Тоби Ллойд

Жар

© Toby Lloyd, 2024

© Ю. Полещук, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025 Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящается Зои

Часть первая

Геинном и после

Когда Бааль-Шем-Тов был при смерти, к нему пришел ученик с книгою и сказал: «Здесь я записал ваши слова. Это Тора Рабби Исраэля[1]».

Его наставник прочел записанное и ответил: «Все эти слова – не моя Тора».

Хасидская легенда

Глава первая

Сказано:

Перед смертью Йосефа всех трех детей Розенталь призвали по очереди в мансарду, где Йосеф провел заключительные десять лет своей жизни, в комнате с прилегающей к ней ванной и кухней; все покрывала пыль, последняя домработница уволилась несколько недель назад, и искать ей замену не было необходимости. Товия, младший, шел третьим. Ему не сообщили, что это его последний разговор с дедом, однако наверх пустили только умытым и в чистой рубашке. Мать, держа Товию за плечо, водила щеткой по его спутанным волосам.

– Больно, – сказал Товия.

– Жизнь – боль, – ответила мать и поправила ему воротник.

Старик лежал под грудой одеял, откинувшись на подушки, поза его воплощала не отдых, но изнеможение. Веки зейде[2] были плотно сомкнуты, и Товия решил, что он спит. Но зейде окликнул его по имени, точно напомнил себе, как зовут этого мальчика.

– Я здесь, – сказал Товия.

Старик поморгал и открыл глаза. Осведомился, хорошо ли учится внук. Еще бы! За последнюю домашку по математике Товия получил девятнадцать из двадцати, а другие не больше пятнадцати. О том, что после урока Джек Томас сделал ему крапивку – поздравил с успехом, – Товия умолчал.

Зейде закашлялся, но вскоре лицо его обрело привычное хмурое выражение.

—Гут[3].

Деда он боялся все детство. Самое раннее воспоминание Товии – они с Элси упоенно швыряют об пол стеклянные шарики, из мансарды с топотом спускается дед и кричит на них: «Пять минут посидите спокойно! Неужели так трудно?» Старик размахивал тростью, и Товия испугался, что ее рукоятка в виде орла вот-вот его клюнет.

Но болезнь изменила деда. Руки его тряслись, слова застревали в горле. Вглядевшись, Товия заметил красные пятна под выцветшими глазами зейде, почти бесцветными, как белки сырого яйца. Куда девалась прямая осанка, резкость, пронзительный взгляд, под которым сникала даже мать Товии?

Теперь зейде дышал прерывисто, хрипло. Вдруг он совсем перестанет дышать, подумал Товия, и я увижу тот миг, когда дед переступит черту? А если старик умрет у меня на глазах? Что тогда? Сэм Моррис, по выходным вдалбливавший мальчишкам вроде Товии начатки иврита – занятие, вызывавшее у Морриса огромное раздражение, но приносившее и каплю садистического удовольствия, – на вопрос о загробной жизни ответил уклончиво. «Нам это знать не положено», – сказал он и переменил тему.

Дыхание зейде выровнялось. Он попытался сесть, поманил к себе внука. Так вот для чего он здесь. Дед на прощанье дарует ему великое откровение, нечто такое, что Товия пронесет через всю жизнь.

– Не заставляй меня кричать, – пригрозил зейде, и Товия приблизился к его постели.

Старик упрямо поднялся, привалился к передней спинке кровати и замер. Казалось, усилие пошло ему на пользу. Голос его звенел настойчивее, яснее.

– Второй сын особенный. Авель был вторым сыном. Исаак был вторым сыном, Иаков был вторым сыном. Я сам был вторым сыном, и ты тоже второй сын. Не Гидеон, ты.

Товия решил, что ответа не требуется, и молчал. Слышал он эту проповедь. Зейде продолжал:

– Скажи мне. Ты веришь в Бога?

Вопрос огорошил ударом из темноты.

– Разумеется. – Товия вдавил пальцы ног в ковер.

– Ничего не разумеется.

Зейде снова закашлялся, повисло молчание.

– Смотри. – Дед до боли медленно – как все, что делал теперь – засучил рукав ночной сорочки. Товия был бы рад, если бы зейде остановился, не показывал ему дряхлую руку.

– Знаешь, что это? – спросил зейде, придерживая рукав над локтем.

Товия, онемев, таращился на белое предплечье. Гусиная кожа, эти страшные черные метки.

– Знаешь, что это значит?

Товия кивнул.

– Не знаешь. Это значит, есть люди, которые считают себя вправе решать, кто человек, кто не человек. – Дед примолк, почесал дряблый локоть и продолжал: – В жизни без Бога нет смысла. Какой там смысл? Не тряси головой. Что для тебя важно?

Ответить Товии было нечего.

– Думаешь, Бога волнует, что ты не веришь в Него? Бог смеется.

Товия по-прежнему не произнес ни слова. А вскоре в этом отпала нужда: зейде исчерпал остававшиеся у него жалкие крохи сил и откинулся на подушки. Глаза его закрылись. Дед снова заговорил, спросил внука, давно ли тот видел Ариэля. Товия не впервой слышал такие речи – нить обрывается, вопросы из ниоткуда. Но никакого Ариэля он не знал.

Дед не унимался:

– Элси с ним иногда играет. Он еще маленький. Будь помягче.

– С кем?

– С Ариэлем! Послушай. У него краска на лице. Вот тут.

Зейде постучал себя по правой брови, и Товию кольнуло воспоминание. Очень смутное, тень на краю сознания. Однажды давней ночью его разбудили голоса из комнаты Элси. Он подкрался на цыпочках, гадая, с кем Элси болтает. Из-за приоткрытой двери сочился свет. Товия заглянул в щелку и увидел лицо Элси в свете настольной лампы. В изножье кровати, сложив на коленях руки, сидел мальчик не старше Товии. Мальчик был незнакомый. Над глазом у него чернело пятно – наподобие тех, что бывают у коров, подумал Товия. Мальчик заговорил, но язык был не английский.

Товия сам не знал, воспоминание это или сон. Слишком расплывчатое. Зейде меж тем поежился.

– Куда я иду? – спросил он.

Товия не понял.

– Меня будут держать взаперти или отпустят на волю?

Мальчик потупился. Ответа не требовалось, дед опять бредит, разговаривает сам с собой.

– Послушай! – произнес зейде, снова заметив внука. – Присматривай за Элси. И за Гидеоном. Второй сын защищает других, да? Он несет факел. А теперь помоги мне переложить подушки. Они царапаются. Дрянные куриные перья!

Когда это было исполнено, дед попросил Товию наполнить стакан на тумбочке у кровати. Мальчик медлил. Может, что-то еще? Но скрюченный дедов палец и суровый взгляд прогнали его прочь.

Товия направился было на кухню, но на лестничной клетке его караулили брат и сестра. Они отвели его в комнату Элси, Гидеон закрыл дверь.

– Ну?

Товия колебался. Из всей семьи Элси была ближайшим его союзником; примерная дочь, она всегда оправдывала перед родителями его мелкие прегрешения: съел шоколад и запил молоком незадолго до воскресного жаркого, бессонной шабатней ночью включил свет в туалете, чтобы видеть, куда писает. Но в присутствии Гидеона ему делалось неуютно. Брату уже исполнилось шестнадцать, голос его по-мужски огрубел, и Гидеон специально не закрывал дверь в ванную, когда перед зеркалом густо намазывал щеки кремом для бритья. Изменилось не только его тело. Интересы его тоже стали другими, он уже не участвовал в играх и выдумках, заполнявших свободное время Элси и Товии.

– Да ладно, чего ты, Тувс, – снова заговорил Гидеон, – мне он сказал, что я вылитый его брат Мендл, кажется, тот был героем войны, и еще он сказал, что я перееду в Израиль. Элси вообще заявил, что она пророчица.

Элси цокнула языком.

– Он сказал, что я слышу глас Божий.

– Это одно и то же. А у тебя что?

Товия перевел взгляд с лица брата, налитого, словно поднявшееся тесто, на сестру. Ему хотелось поговорить с Элси наедине.

– Он сказал мне, что второй сын особенный. Как Исаак.

Гидеон помолчал, ожидая продолжения, и наконец уточнил:

–И всё? Только урок из Торы? Я понимаю, ты у него не любимчик, но это какая-то хрень.

Элси, судя по ее виду, о чем-то раздумывала.

– Зейде что, считать разучился? Я вторая в семье.

Гидеон покачал головой.

– Ты девчонка. Девчонки – не сыновья.

– Не придирайся.

Товия понимал: упомяни он о том, что зейде поручил ему защищать остальных, его поднимут на смех. Ну почему дед не предсказал ему дивное будущее, что-то такое, чем можно похвастаться перед братом? Это несправедливо, как и многое другое.

– Еще он показал мне татуировку! – выпалил Товия.

– Да ладно, – усомнился Гидеон.

– Честное слово!

Гидеон рассмеялся.

– Разумеется, он показал тебе свою руку. Он ее вечно всем тычет. – Гидеон засучил рукав, уставился на свое предплечье и с деланым ужасом ахнул.

Элси шлепнула его по колену.

–Ну он-то раньше не видел.

– Ладно, ладно, согласен. – Гидеон опустил рукав. – Такая херня действительно пробирает. Особенно в твоем возрасте. А с чего он вдруг тебе ее показал?

– Зейде хотел, чтобы я увидел ее, – ответил Товия.

– Точно не попугать?

– Точно.

–Я впервые увидел ее на каникулах. То ли в Борнмуте, то ли в Кромере, то ли еще где, в каком-то засранном городишке на побережье, куда нас таскали в детстве. Тебя тогда еще не было, Тувс. Мы раздевались на пляже, и я сказал: «Ух ты, зейде, у тебя татуировка! Круто!»

– Я так полагаю, он тебе врезал, – сказала Элси.

– Еще бы. «Ну-ну, – сказал он. – Енто вовсе не круто». И как влепит мне подзатыльник, я аж упал. А Ханна мне объяснила, что он эту татуировку не хотел, ему сделали ее злые люди. Я долгие годы думал, что старик наш был типа гангстером.

Убедившись, что больше из брата ничего не вытянешь, Гидеон пошел готовить ужин – пояснил, что у Эрика с Ханной наверняка не будет настроения этим заниматься. Привычка называть родителей по имени у Гидеона тоже появилась недавно. Элси этого не любила. Считала претенциозным – этого слова Товия не знал.

Брат с сестрой наконец-то остались вдвоем, Элси уставилась на Товию, лицо ее смягчилось.

– Зейде сказал тебе, что хочет, чтобы его кремировали?

Этого слова Товия тоже не знал. Но, будучи сообразительным, мигом догадался. Черные двери скрывают внушающий ужас свет, сияние, рыжее пламя. Пахнет гарью, как после барбекю.

Несколько дней назад Товии не спалось, он вышел из комнаты и уселся на верхней площадке. Вцепившись в перила лестницы, он слушал загадочный диалог родителей в гостиной. Спор. Мать утверждала, что зейде хочет, чтобы его сожгли. В последние месяцы она каждый день поднималась к нему в мансарду, сидела и слушала старика. Что само по себе странно, поскольку со свекром у матери отношения были сдержанные, даже холодные. Но с тех пор, как она забрала себе в голову написать книгу о его жизни, они сделались неразлучны. Эрику это не нравилось.

Не нравилась ему и кремация.

– Невозможно, – отрезал Эрик.

Товия понимал почему; он спустился на несколько ступенек, чтобы лучше слышать. Традиция требует, чтобы мертвых предавали земле. Все прочее – святотатство.

– Да, – очень серьезно ответил Товия Элси, – он не хочет, чтобы его зарывали в землю.

Элси улыбнулась.

– Да кто ж захочет?

Товия вышел из сестриной комнаты, по-прежнему сжимая в руке пустой стакан. Просьба налить воды оказалась последним, что Товия слышал от деда. Когда мальчик вернулся в мансарду, тот спал, раскрыв рот и оскалив зубы, по его подбородку стекала слюна. Зейде тревожно храпел, будто пытался избавиться от чего-то застрявшего в горле. Товия тихонько вышел из комнаты.

Назавтра ничего не произошло – никто не умер. Элси была необычайно молчалива и весь день не покидала своей комнаты. За ужином отодвинула макароны и попросила разрешения выйти из-за стола, хотя братья еще не доели. Вновь оставшись в одиночестве, она продолжила работать над длинным стихотворением деду. На следующее утро она прочитала его родным, и Товии оно показалось красивым. Некоторые места ему было трудно понять, но заключительный образ с абсолютной ясностью отпечатался в его памяти: силуэт скрывается в темном тоннеле следом за невысокой и смутной фигурой, тенью мальчика. Элси хотела бы догнать призрак деда, пока он не исчез, но поневоле дала ему уйти. Она и гналась бы за ним, но боялась: вдруг он обернет к ней лицо?

– Мне не нравится, – сказала Ханна.

Она не верила в неискренние похвалы. Она верила – хоть никто ей об этом не говорил, – что дети ценят ее честность. Она верила, что все ценят ее честность.

–А по-моему, замечательно, – сказал Эрик (ни для кого не секрет, что дочь он любил больше, чем сыновей).

– Тоннель как символ смерти? Жуткое клише.

– Ей тринадцать лет! Что для тебя клише, для нее открытие.

– Пап, я уже не ребенок, – ощетинилась Элси.

– Не слушай мать. Это чудесная метафора. Нечто вроде отсылки к античности.

–Но это не метафора,– возразила Элси,– а описание. Метафора – это что-то, чего на самом деле не бывает.

Вечером, когда мать распахнула дверь в комнату Товии и сообщила весть, ему захотелось подняться в мансарду и посмотреть. Однажды он видел мышь, размазанную по бордюру, мордочка в лужице крови, а вот мертвого человека – ни разу. Даже на фотографиях.

– Если хочешь, плачь, не стесняйся, – сказала Ханна.

