в Латинский квартал, вы укрылись от проливного дождя в кафе и долго разговаривали.

А потом, когда вы попрощались, ты пошел в библиотеку Института Франции[5]. Шагая вдоль Сены, ты, судя по всему, подумал, что в такой дождь лучше бы сперва свернуть на набережную Гран-Огюстен к Альберу Готье-Виллару, издателю журнала Академии наук, где мы публиковали результаты своих исследований, прежде чем они могли попасть на страницы широкой прессы. Готье-Виллар должен был показать тебе корректуру.

Ты в спешке пересек площадь Сен-Мишель. Готье-Виллара на месте не оказалось. Ты столкнулся в дверях с его помощницей, и та на ходу рассказала тебе, что редакция журнала и типография закрыты из-за забастовки. Тогда ты попросил передать Готье-Виллару, что заходил к нему. И пошел напрямик в библиотеку Института Франции – так же вдоль Сены.

На улице Дофин, возле Нового моста, улицы были запружены. Париж тех лет стал свидетелем встречи прошлого с будущим, которая разворачивалась почти на каждом перекрестке. Телеги и повозки, запряженные лошадьми, пытались проторить себе путь среди автомобилей и трамваев. На этом перекрестке оказывались все, кто хотел пересечь Париж.

Тебя задавил кучер по имени Луи Манен. Раньше он работал молочником, а потом взял в руки вожжи, чтобы прокормить семью. В тот миг, когда ты попал под колесо его экипажа, он вез тюки с военной формой и вскоре должен был вернуться домой.

Но к ужину он не успел. Потом, когда он пришел с соболезнованиями ко мне домой, Манен рассказывал, что внезапно увидел на пути темный силуэт. Это был ты. И ты просто переходил улицу. Манен попытался удержать лошадей, но они рвались вперед – наверное, еще молодые и прыткие, да и вдобавок не успели привыкнуть к парижскому движению. Они катили тяжелую повозку и не могли сразу затормозить. Экипаж налетел на тебя и протащил несколько метров по мостовой. Губительным оказалось заднее левое колесо.

Вокруг тебя быстро собралась толпа любопытных. Кто-то побежал звать полицию, другие набросились на Луи Манена, называя его «убийцей».

Прибыли полицейские, отыскали у тебя в кармане документы и сразу передали весть в Сорбонну. Первым прибежал твой ассистент Пьер Клер, он опознал тело, которое успели отнести в заднюю комнату аптеки, хотя уже ничем помочь тебе не могли. Тем временем Поль Аппель, возглавлявший факультет естественных наук в Сорбонне, шел к нам домой, возложив на себя нелегкое бремя сообщить о случившемся сперва твоему отцу Эжену, а потом, несколько часов спустя, мне.

Я никак не могла собраться с духом, чтобы рассказать дочкам о том, что произошло. Ева была еще маленькой и не все понимала, но за Ирен я боялась. Поэтому сначала я только дала им понять, что с тобой приключился несчастный случай и ты в больнице. Мне нужно было время – то, которое я так хотела бы разделить с тобой.

На следующий день все парижские газеты опубликовали некрологи. Погиб великий Пьер Кюри. Они описали эту смерть во всех подробностях, а я все еще сидела у твоего тела, недоумевая, как теперь жить, когда тебя нет рядом.

Ночью я собрала сгустки крови и комочки мозга, приставшие к твоей одежде вместе с грязью мостовой, и завернула их в платок. Мне хотелось сохранить их – и не отпускать тебя. Ведь я не могла поступить иначе. Я встала, подошла к комоду, с трудом наклонилась, чтобы открыть нижний ящик, и положила туда то, что осталось у меня от тебя и твоего гения.

Мой взгляд упал на букет полевых цветов, стоявший на серванте – ты собрал их для меня на днях, и эти цветы все никак не хотели вянуть, – и я разрыдалась от отчаяния. Это был крик раненого зверя, стон, от которого леденела кровь.

Я даже представить себе не могла, что бывает такое кромешное одиночество.

В день похорон серое небо всей своей тяжестью нависало над землей.

Твой отец, прежде подвижный и лучезарный, за одну ночь превратился в сумрачного, согбенного старика, словно от него осталась одна только оболочка.

У меня так сильно дрожали ноги, что казалось, они и вовсе не касались земли, пока я шла в черном платье за катафалком – он тянул меня за собой точно магнит.

Гроб опустили в землю, и я почувствовала, как по телу пробежал озноб, будто от испуга. А сердце словно раскололось на тысячу частей.

Нагнувшись, я взяла горсть земли и бросила ее на деревянную крышку, под которой ты лежал. А потом я упала – осела точно прах. Твой брат подхватил меня и стал утешать, он хотел, чтобы я услышала слова, которые говорили о тебе провожающие, воспевая твой колоссальный ум, научное чутье и великий дар. И чем громче они расхваливали ученого, тем острее я чувствовала, до чего же мне не хватает человека.

Я тосковала по нашим велосипедным прогулкам, когда мы вырывались из Парижа, по изгибам наших тел, таких близких, после долгих ночных разговоров, по твоим теплым утренним объятиям, от которых осталась пустота – и жизнь уже ничем ее не заполнит.

В этом я уверена.

Возвратившись домой через несколько часов, я подумала о древних городах, нетронутых временем, почти застывших. Представилось, что наш дом теперь станет таким же, замрет навсегда, и ни одна вещь не сдвинется с места. Твой голос вдруг смолк, и появилась бездонная тишина. Я больше не услышу даже твоего кашля. Жизнь всех, кто находился в доме, словно остановилась, закончилась вместе с твоей жизнью, и уютные звуки нашего обихода тоже ушли под землю маленького кладбища в Со.

Скоро все запорошит пыль. Наши книги, и велосипеды, и чашки, из которых мы пили кофе, перед тем как отправиться в лабораторию. Распахивать окна по утрам, закрывать их вечером, листать газеты и приводить в порядок вещи казалось мне занятием напрасным и пустым. И опасным. Ведь ты продолжал жить в каждом из этих движений, и я не решалась ни к чему прикоснуться.

Пьеру

Прошло две недели после твоей смерти, а я все никак не могла согреться.

Я накрывалась еще одним одеялом, но этот холод, который проникал насквозь и опутывал как сеть, все не уходил.

Утром я открывала глаза и никак не могла понять, почему это произошло. Зачем тогда вообще просыпаться?

Потом наступало мгновение затишья, почти покоя, умолкали все звуки, и я переворачивалась на бок, лицом в ту сторону, где спал ты, и боль, настигавшая меня при виде пустой половины кровати, всякий раз оказывалась гораздо невыносимее, чем я ожидала.

Пока длилась история нашей любви, разговоры текли без усилий и настолько легко, что иногда я уже не слушала твоих слов. Тогда я и вообразить не могла, что нужно их беречь, как сокровище.

И вот в часы одиночества в нашей с тобой спальне я принималась разговаривать с тобой, глядя в окно, и на короткий миг уже готова была поверить, что ты сейчас мне ответишь. Самым смешным и странным казалось то, что про науку я не обмолвилась ни словом. Зато спрашивала тебя про розы в саду твоих родителей в Со, про исследования, которыми занимался твой брат в Монпелье, а еще хотела знать твое мнение о развитии Евы. «Ирен развивалась более плавно и постепенно. Но Ева, похоже, сперва прибавляет в весе и только потом – в росте, без всякой логики…»

Все это чепуха, Пьер. Такие разговоры помогали вытеснить из головы один-единственный вопрос, ответ на который мог похоронить меня живьем.

– Это радий погубил тебя? Это он вытянул из тебя все силы, так что ты даже не смог отстоять свою жизнь? Все случилось по моей вине, Пьер? – шептала я и, ощутив кислоту в пустом желудке, падала на кровать, словно из меня выдернули позвоночник.

Как-то утром, когда в закрытые ставни спальни уже било солнце, Ирен – ей тогда шел десятый год – распахнула дверь и появилась на пороге.

– Мама…

– Выйди! – резко ответила я и повернулась на другой бок.

– Но ты нужна нам, мама!

И, подойдя к кровати, Ирен сдернула с меня одеяло. Я потянула одеяло на себя, как в глупой игре, а потом вдруг увидела ее глаза: это было все равно что посмотреть боли прямо в лицо.

Я была не одинока, Пьер. И я поняла это именно в тот миг, когда невидимая стена, за которой я пряталась от мира, чтобы оставаться с тобой, начала рассыпаться.

Я протянула руки к нашей дочери и прижала ее к груди – так крепко, как только могла. Ирен расплакалась. В звуках, хлынувших из ее тела, не было почти ничего человеческого.

Меня спасло материнство, которое сильнее, чем что-либо еще, способно изменить существование человека.

Чуть погодя я опустила ноги на пол и, опираясь на Ирен, встала с кровати. Распахнула окно и закрыла ладонью глаза – отвыкла от яркого света. Я перешагнула через золотистый ромб, нарисованный солнцем на полу, дошла до двери и последовала за дочкой на кухню.

Там сидели моя сестра Броня и свекор Эжен. В эти страшные дни они взяли на себя почти все хлопоты.

– Мари… – произнесли они в один голос и, будто сговорившись, тут же поставили на стол тарелку, чашку и принесли хлеба.

Я села рядом с Евой и поцеловала ее в макушку. И ожила, увидев ее радость.

– Как ты, Мари? – спросила Броня.

– Как человек, который больше не может сидеть в глухой норе…

– Пойдешь в лабораторию?

Я закрыла глаза, словно от бессилия и тоски. Ты по-прежнему был в лаборатории? Могла ли я продолжать обманывать себя, думая, что ты остался там?

Взяв хлеб, я отрезала кусок, намазала на него джем и вцепилась в него зубами. Эти простые вещи – выпить чашку чая, съесть кусочек шоколада или проверить, как там растения в саду, – позволяли мне оставаться живой, не давали соскользнуть в пропасть и снова запереться в нашей спальне.

– Сперва я попрошу тебя помочь мне с одним важным делом, – сказала я Броне, глядя ей в глаза.

Сестра мягко улыбнулась мне.

Я поднялась из-за стола и несколько секунд продолжала стоять, пытаясь найти новую точку опоры и поймать равновесие. Потом Броня пошла за мной в спальню.

Одеяла и простыни на кровати были скомканы, солнце било в окно, и комната казалась до странного уютной.

Подойдя к комоду, я наклонилась и открыла нижний ящик. Броня наблюдала за мной. И вдруг вскрикнула, прижав руку ко рту.

Твоя кровь и частицы мозга, которыми, вместе с уличной грязью, была перепачкана одежда, бывшая на тебе в тот проклятый день, вступили в фазу распада.

Броня попросила Эжена разжечь в печи огонь и отвела девочек в детскую.

– Ты должна решиться на это, Мари, – сказала она мне. – Отпусти его, позволь ему уйти… Пьер сам хотел бы этого.

– Незадолго до смерти он признался, что не может представить своей жизни без меня, а я даже не ответила…

– Он и так знал твой ответ, Мари. Знал, что великой Мари Кюри, которой все восхищаются, нужен лишь он один…

Она с силой сжала мне руки и заглянула в глаза.

– Теперь пора снова стать собой. Ведь впереди тебя ждет еще столько свершений.

– Все они ради него. Я продолжу его исследования и сделаю все то, о чем он мечтал.

Броня улыбнулась:

– Вот она, великая Мари Кюри. А теперь нужно сжечь все это, пока девочки не видят.

Она потянулась к ящику комода и хотела взять все то, что я там сберегла, но я ее остановила. И в последний раз прижала к груди твою одежду, твою кровь и твой мозг.

Сидя на полу перед печкой, я положила, открыв заслонку, сперва твою рубашку, следом брюки и пиджак. Развернула платок, в который собрала кусочки твоего серого вещества, и коснулась их губами.

Мать всего сущего обрекла на смерть единственный мозг, способный раскрыть ее законы.

– Прощай, Пьер, – прошептала я. Теплые руки Эжена держали меня за плечи. Эта боль отчасти была и его болью.

Париж, 1906–1907

В лаборатории меня ждал Поль Ланжевен.

Они с Андре Дебьерном были самыми верными соратниками Пьера и все это время продолжали работать, поддерживая начатые нами исследования, но никогда не переступали порог нашего кабинета.

В лучах солнца плыла пыль. Я остановилась в дверях. Потом поспешила открыть окна, нуждаясь в свежем воздухе: без него мне не подойти к рабочему столу Пьера. Все предметы были разложены в строгом порядке – точно так, как он оставил их тем утром, когда вышел из лаборатории.

Я обернулась на шум шагов. На пороге стоял Андре, но на миг мне показалось, что это Пьер. Мой взгляд погас.

– Мари…

Сразу пришла боль, словно стрела, пронзившая сердце, чтобы отнять жизнь.

– Не могу оставаться тут, – сказала я и пошла к выходу. Быстро пройдя через все комнаты, я ступила в сад. Солнце стояло высоко, я сощурила глаза. И, ни разу не обернувшись, вернулась домой.

Я остановилась лишь у калитки, закрыв ее за собой. Положила руку на живот, чтобы выровнять дыхание, однако оно успокоилось не сразу.

Заметив меня, Эжен вышел навстречу.

Некоторое время мы смотрели друг на друга. Я смогла произнести только одну фразу:

– Не могу. Он повсюду…

Отец Пьера обнял меня за плечи и отвел в дом. Усадил на кухне и заварил чаю.

– На днях я встретил своего старого пациента.

Я поняла, что он хочет отвлечь меня от мыслей о муже, и стала слушать: может быть, Эжен прав.

– Я лечил его, когда он был еще юношей, и в самом деле обрадовался, встретив его на улице и узнав, что он до сих пор помнит меня.

– Ты был удивительным врачом, Эжен, – сказала я.

– Он говорит, у него рак…

Я оцепенела.

– И его лечат с помощью твоей радиоактивности.

Я вскочила с места, досадуя, что попалась на удочку.

Эжен остановил меня, взяв за плечо.

– Пьер был особенный, с этим согласятся все, но то, что молодые еще люди обрели надежду излечиться от страшного недуга, – твоя заслуга. Ты была собой еще до встречи с Пьером и оставалась собой, живя рядом с ним. Если уж говорить начистоту, Мари, то я достаточно хорошо знал своего сына, чтобы теперь с уверенностью сказать: он не хотел бы видеть, как ты, безутешная, пьешь тут чай, словно тебе больше нечем заняться.

Слезы выступили у меня на глазах.

– Я не могу вернуться в лабораторию, когда его там нет.

– Не расклеивайся, Мари. Ты первая женщина, получившая Нобелевскую премию. Никто не поверит, что ты не способна вернуться в лабораторию и работать там одна. Вдохни поглубже и продолжи делать то, о чем вы с Пьером мечтали. Он хотел бы, чтобы ты поступила именно так.

Не шелохнувшись, я смотрела в его огромные глаза – такие же, как у его сына, человека, которого я любила. По его шершавой щеке покатились тяжелые слезы. Эжен выплакивал свою глубинную боль.

Его уловка сработала.

«Мне передали твою кафедру в Сорбонне».

На кладбище в Со было пусто. Близился вечер, небо отяжелело и налилось свинцом, осенний холод подступил еще ближе. Я села на землю перед надгробием Пьера и подставила лицо ветру, думая, что мне не найти покоя ни в каком другом месте. В работе, а потом в сердечности друзей я искала то чувство, которому не требуются никакие разумные обоснования, но я знала, что его можно обрести только в мире, где есть Пьер.

– На прошлой неделе вышло так, что я не ела больше суток: просто забыла. А придя домой, поняла, что еще немного – и я бы умерла, – рассказывала я надгробию. – Эжен приготовил рис и жаркое, и вкус был совсем не таким, каким я ощущала его раньше, и вода пахла уже не глиняным кувшином. Я ела и пила лишь для того, чтобы продолжить жить, Пьер, но это не та жизнь, которую я хочу, это жизнь, которую я поддерживаю через силу.

Я заметила, что у меня дрожит рука, когда я касаюсь пальцами его имени, выгравированного на камне. Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза, чтобы сдержать слезы.

«Поль говорит, чтение лекций в Сорбонне поможет мне справиться с горем. На самом деле все мне намекают на это. Когда меня назначили главой кафедры, твой отец обрадовался, и Ирен тоже, да и моя сестра все твердит, как она гордится мной. Ведь я стану первой женщиной, которая преподает в таком уважаемом университете».

Мимо шла женщина, я обернулась. Выждала, пока она удалится и подойдет к могиле того, кого оплакивает, а потом снова заговорила с Пьером. За это время я научилась ждать. Казалось, моя теперешняя жизнь – нескончаемое ожидание. Если раньше у каждого дня, который я разделяла с Пьером, была цель, то после его смерти я перестала понимать, зачем живу, и все стало зыбко. Мне оставалось только брести наугад, не зная направления, словно все вот-вот исчезнет.

«Ничего более жестокого даже вообразить невозможно, Пьер. Людское признание, почетная должность, молва – и все это лишь потому, что ты умер. Все, кто потерял близкого человека, справляются с этим, но я томлюсь на огне, который сжег мою жизнь».

Налетел порыв ветра, взметнул мое платье и принес с собой голоса детей, игравших в парке неподалеку.

«Она завтра. Моя первая лекция. Я прочитала все твои записи. Знал бы ты, как мучительно было видеть твой почерк. На миг, когда передо мной бежали строчки с твоими словами, у меня в голове даже зазвучал твой голос. Меня всегда восхищало, насколько ясно ты мыслишь и как внимателен к деталям. Твоим студентам повезло. Мне хотелось бы дать им столь же глубокие знания. Как думаешь, у меня получится?»

Я вдруг почувствовала тонкий, холодный запах. Аромат осени, тот самый, который мы часто вдыхали вместе, когда делали перерыв в работе и выходили в сад, устланный листвой. Тогда этот запах говорил нам о будущем, а в день, когда я стояла на коленях и смотрела на твое имя, вырезанное по камню, он принес мне лишь слезы.

Я плакала в голос.

Я оплакивала потерю, забыть о которой была не в силах.

Я встала с земли и отряхнула пальто. Пора возвращаться домой. Возвращаться к роли прагматичной госпожи Кюри, «всеми уважаемой вдовы».

Итак, моя первая лекция. Утром 5 ноября 1906 года, стараясь ступать бесшумно, я вошла в главную аудиторию университета. Закрыла за собой дверь и поднялась по ступенькам на кафедру.

Несколько месяцев я готовилась к этой лекции, и помощь Поля оказалась бесценна, но стоило мне встать за кафедру, как из памяти словно стерлось все, что я пыталась запомнить. Положив перед собой книги и тетрадь с незаконченными записями Пьера, я посмотрела на студентов.

Картина завораживала.

Самая большая аудитория Сорбонны была переполнена. Студенты теснились на ступеньках лестницы, многие даже стояли.

У меня закружилась голова – я испугалась, что вся эта человеческая масса вот-вот обрушится на меня. И вдруг по неизвестной мне причине налетел шквал аплодисментов, будто само мое присутствие было самым важным событием дня.

Подождав, пока стихнут крики и свист в мою честь, я с почти пересохшим горлом начала лекцию – подхватила нить рассуждений Пьера ровно на том месте, где она прервалась.

«Если задуматься о достижениях в области физики за последнее десятилетие, поражает то, насколько решительно они перевернули наши представления об электричестве и о материи».

Вот последние слова Пьера, сказанные в этой аудитории.