Сама она не плакала. Поцеловала младшего в макушку и вышла из комнаты. Гидеон в это время гулял с друзьями, официально они играли в мини-футбол, неофициально бог знает чем занимались. После известия о смерти зейде в душе Товии клубилась тревога. Как-то раз Товия с Элси играли в полярников, и Товия оказался заперт в материном шкафу. Сестра, хихикая, вышла из комнаты, а Товия не сумел найти внутри ручку. Перепугавшись, он навалился на дверцу плечом и громко позвал на помощь. Никто не пришел. Товия крикнул еще раз, но никто так и не пришел. Плечо разболелось, голова закружилась. Он шарил среди платьев и пальто, что-то жесткое касалось его лица. Товия перестал плакать, прислушался, но не услышал ни звука и с ужасом осознал: если Элси в шутку куда-то ушла, значит, дома никого нет. Только зейде в коконе своей мансарды. В конце концов Товия нащупал ручку, она оказалась близко. А если бы не нащупал? Сколько он просидел бы в темноте, покрикивая? Тут не предугадаешь. Невозможно измерить мелькающие мгновения. Лишь неделимая тьма, складки и складки обмякшей ткани.

Неудивительно, что дед не желал ложиться в землю: он не хотел навечно застрять в маленьком ящике и кричать в темноте, уткнувшись лицом в холстину.

В свои последние годы Йосеф Розенталь почти ни с кем не общался, но на кладбище его гроб провожала большая толпа. Пришли все друзья Эрика и Ханны, взрослые, населявшие вселенную Товии за пределами школы. Впереди шел Сэм Моррис, кипа чернела, как остров посреди моря его лысины, глаза как у голубя, взгляд выражал недоверие. За ним шагала Ида из кошерной мясной лавки, она порой отпускала шуточки, которых Товия не понимал и оттого заливался румянцем. Следом Брин Коэн и его вторая жена, Клэр; Кёнигсберги и их коренастые дети; Фредди Маркс, узел галстука ослаблен, точно у школьника; Джейн и Джонатан Страсфогели обменивались любезностями с Бенни Михаэльсоном, его отец женился на гойке и обрек сына на унизительный гиюр. (Поговаривали, будто Бенни обрезали уже в зрелом возрасте.) Когда приблизились к свежевырытой яме, Гидеон пнул Товию в лодыжку, чтобы тот взглянул на Рут и Ребекку Соломон, те порой присматривали за братьями и часто служили героинями их полночных бесед. За ними плелась незамужняя Лотта (помянем ее в наших молитвах), все три сестры Шоу, Иегуда с омерзительной бородавкой на лице, толстяк Гарри Нейтан под руку с высоченной – шесть футов[4] – и тощей Верой, Ханна однажды припечатала эту парочку: «Блюдце сбежало с ложкой». Много было и тех, кого Товия не узнавал. Все в черном, серьезные, молчаливые, точно прощаются с уходящей эпохой. Неужели зейде так много значил?

Рабби Гроссман, сжимая в маленьких ручках текст, несколько раз откашлялся. В перерыве меж заклинаниями на иврите вознес по-английски хвалу героизму Йосефа Розенталя как выжившего и очевидца, человека, который не сдавался, несмотря ни на что, и тому доказательство – не иначе как чудо – его взрослый сын и трое прекрасных внуков. По теории вероятности ни один из них не должен был появиться на свет. Однако, невзирая на козни враждебных сил, вот они тут, здоровые, дружные, любящие.

В это мгновение Эрик взял сыновей за плечи, и Товию посетило странное ощущение, будто без их поддержки отец упадет как сноп. Прежде Товия ни разу не видел, чтобы отец плакал. При виде родного лица, искаженного скорбью, Товия испытал чувство вины: он-то думал, горюет только Элси. Чуть погодя Товия тоже заплакал.

Как и любое устное завещание, требования которого ставят слушателей в тупик, последнее желание Йосефа просто-напросто не исполнили. Следуя вековым традициям, Эрик заявил, что отца завернут в талит и похоронят на Истхэмском кладбище близ незабвенной Дженет. Возражала одна лишь Элси. И когда тело опускали в могилу, она отошла в сторонку, цокая языком. Мать протянула ей круглый камушек – положить на могилу, но Элси убрала его в карман. «Так нельзя», – сказала она. На Элси косились, но Ханна решила не устраивать сцен. «Похороны странно влияют на людей», – заметил впоследствии Эрик.

Затем все семейство набилось в мансарду и вместе с почетными гостями, приглашенными для миньяна, сидело шиву. Многие плакали, раскачивались вперед-назад. Зеркала в доме завесили черной тканью, и эти порталы в иллюзорные бездны семь дней простояли закрытыми.

Это случилось летом, последним летом века. Йосеф Розенталь, дитя двадцатых годов, не дожил до нового тысячелетия. Он появился на свет в Варшаве в небогатой еврейской семье, первый его дом давным-давно стерли с лица земли старые как мир распри и современная политика, о которой он не имел ни малейшего представления. Жизнь мотала его по свету, менялись страны, эпохи, воспоминания детства превратились в приятные сказки, вечернюю забаву. В мире оставшемся Йосеф с каждым годом смыслил все меньше и в самом конце, выкашливая свои последние мгновения в той пыльной мансарде, почти разуверился в нем.

Глава вторая

Элси хранила камушек, который дала ей мать в день похорон. Серый, с белыми прожилками, сбоку дырочка – ровная, будто просверлена. Элси вертела камушек в пальцах, когда говорила, а когда волновалась, прижимала его к груди. Родные не помнили, откуда он взялся, и вскоре перестали обращать внимание на эти ее новые привычки.

Как-то раз в парке школьные подруги Элси впервые заметили, что она вертит в руках камушек. Заметили-то все, но прокомментировала только Мередит:

– Зачем тебе этот камень? Это твой новый парень?

Дурацкая улыбка Мередит обнажала розовую десну. Если Мередит случалось заметить какой-то курьез, вот как сейчас, она кривилась и встряхивала вьющимися волосами. В компании Элси любили больше, и Мередит – они обе это знали – не упускала возможности ее осадить. В тот день в парке собралось несколько девочек, они сидели на качелях, болтали ногами.

Элси встала, обернулась лицом к подругам.

– Камнем можно многое сделать, – проговорила она.

– Фу, гадость, – сказала одна из девочек, прочие засмеялись.

–Я не это имела в виду. – Элси подняла камушек на уровень своего лица, согнула руку в локте, будто готовилась замахнуться. Мередит вздрогнула.

– Какой из наших поступков самый жестокий? – спросила Элси. Никто не ответил, и она продолжала: – Когда поймал рыбу, берешь ее за хвост и вышибаешь ей мозг о камень. – Элси на миг напрягла бицепс, а потом медленно-медленно опустила руку. Ее отец ненавидел все кровавые развлечения, и ни на какую рыбалку ее никто никогда не возил.

Больше на эту тему в компании не шутили. В августе Мередит и другие девочки рылись в родительских огородах в поисках камушков и порой таскали с собой какой-нибудь. Но, поскольку толком не понимали зачем, эта мода вскоре прошла.

* * *

Той осенью, в первом семестре нового учебного года, учительница английского в классе Элси вызвала Ханну и Эрика в школу. Поведение их дочери, сказала она, внушает ей, мисс Варден, определенные опасения, но по телефону она о них говорить не хочет. Насколько знали Ханна и Эрик, Элси всегда была примерной ученицей.

Миссис Уилсон, круглолицая, на сносях, в просторном цветастом платье, встретила их возле стойки администратора и провела в кабинет мисс Варден. Уилсон заведовала преподаванием английского языка и литературы и поэтому решила присутствовать на их встрече с учительницей. «Исключительно для поддержки».

Миссис Уилсон открыла дверь, и Ханна первой вошла в кабинет. Кто бы мог подумать, что эта властная дама, в деловом костюме и туфлях на высоких каблуках, побаивается предстоящего разговора – почему, сама не знает. На школьной парковке ее едва не стошнило. Ханна расположилась напротив Варден – та помоложе Уилсон и одета получше – и дожидалась, пока усядется муж.

Вдоль стены кабинета тянулся ряд синих и зеленых шкафчиков, точь-в-точь как в раздевалках общественных бассейнов. В этих высоких металлических ящиках, несомненно, лежали учебники и дневники, скомканные любовные письма, может, и сигареты. Когда Ханна училась в школе, шкафчики были серые, лепить наклейки снаружи на дверцы запрещалось. И все равно ей нравились шкафчики. Ведь у нее был ключ, как у взрослой, и можно было запереть им дверцу, чтобы никто не добрался до ее вещей: ни с чем не сравнимое чувство. Парты и стулья в кабинете были деревянные, с темным лаком, на стенах висели всевозможные плакаты, демонстрирующие таланты и творческие способности учениц четвертого «Б». Но где сочинения Элси? Ни на одном из стендов ее имя не значилось. Неужели ее работы сочли недостойными? Разумеется, это ошибка: у Ханны гениальная дочь, мать лично пестует ее зрелый не по годам талант. А здесь, сами видите, какая дрянь развешена.

Миссис Уилсон спросила, не хочет ли кто чаю или, может, печенья. Желающих не нашлось.

– Бывает такое, что вы помогаете Элси с домашней работой? – спросила мисс Варден. – Если ей задают сочинение по литературе или истории, она показывает его вам? – Из-за толстых широких стекол ее очков казалось, будто глаза не умещаются на лице – зрелище шутовское и немного зловещее.

– Наши дети очень самостоятельные, – сказала Ханна. – Надеюсь, вы не считаете, что они сдают вам чужие работы.

– Вовсе нет.

Эрик поерзал на стуле.

– Когда Элси делает домашние задания, она обычно запирается у себя комнате. Раньше дед иногда проверял у нее уроки, особенно в младших классах. Но в основном математику, он хорошо считал.

– Он, кажется, недавно умер? Элси, наверное, тяжело.

Мисс Варден кивала, когда говорила и даже когда уже замолчала. Заведующая сочувственно нахмурилась.

– Мы понемногу привыкаем, – ответил Эрик, едва голова учительницы замерла.

–Боюсь, не все так просто,– сказала мисс Варден.– Как вы знаете, я веду у девочек английский язык и литературу, и в последнее время, уже довольно давно, Элси пишет такое… как по-вашему, Мэгги?

– Тревожное, – вставила миссис Уилсон.

– Да. Тревожное.

Ханна уточнила, что именно.

– Грубо говоря, у Элси буйное воображение. К примеру, на этой неделе она написала сочинение о молодой женщине, чей отец, вернувшись с войны, приковал ее к ограде, связал ей руки за спиной и поджег ее, а все их соседи наблюдали за этим из своих палисадников.

Миссис Уилсон вытаращила глаза. Эрик нарушил недолгое молчание:

– А какое было задание?

– Написать о воссоединении семьи, – пояснила мисс Варден.

И это не единственный пример. В другой истории фигурировала девушка по имени Дина, ее изнасиловал инородец, а она в него влюбилась. Когда ее братья узнали об их связи, то пошли к родителям этого парня и предложили брак, который объединит два семейства. После чего, усыпив бдительность инородцев, братья Дины перерезали почти всех. Надеюсь, вы понимаете, добавила миссис Уилсон, что в нашей школе ксенофобии не потерпят. В третьем сочинении, продолжала мисс Варден, молодой человек видит призрак отца и понимает, что скоро умрет.

Эрик слушал и думал о том, что плохо знает свою дочь. И все это написала Элси? Та самая Элси, которая ела салат исключительно с кетчупом и часто придумывала коротенькие стишки о том, что собиралась сделать: «Ну а сейчас наверх я пойду //Голову вымою, ванну приму». Та Элси, которая не далее как на прошлой неделе, играя с родителями и братьями в «Монополию», расплакалась из-за неудачного хода? Эта девочка с неправильным прикусом, придающим ей лукавое выражение, эта маленькая девочка, чьи синие резинки для волос валяются в доме повсюду, на ковре, на голом полу? Эта вот Элси сочиняет истории об изнасилованиях, жертвоприношениях и массовых убийствах?

У Ханны на уме был другой вопрос.

– И хорошо получилось?

– Что?

– Сочинение Элси. Оно произвело на вас впечатление? Или просто послужило поводом для звонка ее родителям?

– Речь не о литературных достоинствах, – пояснила миссис Уилсон.

Ханна позволила себе не согласиться. Если ее дочь выдумала всякие ужасы для того лишь, чтобы шокировать преподавателей, то это порнография. Если же она сочинила по-настоящему сильную историю, не в этом ли была цель? Или учительница предпочла бы, чтобы сочинения девочек походили на те рисунки, которые висят у них на стене – слащавые, аляповатые, несерьезные?

– Вам, конечно, виднее, – парировала мисс Варден. – С чисто педагогической точки зрения у меня к вашей дочери нет претензий. Но откуда она берет такие идеи?

Эрику с Ханной это как раз было очевидно. Они от дочери никогда ничего не прячут, она сама решает, что ей интересно. После смерти Йосефа она чаще обычного сидит у себя в комнате, вертит в руках тот камушек и читает. В особенности Писание. Принесенная в жертву девушка – это история Иеффая из Книги судей, а Дина была одной из дочерей Иакова.

– Это всё из Танаха, – пояснила Ханна.

– Она имеет в виду Ветхий Завет, – подсказал Эрик.

– У нас не церковная школа, – заявила миссис Уилсон. – И на уроках литературы мы делаем упор на произведения, не связанные с религией.

– Вы, наверное, шутите, – ответила Ханна, пряча улыбку. – Только произведения, не связанные с религией. То есть ни Чосера, ни Милтона?

Миссис Уилсон не нашла, что ответить, и повернулась к младшей коллеге.

– Элси мне говорила, что вы любите читать, – сказала мисс Варден.

Ханна рассмеялась. Все ясно. Элси попросту дразнит этих нелепых теток.

– Не понимаю, что смешного, – подала голос миссис Уилсон.

Происходящее напоминало сон. Школа без детей, кабинет, совмещенный с раздевалкой. Они обсуждают Элси, но Элси в этом мире сновидений отличается от той, которую знает Ханна. Элси счастлива, она каждый день поет. А эти женщины, эти якобы учительницы литературы, которые не читают книг, утверждают, будто ее дочь не в себе и нуждается в исправлении.

Эрик накрыл ладонью колено Ханны.

–Мы очень благодарны, что вы нас позвали,– сказал он.– И я понимаю, почему вас тревожат темы, которые выбрала Элси. Но, по-моему, тут не о чем волноваться. Она тоскует по деду, увлекается священными текстами. Как некогда мой отец.

Учительница сняла очки, смочила слюной большой палец и сняла со стекла ресницу. Мисс Варден была хорошенькая, если присмотреться. И молодая. Года двадцать три, самое большее двадцать четыре.

Мисс Варден поморщилась и сообщила, что ей не нравится, как Элси влияет на девочек.

– Они ее боятся. Возможно, вам неприятно об этом слышать. Но она вынуждает их делать такое, что им самим не по душе. Они плохо себя ведут. И порой в компании поступают жестоко.

На этой неделе школьная староста застала одну одноклассницу Элси – фамилии ни к чему – плачущей в школьной библиотеке, на шее у девочки краснели следы от пальцев. Староста отвела ее к миссис Ларсон, классной руководительнице, и та быстро добилась правды. Выяснилось, что одноклассницы заставили девочку играть в эту ужасную игру, когда одна из участниц ложится ничком, а подруги давят ей на шею, пока лежащая не потеряет сознание. Кажется, это называется «увидеть тот свет». Разумеется, со всей параллелью провели беседу об опасности подобных затей и дали прочесть статью о том, как учащаяся другой школы во время такой вот игры потеряла сознание и в себя уже не пришла. И впредь всех, кто будет играть в эту игру, отстранят от уроков.

–А Элси-то здесь при чем?– спросил Эрик.– Или ее истории? Я думал, вы нас вызвали из-за них.

– Возможно, мои слова покажутся вам странными, но уж не обессудьте. Иногда то, о чем пишет Элси, сбывается.

Она написала рассказ, в котором отравили аквариумную рыбку, всеобщую любимицу, а неделю спустя золотые рыбки в аквариуме на верхнем этаже корпуса «Л» всплыли брюхом кверху. Элси словно подталкивает девочек претворять ее выдумки в жизнь. И в рассказах ее все чаще мелькает фраза «увидеть тот свет». Миссис Уилсон и мисс Варден больше не могут закрывать глаза на сложившуюся ситуацию. Они требуют, чтобы Элси немедля начала посещать школьного психолога. Они сами намерены пристально наблюдать за девочкой; хочется надеяться, что со временем ей вернут все права, которыми пользуются ее сверстницы.

Часы на задней стене отсчитали пятнадцать, двадцать секунд. Ханна чуть подвинула стул вперед.

–Давайте-ка разберемся. Ваши ученицы на переменах предаются опасным забавам, а вы обвиняете в этом мою дочь из-за одного-единственного предложения в рассказе? Вы полагаете, теперь Элси с подружками привяжут одну из ваших учениц к столбу и сожгут? И хотите, чтобы Элси ходила пить какао с каким-то там шарлатаном раз…

– Миссис Розенталь, пожалуйста…

–… раз в неделю с каким-то там шарлатаном, и все сразу наладится. Вот что вы нам говорите. Да? Я повидала всякое, уж поверьте, но никогда в жизни я еще не встречала такой нелепости и откровенной…

– Дорогая…

–…откровенной глупости. Очень жаль, что вам не удалось отобрать у Уильяма Шекспира перо, чтобы этот маньяк не выколол глаза пенсионерам[5]. И печально, что вы…

Задохнувшись, Ханна осеклась на полуфразе, оборвала тираду, и о развязке, к которой она вела, можно было только догадываться по воинственному выражению ее лица: она поднесла его совсем близко к лицу миссис Уилсон.

– Если вы не в состоянии держать себя в рамках приличия, я вынуждена прекратить этот разговор, – заявила миссис Уилсон.

Эрик кивнул.

Мисс Варден смиренно спросила, согласны ли они на такой план действий. Если нет, в ситуации будет разбираться высшее руководство. И нельзя исключать вероятность дисциплинарных мер.

По дороге домой в машине Эрик и Ханна все обсудили. Эрик согласился, что обе учительницы дуры, и все-таки встреча его встревожила. Разве Ханну не обеспокоили эти истории? Нет, заявила Ханна. Элси подросток. Она на пороге взросления, она скорбит, в организме ее бушуют гормоны, она постигает, что такое секс и смерть.

–В этом возрасте даже фрумы[6], каким был ты, переживают нечто подобное. И последнее, что ей нужно, – учительница-истеричка.

– Это правда, – уступил Эрик, пусть не вполне убежденный. Упоминание Ханны о его отрочестве, которого она, по сути, не понимала, разозлило Эрика, но виду он не подал. – И все же я считаю, что эта дама тревожится не на пустом месте.

Эрика беспокоило нечто такое, о чем Ханне он не обмолвился словом. Позже, гораздо позже он не раз задавался вопросом, почему в тот момент не решился сказать ей об этом. Призрак отца как предвестье смерти – понятие не библейское. Конечно, по возвращении Эрик заглянет в текст, но он и так был уверен, что этот образ пришел из Зогар, книги великолепной, чьи страницы евреям до сорока лет запрещается открывать. Ни Эрик, ни Ханна не жаловали каббалу, но в их домашней библиотеке чего только нет: ясно, где именно Элси начала изучать мистические воззрения. Эрик запоздало включил правый поворотник, и «фольксваген», висящий у них на хвосте, возмущенно его оббибикал. Ханна опустила стекло, выглянула из машины и крикнула:

– Нацист гребаный!

На следующий день учительница географии попросила Элси отдать ей камень, который та сжимала в левой руке, переписывая с доски. Элси отказалась. Учительница настаивала, но Элси уперлась. Она не делала ничего дурного! Камнем можно воспользоваться как оружием, пояснила учительница, на что Элси ответила: вы видели, что можно ключами сделать с глазом? Класс рассмеялся, а Элси отправили к завучу.

Услышав об этом по телефону, Ханна прикусила язык.

* * *

На встречах с психологом Элси рассказывала о написанных ею историях, об отношениях с одноклассницами. И о воображаемых друзьях, в том числе о духе ее деда и маленьком призраке по имени Ариэль, он ищет своих родителей. Обсуждали учебу Элси, обсуждали постигшую ее утрату, обсуждали и исцеление. «Порой происходит такое, что ни забыть, ни привыкнуть, – сказала психолог. – И это нормально. Хорошо это или плохо, эти события становятся частью тебя».

В другой раз, уже на другом занятии, психолог сказала:

– В отрицательных эмоциях нет ничего плохого. Дело вовсе не в том, чтобы запрещать себе нормальные мысли и чувства.

Элси ухмыльнулась.

– А кто сказал, что мне нужны нормальные мысли и чувства?

В классе меж тем ситуация накалялась. На Элси жаловались. В конце полугодия ее родителям отправили отчет, в котором говорилось, что успеваемость Элси «оставляет желать лучшего», а сама Элси «не хочет учиться». На каникулах Элси дичилась родителей, за едой сидела угрюмая.

В начале нового полугодия Ханну с Эриком снова вызвали в школу. В этот раз речь зашла уже об исключении, на беседе присутствовал завуч. Элси ведет себя из рук вон плохо. Она украла у одноклассницы кошелек.

Тем вечером Эрик дома серьезно поговорил с Элси. Она почти два месяца посещает психолога, а толку чуть. Она прогуливает уроки, пререкается с учителями, теряет друзей. Теперь вот нарушила одну из десяти заповедей. Пока не поздно, надо взяться за ум, втолковывал ей Эрик. Элси в ответ впервые на его памяти пожала плечами, как водится у подростков, и Эрик сорвался.

– Я не буду стоять и смотреть, как ты просираешь жизнь.

Эрик сроду не орал на детей и тем более не ругался. Прежде это была привилегия зейде.

– Я могу идти? – уточнила Элси. – Мы через полчаса встречаемся с девочками в кино.

– Ты с ними не пойдешь, – возразил Эрик.

– Тебя же вроде тревожило, что я ни с кем не общаюсь.

– Поумничай мне еще. И убери этот гребаный камень.

Элси, прежде катавшая камушек под подбородком, перестала его катать и зажала в левой руке.

Эрик протянул ладонь.

–Дай-ка его сюда. Сейчас же.

Элси покачала головой, Эрик схватил ее за руку и, дивясь собственной грубости, вырвал у нее камень. Элси терла покрасневшее запястье, как будто с нее только что сняли наручники. На отца она взирала с ужасом и недоумением, ее взгляд туманили слезы.

– Мы всего лишь хотим, чтобы ты была счастлива. – Эрик спрятал камень в карман.

Чуть погодя он удалился в ванную и встал перед зеркалом: в отражении на него уставились перепуганные глаза. Эрик вцепился в вешалку для полотенец, чтобы унять дрожь, и прокрутил в голове разговор с дочерью, так похожий на те разговоры, которые все его детство вели с ним самим и из-за которых он, вне сомнения, стал таким, каким стал, подозрительным, замкнутым, вечно на взводе, и дал себе слово: впредь, как бы ни рассердился, он ни на кого не сорвется. Тем более на детей.

В раздражении Эрик выкинул камешек Элси в окно, тот ударился о тротуар и отскочил на дорогу.

Как ни странно, Эрикова головомойка возымела желанное действие. В следующие две недели успеваемость Элси резко повысилась. На уроках она проявляла инициативу, тянула руку, даже если не вызывали. Учителя говорили, что Элси словно бы вновь стала прежней, хотя им хватало такта не добавлять: «Какой была до смерти деда». Наладились отношения и с одноклассницами, Мередит в выходные пригласила ее покататься на коньках, а некая Паулина попросила на математике посадить ее рядом с Элси, поскольку все остальные на дух ее не выносят.

Но однажды вечером Ханна вернулась домой, а Эрик сидит у подножия лестницы, прижав телефонную трубку плечом к уху, и накручивает на палец телефонный провод. В доме темно, горит только светильник над нижней лестничной площадкой. Ханна пребывала в приподнятом настроении после обсуждения рукописи с агентом и в легком подпитии после встречи с бывшей коллегой, но сразу сообразила: что-то стряслось. Неспроста муж нелепо сидит на корточках в коридоре. Причем в костюме и ботинках. Эрик закончил разговор, но трубку на рычаг не повесил, просто нажал отбой.

– Где тебя черти носят?

Он что, пьян? Она же утром предупреждала, что будет поздно. Ханна швырнула пальто на перила и с демонстративным спокойствием поинтересовалась, в чем дело.

–Элси пропала! Я уже всех обзвонил. Даже твоим родителям набирал, можешь себе представить, как они отреагировали. Домой она не вернулась. Братья понятия не имеют, где она. Толку от этой школы? Они ничего не заметили, никто даже не видел, как она ушла! В голове не укладывается. Дерут с нас такие деньжищи, уж могли бы поставить в воротах кого-нибудь…

– Успокойся. Ты заговариваешься.

– Она пропала, Ханна. Ты что, не понимаешь? Уже поздно, на улице темно, и никто не знает, где она.

На это Ханна кивнула. Что-то удерживало ее от паники. Маленькое чудо: Ашем благословил ее насущной холодной ясностью.

– В полицию звонил?

– Ты в своем уме? Ей четырнадцать!

Ханна наклонилась, положила ладонь на взмокший загривок мужа, большим пальцем нажала внизу затылка.

– Она вернется, – сказала Ханна и тут же поправилась: – Мы найдем ее.

Глава третья

С Товией Розенталем я познакомилась в августе 2008 года, в первый день в университете. Меня поселили в соседней комнате, но подружились мы только в конце семестра. Да и то – постольку-поскольку.

В первую – ознакомительную – неделю Товию упоминали часто в связи с матерью, порой называли «ненормальным». Другие студенты-историки его недолюбливали; на коллоквиумах и семинарах он выступал блестяще, но вел себя как мудак. Например, как-то раз заявил однокашнику, что глупость его «бездонна», а еще одной девушке сказал, что ее доклад «едва дотягивает до осмысленного». Вне занятий Товия держался особняком. Ни во что не вмешивался, тихонько учился. И когда стало ясно, что тусовки его не волнуют и упоминания о материных спорных опусах не задевают, большинство студентов, наверное, забыли о существовании Товии, а он знай сидел себе между стен книг и трудился, чтобы в конце концов стать первым на курсе.

В то первое утро мы с родителями приехали позже всех. Когда я вошла на передний двор, волоча за собой битком набитый чемодан, новичков уже разводили по комнатам, а некоторые уже час как разобрали вещи и теперь толпились на улице, болтали о том о сем. Моя мать разговаривала за троих, трещала о том, как же красиво в колледже и как мне повезло. Отец молчал, но, по-моему, держался великолепно, и когда мы встали в очередь на регистрацию, я сжала его руку. С погодой нам повезло. Для октября день выдался ясный, тучи только наполовину скрывали солнце. Кажется, я уже тогда догадывалась, что такие дни за всю жизнь выпадают раза три или четыре, и этот был первым за те семь лет, что прошли с тех пор, как я поступила в среднюю школу: день бесконечно многообещающий, несущий груз незнакомцев, чьи жизни вот-вот столкнутся с моей. Еще я боялась, что непременно потрачу его впустую. И поэтому цеплялась за родителей, а с ровесниками не общалась.

Средь сутолоки новичков взгляд мой выделил одного. Трудно сказать почему. Он стоял, сунув руки в карманы, и с видом скучающим, даже покорным рассматривал колокольню над парадным залом. Парнишку сопровождал невысокий мужчина, кряжистый и бородатый. Отец – отсюда он наверняка отправится на работу – был в сизом костюме-тройке, тогда как на его сыне были брюки гармошкой и – такой пессимизм – зеленый дождевик, невзирая на бабье лето. Их спутница, совсем девочка – лица было не разглядеть – теребила завязки своей белой кофты с капюшоном. Все трое молчали. Чуть погодя отец с силой хлопнул парнишку по плечу, сунул ему портфель, взял девочку за руку и повел к парадным воротам. У выхода она обернулась, напоследок взглянула на колледж, и я увидела, что она отнюдь не ребенок, а молодая женщина, ей лет двадцать, если не больше. Отец по-прежнему крепко держал ее за руку – как маленькую, подумала я. А парень, оставшись один, перекинул длинный ремень портфеля через ручку своего чемодана. Миг спустя кто-то из второкурсников повел его в назначенную ему комнату. У двери жилого корпуса парнишка поднял было руку, чтобы коснуться кирпичного косяка, но тут же отдернул, будто обжегся. Тогда я еще не знала, что он думал коснуться мезузы, такие коробочки крепят у входа в еврейские дома, внутри мезузы лежит свиток пергамента с молитвой. Эти коробочки обеспечивают жилищу божественную защиту. Но на стенах колледжа, который основали христиане и в котором теперь обитали главным образом скептики вроде меня, мезузы не имелось, и нельзя было прикоснуться к печати Господней защиты.