Моя лекция состоялась. На следующий день в газетах появились статьи, и я узнала, что мою лекцию по радиоактивности слушали светские львы, люди искусства, репортеры, фотографы, французские знаменитости, внушительное число моих соотечественниц и лишь горстка студентов. Более того, публика отныне воспринимала меня совсем иначе. Из «всеми уважаемой вдовы» я превратилась в «королеву радия», которая, выдержав несправедливый, предательский удар судьбы, отплатила ей, сделав открытие, способное указать путь к излечению одной из самых страшных болезней.

«Перед нами икона, и остается лишь преклонить колени», – прочла я.

Я сложила газету, не испытав и тени восторга. Из опыта я знала, что похвала эфемерна и увядает со временем, – и не ошиблась. Пока газеты славили меня, кое-кто уже объявил мне войну.

«Радий – не самостоятельный элемент, а лишь вещество, производное от гелия».

Поль принес мне выпуск The Times, где приводились эти слова лорда Кельвина – того самого, который после смерти Пьера прислал мне телеграмму с соболезнованиями и не преминул явиться на похороны.

Я вскочила и выхватила у Поля газету.

– И он пишет об этом в ежедневном издании?

От подобной безалаберности и легкомыслия я просто оторопела.

– Мари, не бери в голову…

– Что значит – не бери в голову? Ты хоть знаешь, Поль, в чем правда? Да будь я мужчиной, лорд Кельвин никогда бы себе не позволил таких голословных утверждений и дискуссия велась бы по всем правилам, как принято среди ученых, на страницах научного журнала. Но я – женщина и потому могу быть публично дискредитирована!

– Что же ты намерена делать? – спросил мой друг и – отныне – верный соратник.

– Бороться, ведь ничего другого я не умею! Если лорду Кельвину нужен радий, он получит его в подарок от самой мадам Кюри.

Иногда, услышав историю, мы не сразу понимаем ее смысл: сначала нужно вникнуть в суть, прокрутить в уме, пропустить через себя и позволить циркулировать в крови, и наконец наступит день, когда раскроется ее значение. В моем случае главным персонажем истории был радий, и теперь пришло время узнать, каков он на самом деле.

Я поспешила в соседний кабинет и созвала всех ученых.

– Мне очень нужна ваша помощь, – объявила я, чувствуя на себе взгляд Поля. Он смотрел на меня так, словно прежде никогда не видел женщину – или, по крайней мере, женщину, которая вела бы себя подобным образом.

Последовали месяцы напряженной работы. Я знала, что нужно делать, и требовалось просто приложить усилия и выделить элемент в чистом виде.

– Необходимо вычислить его атомный вес[6]. Только так мы сможем доказать всему миру, что радий действительно существует, – твердо сказала я.

Лорд Кельвин своей грубой и бесцеремонной выходкой, по-настоящему обидной, пробудил во мне польский дух – тот самый, который в юности заставил меня воспротивиться режиму ради возможности учиться.

В те долгие месяцы, проводя все дни в лаборатории, я чувствовала отголосок прежней жизни, хотя часто былой жар и исследовательский пыл меня покидал. Будто бы раньше я знала, к чему стремлюсь, а теперь – нет. Сосредоточившись на работе, посвящая время опытам и конкретным действиям, я могла не думать о Пьере и не давать волю слезам, как мне того хотелось бы.

Прошло несколько месяцев, прежде чем мне удалось добиться желаемого результата, да и лорд Кельвин за это время прочел мой ответ на свои выпады.

Весной 1907 года в лаборатории я открыла тетрадь и, наконец, записала: Ra = 225,93.

Радий существовал.

Слово Мари Кюри.

Париж, 1907–1910

Весна, лето, осень и зима без Пьера – уже не те, что с ним. Но время не стоит на месте и неумолимо движется вперед.

Три года опытов, заметок в блокнотах, разбитых колб и перерывов на сон прямо за рабочим столом, чтобы не тратить время на поездки домой. Каждый день, все то время, пока длились эти исступленные исследования, мне словно даровалась возможность побыть с Пьером, стать чуть ближе к нему, пройти по краешку его мира.

Эти три года я вела дневник, где записывала, как растут мои дочери. Мы переехали из Парижа в Со – поближе к Пьеру, и я начала писать книгу о радиоактивности.

И еще за эти три года я поняла, что самые тяжелые дни – вовсе не те, что я ожидала. Я не боялась ни наступления дня рождения Пьера, ни годовщины нашей свадьбы или его смерти. Меня страшил миг, когда я не услышу, как он порадуется моему успеху в исследованиях, или когда я вдруг обнаружу в ящике стола какие-то его записи. Все внутри меня сжималось, когда я смотрела на его любимые растения в цвету и, играя в саду с Ирен, не слышала его смеха.

С того самого вечера его смерти, когда крик боли заполнил наш дом, я брела по жизни точно призрак, балансируя на границе двух миров – лаборатории, где я представляла, как в соседнем кабинете работает мой муж, и мира, лишенного звуков, где я замыкалась в себе, не в силах больше плакать.

В этом мире без света я неустанно задавалась вопросом: знай я тогда, что это последний наш с Пьером день вместе, как бы я себя повела? Обняла бы его крепко или же просто посмотрела на него иначе? Постаралась бы как следует запомнить, каким он был в то утро? Взлохмаченные после сна волосы, мятая пижама и комариный укус над правым глазом. Наверное, я погладила бы его по голове, запустив пальцы в волосы, и уткнулась бы ему в плечо? Этого мне никогда не узнать. Но я уж точно не попрощалась бы с ним так поспешно и небрежно, как получилось тогда по привычке.

Если говорить начистоту, если бы я предчувствовала тогда беду, то не стала бы препятствовать ходу событий, чтобы не вселить в Пьера страх, но уж точно не упустила бы его из виду. Шла бы за ним под проливным дождем и взяла бы за руку, чтобы он не упал, – если б только знала, что после всей нашей с ним жизни во мне останется лишь страх забыть его запах и черты его лица.

17 января 1910 года вода в Сене начала подниматься. Утром я как ни в чем не бывало отправилась на работу, даже не подозревая, что нас ждет. Поезд прибыл в Париж с заметным опозданием. Пока я дошла пешком до лаборатории, ботинки промокли насквозь и перепачкались грязью.

– О, ты все-таки добрался…

Я в самом деле удивилась, увидев Поля Ланжевена; тот приступал к дистилляции.

– И ты тоже, – ответил он с той своей особенной, загадочной улыбкой, которая словно что-то утаивала. Дождь барабанил в окна со всей прытью.

После полудня вода в Сене поднялась настолько, что река вышла из берегов. Город затопило. По улицам, словно огромные винные пробки, плыли самые неожиданные предметы. Завывая, как попавший в беду зверь, ветер доносил издалека тревожный бой колокола. Парижане стали перебираться в те части города, что находились на возвышении, и просить приюта у соседей. Многие спасались вплавь или хватались за первое, что попадалось под руку.

Мы с Полем вышли во двор и, увязая в грязи, подтащили старые деревянные столы к двери и к окнам, выходившим в сад.

– Похоже, мы застряли тут надолго, – отметил Поль, когда мы вернулись в лабораторию и сели греться у печки. Я принесла старые одеяла, в которые мы закутывались холодными ночами в те времена, когда искали способ вычислить атомную массу радия.

– Ты ведь как раз спал здесь, да? – спросила я Поля, воспользовавшись этой доверительной близостью возле печки.

– Один разговор с Пьером я помню в мельчайших подробностях, – сказал он, не обращая внимания на мой вопрос. – Это было еще в прежней лаборатории. Он вдруг оторвался от работы и спросил, как у меня дела. Он не мог знать, что за ад творится у меня дома, и я удивился, задал ему встречный вопрос: почему он завел об этом разговор? Пьер ответил в своей мягкой и чуткой манере: «Это Мари намекнула…»

Я повернулась и посмотрела на него:

– Ну, это же очень по-женски, мне кажется…

– У нас с Жанной отношения с каждым днем все сложнее, – поделился Поль. – Она хочет, чтобы я сменил работу: стал преподавателем или устроился на какое-нибудь предприятие. Словом, она считает, что вправе требовать от меня бросить научные исследования, которыми я так увлечен.

Я села на стул, думая о том, что никто не заставил бы меня предать свою работу и как это поразительно и дико, когда жена совсем не знает своего мужа.

– Если бы мать Жанны не вмешивалась постоянно в нашу жизнь, то моя жена вела бы себя куда более разумно. По вечерам, когда я возвращаюсь домой, Жанна идет в наступление и набрасывается на меня так, словно весь день готовилась к бою…

– Значит, ты ночуешь здесь…

– Это ненадолго. Мне нужно какое-то пристанище.

У меня внутри все перевернулось, когда он посмотрел мне в глаза. Я резко встала.

– Пойду заварю чай, – сказала я и вышла.

Постояла в соседней комнате, слушая шум дождя, явно зарядившего надолго, и вой ветра, хлеставшего по деревянным столешницам, – и возникло ощущение, что, подойди я чуть ближе к Полю, то могла бы его коснуться.

Я налила в чашки кипяток. Подождала, пока чай настоится, и постаралась прогнать прочь это ощущение – а мне-то казалось, что это осталось в прошлом. Желание объятий.

С горячим чаем я вернулась в комнату, но там было пусто. Поль вышел. На долю секунды я почувствовала облегчение, словно искушение вот-тот отступит.

– Помоги-ка мне, Мари…

Я подошла к порогу лаборатории.

Из-под двери затекала вода, и Поль вытирал ее тряпками.

Я принесла ведро, и мы стали работать в четыре руки. Собирали тряпками воду и отжимали ее в ведро, пытаясь уберечь от потопа самые важные помещения лаборатории.

Кое-как справившись с задачей, мы сели на пол отдохнуть.

– А чай остыл, – сказал Поль с улыбкой, мерцающей, как пламя лампады, то набирая силу, то затухая.

Желание во мне нарастало, на миг я закрыла глаза и представила, как касаюсь его руки, потом лица.

– Мари…

Его голос заставил меня очнуться.

Поль стоял передо мной и протягивал руку, чтобы помочь мне подняться.

Мы вернулись к печке, взяли чашки с остывшим чаем и сели ждать, когда рассвет вызволит нас.

Я повернулась к Полю и, чтобы подавить в себе всякое желание, попросила его:

– Расскажешь мне еще о Пьере?

Рассвет застал нас спящими рядышком. Коснувшись плеча Поля, я смотрела, как он открывает глаза. Из окон сочился свет, и казалось, худшее миновало. Но мы обманулись: вскоре дождь пошел с новой силой. Париж стал импровизированной Венецией, продрогшей до костей.

И все же мне удалось добраться до вокзала и вернуться домой. Жизнь в Париже словно замерла. Улицы без огней, каминные трубы без единой струйки дыма. Небо и земля потускнели.

Район Со, где я жила, меньше всего пострадал от наводнения. А Поль остался в лаборатории, сославшись на то, что нужно проследить, чтобы от воды ничего не пострадало.

Эжен Кюри, мой свекор, друг и верный помощник, перед Рождеством заболел воспалением легких, и его состояние ухудшилось спустя несколько дней после того наводнения. В эти недели я мало работала в лаборатории, почти все свое время посвящала Эжену и дочерям, особенно Ирен.

Я перетащила кровать Эжена в столовую и поставила рядом раскладушку для себя. Ночевала там до самого дня его кончины – 25 февраля 1910 года.

В то утро я увидела, как разбилось сердце Ирен.

На рассвете она появилась на пороге – как раз в тот миг, когда я складывала на груди руки ее деда.

Я усадила ее рядом с собой. Ирен уткнулась лицом мне в шею – как раньше, когда я укачивала ее совсем маленькой, и во мне поднялась отчаянная волна желания защитить ее, утешить.

Все эти годы Эжен и моя старшая дочь оберегали друг друга. Сперва, после смерти Пьера, Эжен наполнял светом и радостью ее дни, рассеивая мрак, а потом, когда болезнь стала съедать деда, Ирен заботилась о нем, помогая беречь силы. Я знала, до чего ей будет его не хватать, и подумала о том, что и мне теперь придется нелегко.

Я встала, взяла Ирен за руку и увела ее из столовой, куда вскоре должен был прийти врач, засвидетельствовать смерть, а потом Эжена начнут готовить к погребению.

Мы с ней сели рядом на скамейку, которую смастерил Эжен и поставил в саду среди своих любимых цветов.

– Мам, а ты тоже умрешь?

Я посмотрела на Ирен, и мое материнское сердце тоже раскололось от боли. Ответом могло стать только объятие, и именно в ту минуту я, прежде только и мечтавшая поскорее встретиться с Пьером за порогом жизни, начала дорожить своим существованием.

В день похорон дыхание Ирен было словно птица, трепетавшая в клетке легких. От начала до конца я крепко держала ее за руку. Когда могильщики подняли из мерзлой земли гроб Пьера, чтобы захоронить под ним его отца – и чтобы я после смерти покоилась рядом с мужем, – у меня перехватило дыхание.

Ирен высвободила руку и подошла к краю могилы. Я видела, как скривился в немом плаче ее рот и по лицу пробежала судорога. Она разрыдалась – так горько, что, казалось, под нами задрожала земля. Я подошла и крепко обняла ее. Дала ей платок и заправила волосы за уши, как делала всегда, если Ирен, проснувшись поздно, спускалась к завтраку непричесанной.

– Я буду скучать по тебе, grand-père[7], – прошептала она так тихо, что только я и услышала.

Тем же вечером Ирен слегла с сильной простудой. Посреди ночи она проснулась напуганная, вся в поту, ее тело сотрясалось от рыданий и кашля. Я легла рядом, прижавшись своей прохладной щекой к ее горячему лбу. До самого утра я не размыкала объятий в надежде, что страх, сдавивший ей грудь, уйдет – хотя бы от моей дочери.

В один из вечеров, когда день свалил всю свою усталость на плечи ночи, я решила побыть немного во дворе лаборатории. После смерти Эжена прошло чуть больше месяца, и у меня возникло ощущение, что окружающие звуки стали иными и переменился ветер. Сюда уже не доносились ребяческие голоса, словно все дети выросли.

– Ночь обещает быть тихой и ясной, еще более безмятежной, чем все предыдущие.

Обернувшись, я увидела в дверях Поля.

– Разве ты не едешь домой? – спросил он.

– Уже опоздала на последний поезд…

Поль взял меня за руку, и жар его ладони, опалив мне пальцы, разлился по всему телу, словно я была девчонкой.

– Если хочешь, располагайся в доме номер пять по улице Банкье, – предложил он мне.

Поль уже упоминал о своем временном пристанище, но подробностей я не знала. «Я снял эту квартиру, чтобы не возвращаться каждый раз к Жанне», – сказал он как-то раз Андре, и я невольно услышала, поскольку стояла рядом и заканчивала дистилляцию.

За несколько дней до этого Жанна в гневе явилась в лабораторию, Поль выбежал ей навстречу и отвел в сад, подальше от наших глаз. Он вернулся спустя несколько часов и до конца дня не проронил ни слова. Мы не стали навязываться.

Квартира, которую снял Поль, была маленькая, но уютная. И очень светлая, с большими окнами.

Стоя посреди комнаты, Поль смотрел на меня, словно под гипнозом, и на миг мне показалось, что передо мной Пьер. Те же глубокие глаза, решительный подбородок и губы, каждый миг готовые расцвести улыбкой. Он поцеловал меня так легко и невесомо, что я подумала, уж не почудилось ли мне. Я тихо отступила назад, чтобы вглядеться в его лицо. И увидела Поля.

Его дыхание было совсем рядом. Руки Поля легли мне на талию, и я почувствовала силу объятий. Наши губы встретились в реальности, платье соскользнуло с плеч на пол. Его кожа соприкасалась с моей. Я уже позабыла правила этой игры, да и не знала, нужны ли они.

Закрыв глаза, я услышала его хриплый голос:

– Мари, я тебя хочу.

Мы оказались на полу, и мои ноги обвились вокруг его тела. Мы исполняли этот танец в тесноте комнаты, а потом Поль оказался сверху, наши пальцы переплелись. Я приникла губами к его ключице, чтобы никто не услышал, как я теряю самообладание.

На рассвете я села на поезд в Со. Выскользнув из-под одеяла, я бесшумно вышла из квартиры, добралась до вокзала и шагнула в пустой вагон, тогда как Париж готовился встретить людей из провинции, ехавших в противоположном направлении.

Когда я вернулась домой, все еще спали. Броня, помогавшая мне с Ирен и Евой после смерти Эжена, еще не спустилась из спальни, гувернантка тоже.

Первые лучи солнца струились по кухне. Я достала из буфета хлеб и сыр. И набросилась на них, словно не ела несколько дней. Вошла сестра и, увидев меня с ломтем хлеба и толстым куском сыра сверху, спросила:

– Ты что, совсем голодная?

– Всю ночь работала, – солгала я.

– И забыла поужинать?

Я стряхнула с губ крошки. Я не чувствовала себя виноватой ни за то, что произошло между нами с Полем, ни за эту ложь сестре. Хотелось просто обнять Броню.

И когда я сомкнула вокруг нее руки, она будто окаменела, но потом смягчилась и тоже крепко обняла меня.

– Спасибо, что всегда заботишься обо мне, – прошептала я ей в волосы.

– Отрадно видеть, как ты ешь, – ответила сестра.

Я взлетела по лестнице на второй этаж, надо поскорее переодеться и снова ехать в лабораторию, к тому же нельзя мешкать, иначе Броня прочтет по моим глазам правду, всю правду.

Вернувшись на работу, я оглядела лабораторию, хотела понять, здесь ли Поль. И растерялась, войдя в кабинет.

Я никак не ожидала застать здесь кого-либо, особенно Жанну.

– Сегодня он не ночевал дома, – она была так разгневана, что уже не могла плакать. – В последнее время так почти всегда. Он говорит, что ночует здесь, в лаборатории, чтобы следить за ходом опытов.

Жанна подошла к окну и выглянула на улицу, словно ожидала увидеть своего мужа.

– И вот сегодня на рассвете я пришла сюда, все ждала его, но ведь ясно, что даже духу его тут нет… Ты случайно не знаешь, куда он уходит?

Я почувствовала, как у меня холодеет кровь, хорошо, что Жанна по-прежнему смотрит в окно.

– Нет, – ответила я.

Жанна обернулась и стала вглядываться в меня.

– А ты знаешь, что ему предложили преподавать, пообещав двадцать тысяч франков в год, но он отказался?

Я знала об этом, равно как и о том, что Поль хочет продолжать научные исследования.

– Поможешь мне переубедить его, Мари? Тебя-то он послушает… – напирала она.

– Переубедить? Но для него так важна работа по изучению магнетизма… – начала я, но внезапно во рту пересохло.

– Важна? А известно ли тебе, Мари, что на самом деле важно? – вскипела Жанна. – Четверо детей, которых нужно кормить, одежда, которую приходится перешивать, потому что мы не можем позволить себе новую, а в конце месяца – разорительные, немыслимые счета на оплату, так что едва удается наскрести денег на хлеб с сыром, но главное – муж, который принимает решения, не спрашивая тебя.

С этими словами Жанна направилась к двери, но обернулась и подлила масла в огонь:

– Как же я была глупа, решив, что ты поможешь мне. Все вы одинаковы – вы, прославленные ученые. Только и делаете, что думаете, думаете, думаете. Пусть другие решают проблемы! Где сейчас твои дочери? Кто заботится о них, Мари? Впрочем, прости меня. Такие мелочи, как воспитание детей, не должны волновать тебя.

Она вышла.

А через несколько секунд я услышала звонкую пощечину и возглас:

– Обманщик!