Я засмотрелась на парня и вздрогнула, когда мой отец встревоженно произнес:

– Милая, наша очередь.

Вскоре настала пора моим родителям уходить. Отец сказал: «Если тебе здесь не понравится, не забывай, что это всего-то три года жизни». Мама шлепнула его по руке и посоветовала мне не переутомляться. Я росла книжным ребенком, училась с энтузиазмом, друзей у меня было не то чтоб в избытке, и об этой минуте я мечтала с двенадцати лет. Я сообразила, что родители на свой манер пожелали мне здоровья, счастья и благополучия. И меня вдруг тронуло то, что они вдвоем повезли меня в колледж, а ведь им для этого пришлось отпрашиваться на весь день с работы.

Впервые оставшись одна, я решила, что пора с кем-нибудь познакомиться. И для начала постучалась к соседям, низкий голос из-за двери спросил меня, что мне надо. Помявшись, я все же вошла и с удивлением обнаружила того самого парня, которого видела на улице, дождевик он так и не снял. Парнишка стоял на коленях у чемодана, доставал оттуда книги и складывал стопкою на полу.

– Товия, – бросил он, подняв на меня глаза, я ничего не ответила, и парнишка добавил: – Меня так зовут.

Впоследствии я пойму, что он не особо похож на свою прославленную родительницу, чьи медные кудри и лицо сердечком регулярно мелькали над статьями, печатавшимися по всей стране. У Товии, в отличие от нее, волосы были прямые, почти черные, лицо худое, черты острые и серьезные. Но в ту первую встречу, стоя на пороге его комнаты, я понятия не имела о его знаменитой матери.

Достав последние пожитки – их оказалось на диво немного, – Товия запихнул чемодан под кровать и встал. Я впервые видела, чтобы человек настолько смущался, протягивая руку.

– Ты никогда раньше не пожимал руку девушке? – спросила я.

–Вообще-то да, – признался Товия.

Я подумала тогда, что бледность и набрякшие веки делают его похожим на задрота – из тех, кто до седин проживает с родителями. Красавцем его не назовешь, и все же было в его лице нечто такое, что привлекало внимание: широкие скулы как минимум впечатляли. В отрочестве, с нетерпением дожидаясь скачка роста (который, как оказалось, не задерживался, а не планировался вовсе), Товия обнаружил, что, если вот так наклониться к зеркалу и пальцами оттопырить уши, он смахивает на молодого Кафку.

Все это он сообщил мне в первую нашу беседу.

– Лица имеют значение, – сказал Товия. – Древние мистики принимали физиогномику всерьез. То были люди, уверенные в том, что отыскали способ вознестись на небеса и узреть Господень престол. Разумеется, они вынуждены были стеречь свое тайное знание – они опасались преследований и тщательно отбирали тех, кто был вхож в их круг. Тем, кто желал к ним присоединиться, необходимо было, помимо безупречной нравственности, еще и правильное лицо.

Он примолк, о чем-то задумавшись, и вздернул подбородок.

– Как думаешь, я подошла бы?

Я делано рассмеялась, гадая, шутит он или нет.

– Нет, конечно, они на тебя даже не посмотрели бы.

Я спросила почему.

–Во-первых, ты женщина. И в-главных – ты не еврейка.

Я не стала его поправлять, хотя он ошибся ровно наполовину. Меня впервые назвали женщиной, а не девушкой, и меня это задело. Однако смущал меня вовсе не странный педантизм Товии. Он так стремился рассказать мне о себе и своем мнении о колледже, что я не могла вставить слова. А когда я заявила, что хочу разобрать вещи, отправился со мной ко мне в комнату. Из картонного тубуса я достала плакаты: обложка первого альбома Long Blondes[7], кадр из «Девственниц-самоубийц» – Кирстен Данст раскинулась в высокой траве, то ли мертва, то ли грезит. То и другое я выбрала под руководством брата с тем расчетом, чтобы произвести впечатление на новых однокашников. Товию плакаты не впечатлили, он заявил, что Евгенидис – халтурщик, и спросил: «Лонг блондз» – это такой коктейль? Я разворачивала плакаты, приклеивала к стене, а Товия развлекал меня разговорами. В конце концов я сказала ему, что мне нужно позвонить. И то, что я собираюсь обсуждать, не предназначено для чужих ушей.

Меня предупреждали, что бывают такие люди. И все равно удручало, что первым я познакомилась именно с Товией и что каждое утро мы будем просыпаться через тонкую стенку друг от друга.

Те первые впечатления оказались обманчивы: я недооценила эксцентричность Товии. На второй день народ из нашего коридора, дабы облегчить остаточные муки похмелья, решил что-нибудь посмотреть и принялся перебирать варианты. Мы долго ходили по кругу, но в конце концов практически единогласно выбрали «Дрянных девчонок». Возражал только Товия – единственный не с похмелья.

– Дайте угадаю. За дрянной наружностью трепещут сердца из чистого золота.

Сам он предложил «Хиросима, любовь моя». Когда голосовали за эту (скорее всего, унылую) классику французско-японского кинематографа, Товия, возмущенный нашим филистерством, вскинул руку. Поражение он принял не то чтобы снисходительно и в раздражении удалился. Я, как и все, решила, что он ведет себя как мудак, однако меня поразило выбранное им слово. Сердца не стучали, не бились, а трепетали.

Другой пример. Студенты порой бросали пенни в полную пинту пива, побуждая хозяина пива осушить стакан и тем самым не дать утонуть королеве: распространенный розыгрыш. Глупый, конечно, но последствия отказа были вполне осязаемы: если пенни оставить в бокале, пиво быстро приобретает противный привкус меди; многие из нас, менее опытных выпивох, в первые недели учебы прошли через это булькающее мытарство. Еще порою подбрасывали двухпенсовик в чей-то десерт, злополучный едок обязан был прикончить десерт без помощи рук, на манер свиньи у корыта. Мой приятель Джен опробовал этот фокус на яблочном крамбле Товии.

– Давай, новенький, жри.

Товия выудил монетку и поднес к глазам, чтобы рассмотреть. Одна ее сторона была в заварном креме. Другую, сильно окислившуюся, покрывал зеленый налет.

– Что ты творишь? Отравить меня хочешь?

Джен пожал плечами.

– Это такой прикол.

–Обхохочешься. Если ты еще раз подбросишь мне в пищу какую-нибудь дрянь вроде этой монеты, я пойду прямиком к декану.

– Полегче, чувак. – Джен оглядел нас, сидевших за столом, и закатил глаза.

– Я же мог подавиться. Ты меня чуть не убил!

В тот день в столовой на Товию обернулись многие, и среди тех, кто смотрел на него, друзей он не приобрел.

В его оправдание надо сказать, что время тогда для нас выдалось непростое. В большинстве университетов принято, что в первую неделю новичкам дают время привыкнуть и уж потом начинать учебу. Якобы так проще пережить тоску по дому и внезапную разлуку с единственным миром, прежде тебе известным. До того как я поступила в колледж, брат мне рассказывал, что первая неделя оставила у него незабываемые впечатления, и прибавлял торопливо: «Но смотри не увлекайся». Ему не хотелось думать, что его младшая сестра будет проводить время так же, как некогда он сам, шляться по ночным клубам и заигрывать с незнакомцами.

Он беспокоился зря.

Мы прибыли в понедельник, а во вторник нас пригласили выпить с нашими тьюторами перед торжественным ужином. Тем летом вышел на пенсию старейший преподаватель кафедры английского языка и литературы. За главного остался доктор Филлипс, чопорный медиевист, занимавшийся религиозной поэзией и земельным налогом в Англии XIII века: такого никто не назвал бы душой компании. По мнению Филлипса, вино на церемонии знакомства студентов и преподавательского состава задает неправильный тон. Вместо этого нас приветствовали апельсиновым соком c печеньем и задали первое сочинение, сдать его полагалось на следующей неделе: «„Мы не должны презирать за невежество тех, кто жил в прошлые века. Они – наше знание“. Выскажите ваше мнение о романах Чарльза Диккенса и Джордж Элиот в свете этой цитаты». Доктор Симмс, специалистка по викторианской эпохе, поинтересовалась, есть ли у нас вопросы.

Вопрос у меня был, но я промолчала. Когда именно у нас будет неделя безделья?

Расстроились все, но Джен рвал и метал.

– Неужели она не понимает, что образование должно быть комплексным? Чтобы и книги читать, и тусить, и напиваться.

Я кивнула: Джен явно знал, о чем говорит. В ту первую неделю у меня появилась привычка молча соглашаться со всеми, ведь они наверняка умнее меня. Я подумала, что, если так будет продолжаться, я стану противна сама себе. На Джена, как и на Товию, я обратила внимание в первый же день. Не заметить такого красавца было невозможно: натуральный блондин, такой высокий, что в дверях неизменно пригибался. Он уже перезнакомился почти со всеми первокурсниками. Я сперва думала, что они бывшие его одноклассники, но, поразмыслив, решила: вряд ли.

Так рано задание получили не мы одни. Тьюторы встретили таким образом едва ли не всех студентов, многие жаловались. «В чем смысл нулевой недели, если в нее все равно придется учиться?» У преподавателей, разумеется, был ответ. Я слышала у часовни, как доктор Эйлешем, декан, сказал: «Так вам будет проще в первую неделю учебы. Мы же не хотим весь семестр наверстывать материал?» Вот как нас обманули. В школе мне внушили мысль, что преподаватели в университете ведут себя не так, как школьные учителя. Они всего лишь хранители знаний, искренне и объективно рассуждают на семинарах и, если заслужить их доверие, приглашают тебя на закрытые вечеринки, где стираются границы между поколениями.

Из студентов на их стороне был только Товия.

– Даже не верится, что люди действительно жалуются на нагрузку. Если вам только и хочется, что трахаться и глотать колеса, незачем было поступать в один из старейших британских университетов.

Я предположила, что, возможно, людям хочется и учиться, и развлекаться. Товия задумался.

– Но почему? – недоуменно спросил он. – Почему им этого хочется?

Комитет по организации досуга старался, несмотря на учебную нагрузку, развлекать нас по мере сил. Организовывал рейвы, походы по барам, футбольные инициации, светофорные вечеринки, не говоря уже о мероприятиях безалкогольных – клуб дженги, походы в кафе-мороженое по средам, сеансы блиц-знакомств. Нулевую неделю венчала наша первая студенческая вечеринка, она должна была состояться в субботу в баре колледжа. «Там-то все и закрутится, – предсказывал Джен. – И однажды окажется, что один или два брака стали следствием той судьбоносной субботы». Темой выбрали золотой век Голливуда, и я прочесывала благотворительные магазины в поисках шляпки, как у Ингрид Бергман в «Касабланке».

Но в субботу на пробковую доску возле комнаты отдыха прикнопили объявление. Вокруг толпились студенты. Заметив меня за пределами круга, Джен сообщил мне новость:

– Отменили, мать их так, отменили.

– Что отменили? – уточнила я.

– У нас не будет первой вечеринки! А ведь это решающий момент, на ней знакомится весь поток, и у нас ее даже не будет!

Выяснилось, что вечеринку отменили в наказание. Накануне вечером во время похода по пабам двое студентов подрались у «Герба садовника». Оба окончили вечер в камере, один недосчитался двух зубов. А поскольку будущий пациент дантиста был вице-президентом комитета младшекурсников, а его противник – секретарем по организации культурно-массовых мероприятий, было решено, что случившееся компрометирует саму суть нулевой недели. Так что костюмированную вечеринку отменили, а с ней и пенные вечеринки, и даже дженгу.

В нашем коридоре я встретила Товию: он как раз выходил из кухни. Краем рубашки он вытирал чайную ложку. Выглядел он, как всегда, излишне нарядно и при этом небрежно: на лацкане пиджака пятно, рубашку не мешает погладить. Он всегда одевался так – вроде бы элегантно, но неопрятно.

– Из-за чего шум? – спросил он.

Я рассказала ему про драку и отмененную вечеринку.

–И всё? Из-за какой-то там дискотеки люди рвут на себе волосы и одежды?

– Что-что?

–Рвать что-либо – традиционная реакция на утрату. Выдирать себе волосы, распарывать одежду. Мой дед однажды видел такое своими глазами. Мужа его соседки повесили на фонарном столбе возле их дома. И она клочьями выдирала свои волосы и протягивала моему деду. Потом надорвала подол платья. Дед тогда был младше, чем мы сейчас. Стоит и держит в руке клочья чужих волос. Что ему было с ними делать?

Товия сообщил мне об этом так же непринужденно, как прежде рассказывал о древних мистиках и их зацикленности на лицах, но взгляд его был суров, и у меня возникло смутное чувство, будто он меня осуждает. Я не нашлась, что ему сказать, и оставила его мрачный вопрос без ответа.

В общем, Товию в колледже объявили чудиком, ненормальным, и я стыдливо разделила общее мнение. Он ни с кем не общался и, куда бы его ни звали, сидел у себя; после второго-третьего раза, когда кто-то из нашего коридора спросил Товию, не пойдет ли он сегодня вечером развлекаться, и получил отлуп, приглашать его перестали. Поначалу я полагала, Товия никуда не ходит, потому что не пьет, и каким-то образом связала это с его религиозным воспитанием. Но в этом я дважды ошиблась: пить разрешается даже ультраортодоксам (некоторые мудрецы даже это поощряют), и у Товии, умеренного ортодокса, в комнате на каминной полке стояла бутылка «Гленливета».

Из-за несовпадения ритмов (я жаворонок, он сова) виделись мы нечасто. Порой по утрам болтали за чашкой кофе, от случая к случаю вместе ходили в столовую. Мы приятельствовали, но не дружили. Ник, мой брат, предупреждал меня, что в первые недели студенческой жизни, когда университетская социальная иерархия еще не сложилась, нужно тщательно выбирать тех, с кем проводишь время. Я ужасно боялась, что не впишусь. И меньше всего мне хотелось связаться с каким-нибудь эксцентричным прилипалой, из-за которого мне будет трудно поладить с остальными.

Пожалуй, я зря беспокоилась. Те первые недели семестра были чистейшим счастьем. Помню, как сидела у себя в комнате на подоконнике, курила и болтала ногами, как с друзьями смеялась до ночи. Помню, с каким восторгом открывала для себя статьи и идеи, которые, пожалуй, навсегда изменили мое сознание. Помню торопливые карандашные пометки на полях, порою в сопровождении восклицательных знаков. Казалось, все изобилует возможностями: выпивка на бегу, клубы, музыка, утра, окутанные похмельем. Это было великое приключение. События и люди были важны по-настоящему. За считаные недели я обзавелась друзьями куда интереснее всех, кого знала дома, активными, честолюбивыми, имевшими свое мнение о жизни. И если в их обществе я говорила меньше, чем мне бы того хотелось, то лишь потому, что я привыкала к новым нормам общения. А вскоре у меня приключились и первые любовные перипетии. Мы были абсолютно разные, и за пару недель наши отношения целиком себя исчерпали. Потом я еще дня два-три изображала брошенную возлюбленную, и где-то, в какой-то потрепанной папке, у меня до сих пор хранятся скверные стихотворения, которые меня тогда угораздило сочинить.

Товии в этой моей новой жизни места не было. Никогда не забуду его лицо в тот единственный раз, когда он вечером пошел с нами в клуб. Он стоял на краю танцпола, с вином в пластиковом стаканчике, страдая в пальто и шарфе, которые не пожелал сдать в гардероб; Товия подозвал меня и спросил с неподдельным изумлением:

– Неужели это правда весело?

Однажды в середине семестра мы вчетвером курили на лавочках, смотревших на передний двор. Я тогда только начала курить. Летом перед моим отъездом в университет Ник предупредил меня, что мне придется налаживать отношения с людьми, и курение в этом смысле более чем годится. «Ты у нас не сказать чтобы яркая личность». Я обиделась на него за эти слова – Ника-то всегда охотно принимали в компанию, – но в его мудрости не усомнилась. И вот мы сидели на лавочке с Дженом, Кэрри и Руби. Болтали о семинарах, обменивались впечатлениями об особенностях наших лекторов. Такие, как Джен, популярные и спортивные, в школе меня не замечали в упор, но здесь, в университете мы с ним были на равных. Он специализировался и по истории, и по литературе, так что, в отличие от меня, имел возможность непосредственно наблюдать поведение Товии на семинарах. («Ну он полный псих».) Все знали, что в первую неделю Джен и Кэрри мутили, но, видимо, «не всерьез», да и Кэрри, как я узнала потом, нравились главным образом женщины. Кэрри изучала французский и русский; однажды ее наверняка выберут в парламент.

Вот что за люди приняли меня как свою, и это превосходило все мои ожидания.

С одной оговоркой: Руби я толком не понимала. Лицо у нее было настолько симметричное, что даже не верилось. И каждому новому знакомому она непременно делала комплимент. (Мне достался «красивые ногти».) За это ее считали очаровательной.

Руби прервала кратковременное молчание вопросом, читали ли мы последнюю статью Ханны Розенталь в «Спектейторе». О религиозных обязанностях, традиционных гендерных ролях и, видимо, феминизме. Мы с Дженом статью не видели, а вот Кэрри – да. Она, как и Руби, сочла ее спорной и неприятной.

– Представляете, каково это – расти у такой женщины? – спросил Джен. – Она же просто фашистка.

Тогда я понятия не имела, из-за чего мать Товии вдруг именуют фашисткой. Мне казалось, она, по сути, исповедует социальный консерватизм, выступает за религию и нуклеарную семью, и едва ли не все, что она пишет, укладывается в утверждение «нужно верить в Бога и быть добрее друг к другу». Не любить такую легко, ненавидеть – не так-то просто. В современной повестке я толком не разбиралась и колонки Ханны об Израиле не читала.

– Вот-вот, – подхватила Кэрри, – не говоря уже об этой истории с его сестрой.

Все закивали, я одна не знала, в чем дело.

– А что за история с его сестрой?

– Она пропала, – пояснил Джен. – Еще в детстве. Ты разве не помнишь? Нам тогда было, наверное, лет девять.

Я порылась в памяти, но ничего не нашла. Как и следовало ожидать. Родители надо мной тряслись и, уж конечно, оградили бы меня от подобных известий, я и о Джейми Балджере-то[8] услышала лишь через много лет.

– Это, наверное, был кошмар, – заметила Руби, – сколько ей было? Лет двенадцать-тринадцать?

Точный год не вспомнил никто.

–А помните, как Ханна Розенталь по телевизору заявила, что Небесный Папуля непременно найдет бедняжку?– спросил Джен.– «Посмотрите на Моисея, посмотрите на Иосифа. Бог не бросает детей, попавших в беду». И это не какая-то городская сумасшедшая, а твоя мать!

Дети все время теряются, заметила Кэрри, интересно, на какие рычаги надавила Ханна, чтобы добиться такой огласки.

– А что случилось? – полюбопытствовала я. – Ее в итоге нашли?

– Нашли, конечно, – ответил Джен. – В канаве.

– Некрасиво так говорить, – сказала Кэрри. – Тем более что это неправда. Она через несколько дней сама вернулась домой. Я в этом уверена.

Джен затушил окурок о подлокотник деревянной лавки.

–Ты ее с кем-то путаешь. Не хочу нагнетать, но ее точно убили. Вроде потом даже арестовали какого-то мутного типа, ее знакомого. Эта парочка собирала всякую срань – карты таро, куклы вуду, гексаграммы.

Но Кэрри уперлась. Она прекрасно знает, о ком говорит, Элси Розенталь, ошибается здесь Джен. И не было никакого «мутного типа», это он выдумывает.

Руби выдвинула третью версию: согласно ей, девушку так и не нашли и расследование не закончили.

– Как называют такие дела? Висяки?

– Я не понимаю одного, – сказала Кэрри, – почему он всем тычет в нос, что он еврей. В моей школе было много евреев, но они это не выпячивали.

Я училась в женской школе Святого Павла. И получала стипендию, пояснила Кэрри.

Я хотела было вернуть разговор к сестре Товии, но Джен произнес:

–В Святом Павле? Так они, наверное, все светские. Как большинство евреев: они слишком умны, чтобы верить в такую чушь.– Джен посмотрел на меня, и я подумала, что он, должно быть, о чем-то догадался. Своей внешности я стеснялась – мне казалось, я отдаленно похожа на уроженку Восточной Европы – и унаследовала от бабки по матери больше, чем мне того хотелось бы. – Но наши друзья Розентали, – продолжал Джен, – записные фанатики.

Джен был первым настоящим марксистом, с которым мне довелось познакомиться, и запросто цитировал не только «Манифест коммунистической партии», но и более поздних истолкователей – Грамши, Хобсбаума, Стюарта Холла. Над столом у Джена висел плакат с Троцким, и когда я спросила: «Это не тот ли чувак, которого тюкнули ледорубом?», Джен ответил на полном серьезе: «Он до этого много чего успел». Джен то и дело ругал поздний капитализм и церковь, двух своих злейших врагов. Он в равной степени презирал ислам и ортодоксальный иудаизм, не страшась обвинений в нетерпимости. Джен считал все институциональные религии дерьмом, кто бы их ни исповедовал.

–Вообще-то надо спросить у Кейт, что она думает, – сказала Кэрри. – Вы же с ним вроде друзья? Живете в одном коридоре, нет? А может, и больше, чем просто друзья…

С Дженом мы много общались, а вот Кэрри и Руби я толком не знала и потому удивилась, что Кэрри знает, где я живу. Я далеко не сразу осознала, как тесен мой новый дом.

– Мы не друзья, – возразила я, – он всего-навсего мой сосед.

–Но ты наверняка что-то о нем знаешь, – не унималась Руби.

Все ждали, что я отвечу. А что я могла сказать? Что кофе Товия пьет без сахара и молока, а меня это почему-то бесит? Что у него не бывает гостей?

– Главное в нем то, – проговорила я, представив, как Товия в свете стробоскопа дрожит от громких басов, – что он ненавидит веселье. Он типа Скруджа, ему будто нравится быть злым.

К моему облегчению, Джен отрывисто расхохотался, а следом за ним и девушки. А я продолжала, меня упрашивать не пришлось:

– Когда мы с ним познакомились, он даже не знал, как пожать мне руку.

Я изобразила, как это было, повеселила компанию.

Кэрри, видимо, уязвило, что слушают не ее, и она вернула разговор к более серьезной теме – характеру Товии.

– Он, кстати, совсем не умеет держать себя в руках. Вы слышали, что он поссорился с доктором Бруксом и убежал с его семинара?

Я об этом не слышала и с нетерпением ждала подробностей. Но тут из аркады, ведущей к библиотеке, вышел сам Товия. Он двигался неуклюже, как всегда, в нашу сторону даже не посмотрел. Едва он скрылся в привратницкой, как все снова скрючились от смеха. Кроме меня. В таких ситуациях я всегда была Товией.

– Блин! – воскликнула Кэрри. – Как думаете, он нас слышал?

– И что с того? Мы ничего такого не говорили. Я всего лишь назвал его маму фашисткой. Так она, кхм, фашистка и есть, уж простите.

Остальные смеялись, я извинилась и ушла. Если я не друг Товии, то кто тогда ему друг? Я впервые подумала, что ему, наверное, одиноко. Он хоть и задавался, но всегда спрашивал, как у меня двигается учеба, а за его вспыльчивостью и странными манерами пряталась доброта. Как-то раз я пожаловалась на головную боль, и Товия через полчаса принес мне ибупрофен. Я удивилась, чего он так долго, и спросила: «У тебя с собой не было, что ли?» Нет, ответил Товия, я сбегал в город.

В тот вечер, когда мы столкнулись по дороге домой, он не обмолвился ни словом о случившемся во дворе. Я спросила, как прошел его день, Товия пожал плечами и с привычной церемонностью пожелал мне спокойной ночи. Значит, он, слава богу, ничего и не слышал. Время от времени мы с ним по-прежнему болтали о том о сем, но меня чем дальше, тем больше увлекала учеба, новые друзья и тусовки до ночи.

Товия же проводил время в одиночестве, в своей комнате, и вел себя настолько тихо, что трудно было понять, там он или ушел. Мне по-прежнему было стыдно за то, что я сказала Джену и остальным, но не стану притворяться, будто переживала за Товию. Не особенно одаренный в смысле навыков общения, он, несомненно, вскоре найдет таких же, как сам, среди университетских изгоев. Мне он был не очень-то интересен. Мои первые впечатления о Товии уже определились. Изнеженный религиозный мальчик, застенчивый, эрудированный, если его задеть, будет обороняться, а в остальном незаметный. Мальчик, который добился таких результатов благодаря тому, что прилежно учился в школе и никому особенно не досаждал. Не сын, а мечта любой еврейской мамы.

Глава четвертая

Так обстояли дела до одного вечера в конце ноября; семестр завершался, и я отправилась послушать рассказ Эли Шульца об осмыслении Холокоста с точки зрения философии и искусства. Место выступления было мне незнакомо: судя по адресу, оно располагалось на одной из извилистых улочек, ответвляющихся от главной. Через несколько дней надо было сдавать итоговую работу, и по-хорошему мне следовало бы сидеть в библиотеке. Однако я все же пошла на мероприятие и теперь в сумерках всматривалась в номера зданий. Ни одно из них не походило на лекторий.

Шульцем я восхищалась с тех самых пор, как летом перед выпускными экзаменами прочитала «Свет черный, свет белый». В сущности, я и в университете оказалась отчасти благодаря Шульцу: в заявлении с просьбой о зачислении я писала о его критических статьях, и на собеседовании меня расспрашивали о его взглядах. Шульцу было уже за восемьдесят, кто знает, сколько ему осталось. Я услышала, что он – редкий случай – выступит перед обществом «Бен-Шолем», и решила пойти непременно. Чистое везение, если вдуматься, ведь это общество свои мероприятия не рекламировало и о выступлении Шульца я узнала исключительно потому, что накануне в «Гринзе» это событие обсуждали два незнакомца, сидевшие за соседним столиком.

Я никогда не слышала ни об Эмануэле Бен-Шолеме, ни о его обществе и понятия не имела, что он своего рода современный пророк и основоположник небольшой ветви хасидизма, а тот, насколько я понимала, нечто вроде таинственной секты. Я ничего не знала ни об истории этого движения, ни о том, что возникло оно в штетлах Восточной Европы как абсолютно неортодоксальная разновидность религиозной традиции, основанная не на спокойной молитве, а на радости и экстазе. Пусть вас не смущают строгие наряды и старомодные бороды: хасиды отнюдь не святоши. Во время богослужений они и поют, и пляшут. А когда молитвы окончены и книги закрыты, обязанности ума уступают место обязанностям духа. Хасиды, пошатываясь, тянут религиозные напевы. Пить не обязательно, но, безусловно, так легче.

Наконец я заметила нужное здание и с опаской направилась к нему. У входа не толпились студенты, никто не докуривал сигареты, не пристегивал велосипеды к перилам (обычно перед публичными мероприятиями наблюдаешь именно такую картину). У дверей, преграждая мне путь, стоял мужчина с вьющимися пейсами, в хомбурге и черной одежде. Едва я приблизилась, как мужчина что-то сказал, язык напоминал немецкий.

– Прошу прощения? – проговорила я.

Мужчина уставился на меня сквозь круглые очки и спросил, еврейка ли я.

–В каком-то смысле. Я пришла на лекцию профессора Шульца. Это же здесь, верно?

Мужчина задумчиво повел носом.

– Лекция вам нужна? Это можно.

Я шагнула вперед, и он вскинул правую ладонь.

–Но что значит «в каком-то смысле»? Это как хомяк, воспитанный песчанками, в каком-то смысле морская свинка?

– Хомяк, воспитанный… кем?

– Евреи есть евреи, – пояснил мужчина.

Вечер был знобкий, по рукам моим бежали мурашки.

– Я не знала, что это закрытое мероприятие, – ответила я.

Я развернулась, гадая, чем занять время, раз планы мои сорвались. Но мужчина окликнул меня.

– Кто говорит, что закрытое?

Уязвленный тем, что я решила уйти, он отступил от двери и жестом пригласил меня внутрь.

– Наверх, наверх. Они, скорее всего, еще едят, но вы никому не помешаете.

И не успела я войти, как он еще раз пробормотал «в каком-то смысле» и покачал головой.