Я поспешила в соседнюю комнату и увидела на пороге Поля. Он стоял, прижав руку к щеке, словно пощечина обожгла его только что, между тем Жанна уже прошла через сад. Она скользила быстро и бесшумно, точно тень. Мне захотелось окликнуть ее, но я не стала. Просто смотрела, как она удалялась, а потом слилась с плотным потоком парижской улицы. Да и что я могла ей сказать, если бы окликнула?

Меня затянул водоворот странных переживаний. Страх? Гнев? Унижение? Тревога? Сложно понять.

Мужчина, с которым я провела ночь, поднял взгляд на меня, и мое сердце защемило от боли. У чувства вины, какое я испытывала, наверняка много причин, и в то мгновение я осознала одну из них: во взгляде Поля читалась лишь мука.

Мои дни расцветились новыми красками, я возродилась, словно окончательно выздоровела после долгой болезни.

Такое трудно утаивать. Когда я накрывала стол к завтраку для дочерей, мне хотелось петь, и когда спешила на привычный утренний поезд, отходивший без пяти восемь, – это был уже не просто путь на работу, но дорога к нежданно обретенной радости.

Наши с Полем свидания происходили каждый день, зачастую совсем короткие, почти как остановка в пути. Мы входили в широкий вестибюль дома номер пять по улице Банкье порознь, чтобы нас не приняли за пару.

Меня вполне могли узнать, и было бы опрометчиво недооценивать эту опасность, так что я опускала вуаль и просила кучера высадить меня подальше от дома Поля. Не стоило привлекать лишнего внимания.

И все же спустя некоторое время мне показалось, что консьержка стала узнавать во мне частую гостью. Когда я открывала тяжелую дверь и перешагивала порог дома, она даже не смотрела в мою сторону. И не провожала меня взглядом, когда я поднималась по лестнице.

По большому счету, рано или поздно все входит в привычку – и страх быть раскрытыми не исключение.

Явное указание на перемены в своей жизни я дала на воскресном обеде у Жана и Генриетты Перренов, наших старых друзей, – я появилась у них дома со своими дочерьми, а Поль пришел один, без семьи.

Встретив нас, Генриетта похвалила мое платье: «Чудесно выглядишь, Мари!» Платье было кремового цвета, и к нему я приколола большую розу, скрученную из ткани и кричавшую о моем ликовании.

Улыбнувшись, я ответила:

– Кажется, боль после утраты Пьера ослабила свою хватку…

Генриетта взяла меня за руки и заглянула в глаза:

– Пусть же твоему счастью, милая, не будет конца.

Мне так хотелось рассказать ей обо всем. О том, как уходила из лаборатории, выдумывая все новые предлоги, и как взбегала по лестнице, а потом ждала, когда Поль наконец откроет дверь и я одарю его любовью. Но больше всего мне не терпелось поделиться с Генриеттой своим удивлением от того, что, оказывается, я опять способна наслаждаться простой человеческой близостью.

Весь вечер у Перренов мы с Полем сидели друг напротив друга, полагая, что никто не догадается о близости, которая зародилась между нами. За столом наши ноги вели непрерывный разговор, поддерживая не хуже деревянных опор столешницу с хрустальной посудой и керамикой.

Когда Поль наливал мне вино или передавал хлеб, его влюбленные глаза встречались с моими, и вкус жизни становился ярче и насыщеннее. На следующий день в дверях лаборатории появился посыльный и вручил мне цветы – и это было совсем не удивительно.

Я поспешно взяла их, чтобы никто не успел заметить, и отнесла в свой кабинет.

Это был букет упоительных белых роз, а к нему приколота записка – и еще что-то. Дубликат ключей от тайной квартиры Поля.

Тут я вспомнила кое-что. А именно, слова Жанны, которые та произнесла на днях в моем кабинете, когда пришла разыскивать Поля, и у меня задрожали руки. Я подумала о том, сколько денег он заплатил за эти цветы, и мне стало до того не по себе, что я никак не могла решиться поставить розы в вазу. И оставила с поникшими венчиками на столе, однако, повинуясь закону горчайших противоречий, прижала к груди связку ключей – и все, что они означали.

* * *

Во время тайных свиданий мы с Полем многим делились друг с другом. Его стремление открыться передо мной было безудержным. Он часто писал мне длинные письма, в которых нити мыслей переплетались со словами любви, и, будто повинуясь древнему человеческому инстинкту, я начала писать ему в ответ. Мы по очереди клали пухлые конверты в ящик старого комода, словно то был особый ритуал, а может быть, игра.

Насытившись любовью, мы, лежа в кровати, ели суп и жаркое, которые Поль покупал по пути из лаборатории у уличных торговцев на бульваре Сен-Мишель, стоя в очередях вместе с рабочими из этого квартала. Мы разговаривали в основном о прошлом – в памяти всплывали эпизоды, детали.

Я рассказала Полю о том, как болела мама и как ныло мое сердце, оттого что прекрасная страна, где я родилась и выросла, оказалась под властью чужаков, запрещавших девушкам учиться. Я объяснила, что такое «Летучий университет» и в чем состояла суть договора, который мы с Броней заключили, чтобы пробить себе дорогу в жизни – эта дорога привела нас обеих в Париж. В потоке слов я даже не замечала, что у меня перехватывает дыхание и я начинаю размахивать руками, пока Поль не обхватывал мои ладони и не прижимал к своей груди. Наши взгляды встречались, это было все равно что выпить глоток прохладной воды в жаркий день.

– А теперь твой черед рассказывать.

И, словно в театре, Поль выходил на подмостки.

Он родился в пригороде Парижа, семья жила скромно. Ему ни за что не удалось бы попасть в университет, если бы он не выиграл стипендию Высшей школы промышленной физики и химии, где, на свою удачу, повстречал самого удивительного преподавателя, какого только можно вообразить, – Пьера.

Я понимала, что он имеет в виду. Слова Поля были не просто выражением признательности ушедшему из жизни другу. Пьер умел быть строгим и требовательным наставником, способным раскрыть лучшие качества подопечного.

Я опустила взгляд, чувствуя, как щиплет глаза. Хотя прошла уже целая череда лет, иногда накатывало ощущение, что Пьер не хочет отпускать меня.

Поль рассказывал о своих юношеских историях любви. Жанну он встретил в двадцать шесть лет. На их браке настаивала мать Жанны, а у него тогда было слишком мало опыта, чтобы понять, что он никогда не сможет жить в ладу с женщиной, у которой голова забита сплетнями и вздором и которая в ответ на любой вопрос начинает дотошно копаться в бессмысленных деталях.

Пока Поль делился со мной всем этим, у него изменился голос – стал печальным и глубоким от осознания тяжести подобной ситуации.

– Теперь я прихожу домой, только чтобы проведать детей…

– Тебе стоит поговорить с Жанной, – посоветовала я.

– Поговорить с Жанной? Думаешь, это так просто – застать ее дома одну? Рядом всегда ее мать и сестра, они только и ждут удобного случая, чтобы наброситься на меня…

Я протянула руку и сплела пальцы с его пальцами, и мы затихли, не произнося свои мысли вслух. Мы замерли, словно две птицы, улучившие мгновение отдыха, а потом Поль снова притянул меня к себе.

Нам казалось, на нас снизошла благодать – быть вместе, рядом, и тогда мы даже не подозревали, что вскоре жизнь даст нам понять, что мы не заслуживаем такого счастья.

В те месяцы жизнь казалась удивительной. Все играло новыми красками, мир перестал быть привычным.

Однажды, когда я пришла к Полю, он встретил меня с ведром желтой краски, которую уже успел развести до светлого тона, и двумя малярными кистями. Мебель была отодвинута от стен, а пол застелен газетами.

Пока мы вместе красили спальню, чтобы место наших встреч стало еще лучезарнее, я поняла, зачем Поль затеял все это. Никогда прежде мы еще не были так близки. Закончив красить стену, мы распахнули окна и опустились на кровать посреди комнаты. Лежали, обнявшись, и долго смотрели друг на друга, а потом занялись любовью – медленно, неторопливо, без спешки и надрыва, как двое, которые знают друг друга уже целую вечность.

– Дезире Гернез умер, – сказала я, одеваясь.

Стояла глубокая осень, опавшие листья носило ветром. Солнце клонилось к закату, еще несколько часов – и стемнеет, вечер скроет мои передвижения по улицам Парижа.

– Жан Перрен посоветовал мне подать заявку в Академию – место Гернеза освободилось, и я могла бы занять его…

– Это в порядке вещей, – ответил Поль, приподнявшись на локте.

– Тебе только кажется, что это легко. Пьеру отказывали дважды…

– Ты единственный лауреат Нобелевской премии, еще не принятый в члены Академии. Тем более что ты состоишь в Институте Франции. Да еще преподаешь в Сорбонне…

– Однако я женщина, – напомнила ему я.

И, глубоко вздохнув, села на кровать поближе к Полю.

Он обнял меня.

– Ты великая женщина. Всем этим мужчинам далеко до тебя.

– Как раз это и страшит их. Правда проста и очевидна, как всегда, – заметила я, повернувшись к нему.

– Только не отступай, не сдавайся.

– Попробую, – пообещала ему я. – Нужно собраться с мыслями и предложить свою кандидатуру…

– Я знал, что ты уже приняла решение. И помни: я всегда поддержу тебя.

Руки Поля увлекли меня обратно в постель.

– Ну хватит, мне пора. Уже поздно. – Я попыталась вырваться.

– Останься же, Мари. Не уходи, прошу тебя. Только не уходи сегодня ночью.

Я прижалась к нему и поцеловала, и лицо Поля озарилось удивлением и радостью. Я, Мари Кюри, согласилась отступить от своего решения, нарушить правила и пренебречь своими обязанностями. В тот вечер в квартире с перекрашенными стенами мы снова зачарованно наблюдали, как идеально соединяются наши тела. Нос Поля попадал точно в изгиб моего хрупкого плеча, а моя щека оказывалась в ложбинке между его шеей и ключицей, словно две половинки формы для литья. Мои волосы, уже не стянутые в узел, будто оживали, когда пальцы Поля текли сквозь них.

Проснувшись среди ночи, я увидела, как Поль изучает мою наготу, словно хочет вылепить мое тело, подобно скульптуре.

– Я очерчиваю контуры твоих бедер и голеней, пусть они отпечатаются в моей памяти, – шепотом произнес он.

Удивительно, что я до сих пор оказываю такое воздействие на мужчин.

– Смотри-ка, что я нашел.

На большом пальце моей ноги осталась засохшая краска, и Поль указал на завитушку, которую я случайно нарисовала на стене, когда мы занимались любовью.

– Давай сдвинем кровать левее, чтобы я мог видеть этот росчерк изо дня в день, – сказал он, и эти слова показались мне самыми романтичными из когда-либо сказанных.

Я доверилась его рукам и до самого дна испила желание остаться здесь, на этом тихом острове, омываемом водами бестревожного моря.

* * *

Невзирая на то что я обладала самыми глубокими знаниями о радиоактивности, выделила радий и рассчитала его атомную массу, а также являлась членом четырех Академий наук – шведской, голландской, чешской и польской, – и вдобавок состояла в Американском философском обществе и Императорской академии Санкт-Петербурга, Французская академия наук меня не принимала.

Мои самые ярые защитники недооценили консерватизм большинства своих коллег, и когда Гастон Дарбу, один из четверых ученых, которые выступали против присуждения мне Нобелевской премии, написал открытое письмо в Temps, утверждая, что он не знает «более авторитетного и достойного занять это место ученого», чем я, – меня это в самом деле поразило. На долю секунды я ощутила надежду, что научный мир меняется.

Мы с Броней были на кухне. Она готовила блюдо по старинному рецепту, который передала ей мама. Взяв белую булку, Броня обдала ее кипятком.

– Гастон Дарбу подчеркивает, что стать членом Академии означает не только получить признание и сделать большой шаг в карьере, но и принять на себя вполне определенные обязанности. Они заключаются в распределении премий и учебных стипендий и в оценке научных статей, прежде чем те будут опубликованы… – сказала я Броне.

– Думаешь, это он нарочно, чтобы отпугнуть тебя? – предположила она, приправляя блюдо перцем, тимьяном и солью.

– По-моему, он прекрасно понимает, с кем имеет дело, и ясно дает понять, что мое членство в Академии снимет с их плеч значительную часть работы и с этой точки зрения я могу оказаться там полезной…

– Но разве ты и без того мало трудишься?

Броня нарезала луковицу, разбила три яйца и отправила сковороду в печь. Когда все запечется, она польет корочку томатным соусом, добавив туда муки для густоты, – и знаменитая тетина запеканка, от которой мои дочери в восторге, готова. А из двух ломтей черствого хлеба и половинки яблока – понадобится еще немного сахара и щепотка корицы – она сделает изумительный десерт и капнет на него сверху варенья.

Я посмотрела в окно. Зарядил дождь и бежал потоками по стеклу.

– Если бы я была мужчиной, ты не задавала бы таких вопросов, – сказала я.

– Это правда. На твоем месте мужчина женился бы во второй раз и поручил бы заботу о дочерях чужой женщине.

– Если уж говорить об этом, то…

Броня так и застыла.

– О Господи, Мари! – воскликнула она, распахнув глаза от удивления, и на ее лице засияла улыбка.

– Ах вот почему ты прямо светишься последнее время! Влюбилась, я так и знала! Выкладывай все как есть. Кто он? Давай же, прошу, скажи, что он никак не связан с наукой и что скоро в стенах этого дома зазвучат другие разговоры…

– Это Поль, – почти прошептала я.

– Поль?

Сестра стала сосредоточенно перебирать в уме всех знакомых с этим именем, а потом внезапно переменилась в лице и вся окаменела, словно я, как карточный шулер, смошенничала.

– Но ведь он женат… – отрезала она.

Вот и все, что сказала Броня, прежде чем встала и принялась накрывать на стол, а я задумалась о том, можно ли сделать так, чтобы дождь просочился сквозь стены и хлестал с потолка.

На кухне повисла тишина – та, которая давит на плечи до того сильно, что любой звук заставляет встрепенуться в надежде преодолеть безмолвие.

– И что ты намерена делать? – наконец спросила меня сестра.

– А что я должна делать? Ты же сама сказала, он женат, – ответила я и поднялась со стула.

Аппетит вдруг совсем пропал, хотелось выйти подышать свежим воздухом. Я надела пальто и шляпу и направилась к двери.

Пока я шла к калитке, Броня догнала меня и остановила посреди сада, взяв за руку. Трава мокрая, капли дождя текут по нашим лицам.

– Ты что, решила сбежать? Неужели Мария Склодовская превратилась в трусиху? Это он сделал тебя такой?

Казалось, эти слова произносил кто-то чужой.

– Я не сбегаю. Просто мне нечего больше сказать.

– Но тогда чего ты хочешь добиться своим поведением?

– Я всего лишь имела в виду, что разбираться со всем этим не моя задача. Ведь не я его жена.

– Мари, да образумься же! Ты думаешь, что сможешь изменить мир в одиночку – вот этими руками, сожженными радием? Ты считаешь, наука – твой надежный щит?

– Я ничего не думаю, а просто пытаюсь идти своим путем.

– Он женат, и у него четверо детей! Представь, если бы Пьер оказался на его месте и вел себя так же. Что бы ты тогда сказала?

– Оставь Пьера в покое! – закричала я. – Он не был… мы не были…

– Кем вы не были, Мари? Людьми? Теми, кто способен страдать и испытывать боль?

– Оставь Пьера в покое, – повторила я и резко вырвала у нее свою руку.

Мы долго смотрели друг другу в глаза.

– Я оставлю в покое твоего Пьера. Но и ты перестань его тревожить.

Слова Брони упали на меня, точно нож гильотины. Я отшатнулась. И побежала прочь, как будто хотела скрыться от слов сестры, которые преследовали меня и грохотали в голове.

Пробежав под ледяным дождем пару перекрестков, я перешла на быстрый шаг и прижала ладонь к животу, чтобы успокоилось дыхание.

Перед воротами кладбища я откинула со лба мокрые волосы, вошла. На кладбище было безлюдно, лишь у нескольких могил – раскрытые зонты. Стало смешно при мысли о том, какими взглядами меня окинут эти скорбящие, когда я, растрепанная и вымокшая до нитки, стану молиться у могилы мужа. Я тихо подошла к нему и опустилась на колени перед надгробием с его именем.

Прежде я никогда не приходила сюда без цветов. Я легла рядом с мужем на мокрую землю, раскисшую от дождя.

– Этого не произошло бы, если б…

Чувство вины – как сильный удар в низ живота. Во рту появился кислый привкус, смешавшись со слюной и с дождем, стекавшим по моим губам. Я закашлялась.

Я свернулась клубком, поджав колени, и так и лежала возле его могилы.

– Я влюбилась, Пьер.

Броня ждала меня на кухне.

– Боже правый, ты вся промокла. Так и заболеть недолго.

Она протянула мне полотенце и усадила у печки. Я покорилась, как младшая сестра.

– Я возвращаюсь в Польшу. Казимиру нужна моя помощь. Санаторий, который он построил, открывается через несколько недель. Много чего требуется сделать, да и лишний врач там не помешает…

Я посмотрела сестре в глаза:

– Ты так разочарована во мне, что теперь сбегаешь?

– Я просто переживаю за тебя. Как теперь повернется твоя жизнь? Тебе может не хватить сил, чтобы справиться с последствиями этой истории.

– Мне нет дела до людских пересудов и мнений. Рано или поздно все замолкнут.

Мои слова повисли в воздухе, оставшись без ответа, как и любое предзнаменование.

Броня встала. Я услышала шорох ее шагов у себя за спиной, а затем она протянула мне тарелку с запеканкой и сжала мою ладонь, словно давая понять, что всегда будет на моей стороне и защитит меня.

Этот простой жест разбередил мне душу, и вдруг я осознала, до чего уязвима.

Я молча окунулась в ее объятие: мои слезы были красноречивее любых слов.

Согревшись и пожелав сестре спокойной ночи, я поднялась в детскую к Ирен и Еве – посмотреть на них спящих. Все, что мы с Броней сказали друг другу, отдавалось эхом у меня в голове. Дыхание дочерей, такое близкое, принесло мне покой. Они как одно целое – и при этом совсем разные. Я подоткнула им одеяла и опустилась на стул, хотелось долго, до бесконечности, любоваться на них.

Ирен схватывала все на лету: сообразительная, с живым умом, ей передались моя смекалка и практичность. Она явилась в мир именно так, как и следовало ожидать – до того быстро, что, когда подоспела акушерка, дело было, по сути, сделано.

Младшая, Ева, была нежной и мягкой, унаследовав от отца его неторопливость. Тактичная, деликатная, ласковая, она всюду поспевала последней и рассеянно засматривалась по сторонам. Как знать, возможно, из-за этой ее рассеянности и роды прошли беспокойно и хлопотливо. Схватки начались ночью, в декабрьскую стужу. Я лежала на кровати и старалась ничем не выдавать боли, но когда терпеть уже стало невмоготу, Пьер вскочил и побежал за акушеркой. К тому времени как они пришли, я кричала от боли. Эжен держал меня за руку и подсказывал, как правильно дышать. А потом их с Пьером выгнали из комнаты. До самого утра они слушали мои стоны, наконец солнце поднялось высоко, и, хотя при таком холоде окна были закрыты, люди, которые шли мимо на работу, замедляли шаг – озадаченные и недоумевающие.

Ева родилась «в рубашке». Такое случается, и медицина объясняет это тем, что перед появлением ребенка на свет просто не разорвался амниотический пузырь.