Увиденное наверху мои нервы не успокоило. Просторную комнату освещали только свечи, над ними вился дымок. Сидевшие за составленными подковой столами накладывали себе из больших мисок раскисшие салаты и маслянистые макароны. Кое-кто из собравшихся помоложе был в джинсах и цветных свитерах, большинство же было одето, как тот мужчина у входа, и все мужчины без исключения были в головных уборах. К этому моменту мне уже стало более чем понятно, что здесь отнюдь не лекторий. Во что я ввязалась?

* * *

В детстве я знать не знала, что я еврейка. Отец мой родился во Франции, во время войны, мать его была француженка, отец англичанин. По крайней мере, так ему сообщили. По-французски в доме, где рос мой отец, не говорили, о городе, где он родился, почти не упоминали. Если отца это и удивляло, он, скорее всего, объяснял это тем, что его мать искренне любила Англию, страну, которая дала ей пристанище после бегства из континентальной Европы; вполне естественно, что его мать хотела, чтобы ее сын был plus anglais que les anglais[9].

И лишь после смерти моей бабки отец узнал из ее бумаг, что на самом деле и по отцовской, и по материнской линии она родом из Литвы. Англичанин, которого мой отец называл папой и который дал ему свою фамилию (его тогда уже давно не было в живых), был вторым мужем моей бабки. Что стало с родным отцом моего отца и со всей его многочисленной родней, доподлинно неизвестно, хотя догадаться нетрудно. Наверняка я знаю лишь, что все они были евреи: этот факт моя бабка всю жизнь скрывала от своего сына. И ее девичья фамилия, как выяснил мой отец, была не Дюпон, а Кон. В вещах ее обнаружился дрейдл, молитвенник на иврите и набор филактерий, предположительно принадлежавших ее первому мужу.

У родителей моих на двоих не набралось бы и капли веры, и то, что они узнали настоящую национальность моего отца, этого не изменило. Однако мой брат – ему тогда было пятнадцать – после этого открытия настолько заинтересовался религией, что настоял, чтобы ему устроили запоздалую бар-мицву в стилистике «Парка юрского периода». (У него никогда не было недостатка в кумирах-евреях помимо Стивена Спилберга, Леонарда Нимоя и Стэна Ли, так что брат очень обрадовался, узнав, кем были его предки.) Мы украсили зал папоротниками в кадках и уселись за столы с табличками «ТрицераТополь» и «Меноразавр рекс». Любое сходство с ортодоксальной церемонией было то ли поверхностным, то ли кощунственным.

* * *

С тех пор я ни разу не переступала порог синагоги и сейчас понятия не имела, как себя вести. К счастью, какая-то круглая, по-матерински заботливая женщина заметила, что я топчусь в нерешительности, и усадила меня рядом с собой.

– Рабби Майкл замечательный человек, – сказала она. – А после ужина будут и другие прекрасные выступления.

Я спросила, здесь ли Шульц. Она указала в дальний конец помещения, где, опустив глаза, сидел какой-то старик. Не его ли лицо я видела на клапанах суперобложек? Вид у старика был измученный. По лбу его и щекам змеились такие борозды, что, если вставить в них игральную карту, она не выпадет. Еды перед ним не было, и к беседам с сидевшими слева и справа он не выказывал интереса.

Чуть погодя, после вступительного слова раввина (тот говорил учтиво, однако с запинкой), Шульц поднялся с места и прошаркал в переднюю часть комнаты. Его вел под локоть мужчина с лицом цвета лопнувшего граната. Но когда Шульц открыл рот, помощь ему уже не потребовалась.

–Я хотел бы начать со старинного предания. Перенеситесь мысленно в середину восемнадцатого века, в пору, которую мы называем «эпохой Просвещения». По всей Европе наблюдается невероятный прорыв в естественных науках, философии, политологии. Кардинально меняется и мышление, и общественный порядок. А где-то в Королевстве Польском еще пребывает среди живых Исраэль Бааль-Шем-Тов, рассказывает истории у очага и день ото дня обретает новых последователей. В ту пору некоторые, перекрикивая грохот прогресса, еще рассуждали о чудесах и волшебстве.

И вот однажды вечером по проселку ехали два мудреца. Звали их ребе Элимелех и реб Зуся. Был пятничный вечер, почти как сегодня, дул ветерок, стояла лютая стужа, темнело, и двое мужчин понимали, что им надо где-нибудь остановиться, чтобы отдохнуть и встретить шабат. Вскоре они набрели на небольшой постоялый двор и договорились с хозяином, что заночуют на первом этаже возле камелька. Заплатить за комнату им было нечем, но им все равно разрешили остаться. Древний обычай велит предоставлять кров ангелам, переодетым путниками. Два мудреца легли спать, деревню окутала тишина. Но среди ночи оба проснулись в одно и то же мгновение. Ребе Элимелех признался, что его ни с того ни с сего обуял несказанный ужас. Реб Зуся почувствовал то же самое. «Не уйти ли нам?» – предложил Элимелех. – «Да, причем сию же секунду», – ответил реб Зуся. И хотя ночь была беззвездная, студеная и опасная, мудрецы отправились дальше, и только бледная луна освещала им путь. О том, что было после, можно только догадываться. Но я скажу вам, где они остановились. В небольшом южнопольском городке под названием Освенцим. Или Аушвиц, каким через полтораста лет узнал его весь мир.

Кое-кто из присутствующих закивал: мол, слышали мы такое. Много лет спустя мой друг Джим Барански расскажет мне свою версию этой истории, в ней все было наоборот. Барански был гобоистом и выступал по всей Европе. И однажды в Вене он с товарищами-музыкантами отправился в старую пивную отметить премьеру. Дело было в конце семидесятых. За смехом и оживленными разговорами Барански вдруг ощутил сильнейшую боль: грудь его словно зажало в тиски. Воздуха не хватало, и он испугался, что завтра не сможет играть. Он вышел на улицу, сообщил о случившемся подруге, не из числа музыкантов, а местной, с которой познакомился в первый приезд в Австрию. И эта женщина рассказала ему, что некогда в этой пивной любили бывать нацисты. Ходили слухи, что некий садист однажды привел еврея, велел ему лечь на пол и поставил ему на грудь табурет. После чего предложил своим товарищам одному за другим подниматься на табурет, пока еврея не раздавили насмерть.

–Чему учит нас эта история?– спросил Шульц.– Что она говорит нам? Что для цадика нет различия между прошлым и настоящим, что, если смотреть глазами Бога, вспомнишь будущее, и прошлое развернется перед тобою? Тогда почему нельзя было это остановить? Бог ведь знал, что будет. Значит, Бог попустил, чтобы это случилось. Что делать с подобной мыслью? Как нам и дальше жить евреями, зажигать шабатние свечи, отделять милхедиг от фляйшедиг[10], обрезать наших сыновей?

Пала ночь. Древнее лицо Шульца в дымном свете отливало бронзой. Я огляделась, надеясь, если честно, увидеть других неверующих, пришедших на лекцию, а не на ужин. Мне казалось, присутствие одного-двух единомышленников уймет мое растущее беспокойство.

– Но и противоположная позиция не менее убедительна. Существуют письменные свидетельства, что даже в лагерях были те, кто постились в Йом-Кипур, мужчины и женщины, изнывающие под бременем голода, отказывались от миски супа ради соблюдения духовных обетов, хотя прекрасно осознавали, что это решение на день приблизит их к смерти. И кто мы такие, чтобы отворачиваться от Бога, если даже эти живые мощи не утратили веру?

И здесь мы подошли к парадоксу. Жить как еврей невозможно, и жить не как еврей в равной степени невозможно. Оба пути возмутительны, оба оскорбляют мертвых. Но сегодня мы с вами поговорим о том, возможно ли разумно рассуждать о Холокосте. Некоторые мыслители утверждают, причем весьма убедительно, что это невозможно…

– И мыслительницы, – вставила моя соседка, и на нее громко шикнули.

–Теодор Адорно писал, что после Аушвица не может быть поэзии. На земле творился ад, теперь что-то должно уйти. Никаких больше сонетов, никаких баллад, никаких од, даже элегий мертвым, лежащим в могилах. И правильно, скажем мы, и справедливо. Но факт остается фактом: за последние полвека написали немало отличных и даже гениальных стихотворений. В одной только английской поэзии был Тед Хьюз с его неординарным мифическим воображением, были яростные песни Джона Берримена, была умная и проницательная Элизабет Бишоп. Быть может, Адорно попросту ошибался?

Шульц примолк, обвел взглядом слушателей, давая понять, что вопрос не совсем риторический.

–Я скажу больше. Гениальный поэт и химик Примо Леви в сорок пятом году вышел из лагеря и написал сотни страниц о том, что там творилось,– о живых трупах, о конвейерах убийств. И даже он утверждает, что выжившие – не истинные очевидцы, по-настоящему ужас происходившего постигли те, кто покинули лагерь через трубы, те, кто чернили воздух и усеивали землю своим пеплом. Утопленные, уморенные голодом, удушенные, раздавленные. Молчание – вот единственный достоверный рассказ, заявляет Леви. Еще один парадокс! Леви всю жизнь был атеистом, но явно обладал склонностью к талмудическим хитросплетениям.

Шульц впервые улыбнулся.

– И что тогда я здесь делаю, спросите вы меня. Я пришел молчать или говорить? Если молчать, то зачем тогда я пришел? Но если я намерен говорить, что могу я сказать вам такого, чего не сказал Примо Леви, я, которого там не было?

В комнате было душно от многолюдья и жара свечей, по шее моей тек пот. Голос Шульца с легким акцентом, пришедшим из идиша, его родного языка, был звучен и чист. Он говорил без бумажки, устремив взгляд на стену за моею спиной, порой медленно опускал утомленные глаза, но тут же вновь поднимал. В зале ерзали, скрипя стульями. Шульц развивал свою главную тему, то, что он назвал «невозможностью свидетельства», рассуждал о тщетности и одновременно необходимости памяти и наконец подобрался к головокружительной кульминации.

–Память – последняя наша защита перед лицом зла. Оруэлл это знал. Окончательная победа Большого Брата заключается не в уничтожении человеческой сексуальности, а в отмене прошлого. В эти дыры памяти утекает сама история. Это знал и Шекспир. Что говорит Призрак Гамлету на прощанье? Он только что открыл сыну, что трон узурпировал безжалостный братоубийца, опасный авантюрист. Пожалуй, своего рода Гитлер шестнадцатого столетия. И все же последние слова Призрака обманывают ожидания: он не просит ни отомстить, ни убить узурпатора и восстановить справедливый порядок. Нет, просьба его куда скромнее и трогательнее: «Помни обо мне». Вот что сказал Призрак: «Помни обо мне», – и канул в безвременный сумрак смерти[11]. Помни обо мне. Помни. Мы обязаны помнить. Другого оружия у нас нет.

Я слушала как зачарованная. Меня не смущало ни то, что сидевшая рядом со мною женщина то и дело цокала языком, ни то, что нетерпеливые собравшиеся ерзали на скрипучих стульях. Эта пылкая речь отличалась от всего, что я слышала в университетских лекториях. Шульц не задавался вопросами, чтó понимать под литературой и совпадает ли подлинный смысл произведения с тем, что вложил в него автор. Вместо этого он произнес ни много ни мало проповедь, дабы в премудрости мертвых отыскать способ противодействовать злу. Мне показалось, это именно так.

Однако восторг мой омрачало смущение. Я пришла в одиночку и была здесь незваной гостьей. Я не знала иврита, а о еврейских верованиях и традициях имела лишь поверхностное представление. Бабка моя вынужденно скрывала от всех, кто она такая на самом деле. Но какой неизвестной ценой она из Кон сделалась Дюпон?

У нашего рассказчика, безусловно, была собственная история бегства из Европы. Шульц был единственным сыном, в 1939 году родители отправили его прочь из тогдашней Чехословакии. После войны он один-единственный раз вернулся в страну, где родился, ему тогда было шестнадцать. Уезжал он десятилетним и теперь узнал, что его бывшие одноклассники все до единого мертвы или пропали без вести. Целая параллель еврейских мальчишек оказалась убита Гитлером. Их бледные лица сохранились лишь на памятной фотографии: школьный класс призраков, расставленных в два ряда, повыше ростом стоят, пониже сидят перед ними. Посередине учитель, усатый, в пенсне, весь достоинство – и беспомощность.

Под конец вечера Шульц поделился советом, который семьдесят с лишним лет назад получил от родной бабки и которому Шульц, по его мнению, был обязан и своим спасением, и долгой жизнью. «Если ты еврей, – сказала ему старуха, – и у тебя есть мозги, ты будешь делать две вещи. Учить языки и собирать паспорта».

Эту фразу встретили одобрительным бормотанием. Шульц заверил, что бабкина мудрость, насущная в тридцатые годы, актуальна и по сей день.

–В конце концов, жизнь по-прежнему жизнь. И люди, боюсь, по-прежнему всего лишь люди. Говоря языком теологии, Машиах еще не пришел.

Это утверждение, высказанное вполне серьезно, публика встретила доброжелательным смехом. И только тогда я заметила в дальнем конце комнаты Товию, он раскачивался на стуле и даже не улыбнулся. Справа от него сидел пожилой господин; некогда его лицо, судя по волевому подбородку, было красивым. Мне показалось, он чем-то похож на Товию: у обоих нос с горбинкой. Старик, не смущаясь условностями, отступил от стиля одежды, принятого у ортодоксов: на нем был широкий белый кафтан, на плечах – сине-белое покрывало с бахромой по краям[12]. Приглядевшись, я обнаружила в его наряде изъян: с одного краю он был разорван. Старик подался к выступающему, опершись для поддержки на Товию. Тот в ответ со стуком опустил передние ножки стула на пол.

Я потеряла нить того, о чем говорил Шульц, а он уже заканчивал. Завершил выступление он извинением. Боюсь, я не сумел выразить то, ради чего пришел, сказал Шульц, надеюсь, оно все равно этого стоило.

–Одна последняя мысль – и я вас оставлю,– произнес он.– Идея, пожалуй что, бесполезная, просто пришла мне в голову. Но попробовать, может, надо. Я прошу вас найти десять имен, всего десять из шести миллионов. Списки можно взять где угодно. И если каждый из нас, присутствующих здесь, запомнит десять имен, это будет уже что-то. Немного, но что-то. Время от времени повторяйте в уме эти имена, размышляйте о том, что стало с ними, с людьми, чьи имена украли, заменили номерами, выколотыми на руках. Тем именам суждено было кануть в небытие и навсегда стереться из памяти. Но мы должны постараться запомнить. Что ответил Гамлет на наказ призрака своего отца? «Помнить о тебе? Да, бедный дух, пока гнездится память в несчастном этом шаре»[13]. Давайте же помнить вечно, пока память гнездится в нас. Шабат шалом.

Последовало короткое ошарашенное молчание, затем грянули аплодисменты и на помощь к Шульцу рванулся раввин. Едва Шульца усадили, он склонился к синагогальному ковчегу[14] и опустил голову.

Раввин поблагодарил нас за то, что пришли, предложил остаться и выпить. Мне не терпелось уйти; я заметила, что Товия пробирается к двери. Меня удивило, что он уходит без старика, сидевшего рядом с ним, но, всмотревшись, я не увидела в комнате никого, кто был бы в белых одеждах.

Глава пятая

Прихожане курили на улице у дверей, одни наряженные в соответствии с традицией, другие в повседневной одежде. Когда я проходила мимо, они что-то пробормотали. Женщина, на выступлении Шульца сидевшая рядом со мной, сейчас шагала следом.

–Они просто желают вам гут шабес. То есть, можно сказать, счастливой пятницы.

Я поблагодарила, женщина ответила: надеюсь, еще увидимся. Привратник, завидев меня, приветственно коснулся шляпы и воскликнул: «В каком-то смысле!»

Я направилась было прочь, но вдруг за шумом машин услышала доносившиеся с противоположной стороны улицы крики. Я повернула голову и увидела группу парней у выхода из «Везерспунз»[15], все в кислотно-желтых цветах «Оксфорд юнайтед»[16] и без свитеров, невзирая на холод.

– Эй, жиды, – кричали парни, – гребаные жиды!

Один даже ринулся вперед и швырнул в мою сторону то, что держал в руке: пластиковый стаканчик, крутясь, пронесся по воздуху, ветер отбросил его ко мне, и когда стаканчик падал на землю, я почувствовала на шее холодные брызги. Я вытерлась рукавом и увидела, что через дорогу, лавируя в потоке машин, несется какой-то парень.

Он остановился в шаге от меня, согнулся, чтобы отдышаться, и произнес:

– Извини, лапуля.

Извини?

– Тебе, наверное, противно на нас смотреть. Сегодня три – ноль, вот пацаны и расстроились. Наверное, мы выпили лишку. В общем, он не хотел в тебя попасть.

– Но попал.

– Я поэтому и извиняюсь! Чего ты так испугалась? Я же с тобой вежливо разговариваю.

Он был примерно моих лет, может, постарше, хотя едва ли из университета. Идеально очерченные брови, в ухе золотой гвоздик. Парень предложил мне выпить.

– Будьте любезны, оставьте меня в покое, – отрезала я.

–Да что я сделал-то?

Я кивнула на его дружков, те по-прежнему выкрикивали оскорбления.

– Не-а, лапуля, не-а. Ты все неправильно поняла. Они кричат не тебе. – Он указал на толпу у выхода из синагоги, шагах в двадцати от нас. – Нас бесят вот эти.

– Но я одна из них, – сказала я.

Парень скрестил руки на груди. Потом почесал голову. И наконец рассмеялся.

–А я ведь чуть не купился, лапуля! Ну ладно, мисс Гольдберг, не хотите ли что-нибудь съесть?

Я отказалась, направилась прочь, но он увязался за мной и то извинялся, то хохотал.

–Точно не хочешь чего-нибудь пожевать? А выпить? Потом будешь внукам рассказывать.

Я точно не хотела ни того, ни другого, и на углу он отстал.

– Спокойной ночи, мисс Гольдберг!

Вскоре я заметила Товию: он возвращался в колледж. Я бегом догнала его и хлопнула по плечу, чтобы он остановился.

– То есть ты не осталась потусоваться с хасидами? – спросил он.

Значит, он меня видел. Не поэтому ли так торопился уйти? Меня подмывало рассказать ему о случившемся у синагоги, но я удержалась: вдруг Товия поймет неправильно – решит, что я хвастаюсь. И вместо этого я спросила, как меня тот болельщик «Юнайтед», не хочет ли Товия выпить.

– Тут рядом «Кингз армз».

Я сказала это для проформы, уверенная, что он откажется. Но Товия, подумав, кивнул.

В пабе была толчея, но мы захватили столик по соседству с парнями в смокингах, один из них под одобрительные крики друзей выдул бокал пива единым глотком. Товия вскинул брови, а я принесла нам пинту эля и водку с колой.

До сих пор мы разговаривали разве что вскользь – стоя на пороге своих комнат, прежде чем вернуться к учебе, дожидаясь на нашей общей кухне, пока закипит чайник. И разговоры эти оказывались краткими и спонтанными. Сейчас все было иначе. Вечер пятницы, не поздно. Были способы скоротать его и приятнее, чем сидеть в пабе с Товией Розенталем.

И все же, по крайней мере, нам было о чем поболтать.

– Классная лекция, правда?

–Разве?– Товия жадно отхлебнул пива.– Не могу сказать, что мне от нее была какая-то польза.

Я изумилась. Я-то думала, лекция невольно затронула за живое всех присутствовавших в той комнате, тем более если ты религиозный еврей. Даже, пожалуй, вдохновила. То, как Шульц сплетал историю с литературой, смешивал критику и верования, апеллировал к гуманитарным наукам как к мощному средству защиты от бесчеловечных режимов.

Стараясь не раздражаться из-за безучастного вида Товии, я спросила, что же ему не понравилось.

– Да чушь все это. Нет, излагает он складно, красивые фразочки, но толку чуть. Выучите наизусть десять имен и шепчите себе перед сном. Херня полная.

– По-моему, ты немного несправедлив.

– То есть ты и впрямь намерена это делать? Заучивать имена?

Интересно, удастся ли отыскать список виленских Конов.

– Возможно, – ответила я.

–Да не будешь ты это делать.– Товия отмахнулся от насекомого.– Если бы эти имена для тебя действительно что-то значили, ты бы уже их знала. А Шульц так это представляет, будто стишки, какие-то строчки Шекспира способны противостоять пушкам и бомбам. Бред, просто бред.

Так он вел себя на коллоквиумах: обрушивал на собеседников язвительные тирады, мне об этом часто рассказывали, но своими ушами я это услышала впервые.

Я заикнулась было о власти символов, но Товия перебил:

– Беда Эли Шульца в том, что он скептик, который хочет верить. Он романтизирует религию. Сама слышала, как он рассуждал о посте в Йом-Кипур. С каким благоговением. А ему не приходило в голову, что дело не в гордости, не в набожности, а в отчаянии? У этих несчастных отняли последнюю надежду, вот они и спасались как умели – и чем, древним обрядом? Дешевым фокусом? Единственное, чем они могли умилостивить своего чудовищного Бога, – это поститься, ничего другого они не придумали.

Вот почему у Товии не было друзей на курсе, вот почему Джен, Кэрри и другие его презирали. А вовсе не потому, что его мать – сионистка, и даже не потому, что вся их семья – религиозные фундаменталисты. Общение с однокашниками должно быть приятной противоположностью коллоквиумам и семинарам: выпивка, тупые шутки, сплетни и флирт. А с Товией ты что в пабе, что на коллоквиуме. Кому это надо?

Видимо, только мне. Я впервые столкнулась с воинственным высокомерием Товии, но меня это не оттолкнуло. Мне даже впервые с момента знакомства захотелось завоевать его уважение. Он, оказывается, вовсе не робкий юноша, как я полагала. В Товии, несмотря на всю его странность, чувствовалась своего рода притягательность. Неужели другие не замечают его магнетизма?

– «Помните, помните, мы должны помнить вечно»! – продолжал Товия. – Терпеть не могу этой фальшивой духовности. Нельзя безнаказанно ворошить прошлое, за все приходится платить.

– В каком смысле платить?

– Мой дед был человеком очень религиозным. Он пережил Холокост. И в детстве он говорил мне страшные вещи, просто чтобы я не забывался.

– Например?

Товия покачал головой.

– Мало выпили.

Мало выпили? То есть после синагоги он решил надраться?

– И Шульц напомнил тебе деда?

– Нет, они совсем не похожи. Господи, да Эли Шульц еще душка. А зейде нам говорил: те, кто в лагере утратили веру, никогда и не знали Торы. Все, что Гитлер сделал с евреями, написано давным-давно. И дед был прав! Знаешь, что в книге Левит Бог говорит израильтянам? Он говорит: не будете жить по закону, отдам вас в руки врагов, и земля разверзнется у вас под ногами. А если вы и тогда уцелеете, сама земля обернется против вас и посевы ваши падут. И перед смертью матери от голода будут пожирать плоть дочерей, а отцы – сыновей. Мы будем резать своих детей – куда там Аврааму! – и жарить их на кострах. Вот что Бог сулил нашим предкам, и этот посул мы повторяем из года в год, начиная с Синая.

Товия почесал пятнышко на шее.

–Дед мой был не очень-то образованным. Учиться он бросил в четырнадцать лет, писал с нелепыми ошибками. Но башка у него варила. И о Боге он знал побольше, чем Эли, мать его, Шульц. Дедов Бог породил Гитлера, Геринга, Геббельса и пропустил мимо ушей плач Аушвица.

Я заметила, что остальные посетители паба слушают нашу беседу и, стоит мне повернуться, отводят глаза. «Неужели они разглагольствуют о Холокосте? И это в пятницу вечером…»

– Но ты же вряд ли веришь в такого Бога, – предположила я.

– Я? – Товия выпрямился на табурете. – Ты спрашиваешь меня? – Он насмешливо скривился и заговорщически подался ко мне. – Я вообще ни во что не верю.

Если подумать, я никогда не слышала, чтобы Товия рассуждал о своих религиозных взглядах. Но убеждения его матери были известны всем: об этом можно было каждую неделю прочесть в газетах. И разве в начале семестра он не потянулся к отсутствующей мезузе?

Товия отхлебнул пива. За двадцать минут он где-то в три глотка осушил две трети стакана. Прикончив остатки, он направился к барной стойке за добавкой. Вернулся, поставил передо мной водку с колой, хотя я и первую-то осилила только наполовину.

Одна мысль не давала мне покоя.

– Тогда что ты сегодня там делал? – спросила я.

– Я там был по привычке.

Объяснение неубедительное, и Товия пожал плечами. Спросил, почему я пошла туда, и я ответила, что мне интересен Шульц. И, если уж на то пошло, я еврейка. В каком-то смысле.

– Правда? – Он вгляделся в меня, словно сопоставляя это открытие с моими чертами лица. – Но не соблюдающая. Верно?

– Только по отцу, мою мать растили в католической традиции. Да и все равно они оба атеисты.

–Атеисты? Везет. И еще не по матери. То, что нацисты назвали бы Mischling. Полукровка.

Трудно сказать, оскорбилась ли я. Но мне определенно не понравилось, что на меня наклеили нацистский ярлык, и я сообщила об этом Товии.

–Расслабься, я не сказал ничего обидного. Пруст тоже был бы Mischling. Если б дожил.

– Я не читала Пруста, – равнодушно призналась я.

– Как у тебя с французским? Если справишься с двуязычным словарем, имеет смысл продраться через текст. Если нет, читай переводы Монкриффа.

Товия провел ладонью над пламенем свечи, оно задрожало, но выпрямилось. Товия убрал руку, взял стакан.

– Спасибо, но мне вполне достаточно обязательной литературы из списка.

– Да ладно. Наверняка тебе свойственна любознательность.

– С чего ты взял?

–Человек ты вроде бы интересный. Сидишь, слушаешь, впитываешь, толком не говоришь. В столовой, во дворе. Вот и сегодня пришла не почему-нибудь, а потому что тебе свойственна любознательность.– Когда он во второй раз употребил это выражение, я отметила, что Товия произносит его как-то странно, вместо «любознательность» получается «либознательность». – И ты не вписываешься в компанию – я о тех, с кем ты тусуешься, о Джене Стоквелле и этой кучке дебилов.

– Не говори так. Они мои друзья.

–Они обо мне отзываются не очень-то вежливо, – возразил Товия. – Моя мать надавила на рычаги и прочее. Я думал, ты не такая, как они.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Мне просто так показалось, – пояснил Товия.

Он по-прежнему играл со свечкой. Ветерок от его очередного стремительного жеста потушил пламя. Над угасшим фитилем тонкой струйкой вился белый дымок.

– А ты очень доволен собой, – заметила я.

– Нет, я бы так не сказал.

У Товии была странная манера качать головой. Будто двигался один подбородок.

Заиграла песня, я узнала ее, но названия не вспомнила; отвечавший за музыку, кто бы он ни был, прибавил звук. Я вспомнила последний школьный год, как по вечерам торчала у входа в клубы, там, где обычно все курят, но сама не курила, только смотрела, как парочки обнимаются под фонарями. А ведь в эту самую минуту Джен, Кэрри и Руби заказывают такси на Парк-Энд, подумала я и поймала себя на том, что совершенно не хочу к ним присоединиться. За последнюю пару недель в какой-то момент пятничные тусовки превратились для меня в утомительный ритуал, и я уже не могла обманывать себя, будто мне нравится пить стопку за стопкой или в полумраке строить глазки незнакомцам. Прежде я верила, что благополучно преодолела школьные разочарования и нашла свое место здесь. Но то ли лекция Шульца, то ли водка, горячившая мою кровь, то ли уверенный взгляд Товии заставили меня усомниться в этом. Нравятся ли мне эти новые друзья? Товия резок и груб, но он по крайней мере не ожидает, что ты будешь притворяться кем-то другим. Его прямота побуждала к ответной искренности.

– Ты ведь обычно не ходишь в такие места, – сказала я. – Ты не тусовщик.

– Нет. – Его подбородок качнулся из стороны в сторону. – Но я и не обязан им быть.

Песня закончилась, ее сменила другая, громкая и незнакомая.

Я понятия не имела, о чем думает Товия; он сидел, понурив плечи. Но, кажется, именно тогда я догадалась, что он, возможно, таит в душе сильную боль. Путь, приведший его сюда, вряд ли был легок, и на каком-то его этапе, должно быть, случилось непоправимое. Я вспомнила, что знала о его сестре, и подумала о той девушке, чье лицо, полускрытое капюшоном, я увидела в день прибытия в университет.