– В этом есть глубинный смысл, – сказала акушерка с видом прорицательницы. – Девочку ждут великие свершения.

– Они ждут обеих моих дочерей, – ответила я. – Иначе зачем мне тогда было рожать двух девочек!

Пьер, который только что вошел, услышал наш разговор. Он поблагодарил акушерку, заплатил ей и, распрощавшись, подошел к моей кровати.

Пахло карболовой кислотой и тальком.

– Тебе не кажется, что ты переусердствовала? – поинтересовался он и взял дочь на руки.

– Родив ее такой совершенной? – парировала я, и обсуждение народных суеверий, которые не имели под собой никакой научной основы и так раздражали меня, повисло в воздухе и пресеклось само собой: глядя на своего мужа, взволнованного и радостного, я поняла, что этой ночью страдала не я одна.

Париж, 1910–1911

– Всего лишь на несколько дней, – настаивал Поль.

– Но я ведь только что предложила свою кандидатуру Академии наук!

Дело совсем не в Академии наук, и мы оба это знали.

– Мари…

– А тебе не кажется, что это слишком смело – уезжать вдвоем? Покидать Париж? Люди все поймут, и вдобавок… что ты скажешь Жанне?

– Я уже давно не бываю дома.

– А если детям понадобится что-нибудь?

– Похоже, ты просто не хочешь ехать со мной.

– Ты отлично знаешь, что хочу, но, боюсь, сейчас не самый подходящий момент.

– Думаешь, мне не хватает храбрости, чтобы развестись с ней? Меня волнуют дети. Если мы разведемся, Жанна может запретить мне с ними видеться.

– Это правда?

– Ты даже вообразить не можешь, какова Жанна на самом деле…

Пьер подошел и взял мои руки в свои.

– Всего на несколько дней. Морской воздух пойдет нам на благо.

Мы уехали в следующую пятницу. Броне я сказала, что должна встретиться с хозяином домика на море, который хочу снять летом, и она сделала вид, будто поверила. Ирен и Ева остались на попечении гувернантки.

Мы сели на Южный экспресс – поезд, созданный по образцу знаменитого Восточного экспресса. Он отправлялся с парижского вокзала Аустерлиц и следовал в Лиссабон. Сперва мы с Полем ехали в разных вагонах – примерно двадцать часов, до Андая, который находится почти на границе с Испанией. Дальше наш путь лежал в Биарриц. Поезд отошел минут на сорок позже расписания, и нас заволокло липкое, вязкое напряжение. Наконец состав тронулся и помчался так стремительно, словно хотел нагнать упущенное время или принести свои извинения.

Когда за окном замелькали бескрайние поля, через которые предстояло ехать часами, наша тревога рассеялась и Поль пересел ко мне в купе. Глядя на проносившийся мимо пейзаж, я поймала себя на том, что радуюсь путешествию и тягостное ощущение, вызванное невозможностью повлиять на то, что происходит сейчас в Париже, теряет свою значимость и не так на меня давит.

Природа вокруг завораживала.

Мы с Полем поужинали в вагоне-ресторане и, обнявшись, уснули на кушетке своего купе. Мы словно начинали растворяться в пространстве, блуждать без указателей и направления, совершенно не заботясь о поисках дороги домой.

На вокзале Биаррица в нос ударил соленый запах моря.

– Ты только послушай, как рокочет прибой, – сказал Поль, пока мы пробирались с чемоданами сквозь толпу на перроне.

Для окружающих мы двое незнакомцев – без лиц, без имен, и едва я это осознала, мои глаза, привыкшие к темноте, словно прозрели, веки затрепетали и взгляд устремился к сияющему небу. То и дело мы останавливались и спрашивали у прохожих дорогу: хотелось послушать музыку местного говора, в котором перекатывались морские волны, разбиваясь о прибрежные скалы.

Устроившись в комнате пансиона, мы спустились на пляж. Запах моря тут был еще более терпкий. Босиком мы дошли по песку до самой кромки воды.

Мы остановились и смотрели, как набегают и отступают волны, как море вздымается и опадает, потом снова собирается в складки и вновь разглаживается. У берега море было совсем светлым, и прозрачный прибой уходил в песок, касаясь наших пальцев.

В небе парили одинокие облака, и его распахнутая лазурь накрывала нас.

Мне никогда не доводилось бывать на таком просторном пляже. Людей вокруг было немного – кто сидел, кто растянулся на песке, – и все же Поль притянул меня к себе и поцеловал, впервые – не тайком, а у всех на виду, словно мы находились тут одни.

Его руки крепко сжимали меня, и я, тихо покачиваясь в ритме его тела, поняла, что он тот самый мужчина, который мне сейчас нужен. Хотелось лишь одного: смотреть на него и прислушиваться к нему до конца дней.

Тем вечером, когда уже смеркалось, а с моря дул легкий ветерок, мы зашли в кафе рядом с нашим пансионом. Я была в шляпе и имела беспечный вид женщины, которая не боится, что ее узнают. У меня блестели глаза, щеки разрумянились. Взгляд же Поля был спокоен и ясен. У него было бледное лицо и густые волосы. Нам указали на столик в глубине зала. Я перехватила взгляды женщин, устремленные на Поля. Во мне вспыхнули ревность и гордость, столь свойственные людям в подобной ситуации и такие непривычные для меня.

О чем мы только не говорили за ужином – и очень долго не затрагивали ни одной научной темы. Казалось, нам наконец выпала возможность насытиться непринужденной беседой и узнать друг друга такими, какими мы были на самом деле, вне привычных ролей и обязанностей.

Внезапно Поль замолк и посмотрел на меня так внимательно, что я почти испугалась.

– Я люблю тебя, Мари, – сказал он.

Мне тут же вспомнились слова Брони, которые та произнесла на днях, и на миг в голове пронеслась мысль о Пьере. По всему телу пробежала сильная дрожь, я схватила бокал с вином и отпила большой глоток.

* * *

А тем временем в Париже кто-то пробрался в нашу квартиру на улице Банкье и разведал там все. Последствия этого события надолго омрачили нашу жизнь.

В детстве, когда мы жили в Варшаве, я особенно любила лавку, где продавались чай, кофе и специи.

Хотя царские войска покинули Варшаву после восстания польского народа против притеснений со стороны русских, в те годы повсюду еще оставались следы их могущества и нашего поражения.

Вывески на всех магазинах по-прежнему были на кириллице. Люди ходили по улицам спеша, словно не хотели наслаждаться красотой города, а свои политические взгляды выражали крайне редко. Разговоры скатывались к обыденным темам и пустякам. Чем бы ни занимались поляки, русские власти смотрели на них косо и с подозрением. У нас остался лишь один знак протеста – черная одежда, и люди продолжали упрямо носить ее.

«Никакой из этих книготорговцев не станет продавать русские издания», – уверял нас отец, когда мы проходили мимо его любимых магазинов по пути в продуктовые лавки.

В магазинчике, который так нравился мне, открыто продавали только то, что дозволено режимом, а в глубине, в задней комнате, творилось волшебство.

Здесь витал невесомый, тончайший аромат, похожий на запах только что срезанных цветов. Продавец глубоко уважал моего отца, у которого учились его дочери, и каждый раз, когда отец входил в лавку, лицо хозяина озаряла широкая улыбка и он спешил приветствовать гостя и пожать ему руку. Потом, убедившись, что никто за нами не наблюдает, он вел нас в заднюю комнату. Мы проскальзывали за занавеску, и хозяин показывал нам свои контрабандные товары. Я между тем искала глазами старые коробки, покрытые яркой эмалью, – они давно уже стояли пустые, зато были свидетелями истории нашей страны. Торговец мог бесконечно рассказывать о кофе, вплетая в свое повествование экзотические названия: Бразилия, Аргентина, Ява – и труднопроизносимые наименования ценных сортов чая, таких как улун и пеко. Иногда – впрочем, это случалось нечасто – он показывал палочки корицы или мускатные орехи, приводившие в восхищение тех, кто не мог себе позволить эти специи.

В углу стояла большая мельница для кофе с массивной ручкой, которую мог крутить только силач, а рядом – то, чем я по-настоящему восторгалась и ради чего приходила сюда. Весы.

Две их латунные чаши хозяин заботливо протирал каждый раз, когда просто оказывался рядом или подходил взвесить что-нибудь, так что они становились все более тонкими и хрупкими.

– Это сплав меди и цинка, металл очень податливый и в то же время прочный, – объяснил мне отец, настороженно следя за тем, чтобы его не услышали из передней комнаты магазина. – Сколько лет этим весам? – спросил он хозяина.

– Двадцать пять уже, – ответил тот с гордым видом человека, который владеет поистине ценной вещью.

Самый пронзительный миг наступал, когда торговец брал специи, заказанные отцом, и шел к весам. На одну чашу он ставил латунную гирьку, выбрав нужную среди теснившихся на столе – ту, что соответствовала весу специи, а на другую чашу сыпал золотистой лопаткой душистые семена, порошки, травы.

Я смотрела, затаив дыхание. Не отрывала глаз от лопатки, с кончика которой падало еще несколько крупиц – однако хозяин проворно подхватывал их и убирал с чаши, так, чтобы плечи весов выровнялись. Дыхание возвращалось ко мне, только когда латунные блюдца переставали дрожать под моим пристальным взглядом, и торговец улыбался мне, словно знал, что точность измерения станет одной из глубинных основ моей жизни.

Однажды он предложил мне самой взвесить специи. Вопросительно взглянув на отца и дождавшись, пока он кивнет головой, я проскользнула за прилавок. Я привыкла настолько внимательно наблюдать за движениями хозяина, что переняла его сноровку и с первого же раза зачерпнула лопаткой верное количество специи.

– Оказывается, среди нас есть ученая! – пошутил он и задорно мне улыбнулся.

Вечером, когда мы вернулись домой, отец рассказал, какие бывают единицы веса.

Было мне тогда всего четыре года.

* * *

Моя заявка на вступление в Академию наук стала угрозой гармонии между полами.

События тех дней можно без преувеличения назвать битвой, масштаб которой вполне сопоставим с крупными историческими столкновениями: противостоянием между Церковью и Республикой, между католическим университетом и Сорбонной или между защитниками Дрейфуса и его обличителями. И в средоточии бури – я, мадам Кюри, женщина, попросившая позволения войти в ряды равных себе, – однако многим эта просьба казалась неслыханной дерзостью.

Именно в те дни Le Figaro опубликовала длинную статью о положении и правах женщин в Соединенных Штатах. Автор публикации называл эту страну «женским раем», где существовали специально предназначенные для женщин залы ожидания на вокзалах, университеты и даже банки, причем во все эти места мужчинам вход был запрещен. В конце своей пламенной речи корреспондент Le Figaro предлагал нам, французским дамам, поразмыслить над тем, чего мы на самом-то деле хотим: жить под защитой и покровительством мужчин или вертеться в мире, где нужно добиваться всего своими силами и бороться с представителями противоположного пола.

«Если мадам Кюри изберут в члены Института Франции, это станет началом конца!» – такими словами он завершил свою пространную и напыщенную статью.

Чтение газет с каждым днем угнетало меня все больше и больше. С одной стороны, я возмущалась тем, до чего поверхностно и легковесно журналисты пишут о моей научной работе, а с другой стороны, унизительно было чувствовать себя объектом дискуссий таких личностей, как Маргерит Дюран, – которые бросали публике избитые фразы вроде: «у ума нет пола», выдавая их за революционные мысли, приправленные феминизмом.

В те дни мне вспомнилась история Марты, героини романа Элизы Ожешко, который я прочла еще в юности. И хотя роман вышел в свет почти сорок лет назад, а я теперь жила в стране, которая разительно отличалась от угнетенной Польши, женщины сталкивались с теми же проблемами и их положение обсуждалось в рамках схожих понятий – все это напоминало черепаху, которая не может выйти из спячки.

Однажды утром, подойдя к лаборатории, я застала у дверей женщину: она ждала меня.

– Я Каролина Реми, но все зовут меня Северин, – представилась она и протянула руку.

Итак, ко мне явилась самая знаменитая суфражистка тех лет, феминистка и неизменная участница кампаний в защиту слабых.

– Я предпочла бы остаться в стороне от этой войны между полами, – предупредила я.

Она улыбнулась:

– Это мне известно, мадам Кюри. Я знаю вас гораздо лучше, чем вы думаете.

Северин говорила мягко, с теплотой, мелодичным голосом.

– Неужто?

– Я пришла сюда, потому что восхищаюсь вами и, если уж говорить начистоту, пользуюсь своей известностью, чтобы ближе с вами познакомиться…

Отчего-то эта женщина мне понравилась, и я пригласила ее выпить чаю – кроме чая мне нечем было угостить ее.

– Оказывается, вы не единственная женщина в этой лаборатории? – спросила Северин, остановившись перед моей коллегой Эллен Гледич.

– Знакомьтесь, Северин: это Эллен, блестящий норвежский химик. Прямо сейчас она измеряет с помощью спектрометра, сколько лития содержится в ее опытных образцах, – для этого нужны умелые руки и ум.

Мы сели за мой стол. Вода вскипела, я заварила чай, и вдруг мне стало неуютно. Я не любила, когда незнакомые люди вторгались в мое личное пространство, но эта женщина внушала доверие, и ее аромат, а может, манера говорить, напоминали мне о детстве – или о чем-то, с ним связанным.

– Ради чего вы пришли сюда, Северин?

– Так вы не верите, что меня привело к вам только восхищение?

– Я полька, выросшая в угнетенной стране, а также первая женщина, которая получила Нобелевскую премию и была приглашена преподавать в Сорбонне. Я потеряла мужа и пытаюсь воспитывать дочерей так достойно, как только могу. Если я распахну душу перед незнакомкой, явившейся ко мне в лабораторию только ради женской болтовни, то подтвердится правота тех журналистов, которые утверждают, будто женский мозг годится только на то, чтобы соблазнять мужчин и поддакивать всем подряд.

Северин опустила голову, однако продолжала внимательно на меня смотреть.

– Я намерена опровергнуть то, что пишут в газетах, – с прямотой ответила она.

Наш разговор совсем не походил на интервью, но был скорее беседой между двумя женщинами, которые, хотя и принадлежали к разным мирам, смотрели в одну сторону. Северин сделала лишь несколько записей в своем маленьком блокноте. Карандаш, зажатый в ее пальцах, проворно бегал по бумаге, и, когда она писала, было что-то чарующее в изгибе ее запястья – она напоминала ловкого фокусника.

– Зачем вам это нужно, мадам Кюри? Кажется, у вас есть все: вы возглавляете лабораторию и добились того, о чем и не мечтают большинство женщин. Что вами движет на самом деле?

Я встала и подошла к окну. Свет, пробивавшийся сквозь щель между занавесками, стал ярче.

– Настоящее волшебство случилось со мной тогда, когда я вдруг осознала, что умею читать и считать. Сперва ты просто произносишь буквы, одну за другой, а потом рождается слово. Называешь числа, а некоторое время спустя уже решаешь задачи по математике. Я рано поняла, что благодаря знаниям смогу приручить мир и что книги всегда будут моими спутниками. Всю жизнь мне особенно нравилось считать и складывать числа, а позднее я научилась и кое-чему посложнее. Я вела счет всему: пересчитывала соседей, живших в нашем квартале, и деревья, которые росли вдоль улиц Варшавы.

Как-то раз в парке я заметила, что ребята чуть постарше меня затеяли соревнование. По сути, ничего сложного они не делали. Кто-то из них произвольно называл два числа или больше, а тот, кто быстрее остальных считал их сумму, выигрывал, и к нему переходила очередь называть числа. Один мальчишка справлялся с задачей особенно хорошо, и я, словно завороженная, подошла к нему и тут же начала обыгрывать. Я считала сумму гораздо быстрее него. Ребята стали подшучивать над ним, а мне доставались аплодисменты. Тогда мне было семь лет, ему – одиннадцать. Я девочка, он мальчик. Напряжение росло, после каждой моей победы тот паренек метал в меня ненавидящие взгляды. Я выиграла с десяток раз, и, когда соревнование закончилось, из глаз мальчишки брызнули слезы и он побежал молотить кулаками ствол дерева. Я изумленно смотрела на него, и моя старшая сестра, с которой я вышла на прогулку в парк, – тоже.

А потом все, кто участвовал в игре, приняли единодушное решение – вот, на мой взгляд, самое важное в этой истории. Они объявили того мальчишку победителем, потому что считали меня слишком маленькой, чтобы участвовать. Вечером я рассказала об этом случае родителям, сестрам и брату. Мы все сидели за столом и ели хлебный суп. Мама с отцом выслушали меня, а пока я говорила, они то и дело поглядывали на Хелену, мою старшую сестру, с которой мы гуляли днем: она кивала, подтверждая, что я не выдумываю.

– Это несправедливо, – заключили мои домашние.

Они не стали утешать и жалеть меня. Родители не пустились рассуждать о том, что подобные происшествия случаются часто и что такова жизнь – или историческая действительность. Они лишь произнесли простую фразу, назвав вещи своими именами: «Это несправедливо».

Я посмотрела на свою собеседницу. Ее глаза сверкали так, что было ясно: она меня поняла. Пылающие глаза на тонком, вытянутом лице.

– Вот ради этого, Северин, я все и затеяла. То, что происходит, – несправедливо, однако мне уже не семь лет.

– У вас никогда не возникает страха перед мужчинами?

– Страх – хорошая вещь.

– То есть?

– У большинства людей искаженные представления о страхе, они не понимают, что это такое. Их парализует именно страх перед страхом, а не сама опасность.

Северин записала что-то в своем блокноте – возможно, мою последнюю фразу.

– А теперь мне пора, – сказала она. Мы даже не заметили, как пролетел целый час с того мгновения, когда она пожала мне руку.

Я проводила ее до порога.

– Вы читали романы Элизы Ожешко? – спросила я.

Северин обернулась и посмотрела на меня.

– Вот что между нами общего, мадам Кюри. Все утро я пыталась понять, что нас с вами связывает, помимо целей. Когда-то я прочла «Марту» за одну ночь, – ответила она, и мне тоже все стало ясно.

– Позволите кое о чем спросить вас, мадам Кюри?

– Спрашивайте.

– Вам когда-нибудь говорили, что вы красивая?

Я не удержалась от улыбки, и, без сомнения, именно этого она и ждала.

– Муж часто говорил.

– Вам, наверное, очень не хватает его…

– До безумия. Но я больше тоскую по его мыслям, чем по словам, которые он произносил.

– Значит, ему повезло.

Северин зашагала прочь, а я все стояла, глядя ей вслед, и недоумевала, за что люди презирают такую пленительную женщину.

Ее статья, опубликованная в газете несколько дней спустя, была единственным очерком обо мне, который стоило прочесть.

Настал день голосования.

В понедельник, 24 января 1911 года, я проснулась на рассвете. Лежа в кровати, я наблюдала за солнечным лучом, тонким и белесым, который просочился в окно, и выжидала, когда придет пора вставать и приступать к обычным, каждодневным делам.

Подняв и накормив дочерей, я поехала в лабораторию. По дороге я встретила Эллен, и мы дошли до работы вместе.

– Похоже, со вчерашнего дня Институт Франции осаждает толпа любопытных – случай небывалый, – сказала мне Эллен.

– Голосование сегодня в четыре. Значит, газетчики поработали на славу, – ответила я ей.

– Пойдешь туда? – спросила она.

Я посмотрела на Эллен. У нее были мягкие черты лица, и она всегда носила светлое.

– Куда? – не поняла я. Она лишь улыбнулась.

В лаборатории мы разошлись по своим рабочим местам и занялись делом, однако, наводя порядок на столе, я не могла не думать о толпе, глазеющей на членов Академии наук, которые чинно шествуют в своей парадной форме и треуголках. Мне никак не удавалось сосредоточиться на работе. Мое внимание словно рассеялось, разлетелось по разным местам и то возвращалось на миг в лабораторию, то уносилось прочь.

Я закрыла глаза и замерла на несколько минут, потом надела пальто, шарф и шляпу и, не говоря никому ни слова, вышла на улицу. Достала из сумки вуаль, чтобы прохожие не узнали меня, и зашагала к Институту Франции.

Моя походка была решительной и упругой. Мысли сталкивались, набегали друг на друга, пока я наконец не заставила себя вернуться к реальности и просто поморгать. Это было простое действие, однако в то мгновение все физиологические процессы – дыхание, ритм шагов и даже само мое существование – подчинялись моей воле. Сама того не заметив, я вышла на улицу Дофин: впервые после смерти Пьера я оказалась там, где он погиб.

Я не отрываясь смотрела на пересечение улицы Дофин с Новым мостом, сомневаясь, решусь ли подойти к этому месту. Воспоминание о муже, чье бездыханное тело неподвижно лежало на нашей кровати, держало меня цепкой хваткой, пока вокруг сновали люди, мелькали экипажи и автомобили. Мне вспомнился его спокойный лоб, еще теплый, и казалось, Пьер не умер и вот-вот поднимется. Но рваная рана, из которой больше не текла кровь, убила всякую надежду.

Его смерть причинила мне самую сильную боль, какую я когда-либо испытывала, и эта боль возвращалась в последующие годы, густой мрак, обступивший меня, все не рассеивался.

Внезапно тот день возвратился. Свет неба померк, и в каждом шаге, каждом шорохе и падающем листе пульсировала угроза. Мое тело покрылось испариной, гулко застучало сердце. Я побежала, натолкнулась на кого-то, пересекла улицу и в том самом месте, где он тогда поскользнулся, упала на колени.

Какая-то женщина остановилась рядом со мной, наклонилась и мягко положила руку мне на плечо. От ее прикосновения я разрыдалась, уже не владея собой.

Женщина подождала, пока мои слезы иссякнут, успокаивая меня, и помогла встать. В смущении я вытерла ладонями глаза и пошла дальше по улице, надеясь, что эта незнакомка не узнала меня.

Горе причиняет боль, и, когда оно становится одной из величин в уравнении, исход непредсказуем. Больше тут прибавить нечего.

Я ускорила шаг, перешла на другой берег Сены и, оказавшись в саду Тюильри, стала искать уединенную скамейку. Я села и заметила на одной из скамеек чуть поодаль мужчину, которого я как будто уже где-то видела. Потом я узнала его. Это был тот самый человек – невысокого роста, узкоплечий, с темными прямыми волосами, – который пристально посмотрел на меня, а затем обогнал незадолго до того, как я упала на мостовую, и незнакомая женщина стала утешать меня. Я задумалась, не преследует ли он меня. Это вполне мог оказаться журналист, расследующий вопрос моего членства в Академии. Мне сразу захотелось незаметно убежать прочь, но шорох гравия выдал бы меня, так что я решила не двигаться с места, по крайней мере некоторое время, чтобы не привлекать еще больше внимания.

Наконец я встала, собираясь вернуться в лабораторию, но, сделав несколько шагов, остановилась, чтобы поправить вуаль, и украдкой взглянула на скамейку, где сидел тот мужчина. Скамейка была пуста, и я направилась к воротам сада. Но тут краем глаза заметила, что незнакомец движется в ту же сторону, и пошла быстрее.

Выйдя из сада, я смешалась с плотной парижской толпой. Экипажи ползли медленно, и люди с трудом лавировали между запруженным тротуаром и проезжей частью, наводненной автомобилями и повозками. Была такая сумятица, что я боялась упасть и старалась смотреть под ноги. На набережной Сены я пару раз обернулась, но позади никого в черном пальто не увидела.

Когда я вернулась в лабораторию после бессмысленных блужданий по городу, словно человек, который не знает, куда ему приткнуться, то выяснилось, что вести уже дошли.

Пышный букет цветов коллеги выбросили, напрасно полагая, будто я его не замечу. Выражения их лиц было трудно истолковать неверно.

24 января 1911 года, ровно в четыре часа дня, открылось заседание комиссии. Дежурные с урнами в руках ходили по залу, собирая голоса присутствующих. Потом началось подведение итогов. Президент Академии наук доставал один листок за другим и громко зачитывал написанное на нем имя – мое или моего конкурента, ему вполголоса вторил вице-президент и заносил результаты в протокол.

Мое имя прозвучало двадцать восемь раз, имя Бранли – тридцать.

На следующий день некоторые газеты дерзнули отметить, что, по большому счету, я и так уже получила достаточно наград, между тем как Бранли, чья научная деятельность клонилась к закату, заслуживал хотя бы кресла в Академии среди своих коллег.

На миг мне показалось, будто я вернулась в свое варшавское детство и, семилетняя, соревнуюсь с соперником старше меня, хотя и менее смышленым.

Победа осталась за ним.

На следующий день, прежде чем ехать домой, я решила завернуть на улицу Банкье. Мне невыносимо хотелось увидеть Поля.

Я поднялась по лестнице с ключами в руках и, подойдя к нашей квартире, обнаружила, что дверь приоткрыта. Я заглянула в щель и увидела Поля: он казался обеспокоенным.

– По-моему, в наше отсутствие сюда кто-то заходил, – сказал он, помогая мне снять пальто.

– Но когда?

– Не знаю. Раньше я ничего подобного не замечал. Вероятно, когда мы были в Биаррице.

– Как ты догадался, что сюда кто-то проник?

Поль указал на комод напротив кровати. Верхний ящик был выдвинут.

– Пропали наши письма, – признался он, и мои щеки стали пунцовыми.

Я почувствовала, как во мне вскипает гнев, который невозможно сдержать и который воспламеняет сердце и кожу.

– Но это немыслимо! Выкрасть частную переписку!

Поль молчал, словно знал, чьих рук это дело.

– Жанна? – спросила я.

В ответ он лишь кивнул.

Весь воздух вокруг меня вдруг будто затвердел и не мог проникнуть в легкие. Я села.

Поль в волнении принялся шагать по комнате – так, как мечется зверь в клетке.

– Теперь она станет шантажировать нас?

– Шантажировать? Но что ей нужно?

Я почувствовала, как разыгрались нервы и меня пробирает дрожь.

– Поговори же с ней, ты должен остановить ее…

Поль покачал головой и опустил взгляд в пол.

– Она разлучит меня с детьми…

– Но это невозможно. Ты же отец. Вы сумеете договориться.

– Не забывай, что речь идет о Жанне…

Я совсем недолго еще оставалась в этой квартире, так и не сказав Полю, что готова расплакаться, и не поделившись с ним тем, что накануне днем пошла совсем не в Институт Франции, а на то самое место, где погиб Пьер. И что, если бы мой муж не умер, вся эта история не случилась бы.

Потом я встала и надела пальто.

– Я должна успеть на поезд. Обещала Ирен и Еве поужинать вместе, – сказала я, прежде чем направиться к двери.

– Мари…

Я обернулась.

– Я сожалею о результатах вчерашнего голосования. Это несправедливо. Никто не заслуживает членства в Академии больше, чем ты.

Я склонила голову и улыбнулась ему.

Выйдя на улицу, я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Мне нужен был свежий воздух и точка опоры. Почва уходила из-под ног, и в тот миг – сильнее, чем когда-либо, – мне хотелось лишь одного: чтобы Пьер был рядом.

В поезде я села подальше от остальных пассажиров. Несколько станций проехала одна, никто не занимал соседних мест. А потом рядом устроился мужчина в черном пальто. Я отвернулась к окну и вдруг поняла, что он разглядывает меня из-под полей своей шляпы, пытаясь понять, знакомо ли ему мое лицо или нет.

Домой я шла, как обычно, быстро и торопливо, глядя в землю. Между редкими фонарями, освещавшими дорогу, мне встретилось лишь несколько прохожих, который спешили, словно опаздывая на поезд.

Посреди улицы я заметила неподвижный силуэт и сперва не придала этому значения, продолжая шагать так же быстро. Только подойдя ближе, я разглядела знакомый профиль, очертания фигуры, осанку.

Жанна ждала меня.

Я сделала глубокий вдох, сунула руку в карман и бросила на тротуар, в круг света от фонаря, ключи от квартиры на улице Банкье. Я сделала это инстинктивно, не задумываясь, чтобы не пришлось объясняться.

– Грязная полячка! – накинулась на меня Жанна.

Я не остановилась и продолжала идти. Раздался металлический щелчок.

Жанна схватила меня за плечо. Она держала в руке нож, направив острие в меня.

Сердце заколотилось от страха. Чем отчаяннее я пыталась вырваться, тем сильнее ее пальцы сжимали мое плечо и тем ближе она придвигалась ко мне.

– Ты вовсе не блистательная мадам Кюри, о которой кричат все газеты. Женщина, наделенная редкостным умом. Как бы не так! Ты мерзкая тварь, которая крадет чужих мужей. Вот ты кто! Твой супруг испустил дух, и ты решила наведаться в мой дом и полакомиться там.

Долго, пристально смотрели мы друг на друга. Жанна, казалось, не хотела отпускать мой взгляд, и в ее глазах пылала такая ненависть, что я была поражена.

Если бы подобная история произошла с другой женщиной, то она не вызвала бы широкой огласки. В моем же случае – грозила обернуться громким скандалом. Обычно публика относилась снисходительно к изменам мужей, но я носила фамилию Кюри, которой пестрели страницы газет.

– Я изведу тебя! – пригрозила Жанна напоследок.

Продолжая угрожать мне ножом, она отступила и растворилась в темноте.

Несколько минут я не могла двинуться с места. Кровь бросилась в голову, щеки горели. Сердце бешено стучало в груди, пришлось подождать, пока дыхание успокоится. Я вернулась к фонарю, где бросила ключи: они по-прежнему были там, в пятне света. Застыв на месте, я смотрела на ключи и задавалась вопросом, что бы произошло, если бы мне хватило сил дать отпор Жанне. Перед глазами все еще стояло ее лицо.

Дома меня встретила гувернантка и протянула телеграмму.

– Почтальон принес сегодня, – сказала она. Ирен и Ева ждали меня к ужину.

Мы вынуждены сообщить вам, что, к сожалению, ваша просьба о вступлении в Академию наук отклонена.

Я разорвала телеграмму и выбросила в корзину.

Потом села за стол и спросила девочек, как прошел день и что они делали.

Какой прекрасной была бы жизнь, если бы все в ней оставалось столь же чудесным, каким было вначале. Но как это ни печально, последний глоток вина не сравнится с первым.

* * *

Луна, хотя и неполная, так освещала комнату, что пол сверкал. Ночь выдалась холодной, но безветренной, и стояла тишь. Я все ворочалась в кровати, тело ломило от бессонницы. Я отбросила подушку и положила голову на матрас.

В памяти всплыл тот миг, когда Жанна достала нож. Я отчетливо вспомнила свои исступленные попытки вырваться и ощущение, будто она вовсе не человек, а хищный зверь и может меня растерзать. Я постаралась дышать глубоко и размеренно, чтобы успокоиться, и наконец уснула.

Наутро опустился густой туман, и дальше нашего сада ничего было не разглядеть. Сквозь его толщу едва пробивался бледный свет – значит, я проснулась вместе с солнцем. Я чувствовала, что мои глаза опухли от усталости.

Я приготовила завтрак, помогла девочкам с их утренним туалетом, надела пальто, шляпу и вышла, чтобы поехать на работу. Но у калитки меня охватили сомнения. Отчаянно хотелось вернуться и остаться дома, однако я подавила в себе этот порыв. Всю дорогу до вокзала я двигалась в пелене тумана – и неотступно преследовал страх, что сейчас вот-вот кто-то выскочит и нападет на меня.

В поезде я перешла в самый людный вагон и всю дорогу пристально вглядывалась в лица пассажиров, стараясь запомнить их черты. Мне было нечем дышать, но я с благодарностью затерялась среди случайных попутчиков в этом переполненном вагоне, где едва удалось найти свободное место. Жанна угрожала мне с пугающей решимостью. Меня ужаснули ее точный расчет и способность терпеливо ждать за кулисами, чтобы выйти на сцену в нужный момент.

В последующие месяцы меня не покидало ощущение, будто под моими ногами не твердая почва, а качающаяся лодка. Я держалась на плаву, пока удавалось сосредоточиться, не засматриваясь по сторонам, и дышать размеренно. Но меня постоянно подкарауливала опасность угодить в водоворот посреди штормящего моря.

Поль вернул ключи от квартиры на улице Банкье ее хозяину и перебрался к Генриетте и Жану Перренам – единственным из своих друзей, кому он рассказал про нашу связь. Опасаясь, что Жанна не ограничится угрозами и пустит нож в дело, он заходил домой лишь на несколько часов, перед закатом, повидаться с детьми.

Я же решила принять приглашение участвовать в научном конгрессе в Генуе. Приглашение было неожиданным и исходило от Эмиля Бореля, поистине талантливого математика, – в те времена он был заместителем директора Высшей нормальной школы в Париже. Предполагаю, Борель пригласил меня по подсказке нашего общего друга Жана Перрена, который предоставил мне возможность удалиться на время из Франции.

Сперва я немного смутилась, ведь за все годы, прожитые в Париже вместе с Пьером, мы редко заходили к Борелям, а между тем они удивительная пара. Эмиль, мужчина привлекательный, имел на счету десятки любовных историй, но затем решил остепениться и уже в зрелом возрасте остановил свой выбор на Маргарите, дочери Поля Аппеля, заведовавшего факультетом точных наук в Сорбонне. Маргарите в ту пору едва исполнилось восемнадцать, и Эмиль Борель рассчитывал иметь с ней детей.

Маргарита забеременела через считаные месяцы после свадьбы, но сделала аборт и получила заражение крови – и навсегда потеряла надежду стать матерью.

Я всегда думала, что именно поэтому начала восхищаться этой молодой женщиной. О ее несчастье говорили мои коллеги-ученые на совместных ужинах, и злые языки пророчили скорый конец семейной жизни Борелей и заключали пари о том, насколько быстро Эмиль подыщет себе новую пару. Но Маргарита, вместо того чтобы впасть в отчаяние и отдаться во власть коварных пророчеств, пошла наперекор судьбе. Она стала мужу верной опорой и вместе с ним основала ежемесячный журнал, где публиковались самые интересные статьи французских интеллектуалов того времени. Вдобавок под псевдонимом Камилла Марбо она написала и издала десятки романов, имевших успех у читателей.

Поездом мы добрались до Ниццы, где должны были пересесть в другой состав, следующий в Италию. В пути мы с Маргаритой перебросились лишь несколькими фразами.

Эта молодая женщина имела тонкие черты лица и напоминала образы с полотен художников. Бледное лицо с чуть тяжеловатым подбородком, темные блестящие глаза – и такие же волосы. Но, собственно, изюминкой ее внешности были изящно очерченные, налитые губы. Роскошное дорожное платье темно-коричневого цвета выгодно оттеняло светлый тон ее кожи. Мадам Борель сидела, опершись локтями на вагонный столик и сплетя пальцы. Она выглядела спокойной, чего о себе я не сказала бы. Маргарита разглядывала пассажиров в вагоне, ее глаза на миг встретились с моими, и немного покоя как будто передалось и мне.

Я сразу встала, несколько смутившись, и занялась дочерьми. Когда между нами завязывался разговор, я избегала обсуждения теории меры, которую разрабатывал Эмиль, чтобы у моей попутчицы не возникло ощущения, будто я ею пренебрегаю.

Гостиница оказалась очаровательной и уютной; вокруг росли деревья, словно она стояла в лесу. Когда мы подъехали, моросил дождик, капли тихо стучали по листьям, и ветви колыхались наш нашими головами.

– За калиткой течет ручей. Завтра наверняка будет хорошая погода, и вы сможете прогуляться туда… – сказала женщина, встретившая нас у порога.

Пока мы ждали портье, который взял бы наши чемоданы, я вышла на крыльцо к Маргарите: она смотрела, как ворона вспорхнула в небо, рассекая крыльями воздух.

– Мы ведь сходим к ручью, да? – произнесла Маргарита, не оборачиваясь.

На миг мне показалось, что, услышав шаги у себя за спиной, она приняла меня за своего мужа.

– Завтра обещают солнце, прогулка будет славной… – добавила Маргарита и ушла, оставив меня с ощущением, будто этими словами она хотела сказать гораздо больше.

Вечером, в назначенный час, мы спустились к ужину, проголодавшись с дороги. Ужин заказали заранее в ресторане своей маленькой гостиницы в Санта-Маргерита-Лигуре. На Маргарите было элегантное платье из зеленого бархата, подчеркивающее ее тонкую талию. Когда она увидела, как мы с дочерьми спускаемся по лестнице, ее лицо просияло.

Нам подали восхитительный овощной суп с подрумяненным хлебом и дымящееся жаркое, а к нему – картофель с хрустящей корочкой. Все это насыщало нашу беседу за столом. Не дожидаясь десерта, Эмиль сказал, что ему нужно подняться в номер и написать речь, которую он должен произнести завтра на конференции.

Он удалился, оставив меня и свою жену одних за столом.

– С годами люди не меняются, – произнесла Маргарита тем же тоном, каким приглашала меня прогуляться к ручью.

– Вы имеете в виду Эмиля?

– Резкий и властный. Время идет, а он не становится мягче. Вот поэтому я и завидую вам, Мари.

– Завидуете мне?

– Вам не приходится играть роль и быть той, кем вы на самом деле не являетесь…

Я совсем растерялась, и наверняка вспыхнувший на щеках румянец выдал меня, но Маргарита как ни в чем не бывало продолжила:

– Жанну следует остерегаться, Мари. Так что не теряйте бдительности.

Я наконец поняла, к чему она клонит.

– Откуда вы знаете все это?

– Поль проводит много времени у Перренов, а мы дружны с ними. Впрочем, Эмиль, даже если он пьян, совсем не расположен выслушивать признания Поля, так что бедняга Ланжевен часто изливает душу мне…

Мне было необходимо услышать эти слова, по-настоящему необходимо. Я мгновенно вся обратилась в слух. Я протянула руку Маргарите и сжала ее ладонь, а потом случилось то, чего я не допускала даже со своей сестрой: пустилась в откровенности.

Да, я любила Поля, но сомневалась, хватит ли у него силы отстоять нашу любовь и все-таки расстаться с этой женщиной. Я боялась за свою жизнь и с того самого вечера, когда Жанна подстерегла меня по дороге домой и угрожала ножом, перестала спать ночами. Однажды я не решалась выйти из дома, думая, что, пожалуй, не стоит оставлять девочек одних с гувернанткой, ведь никто не сможет защитить их, если случится беда. Я стала проводить с ними больше времени и вообще вести себя так, чтобы меня было сложнее выследить.

А потом я сказала Маргарите очень простую вещь.

Я скучала по квартире на улице Банкье, по тихим вечерам в ее стенах, по той свободе, которую давала нам близость – пусть даже всего на несколько часов.

– Все образуется, Мари, – утешала меня Маргарита, когда уже стемнело и ночь словно опустилась плотным занавесом, за которым слышался только стрекот цикад и уханье филинов.

В те легкомысленные, беспечные и не обремененные заботами дни мы с Маргаритой вместе гуляли после обеда – бродили по песку и играли в догонялки с моими дочками. Когда мы с девочками спускались к завтраку, я видела, как светлеет лицо Маргариты, и на душе у меня становилось легче и спокойнее.

– А мы ведь так и не сходили к ручью за гостиницей… – сказала я и посмотрела на свою новую подругу.

Маргарита, не отрывая глаз от моря, ответила:

– Теперь это ни к чему, Мари! Вдобавок мне совсем не нравятся ручьи…

Мы рассмеялись, как сообщницы, которые понимают друг друга с полуслова, – такую дружбу я пробовала на вкус впервые и радовалась ей.

Эта праздная поездка, хотя и короткая, восстановила мои силы. Мысли стали ясными – под стать вычислениям Эмиля, которые он с завидным упорством продолжал показывать мне. Скрепя сердце, я готовилась к будущим трудностям и жила сегодняшним днем.

Весной мы с Полем ловили редкие мгновения, чтобы побыть наедине, – в лаборатории это оказывалось все сложнее. Угрозы Жанны становились все жестче, и, чтобы не подливать масла в огонь, мы решили провести лето в раскаленном, как печь, Париже, где даже ночью нечем дышать и где нам приходилось держать дистанцию.

В июле Поль на несколько недель уехал в свою любимую Англию, туда, где он учился, а потом отправился к супругам Борель в Аверон, который находится на юге Франции и славится своими горами и множеством рек. Я же до конца августа с головой ушла в работу, а затем поехала в Польшу, взяв с собой Еву и Ирен.

В ноябре мы должны были провести вместе несколько дней в Брюсселе – там как раз проходил первый Сольвеевский конгресс. Ожидание этого события, а также предвкушение поездки в Польшу – я наконец покажу дочерям свою родину – стали для меня единственным утешением в те жаркие летние месяцы, которые пришлось провести в одиночестве в Париже.

Идея конгресса принадлежала Эрнесту Сольвею, процветающему бельгийскому предпринимателю, который разбогател, придумав новый способ производства соды из поваренной соли. Он поступил мудро и великодушно, предоставив в дни между 30 октября и 3 ноября 1911 года комнаты в отеле «Метрополь» двадцати четырем прославленным ученым, причем шестеро из них были лауреатами Нобелевской премии. Конгресс дал ученым возможность обсудить самые острые проблемы: дискретность материи, теорию излучения и существование квантов, реальность которых ставила под сомнения принципы классического электромагнетизма.

В те годы физиков-теоретиков чрезвычайно занимал вопрос о факторах, влияющих на выделение энергии нагретым телом. Разногласия возникали, когда в опыте использовалось абсолютно черное тело, то есть материя, способная поглощать все направленное на нее излучение. Количество энергии, выделяемой черным телом, не зависело, разумеется, ни от его формы, ни от материала, а следовательно, единственным значимым параметром являлась температура.

В попытке разрешить эту проблему участники конгресса выслушали доклады всех, кто занимался данным вопросом. И неизменно это вызывало продолжительные, оживленные дискуссии: хотя мы и не нашли исчерпывающего ответа, но нас не покидала уверенность, что мы находимся на верном пути – на пути свободной научной мысли.

Именно на Сольвеевском конгрессе я познакомилась с поистине гениальным профессором из Цюрихского университета – с Альбертом Эйнштейном.

Нас представил друг другу Поль.

– Мадам Кюри, я ваш почитатель, – объявил Эйнштейн с порога гостиной. Он прошагал, не здороваясь, мимо всех находившихся там ученых и сразу подошел ко мне.

– Смею надеяться, что вы объясните мне множество вещей, которых я не понимаю… Вы ведь удостоите меня такой чести? Я принял приглашение участвовать в этом конгрессе лишь ради того, чтобы изложить свои научные идеи и обсудить их с вами.

Я улыбнулась в ответ и предложила Эйнштейну сесть. Весь день до вечера мы разговаривали. Альберт царапал что-то в своем блокноте и, казалось, не думал ни о чем серьезном. Потом он вдруг остановился, вырвал исписанную страницу, а на следующей нарисовал грузовой лифт.

– Представим, что в этом лифте мы поднимаемся на несколько метров. Допустим, у него рвутся тросы и лифт падает в отсутствие тормозов и какого-либо трения. Вместе с лифтом падают и люди внутри него. В действие вступает ускорение свободного падения. Верно?

Я кивнула.

– Таким образом, на людей, находящихся внутри лифта, действует не только сила тяжести, но и кажущаяся сила, которая возникает в результате относительного ускорения, обусловленного массой тела…

Пока все ясно.

– Но если относительное ускорение равняется ускорению свободного падения, то как нам отличить воздействие силы земного притяжения от воздействия относительного ускорения летящего вниз лифта на находящихся внутри людей?

– Разницы между последними двумя параметрами нет, – ответила я без колебаний. – Масса тела, на которое действует сила земного притяжения, не отличается от инертной массы тела. Объекты – в данном случае речь идет о людях – внутри лифта не имеют веса.

Эйнштейн улыбнулся:

– Я знал, что разговор с вами, мадам Кюри, внесет ясность. Бесконечно вам благодарен…

Принципы эквивалентности[8] и инвариантности[9], которые Эйнштейн разрабатывал в 1907 году и суть которых изложил мне после нашего знакомства, легли в основу его общей теории относительности.

В 1916 году, то есть спустя несколько лет после нашей первой встречи в Брюсселе, Альберт Эйнштейн, взяв за основу эти принципы, дал объяснение – единственное, какое до тех пор предложено в физике, – явлений в пределах систем, движущихся как с постоянной скоростью, так и с ускорением. В 1921 году он станет лауреатом Нобелевской премии.

Наша с ним дружба зародилась именно тогда – вместе с новым пониманием категорий времени и пространства, которое изменило мир. Значение идей Эйнштейна я осознала лишь двадцать дней спустя, 23 ноября 1911 года.

Как раз в тот день, когда особенно в этом нуждалась.

– Позвольте рассказать вам одну историю, мадам Кюри.

Вся бодрость духа, взращенная за лето и осень, рассеялась при этих словах. Отъезд из Парижа пошел мне на пользу, однако, вернувшись, я обнаружила, что положение дел не изменилось.

Сестра Жанны, Эфрази, вышла замуж за Анри Буржуа, публициста, чья блестящая карьера началась в газете Le Petit Parisien – ежедневнике с тиражом свыше восьмисот тысяч экземпляров. Всего через несколько лет Буржуа стал главным редактором газеты Le Petit Journal, известной своими сенсационными и скандальными публикациями. Каждый день из печати выходило два с лишним миллиона экземпляров, и вскоре газета превратилась в одно из самых читаемых в мире изданий.

Анри, в отличие от Поля, прекрасно ладил как со своей женой, так и с тещей. И если у Эфрази имелись все основания хвастаться подвигами мужа, способного уничтожить репутацию любого ради получения информации, то Жанне оставалось лишь мрачнеть, подобно грозовой туче, и наливаться гневом, глядя на пустой стул, предназначенный для Поля на пышных ужинах в доме его тещи.

В то утро Анри без приглашения явился в лабораторию и уселся на стул напротив меня. Положив ногу на ногу, он откинулся на спинку и стал сверлить меня взглядом. Я не отрывала глаз от его черного пальто – точь-в-точь такого, как на человеке, наблюдавшем за мной в саду Тюильри, а потом в поезде. Теперь стало ясно, что он оказался там вовсе не случайно, как мне хотелось думать последние месяцы.

– Это история про талантливую ученую, призванную совершить поистине революционные открытия, и про ее столь же одаренного мужа, ныне покойного. Рассказ о безутешном горе, которое преждевременно…

– Не смейте даже упоминать моего мужа!

Мой голос звучал надрывно, как слишком сильно натянутая струна скрипки, между тем губы Анри искривила недобрая ухмылка.

– Не горячитесь, мадам Кюри, это история не про него… а про его вдову, которая безоглядно бросилась в омут пламенной страсти, связавшись с женатым человеком, конечно же, другом своего почившего мужа, а также отцом четверых детей. Сколько лет младшенькой, Элен? Недавно исполнился год, верно? О, мадам Кюри, французы без ума от таких прихотливых сплетений судеб.

Я оцепенела, надеясь, что он не разгадает моих переживаний. То, что я испытывала, не походило ни на страдание, ни на угрызения совести. Это что-то иное. Густое зелье под названием «злость» – злость в чистом виде. Плотная, тяжелая субстанция.

За недели до этого мне часто приходило на ум, что возможен шантаж, и казалось, я смогу выпутаться. Я выстою, не поддамся на эту уловку, не стану обращать внимания на козни, а потом все наладится само собой.

– Это все, что вы хотели сказать? У меня много работы, – отрезала я и встала, надеясь, что мой голос холоден, как ледяной ветер, и не выдаст моих чувств.

Анри поднял на меня глаза, и я заметила в его взгляде недоумение, словно он не ожидал подобного поворота. Он вдруг стал похож на зверя в клетке.

– Три тысячи франков, – произнес он.

Я обогнула стол, подошла к двери и распахнула ее.

Анри в негодовании встал.

– Три тысячи франков за то, чтобы происходившее на улице Банкье не получило огласки, мадам Кюри, – вполголоса сказал он, приблизившись ко мне вплотную.

– Не люблю шантаж, – не глядя на него, ответила я, собрав все свое самообладание и силу духа.

– Я не шантажирую вас, но всего лишь называю цену вашей репутации, а также репутации ваших дочерей.

Эти слова, вслед за которыми раздался раскатистый смех – он резал слух и напоминал визг тюленя, – были настолько унизительны, что я опешила.

Едва он вышел, я поспешно закрыла дверь, чтобы из кабинета не успели выскользнуть все мои переживания. Я оперлась о стену, боясь потерять равновесие, и закричала от гнева, столь мне уже знакомого.

Поль вернулся к жене.

Он объяснил это тем, что предпринимает последнюю попытку не дать буре разразиться.

– Ты не можешь пойти на это, – твердила я ему.

Его слова поразили меня, точно ураган. Я принялась кружить по комнате, словно центр урагана был внутри меня.

– Нельзя идти у нее на поводу…

Мое волнение достигло такого предела, что Полю пришлось стиснуть мне запястья – по-настоящему сильно, чтобы унять меня.

– Я делаю это ради тебя и ради наших детей, Мари. Если мне удастся угомонить Жанну…

– Анри ни за что не откажется ни от денег, ни от возможности раздуть скандал, ты же сам знаешь… – произнесла я срывающимся голосом.

Поль задернул штору, и мой кабинет окутал сумрак. Поль притянул меня к себе, и мы медленно осели на пол. Наши ноги тесно сплелись, я гладила его по голове. Совсем рядом, за дверью, коллеги записывали результаты опытов и наблюдали химические реакции, и это придавало нашей нежности особый оттенок. Любовь стала тайной, безысходной, отчаянной, а все движения отточенными, как в танце.

Мы любили друг друга, в то время как шакалы там, снаружи, изготовились нас растерзать. Мы любили при угасающем свете дня. Мы любили, зная, что эта нежность могла стать последней.

Вот и все. Мы лежали, по-прежнему тесно прижавшись друг к другу, будто были единым целым.

– Я люблю тебя, Мари, – прошептал Поль, не отрывая губ от моей кожи.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле: их не пускало отчаяние, но боль постепенно начинала стихать.

Дома меня ждала Броня.

– Боже мой, ты приехала, сестра, милая, – сказала я, едва завидев ее.

– Ты разве забыла, что я обещала навестить тебя?

– Прости, я работала все дни напролет и совсем потеряла счет времени. Иначе я непременно встретила бы тебя на вокзале и попросила бы подготовить комнату к твоему приезду… Погоди, я сейчас займусь этим.

– Мари, не суетись, – остановила меня Броня, пытаясь поймать мой взгляд. – К тебе пришел кое-кто. Хорошо, что я была дома и открыла ему дверь…

Я встряхнула головой, не понимая, о ком идет речь. От волнения я переминалась с ноги на ногу.

– Да кто тут? – в недоумении спросила я и попятилась.

Неужели Анри Буржуа зашел так далеко, чтобы угрожать мне в стенах моего собственного дома? И неужто теперь я была обречена все время думать об этом человеке?

Броня взяла меня за руку и повела в гостиную – точно как в детстве, когда я сопротивлялась.

Передо мной стоял человек великанского роста. Вряд ли когда-либо раньше мне приходилась так запрокидывать голову, чтобы посмотреть в лицо собеседнику.

– Мадам Кюри, я безмерно рад встрече с вами… – Гость протянул мне руку. – Август Юльденстольпе, посол Швеции в Париже. – Он откашлялся. – Имею честь сообщить, что решением Нобелевского комитета вам присуждена премия по химии.

Броня зажала рот ладонью, в то время как я пыталась осмыслить услышанное и найти ему объяснение, сформулировать вопросы, ответы на которые в глубине души я уже знала.

Сестра обняла меня, укутав своим теплом.

– Мари, еще никто не получал две Нобелевские премии! Ты первая, ты…

– Простите, но мне нужно поделиться этой новостью с дочерьми, – вставила я.

В тот миг мне больше всего хотелось закрыть глаза и надышаться вдоволь – в одиночестве.

Я вышла к лестнице и села на ступени. Обхватила руками колени и наконец нашла верный ответ. Мой дар не подчинялся ни прихотям судьбы, ни удаче.

Я – Мари Кюри, единственная в своем роде, особенная.

Я вытерла слезы ладонями и краем платья и побежала в детскую к Ирен и Еве.

Вечером нам предстояло отпраздновать большое событие, и мы сделали это с размахом.

Наутро, в момент пробуждения – я еще не бодрствовала, но уже и не спала, – мне показалось, что я плыву в лодке. Накануне вечером, когда потрясение от нежданной вести отступило, мы с Броней принялись готовить праздничный ужин, Ирен помогала нам, а Ева музицировала – играла сонаты. Со своего места я видела собственное отражение в оконном стекле, и, хотя оно было нечетким, я знала, что вся сияю – так же, как, казалось мне, сияют зеркальная рама, хрустальная вазочка и лица моих дочерей.

Мы поставили на стол картофельную запеканку, пышную лепешку и запеченное со специями мясо. Броня встала и, подмигнув мне, пошла за бутылкой красного вина – я не стала возражать и позволила ей откупорить вино. Это был значимый для нас момент, когда странным образом смешались чувство полного удовлетворения и безумное волнение. Впрочем, этим ощущениям не суждено было длиться долго.

Когда я раздвинула шторы, чтобы впустить в комнату солнце, то увидела их. Они осаждали наш дом, некоторые даже дерзнули открыть калитку и пробраться в сад, подойти так близко, что нам были слышны их голоса.

Броня вошла ко мне в комнату.

– Снаружи толпа журналистов! Как они столь быстро узнали обо всем?

На лице сестры читалась тревога, то же чувство владело и мной. Броня была изумлена, но наверняка считала такое развитие событий закономерным. Как и следовало ожидать, репортеры, заслышав весть о присуждении Нобелевской премии женщине, причем уже второй по счету, встали ни свет ни заря, явились к дому знаменитой ученой и долгие часы ждали возможности поговорить с ней, стремясь опередить своих коллег и в числе первых отослать материал в газету.

– Приведи себя в порядок, выйди в сад и скажи им пару слов, – советовала мне Броня, а я уже спешно одевалась. – Мари…

Вслед за мной Броня сбежала по лестнице на кухню, где я поскорее задернула занавески, чтобы журналисты не могли заглянуть в окна или сфотографировать моих дочерей.

– Мари, да что с тобой? Тебя наградили второй Нобелевской премией, и такой переполох – в порядке вещей…

Ее слова повисли в воздухе – не ответив, я надела пальто и взялась за ручку входной двери. Щелкнул замок, я закрыла глаза. В лицо ударил свет, а в следующий миг меня накрыли их голоса.

– Мадам Кюри! – крикнул один из корреспондентов. – Что вы можете сказать по поводу своей связи с Полем Ланжевеном?

Итак, вообразите, самый кошмарный из ваших снов стал реальностью. А потом обернитесь и посмотрите на растерянное лицо сестры.

Я села на свой старый велосипед, ведь только он мог спасти меня в ту минуту, и помчалась к вокзалу, преследуемая роем пчел.

От лучей, столь таинственно испускаемых радием, разгорелось пламя страсти в сердце ученого, который с таким рвением исследует этот феномен. Жена и дети этого ученого – в слезах.

Газета со статьей под названием «История любви: мадам Кюри и профессор Ланжевен» уже лежала на столе в лаборатории. Когда я вошла, молчание, словно огромная сеть, накрыло нас всех.

Первым молчание нарушил Андре. Я даже не осознавала, что схватилась за живот и пыталась отдышаться, пока он не сжал мои ладони и не сказал: «Мы с тобой, Мари!»

У меня перехватило дыхание, горло сжалось. Широко распахнутыми глазами я смотрела на своего верного друга. Мне хотелось крикнуть им всем, чтобы бежали подальше отсюда, ведь со мной их ждут только неприятности, – но потом, с горечью в сердце, я позволила другу обнять меня.

В интервью на первой полосе содержалось то, что журналист без особенного труда выудил из разговора с озлобленной матерью Жанны.

Я постучался в дверь прелестного домика, где некогда жил профессор Ланжевен; на пороге появилась пожилая дама с ребенком на руках.

Статью написал Фернан Хаузер.

Мне следовало бы отложить газету в сторону, но, если я не узнаю того, что пишут обо мне, я едва ли смогу защититься.

Поль Ланжевен и Мари Кюри недавно вернулись из Брюсселя, куда сбежали, чтобы предаваться любви. Достоверно известно, что их связь началась еще при жизни профессора Кюри. Моя страдалица-дочь хочет лишь одного: чтобы отец шестерых ее детей вернулся домой.

Я вскочила со стула точно ошпаренная. Здесь столько лжи, что слова, опровергающие ее, горели у меня в горле. Казалось, я вся полыхаю. Я выбежала из лаборатории в сад, чтобы глотнуть воздуха.

А когда я огляделась вокруг, то почувствовала, будто стою перед расстрельным батальоном. Стало так страшно, что невозможно передать это.

– Грязная полька! – послышался пронзительный женский голос, и по мне что-то ударило.

На платье расплылось желтое пятно, и такими же пятнами покрылась брусчатка.

– Мари, иди скорее внутрь!

Андре и Эллен увели меня в лабораторию, я в ужасе взирала на толпу незнакомцев, которые требовали моральной справедливости, закидывая меня яйцами.

По меньшей мере час я ни с кем разговаривала. Я сидела на стуле, Эллен пыталась очистить мое платье, а Андре разгонял толпу, выкрикивая в окно: найдите себе занятие получше.

Уставившись в пол, я старалась успокоиться и понять, как же мне обрести прежнюю непринужденность.

Я встала и схватилась руками за голову.

– Что же я здесь сижу! Там мои дочери! – воскликнула я при мысли, что если уж они добрались до лаборатории, то наверняка заявятся и в мой дом.

– Я сам поеду к ним, – сказал Андре.

Он знал Ирен и Еву с самого их рождения и, как Поль, был воспитанником Пьера.

Я проследила взглядом, как он пересек сад и вышел на улицу, где еще толпились все те незнакомые люди, поджидая меня.

Мной овладело сильное желание выйти к ним и во весь голос прокричать свою правду, но я не сделала этого – просто отправила опровержение в редакцию газеты.

Я хотела лишь подчеркнуть, что ездила в Брюссель ради участия в научной конференции – так же, как остальные двадцать три моих коллеги. В Париже все знали, где я нахожусь. Это поездка имела сугубо научные цели. Кроме того, у профессора Ланжевена не шестеро детей, а четверо.

Я посмотрела в окно и вычеркнула последнюю фразу. Это нелепица – увеличивать число детей только для того, чтобы сгустить краски, и пусть Поль сам с этим разбирается.

Впрочем, он не показывался, и вестей от него не было.

Вечером под покровом темноты я отправилась домой. До самого вокзала я шла, вжимаясь в стены домов, с опущенной вуалью: лишь бы никто меня не заметил.

Перед нашим домом я застыла на месте.

Окно столовой, выходившее на улицу, было разбито. Меня охватило смятение. Сердце колотилось, и на миг я словно забыла, что нужно дышать. Я пустилась бежать, споткнулась, потеряла равновесие. И чуть не упала, но чьи-то руки подхватили меня. Андре.

– С ними все в порядке, не тревожься, – успокоил он меня.

Я кивнула в ответ и медленно пошла к дому.

Ирен, Ева и Броня сидели за столом на кухне. От кастрюли на плите поднимался пар, Броня уже распустила волосы, готовясь ко сну, а Ева тихонько покачивалась на стуле. Потом, спустя время, я удивлялась тому, насколько глубоко врезалась мне в память эта сцена со всеми мельчайшими деталями.

Ирен вскочила и бросилась мне навстречу.

Под глазами у нее были темные круги, словно она весь день провела за книгой. В лице ни кровинки.

– О, мама, это было ужасно. Я думала, что ты умерла.

На миг я застыла, оглушенная своими мыслями. Потом накрыла ладонями голову дочери и увидела, как дрожат мои руки.

Подойдя к столу, я бессильно опустилась на стул. Броня заглянула мне в глаза и крепко сжала мою руку. Ева, моя малышка Ева, одарила меня неспешной чудесной улыбкой, словно бабочка коснулась крыльями ее щеки и больше ей ничего не было нужно.

Я пригласила Андре поужинать с нами, он согласился и предложил остаться на ночь – в комнате, которую когда-то занимал Эжен. Отказаться было невозможно. Мы с Броней устали, нас сковал страх, и мы не хотели чувствовать себя одинокими – по крайней мере, той ночью.

Чуть погодя, уложив дочерей в детской, я вернулась на кухню, обняла Броню и дала волю слезам, у которых в этот раз была особая мелодия – не та, что прежде.

Я просто устала бороться, чтобы отстоять себя.

Отстоять Мари Кюри, обыкновенную женщину.

Сестра позволила мне выплакаться, а потом заглянула мне в глаза и сказала:

– Ты совсем как еврейка.

На миг настала тишина – и я рассмеялась.

Броня поставила на стол два бокала и налила нам вина.

– Я непременно должна известить газету, что я католичка, хоть и не практикующая, – объявила я, подняв бокал, и одним глотком выпила вино.

Броня вдруг стала серьезной.

– Мари, бросай эту страну и возвращайся вместе со мной в Польшу. Там тебя примут, как ты того заслуживаешь.

– Мои дочери родились здесь, ну а мне стыдиться нечего, – ответила я.

Сестра допила вино, и мы еще долго сидели на кухне: я говорила, Броня слушала.

Все, что осталось от этой ночи у меня в голове, – белый шум, безликий, монотонный и плотный, как туман. Своим навязчивым, усыпляющим ритмом он укачивал меня, словно ход поезда.

На следующий день, 5 ноября, на поле боя выступила сама Жанна.

Андре встал рано и сразу вышел. В саду он подобрал газету, которую кто-то бросил через наш забор.

Комнаты первого этажа промерзли. Накануне вечером мы подтащили деревянный стол к окну с разбитым стеклом и заслонили проем, но осенний ветер все равно рвался сквозь щели. Впрочем, меня пробрал бы холод, даже если бы на дворе стояло лето.

Газета Le Petit Journal, главным редактором которой был Анри Буржуа – зять Жанны, не так давно угрожавший мне, – опубликовала пронзительное интервью с «убитой горем женой изменника».

Жанна чистосердечно призналась, что никогда и ни за что не прибегла бы к столь крутым мерам, если бы не извелась от беспокойства за двух своих детей: она не знала, где они, поскольку 26 июля после жаркой ссоры ее супруг забрал их с собой. И если французская жена все-таки может смириться с изменой мужа и вынести обрушившееся на нее горе, то французская мать, которая беззаветно любит своих детей, будет бороться за них до последнего.

«Французская жена…» – лаконично отметила я, отбросив в сторону газету с моей фотографией, снятой в лаборатории несколько лет назад.

Я встала и накрыла стол к завтраку для Брони и девочек. Хлеб, масло, заварочный чайник. Потом сняла с вешалки пальто и направилась к двери.

– Нельзя тебе выходить, Мари.

Андре остановил меня у порога.

– Не говори глупостей. Снаружи никого не видно. В газетах сплошная ложь и сплетни, которыми рано или поздно пресытятся даже самые любопытные французы.

– Мари, не смей выходить из дома.

Я изумленно посмотрела на него. Он был обеспокоен и, кажется, чего-то не договаривал. Я посмотрела в окно и затем снова перевела взгляд на Андре. Бросила пальто на пол и распахнула дверь. Я так стремительно сбежала с крыльца, что чуть не упала, но успела ухватиться за перила. Дерево обронило одинокий лист. Мои каблуки сухо стучали по садовой дорожке, и этот неестественный звук настолько бесцеремонно вторгался в шелест ветвей на фоне общего безмолвия, что я остановилась и замерла.

Я осмотрелась, готовая уловить легкий шорох, движение, шепот или щелчок фотоаппарата, но вокруг стояла тишина. Я с облегчением вздохнула, словно уже была готова столкнуться с чем-то неизбежным. Скоро вся эта история завершится.

А потом я повернула обратно к дому, чтобы взять в прихожей пальто, которое я бросила на пол, и тогда увидела это.

Все звуки заглохли, словно увязли в вате. Шум машин на главной улице, окрики кучеров, дергавших вожжи, щебет птиц.

Я стояла оцепенев. От ужаса перехватило дыхание, горло сжалось, и я все пыталась осмыслить то, что видела.

На стене нашего дома кричала надпись: «Грязная еврейка, убирайся отсюда!»

7 ноября 1911 года газеты все еще проявляли пристальный интерес ко мне.

– Да это превратилось в настоящий фельетон, – сказала Броня, когда я утром вошла на кухню. – Они изображают тебя женщиной, занимающейся исключительно мужскими делами: работой, исследованиями, научными опытами. Если верить на слово репортерам, так Поль – просто безымянный француз, не устоявший против соблазна… как уж тут осудить его, бедолагу! Кстати, куда он запропастился?

В ответ я лишь пожала плечами, села напротив сестры и стала намазывать масло на хлеб.

Броня испытующе смотрела на меня, пока в дверь не постучали. Она пошла открыть. Я представила себе, как она, чуть толкнув дверь, через узкую щель берет письмо у почтальона и даже не благодарит его. Теперь мы не решались выйти наружу. Если у кого-то хватило дерзости написать прямо на нашей стене это оскорбление – причем никто не вмешался, – то, значит, нам может угрожать всякий, и мы чувствовали себя в опасности.

Броня передала мне конверт.

– Что там? – спросила она.

Я молчала. Сунув письмо обратно в конверт, я откусила кусок хлеба.

«Из-за скандала, в который я оказалась втянутой, шведская Академия просит меня не приезжать на вручение Нобелевской премии, чтобы избежать возможных неприятных последствий».

– Что? – воскликнула Броня.

Она схватила со стола письмо, чтобы прочесть самой, а у меня все не выходил из головы отец и те слова, которые он не уставал повторять нам в дни невзгод: «Родная культура – единственное, что никто и никогда не сможет у вас отнять».

Я встала и надела пальто. Намотала на шею шарф, подняв его выше подбородка и натянула перчатки.

– Ну и куда ты собралась?

– Хочу сказать им все, что я думаю.

– Мари, это слишком рискованно, и вдобавок сегодня…

– Сегодня всего лишь очередной день из тех, когда быть женщиной унизительно, а мужчиной – почетно…

Ветер свирепо свистел и уносил прочь слова, которые Броня произнесла мне вдогонку. Ветер сдул и всех тех, кто поносил меня и поджидал возле дома, однако от его ледяных порывов мне пришлось ускорить шаг, чтобы не замерзнуть.

Не поднимая глаз, я шагала по парижским мостовым и наконец оказалась возле дома номер 17 по улице Барбе-де-Жуи. Я вошла внутрь, меня усадили в просторной приемной, где я ждала, пока за мной не пришли и не проводили на второй этаж. Колени вдруг стали ватными, и, чтобы не упасть, мне пришлось прислониться к дверному косяку. Казалось, я лежала на рельсах, крепко привязанная, и прямо на меня несся поезд.

Август Юльденстольпе сидел за широким письменным столом и выглядел уже не таким высоким, каким я запомнила его после визита в мой дом, – а это было всего несколько дней назад. На стенах его кабинета, обитых коричневым штофом, висели картины с видами Парижа – ночного и при свете дня.

– Я предполагал, что вы придете.

– В письме вы просите меня не приезжать на вручение Нобелевской премии.

Сосредоточившись на стене за его спиной, я не отрывала от нее взгляда, чтобы только не оборвалось дыхание.

– Мы в полном замешательстве, мадам Кюри. С тех пор как разошлась весть о присуждении вам премии, на нас сыплются гневные упреки. Мы уже подготовили декларацию, в которой сказано, что вы решили не участвовать в церемонии награждения, пока конфликт не разрешится.

Слушая эту вопиющую несправедливость, я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Меня охватило безудержное желание бежать отсюда – к кому-нибудь, кто крепко обнял бы меня и сказал, что все будет хорошо, как делала моя мать. Я отвернулась к широкому окну; если бы я встала, то увидела бы Сену. В небе внезапно открылся просвет, облака расступились, и солнце коснулось лучом моего темного платья. Уверена, что это произошло не только в силу низкого атмосферного давления.

– Нобелевскую премию присудили мне за научную работу, за исследовательское чутье, а вовсе не за то, как я устраиваю свою частную жизнь.

– Вот уже несколько дней кряду пресса всего мира только и говорит, что о вашем безнравственном поведении.

Он сидел, сжав кулаки, и солнце отражалось в его серебристо-серых глазах.

– И все потому лишь, что я – женщина, – ответила я и встала. Посол опустил глаза и посмотрел на свои сжатые кулаки. – Попробуйте представить, что от премии отстранили всех ученых-мужчин, которые ведут себя безнравственно – давайте употребим ваше же собственное слово, – и сколько в таком случае останется нобелевских лауреатов?

Мне было безразлично, что он ответит. От негодования мне хотелось выбежать из кабинета, и так я и сделала. По большому счету, мне больше нечего было добавить к своим словам – кроме того, что я устала, безмерно устала.

Я дошла до набережной Сены и стала смотреть на быструю воду – может, так волнение утихнет. Потом я зашагала дальше, к лаборатории. Балки, которыми мы загородили окна, чтобы никто не мешал нам работать, были на месте. Коллеги по-прежнему занимались своими исследованиями, словно лаборатория – это особый мир, отдельный от мира снаружи.

Я жестом попросила Андре зайти ко мне в кабинет.

– Как ты?

– Так, словно меня пытались заковать в цепи.

– Чем тебе помочь?

– Вот, возьми.

Я стала открывать ящики письменного стола и доставать все свои блокноты.

– Здесь записано все. Результаты наших опытов и мои комментарии к ним.

– Мари…

– Андре, если со мной что-то случится, вы с Эллен продолжите работу, которую я вела.

– Они просто не посмеют…

– Они уже начали расправу, но я остаюсь собой, и никто лучше меня не знает, что без твоей помощи мне не удалось бы добиться того, чего я добилась… Ты самый бесценный друг, какого только можно представить. Пьер был прав.

– Он был прав, когда говорил и про тебя, Мари!

От нахлынувших чувств я протянула ему обе руки.

– Можешь сделать мне одолжение?..

Андре подошел ко мне, и мы обнялись.

Вечером он предложил проводить меня домой. Я бы ни за что не согласилась, если б не переживала тогда самые тяжелые времена в своей жизни.

Когда мы вошли через калитку в сад, я заметила, что окна дома горят до странного ярко.

Андре лишь пожал плечами и пропустил меня вперед. Я ускорила шаг, готовая сражаться дальше, если это будет необходимо.

– Мари, поздравляем!

Я закрыла лицо руками. За столом меня ждали не только дочери и сестра. Маргарита Борель поспешила встать и обняла меня. А вслед за ней – Генриетта Перрен с мужем и Эмиль Борель. Андре закрыл дверь на улицу, так что дружеское тепло осталось внутри дома, расходясь кругами, словно на поверхности воды от брошенного камня.

Таким стало завершение этого безумного дня: большой шоколадный пирог и единомышленники за столом, сплотившиеся вокруг меня и даже не ведавшие, что происходило в нескольких километрах отсюда.

В редакции газеты Le Petit Journal Анри Буржуа только что отправил в печать заявление Жанны, где она утверждала, что разрушит планы всех тех, кто посмеет втоптать ее в грязь.

«Из достоверных источников нам известно, что сейчас разворачивается новый эпизод в сенсационной истории любви Кюри и Ланжевена, способный пролить свет на неизвестные ранее обстоятельства их связи» – на следующее утро эти строки прочтет весь мир.

Интервью было недвусмысленным. Жанна Ланжевен заявила, что ее муж Поль «тешился с любовницей у семейного очага», а в те годы это преследовалось французским законодательством.

– Она угрожает тебе, Мари, причем не имея никаких доказательств!

Воздух в нашем доме налился свинцовой тяжестью, мы словно задыхались. Броня, видимо, устала повторять одно и то же и бессильно опустилась на стул, отбросив газету. На ее лице словно сильнее залегли морщины.

– Все наши письма у нее.

При этих словах сестра сперва улыбнулась и, кажется, чуть не рассмеялась, но ее губы так и остались приоткрытыми от изумления. За окном погода менялась: зарядил осенний дождь, беспросветный и холодный.

– Кто-то проник в квартиру на улице Банкье и забрал наши письма.

Броня, насторожившись, подалась вперед и пристально посмотрела на меня.

Я почувствовала, что у меня даже кожу стянуло.

– Что было в этих письмах?

На миг мне показалось, что от ее вопроса я упаду со стула.

– Мари, что ты писала Полю?

– Я писала, что люблю его, – ответила я, словно проваливаясь в пропасть.

– А кроме этого?

– Что хочу его. И мне нравится заниматься с ним любовью… Тебе нужны подробности?

Я будто падала в пропасть и, казалось, вот-вот разобьюсь.

– Можно обойтись и без них, – отрезала она.

Броня, похоже, собрала все свое самообладание, стараясь не высказать напрямик того, что думала.

– Не бойся сказать мне все, что ты думаешь. Отныне ведь никто не стесняется говорить мне все в лицо, – поддела я ее.

Мое тело напоминало пробирку, наполненную взрывоопасным газом, как те, что мы использовали в лабораторных опытах: в любой миг может разлететься на осколки.

– Я думаю, что о некоторых вещах тебе не следовало писать.

– Так, значит, проблема в том, что я написала все это, а вовсе не в том, что письма украли? Ты можешь говорить мне все, не скрывая, но только не становись такой, как эта толпа.

У меня возникло ощущение, будто по спине бегут мурашки и одновременно ломит тело. Я встала.

– Я не такая, как они, и все-таки ты…

– Кто я? Женщина? И за это заслуживаю наказания?

– Нет, Мари! Ты Мария Склодовская. Ты приехала из Польши без гроша в кармане, а теперь возглавляешь научную лабораторию, преподаешь в Сорбонне и получила две Нобелевские премии, и мне досадно, что из-за одного только легкомыслия все эти заслуги пойдут прахом.

Я поставила чашки в раковину и, чтобы чем-то занять руки, принялась мыть их.

– Возвращайся вместе со мной в Польшу, – уговаривала меня Броня. – Твои девочки вырастут на родине, а правительство даст тебе средства на исследования…

Я попыталась напрячь каждую мышцу своего тела, какую только могла обнаружить, чтобы превратиться в неодушевленный предмет. Я знала, что найду в словах Брони зерно истины. В Варшаве меня ждет новая жизнь, и наладить ее будет нетрудно.

– Здесь Пьер. Я не могу бросить его, – ответила я.

– Если бы сейчас он был жив, то дал бы тебе тот же совет.

Я уловила, как у Брони дрогнул голос, словно она поняла, насколько нелепы ее слова.

– Если бы Пьер был жив, ничего этого не случилось бы.

О том, что происходило в последующие дни, тянувшиеся в странном безмолвии, я узнала только 23 ноября, когда газеты опубликовали наши письма.

В то утро на пороге нашего дома появились Маргарита Борель и Андре.

– Скорее собирайте чемоданы, – сказала мне Маргарита. – Оставаться здесь небезопасно.

Прочтя в прессе угрожающие заявления Жанны в мой адрес, которые она сделала на следующий день после моего дня рождения, пообещав стереть меня в порошок, Эмиль Борель и Жан Перрен явились к префекту Лепину и, воспользовавшись своим авторитетом, сообщили ему, что тревожатся за мою безопасность.

– Если профессор Ланжевен не согласится уступить жене и полностью доверить ей заботу о детях, а также платить каждый месяц по тысяче франков на их содержание, скандал будет продолжаться, – ответил префект, и возражать ему оказалось напрасно.

– И знаешь, что ответил Поль? – спросила Маргарита, помогая мне собирать чемоданы.

Я опустила взгляд в пол. Услышав его имя, я почувствовала, как иссякли последние силы, и села на кровать. Меня по-прежнему влекло к нему, и от этого желания ныло тело.

– Знаю. Он ни за что не расстанется с детьми… Впрочем, Жанна охотится за моей головой, а не за головой Поля. Даже если он пойдет на все уступки, война не закончится, – ответила я.

Я встала и уже в который раз поправила волосы. Снова начала собирать их на затылке в узел, как обычно, и закалывать шпильками, но в тот день они не слушались.

Нужно постараться не думать о нем.

Я надела свое лучшее платье и стала расправлять подол, полагая, будто складки разгладятся от одной только силы моего намерения. Потом я одела Ирен и Еву – тоже в лучшие платья. Никто не должен подумать, что мы сбегаем из собственного дома. Сделав несколько глубоких вдохов, я сложила в два чемодана то, что должно было нам пригодиться.

Потом мы все вышли в прихожую.

– Идите быстро, не оборачивайтесь. И поскорее садитесь в экипаж.

Я открыла дверь и пропустила всех вперед, по очереди, а сама шагнула за порог последней. Им нужна была я, и если бы они захотели, то ударили бы все равно именно меня.

Идти через сад – все равно что ступать по кладбищу.

На земле, на траве пестрели разбросанные газеты. На первых страницах темнели оскорбительные слова в мой адрес: меня называли чужестранкой, еврейкой, грязной разлучницей. На глаза мне попался выпуск скандальной газеты L’Œuvre, которую издавал Гюстав Тери, настоящий пройдоха в парижской журналистике, прославившийся тем, что он почти никогда не соблюдал законы и умел выйти сухим из воды. Ему было почти нечего терять – или совсем нечего.

Я сжала руки так сильно, что почувствовала, как напряглись мышцы до самых плеч, и стиснула зубы, словно тащила тяжелый мешок с песком.

Мы сели в экипаж. Никто не проронил ни слова. Даже Ева. Сердце стучало у меня в груди так гулко, что я опасалась, как бы моих спутников не охватил страх от этого стука.

У Борелей дома не оказалось никакого сборища любопытных, только отец Маргариты.

Поль Аппель, глава факультета естественных наук в Сорбонне – именно его первым известили о смерти Пьера, и он взял на себя ответственность сообщить о случившемся мне, – ждал нас у порога.

– Да вы с ума сошли – как вас угораздило явиться сюда? – воскликнул он, словно одно только наше присутствие приводило его в ужас.

Не ответив ему, Маргарита прошла в комнату и махнула мне рукой, чтобы я следовала за ней.

– Этот дом выделила вам Высшая нормальная школа, чтобы твой муж занимался здесь научной работой, а вовсе не для того, чтобы устраивать тут возмутительный спектакль…

Маргарита промолчала.

Отец схватил ее за руку и так сильно сжал запястье, что она резко обернулась.

– Зачем ты ввязываешься в эту историю, Маргарита? Вы с мужем погубите себя!

Ева прижалась ко мне, а Ирен готова была расплакаться. Чувство бессилия, которое я испытала в тот миг, навсегда наложило бы на меня свой отпечаток, если бы Маргарита не сказала Полю Аппелю: «Моя подруга Мари Кюри стала жертвой чудовищной клеветы. Больше сказать мне нечего. А теперь покинь мой дом. Я сейчас слишком занята!»

Серые глаза Поля грозно сверкнули, пронзив меня. Потом он ушел. Мы все молчали.

– Я провожу Броню и девочек в комнату. Подожди здесь, Мари.

Маргарита поднялась вместе с ними на второй этаж, а я покорно осталась ждать, не в силах ничему противиться.

Вдруг у себя за спиной я услышала чье-то дыхание. Я вздрогнула.

– Мари!

Голос Поля попал прямо мне в сердце, пробившись сквозь людской гомон на улице и воркование голубей, облюбовавших дерево за окном.

Все напряжение прошло. Поль обнял меня, и я наконец заплакала.

Вытерев слезы рукавом пальто, которое не успела снять, я посмотрела на Поля.

– Я пробовал все уладить, Мари. Возвратился домой, умолял ее. И даже уверял, что у нас с ней получится жить вместе, но…

– Ей нужен не ты, а я…

Поль взял меня за руки и усадил на стул. Свет заливал всю кухню, где Маргарита устроила нам встречу. Если бы у меня на душе не было так темно и беспросветно, я бы подошла к окну погреться в лучах солнца.

– Я решил вызвать Гюстава Тери на дуэль.

Тишина, подобно волне, накрыла комнату. И длилась всего секунду – или вечность.

– Что? – пробормотала я.

Голова закружилась, словно от нехватки кислорода. Казалось, я наблюдаю за тем, как моя жизнь взрывается, разлетаясь на частицы. Сила взрыва высвободила ядовитые, токсичные вещества, которые проникли в сознание и заполнили его.

– Но это же сумасшествие! – воскликнула я.

В кровь хлынул адреналин, и каждый нерв, каждая мышца моего тела забили тревогу и напряглись, готовые к действию.

Я вскочила.

Среди нас есть человек по имени Поль Ланжевен, с дозволения которого женщина, носящая его фамилию, мать его детей, втоптана в грязь. И хотя этот человек – профессор в Коллеж де Франс, он всего лишь жалкий подлец, негодяй и трус.

Так заявлял на страницах своей газеты Гюстав Тери, а дальше следовали наши с Полем письма. Все это побудило его рискнуть жизнью. Он решился на подобный шаг, чтобы отстоять свою мужскую честь, а вовсе не из-за любви, которую – если верить его словам – он питал ко мне.

И вдруг, все еще стоя посреди комнаты, я иначе взглянула на человека, в свою любовь к которому я верила – после смерти Пьера. Вспомнилось детство, когда мне было шесть или семь лет и отец водил меня смотреть на поезда, отходившие от перрона варшавского вокзала. Я садилась подле него на низкую каменную ограду и, болтая ногами, вслушивалась в его мягкий голос: отец говорил, что однажды я сяду на один из таких поездов и уеду, куда захочу.

Я и в самом деле села на такой поезд, и конечная станция была всегда одна – свобода. Я не сомневалась в этом.

Я снова посмотрела на Поля. У него раскраснелось лицо, и было ясно, что в его голове чередой бегут мысли. Он явно стремился восстановить справедливость, и это желание пробивалось наружу, однако оно совсем не походило на мое понимание справедливости. Я знала этого человека лишь поверхностно, увидела его убеждения только краем глаза – и сама же сбила себя с толку.

Все то, что я тогда проживала – интриги, клевета, дуэли, – не имело никакого отношения к моей жизни.

Я повернулась к Полю спиной, чтобы он не прочел на моем лице замешательства оттого, что раньше я не могла провести границу между реальностью и фантазией.

Невозможно, чтобы я когда-либо любила его по-настоящему – так, как любила Пьера.

Чуть погодя, оставшись одна, я снова села за большой стол на кухне у Маргариты и мысленным взором охватила все недавние события. И поняла, что для меня было важно лишь одно: чтобы мои дочери не увидели, как Поль вышел из этого дома.

Вечером я легла на кровать, закрыла глаза и стала слушать ветер и дождь, которые бились в окна, колотили по крыше и неистово метались вокруг нас. Потом я натянула на себя одеяло и стиснула в кулаке его край.

Эта буря, что бесновалась за окном, не могла длиться вечно – как и все остальное.

26 ноября 1911 года, в одиннадцать часов утра, Поль и Гюстав Тери сошлись в Венсенском лесу – парке на восточной окраине Парижа. Каждый, согласно правилам, пришел с врачом и секундантом.

Небо было серым, моросил назойливый дождь, готовый вот-вот превратиться в снег.

На следующий день в газетах появились статьи с подробнейшим изложением этого события, причем репортеры не преминули подчеркнуть утонченную элегантность Поля и его спутников, словно он хотел – если ему суждено быть убитым – преподнести себя в наилучшем виде.

Правила были простыми. Дуэлянты стреляли, стоя в двадцати пяти метрах друг от друга.

Оба соперника взяли пистолеты, заряженные секундантами, и стали ждать, пока секундант досчитает до трех и затем крикнет: «Огонь!»

Поль поднял руку и навел пистолет на противника, как будто бы в самом деле намеревался убить его, однако Гюстав Тери опустил свое оружие дулом в землю.

– Не хочу лишать Францию одного из ее славнейших ученых, – выкрикнул издатель L’Œuvre и зашагал прочь, так и не дав Полю Ланжевену публично поквитаться с ним за оскорбление.

Утром за моим окном подруги-горлицы жаловались на что-то друг другу, в комнату робко закрался солнечный свет – значит, дождь закончился. Я спустилась на кухню, Маргарита с Эмилем уже накрыли на стол к завтраку для нас с Броней и девочек.

Вскоре пришел Андре.

– Я съездил к тебе домой забрать почту. Среди писем было вот это – мне кажется, важное, – сказал он и протянул мне конверт.

За несколько дней до этого молодой ученый, который ненадолго остановился в Праге, выдвинул новаторскую теорию. Он сидел за письменным столом и просматривал свои записи, и его взгляд упал на страницу ежедневной газеты, где была опубликована статья о его коллеге Мари Кюри. Ученый знал ее. Когда-то ему довелось беседовать с этой талантливой женщиной и обменяться с ней интереснейшими наблюдениями. Он схватил газету и с величайшим изумлением прочел строки, автор которых – вместо того чтобы воспевать блистательные открытия, какими мир обязан Мари Кюри, – смаковал подробности скандальной любовной истории из ее частной жизни. Дочитав статью, молодой ученый долго мерил шагами комнату и в конце концов решил написать знаменитой ученой письмо, проявить свое участие и поддержать ее.

Глубокоуважаемая госпожа Кюри,

Не посмейтесь надо мной, ведь я пишу Вам без всякого веского повода, и мне толком нечего сказать. Я крайне возмущен и разгневан тем, с какой бесцеремонностью и неприкрытым бесстыдством общественность вмешивается в Вашу жизнь, и не могу не выразить своих чувств по этому поводу.

Я убежден, что Вы презираете эту чернь, которая то раболепно преклоняется перед Вашими заслугами, то с жадностью набрасывается на клевету, касающуюся Вашей частной жизни, лишь бы утолить свой голод до пошлых подробностей. Мне хочется донести до Вас свое восхищение Вашим умом, энергичностью и душевной чистотой, а также сказать, что я бесконечно рад выпавшей мне удаче познакомиться с Вами лично в Брюсселе. Все, кто не живет среди этого выводка рептилий, несомненно, счастливы, сознавая, что среди нас есть люди, подобные Вам и Ланжевену, – живые, настоящие, общение с которыми следует почитать за честь. Если этот низкий сброд не оставит Вас в покое, не читайте газетный вздор – предоставьте это занятие рептилиям, для которых он и предназначен.

С дружеским поклоном Вам, Ланжевену и Перрену.

Искренне Ваш,

Альберт Эйнштейн

Страх, терзавший меня в последнее время, вдруг отступил, сознание встрепенулось и ожило. Я молча встала и вышла из кухни, а через несколько минут вернулась в пальто и в шляпе.

– Куда ты собралась?

В голосе Маргариты, понимавшей, что снаружи меня всюду подстерегают ненавистники, звучала тревога – но также и дружеская теплота по отношению ко мне.

– На вокзал. За билетами.

– Я с тобой, – вмешался Андре.

Я подождала, пока он оденется. Андре открыл передо мной дверь, и мы вышли. Снова начался дождь, Андре раскрыл надо мной зонт, заодно защищавший и от взглядов прохожих.

– Как думаешь, в Стокгольме намного холоднее, чем здесь? – спросила я его, пока мы шагали рядом по тротуару.

– Не знаю, но я бы на твоем месте купил новое добротное пальто, – ответил он.

Я посмотрела на знакомые морщинки в уголках его глаз, заметные даже тогда, когда Андре серьезен. А еще заметнее они становились, если он принимался говорить о своих исследованиях, жестикулируя, как в кукольном театре.

Купив билеты, мы сразу повернули к набережной Сены, потому что единственным моим желанием было зайти в любимую всем сердцем лабораторию.

По пути я лишь на минуту остановилась, чтобы немного отдохнуть.

– Ты как, Мари? Хорошо себя чувствуешь?

Я кивнула и собралась было идти дальше. Но почувствовала, как с кончика носа закапал пот, словно вода из прохудившегося крана, а тело обдало жаром. А потом я словно сорвалась в пропасть.

После того как я потеряла сознание, Андре быстро распорядился, чтобы меня отвезли в больницу, где целый день я находилась под присмотром врачей – достаточное время, чтобы справиться с обезвоживанием и снять перенапряжение.

За несколько часов до выписки ко мне в палату вошел доктор Дюбуа.

– Наконец-то я застал вас одну, мадам Кюри, – сказал он.

– Сестра сильно беспокоится за меня, а своих коллег я пригласила сама, чтобы узнать, как продвигается их работа… – начала оправдываться я, поскольку в больнице возле меня постоянно были люди.

– Я восхищаюсь вами.

– Значит, вы, наверное, не читаете газет.

– Читаю – и как раз поэтому восхищаюсь вами. Научные открытия, которые вы совершили, поразительны. Я стал врачом благодаря своему дяде Шарлю-Жаку Бушару, питавшему к вам глубокое уважение, а также благодаря вашему мужу – он преподавал нам в Высшей школе промышленной физики и химии. Но главное, я курировал пациентов, подвергавшихся радиационному излучению, чтобы излечить раковые опухоли.

Я подняла взгляд на этого человека. И изумилась резкому контрасту его черных волос и белого халата.

– Именно об этом мне хотелось бы поговорить с вами, мадам Кюри, – добавил он и подошел ближе.

– О радиоактивности?

– Точнее, о воздействии на человека. Мне кажется, ваши почки пострадали из-за постоянных опытов с радиоактивными веществами.

– Этому нет доказательств, – возразила я, откинув одеяло.

– Знаю. И спешу уверить вас, что не собираюсь давать наставлений. Ведь вы Мари Кюри, и как раз по этой же причине я не сомневаюсь, что мои слова не останутся без внимания. Я лишь прошу вас быть осмотрительнее.

– Извините, мне пора на поезд.

– Знаю и это. Вы первый ученый, получивший две Нобелевские премии. Так что мне не терпится рассказать всем знакомым, что я имел честь встретиться с вами лично, – сказал доктор. Улыбка озарила его лицо, а потом он быстро встал и пошел к двери.

– Спасибо, доктор Дюбуа, – тихо произнесла я, прежде чем он исчез в коридоре.

– Но за что?

– За то, что вы назвали меня первым ученым, получившим две Нобелевские премии, а не первой женщиной.

Он пожал плечами, словно не понял смысла моих слов или же – что гораздо более значимо – вовсе не считал разницу между «ученым» и «женщиной» столь существенной.

После двух дней пути паровоз, за которым следовала бесконечная вереница вагонов, со свистом остановился у перрона, притащив за собой облако дыма.

«Стокгольм! – объявил начальник поезда. – Просим пассажиров быть внимательными при выходе из вагонов».

Ева спрыгнула на перрон, освещенный бледными лучами солнца. Пассажиры с радостными лицами обнимали встречающих, другие же садились на поезд. От мороза ресницы покрылись инеем, а в носу все заледенело.

Вдалеке я заметила человека, который, сняв шапку, размахивал ею в воздухе. Густав Миттаг-Леффлер, шведский математик, благодаря которому меня удостоили первой Нобелевской премии, член Академии и защитник прав женщин, лично приехал на вокзал, чтобы встретить нас.

– Господин Миттаг-Леффлер, можно задать вам вопрос? – обратилась к нему четырнадцатилетняя Ирен, когда мы устроились в экипаже.

– Разумеется! Задавай, маленькая госпожа Кюри, – ответил Густав со своей неизменной учтивостью.

– Почему не вручают Нобелевскую премию по математике?

Я изумленно посмотрела на дочь и слегка смутилась.

– Потому что тогда премию пришлось бы вручить мне, мадемуазель…

Настала тишина. Густав посмотрел в окно.

Его связь с Софи Гесс[10], в которую был безнадежно влюблен Альфред Нобель, служила самым очевидным объяснением отсутствия премии по математике, что отражено в завещании великого изобретателя динамита.

Когда мы с Ирен остались наедине, я рассказала ей эту историю, чтобы унять любопытство, вспыхнувшее в ней после ответа Густава Миттаг-Леффлера.

– Эта история напоминает твою, мама, – поразмыслив, заметила моя дочь, которая вдруг резко повзрослела.

Мы сидели рядом, я заплетала ей волосы перед церемонией вручения премии и думала о том, сколько же непостижимых вещей, должно быть, пришло ей в голову за эти безумные месяцы. И хотя мы с Броней старались оберегать девочек, как только могли, от потрясений, связанных с публичным скандалом, они все равно, сами того не сознавая, стали жертвами этой абсурдной битвы, осмыслить которую трудно даже мне самой.

– Но ему все-таки не дали Нобелевскую премию. А вот тебе досталась уже вторая. Если бы папа был сейчас с нами, он не уставал бы повторять, что ты – лучшая.

По лицу дочери я уловила, что у нее в душе пронесся вихрь переживаний. Оттого что она здесь, вместе со мной, от воспоминаний об отце и от осознания, что мы наконец покинули поле боя.

Я закрыла глаза, выжидая, пока буря в душе уляжется. По большому счету, мне нечего было сказать, ведь я знала, что бессмысленно сводить чувства – слишком многослойные, сложные и необъятные – к черно-белой гамме.

– Ну вот мы и на месте, мадам Кюри.

Передо мной распахнулись широкие двери в великолепный зал, где произойдет вручение премии.

Мы с Ирен поднялись на сцену. Броня и Ева решили остаться внизу – они сели в первых рядах партера, на местах для родственников гостей.

То, что я увидела, не отличалось от огромной университетской аудитории, где не оставалось свободных мест, – наверное, поэтому я совсем не чувствовала страха.

Я вышла вперед, зная, что за мной следует дочь – мне хотелось, чтобы она была рядом, – но, опомнившись, я поняла, что не успела сказать ей кое-что важное, и обернулась.

– Ирен, не забудь, что лучше обойтись без слишком общих слов. Таких, как, например, «любовь». Произнеси ты их хоть тысячекратно, они все равно каждый раз будут принимать иное значение и подводить тебя. То же самое касается слова «ненависть».

Ирен кивнула и посмотрела на зрителей.

– Мама, пора…

Я подошла к кафедре, положила на нее листки с речью и подняла глаза.

С той минуты, как я вошла, в зале что-то изменилось.

Тихо, почти бесшумно, все встали.

– Браво!

Этот возглас пронзил тишину и настиг меня.

– Браво!

И повторился снова, и еще раз, и еще, и наконец взорвался звучными аплодисментами, похожими на стремительный водный поток, который сбивает тебя с ног.

Ирен сильно сжала мою руку.

– По-моему, мам, сейчас звучит слово «надежда». Ты – Мари Кюри, и теперь это знают все.

История, какой бы она ни была, никогда не знает, чем она же сама закончится.

Примечания

1

Поступив на физико-математический факультет Сорбонны в 1891 г., Мария Склодовская получила степень лиценциата физических наук, заняв первое место (1893 г.), а в 1894 г. – степень лиценциата математических наук, заняв второе место. – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

2

Наиболее распространенный минерал урана. Кроме урановой смолки также используются названия уранинит, урановая смоляная руда, урановая смоляная обманка. Устаревшее название – настуран (от др.-греч.  – уплотненный и лат. uranium – уран).

3

Элиза Ожешко (1841–1910) – польская писательница и общественный деятель. «Марта» – ранний роман, посвященный теме эмансипации и борьбы женщин за права. Молодая вдова Марта Свицкая после смерти мужа-чиновника и потери имущества осталась с маленькой дочерью без средств к существованию. Героиня начинает искать работу, не имея достаточной подготовки и практических навыков: знает французский язык, но не настолько, чтобы преподавать, а шить может только вручную.

4

Хальколит (греч., от  – медь, и  – камень) – урановый шпат, медная руда, содержащая уран. – Прим. пер.

5

Институт Франции (фр. Institut de France) – основное официальное научное учреждение Франции, объединяющее пять национальных академий: Французская академия; Французская академия надписей и изящной словесности; Французская академия наук (математики, естественных наук и медицины); Французская академия изящных искусств; Французская академия моральных и политических наук.

6

Устаревший термин, современный – атомная масса.

7

Дедушка (фр.).

8

Принцип эквивалентности сил гравитации и инерции – эвристический принцип, использованный Альбертом Эйнштейном при выводе общей теории относительности. Краткая формулировка: гравитационная и инертная массы любого тела равны.

9

Принцип инвариантности скорости света следует из принципа относительности – все физические законы инвариантны относительно выбора инерциальной системы отсчета – и является воплощением инвариантности электродинамики. Можно сказать, что максимальная скорость сигнала, называемая скоростью света, должна быть одинаковой во всех инерциальных системах отсчета.

10

Будучи уже немолодым, богатый и прославленный Альфред Нобель влюбился в молодую продавщицу цветов.

Content

Сара Раттаро
Я – Мари Кюри

19 апреля 1906 года

Париж, 1894–1896

Варшава, 1880–1886

Щуки, 1886–1891

Париж, 1895–1899

19 апреля 1906 года

Париж, 1906–1907

Париж, 1907–1910

Париж, 1910–1911

Примечания