– Похоже, твой дед был человек волевой, – сказала я, чтобы оживить разговор.

– Полная фигня, – не моргнув глазом, ответил Товия. – Да-да, я все понимаю. Но тут вот ведь какая штука. Когда я был маленький, мои родители были вечно заняты, и даже когда мать нигде не работала, она все равно была занята, а дед всегда сидел дома. Кстати, его боялся не только я. Мы нанимали женщин убирать его комнату, так он их всех распугал.

– Ну еще бы, он навидался такого…

Товия отклонился назад, хлопнул в ладоши.

– Я смотрю, тебя ни хрена не смущает, что ты говоришь очевидные вещи.

Тут нас прервали. Сидевший за соседним столиком удерживал в растопыренных пальцах четыре бокала пива, один выскользнул и разбился. Темная жидкость хлынула на пол, я положила на колени свою сумку, чтобы та не намокла. Соседний столик зашелся от смеха.

Товия прошептал мне на ухо:

–Здесь становится как-то противно.

Я согласилась с ним. Он предложил продолжить разговор в колледже за стаканчиком виски. Неужели заигрывает со мной? Да нет, решила я: он весь вечер держался то безразлично, то враждебно, то надменно.

По дороге я закурила, Товия попросил поменяться с ним местами – ветер относит дым ему в лицо, а он терпеть не может запаха табака. Я извинилась и затушила сигарету. Позже, когда мы проходили мимо старинных колледжей – темные окна распахнуты настежь, свет льется снизу на бледные стены, – Товия разоткровенничался.

Детство его было своеобразным. Родители его понимали Тору буквально, верили в его истинность, но традиции соблюдали постольку-поскольку. Какие-то чтили, дабы подтвердить взаимосвязь с Богом, про какие-то говорили пренебрежительно: это-де обывательские суеверия. То есть, с одной стороны, свинина, моллюски и ракообразные были запрещены, как и прочие виды трефного. Ежедневные молитвы считались обязательными, как и сложные ритуалы великих праздников – маца на Песах, трапезы на открытом воздухе в неделю Суккот[17]. С другой стороны, после смерти Йосефа Розенталя пятничные богослужения Эрик и Ханна посещали нерегулярно. Они гордились своими профессиональными и общественными достижениями и порой работали даже в шабат, если так было нужно для карьеры. Бог поймет, поясняла мать Товии. Современному еврею живется трудно.

Короче говоря, продолжал Товия, родители отличались спесью и лицемерием, и хотя беспочвенные верования порой пересиливают рациональное мышление, суетное честолюбие, как правило, пересиливало беспочвенные верования. Ни одного из детей не отдали в еврейскую школу и даже в школу, где учились главным образом евреи. Младшие Розентали посещали те школы, рейтинг которых был выше (разумеется, в пределах родительского бюджета). При этом все они с четырех лет учили иврит, Тору и Талмуд.

Товия же всегда был стихийным атеистом.

– Ты вдруг обнаруживаешь, что живешь на непонятной каменной глыбе, которая с дикой скоростью несется через космическое пространство. Вокруг тебя простирается пустота. Это знает даже ребенок. Подними глаза – вот она.

Разумеется, от родителей, прививавших Товии веру, он свои взгляды таил. До семнадцати лет. Однажды Товия решился заявить: «Мам, пап, я должен вам кое-что сказать». Потом были частые ссоры, упорный эмоциональный шантаж. Его лишили карманных денег. Отобрали кое-какие личные вещи («Мои книги!»). Товия тогда готовился поступать в университет – на литературоведа, не на историка. В Оксфорд его не взяли, и Товия решил попытаться на будущий год. Как бы сильно ему ни хотелось покинуть родительский дом, смириться с неудачей он тоже не мог. Я мечтал об университете и ни о чем больше, пояснил мне Товия.

Я спросила, ладил ли он с братом.

–Мы с братом по-разному смотрим на жизнь.

– У тебя ведь еще и сестра?

Я тогда уже знала все подробности исчезновения Элси Розенталь. История ее окончилась благополучно: через несколько дней после пропажи ее нашли живой и невредимой. Из того, что я нашла в сети, было непонятно, похитили ее или она сбежала.

Товия не отвечал, я тоже молчала.

– Значит, ты решила больше не притворяться, – наконец произнес он.

Позже мне удалось как следует рассмотреть его комнату – впервые со дня приезда. На каминной полке стояли квадратные часы, но стрелки их не двигались. В отличие от прочих студентов, Товия не стал вешать на стены ни плакаты, ни полароидные снимки школьных друзей. Ни фотографию улыбающейся девушки, с которой ходил на выпускной. На полках его были только книги, главным образом в твердом переплете, без суперобложек, увесистые тома с названиями вроде «Как функционирует язык» и «История абстрактного мышления». Несколько книг на иврите, я сразу их опознала по объемистым буквам, сборники английских поэтов – Ларкина, Кольриджа – и перевод «Энеиды». На тумбочке примостилась Библия короля Якова («Всемирная классика», издательство Оксфордского университета) с торчащей закладкой. На обложке – фрагмент Сикстинской капеллы, лик Бога: седовласый мужчина оглаживает густую бороду.

– Чтение на ночь? – спросила я.

– Знай своего врага.

Я открыла заложенную страницу и увидела, что Товия читает (или скорее перечитывает) Книгу Судей.

Мы говорили долго. Я сидела в его кресле, отвернувшись от письменного стола, а Товия на полу, прислонившись спиной к кровати. Горел верхний свет, и в комнате, невзирая на поздний час, было светло, как в больничной палате; мы допивали не то второй, не то третий стакан виски. Я разбавляла свой водой из крана и все равно была пьяная как никогда.

Настолько пьяная, что заговорила о том, чего жду от университета. О том, что в школе я чувствовала себя отверженной, а здешняя жизнь представлялась мне чистым холстом, на котором я нарисую, что захочу.

– И как, получается?

Я ответила, что судить еще рано.

– А ты? Тебе здесь в кайф?

Он пожал плечами.

–Город дивный. Уж этого-то не отнять.

Товия спросил, видела ли я памятник Шелли в Университетском колледже. Я ответила, что еще не видела, и Товия пообещал назавтра меня сводить.

– Шелли видел жизнь такой, какая она есть, – сказал Товия, – а изображал намного красивее.

Я толком не поняла, что он имел в виду, но в такой час и вдобавок в подпитии его слова показались мне вполне разумными.

Мы сидели так близко друг к другу. Я вдруг почувствовала, что наши ноги соприкасаются. Помедлив, я отодвинулась и сказала, прерывая молчание:

– Можно тебя кое о чем спросить? Тебе не хотелось бы чуть больше участвовать в жизни колледжа?

– Как это?

– Мне кажется, для тебя это удобный случай выбраться из скорлупы.

Товия скривился.

– Хочешь сказать, мне нужно шляться по вечеринкам, нажираться в сопли и лезть целоваться к девчонкам, с которыми только что познакомился?

– Все так делают.

Товия откинул голову на кровать. И произнес, глядя в потолок:

– Я не такой, как все.

– В каком смысле?

– В самом важном. Я никому не нравлюсь.

Мне ли не знать, каково это, когда над тобой издеваются. Когда мне было двенадцать, одноклассники схватили меня, связали мне шнурки и толкнули в глубокую лужу на спортивной площадке.

– Нравишься. Ты просто не пытался.

–Тебе-то откуда знать? В начале семестра я ходил на разные тусы, на ярмарку первокурсников, на приветственные коктейли и прочую хрень. Никто со мной не разговаривал. Я подумал, окей, ты новенький, не все сразу. Но вскоре другие уже встречались после занятий, таскались друг к другу в гости, а меня кто звал? Потом до меня начали доходить сплетни обо мне. Я-де чокнутый, задаюсь… но это фигня по сравнению с тем, что говорили о моей матери, моей сестре…

Даже не верилось, что Товия с его подчеркнутой независимостью и высокомерием хочет, чтобы его пригласили в гости. Я, кстати, не сомневалась, что его звали не реже прочих, по крайней мере сперва. Но он все время отказывался.

–Мне жаль, что у тебя семестр не задался,– ответила я.– Но надо попробовать снова. Мне-то ты нравишься. Разве это не в счет?

–Только потому, что ты считаешь себя глупее прочих. Я так понимаю, эта твоя неуверенность в себе тянется из семьи. А может, над тобой издевались в школе? В общем, тебя впечатляет мой интеллект, и ты думаешь, что, если бы мы подружились, это каким-то образом подтвердило бы, что у тебя есть мозги, но так не выйдет, поверь.

К концу своей маленькой речи Товия поднял голову и поймал мой взгляд. Я не отвела глаза.

–Я, между прочим, к тебе по-доброму.

Я со стуком поставила стакан виски на стол и поднялась на ноги.

– Не строй из себя святую. Ты же сама заявила этим уродам во дворе, что мы с тобой даже не друзья. Потому что я ненавижу веселье, верно? «Он типа Скруджа» – кажется, так ты сказала?

От злости и хмеля я даже не сразу сообразила, о чем он. Кровь бросилась мне в лицо.

– То есть ты подслушиваешь мои личные разговоры?

– Это просто смешно. – В его голосе сквозила усталость. – Будь так добра, свали.

Когда я выходила из комнаты, Товия одной рукой сжимал бутылку виски, другой теребил пробку. Кажется, я не собиралась так сильно хлопать дверью.

* * *

В последующие дни Товия ухитрился ни разу со мной не столкнуться. Я думала было подсунуть ему под дверь записку или послать имейл, но решила, что он виноват столько же, сколько я, а я стараюсь извиняться первой лишь когда очевидно не права. Иначе недолго стать бесхарактерной.

Чем больше я размышляла, тем больше негодовала. Кем он себя возомнил, раз говорит, что я жажду его признания? Или что я не ровня Джену и Кэрри, моим настоящим друзьям? К черту Товию. И к черту Марселя Пруста.

К среде я доделала все, что должна была в этом семестре, и у меня выдался пустой день. Семестр миновал как-то быстро. Еще два – и закончится год, треть моей университетской жизни. Меня больше всего заботило, как не потратить без пользы это добавочное время. И вот, ощущая себя более туристкой, чем когда-либо с момента приезда, я пересекла Мост вздохов, прошла по кампусу Магдален[18] и полюбовалась памятником Шелли в Университетском колледже. Высеченный из мрамора поэт возлежит на бронзовой плите, которую держат два крылатых льва, внизу плачет каменный ангел. Уходила я хохоча. Перси Биши Шелли вышвырнули из университета за то, что поэт отстаивал атеизм. Неужели Товия видит себя таким?

После обеда я отправилась в книжный. Во втором семестре мы будем знакомиться с литературой ХХ века, начинать предстоит с произведений высокого модернизма: Джойс, Вулф, Элиот, Паунд. Каждый студент должен выбрать одного из этих писателей и за рождественские каникулы написать работу на две тысячи слов. Никого из них я не читала и решила взять Вулф – на том основании, что она единственная женщина.

В «Оксфаме» я отыскала и «Волны», и «На маяк»; в отделе воспоминаний взгляд мой упал на большую книгу в твердом переплете: «Геинном и после» Ханны Розенталь. В аннотации говорилось, что это биография ее свекра, главное место в ней занимает пережитое им в Треблинке. На обложке забор из колючей проволоки футов десяти в высоту, простирающийся до горизонта. На фотографии ни души, земля по обе стороны от забора пустынна. Внутри обложки другой снимок, на этот раз мужчина глубокой зимой своей жизни, глаза у мужчины запали. Очевидно, это герой книги, дед Товии. Лицо показалось мне смутно знакомым, и я подумала, что, наверное, видела его на рекламе в метро или в каком-нибудь литературном журнале. Цитата на обороте характеризовала книгу как «бесстрашное путешествие в мрачную середину прошлого века, путешествие тем более примечательное, что автор непоколебимо верит в гуманизм и ухитряется вырвать клочок надежды даже из клыков геноцида».

В середине книги на пухлых глянцевых страницах были еще фотографии. Сперва образы жизни до вторжения. Шестилетняя девочка прижимает к груди деревянную лошадку. Ветераны Великой войны[19] в своей униформе. Кроткий отец с умоляющим взором ведет за руки упирающихся детей. Молодая женщина демонстрирует брошюру Герцля «Еврейское государство». Возможно, она уже готовится к путешествию на восток? Это были евреи, все до единого, и те, что останутся, и те, что уйдут. Еврейские родители, еврейские дети, не подозревающие о том, что история уже разевает пасть. Я листала страницы, трогательные снимки сменялись душераздирающими и откровенно жуткими.

Считая две книги Вулф, я потратила восемь фунтов пятьдесят пенсов.

Вернувшись в колледж, я погуглила рецензии. Одних критиков не устраивал откровенно религиозный взгляд Ханны на историю. Даже заглавие книги – в нем печи концлагерей соединились с древнееврейским названием ада – встретили в штыки: Ханну винили и в эстетстве, и в умышленном искажении истины. В целом книга понравилась верующим, атеистам – нет. Впрочем, «понравилась» – неточное слово. Верующие хвалили книгу: нравиться она не могла.

Вечером четверга я отправилась в клуб вместе с Руби, Кэрри и Дженом – последняя тусовка перед каникулами. Я твердо решила оттянуться как следует, но получился отстой: скучно, громко, все время одно и то же, гадость. Я постоянно стояла в очередях, казавшихся бесконечными – то у бара, то в туалет,– причем отличить одну от другой не представлялось возможным, и гадала, какую часть жизни люди готовы провести за распитием водки с «Ред Буллом» из пластиковых стаканчиков. По сравнению с выступлением Шульца – а я тогда впервые в жизни с неослабным вниманием слушала чью-то речь с кафедры – сейчас, в свой последний вечер в городе, я потратила время зря и дала себе слово, что это не повторится.

Я вернулась в колледж; от выпитого кофе и алкоголя мне не спалось, так и подмывало постучаться к Товии. Внезапно вчерашняя наша ссора показалась мне скорее нелепым недоразумением, чем столкновением характеров, и хотелось все исправить перед тем, как уезжать на каникулы. К счастью, мне не хватило духу поддаться пьяному порыву, и я не стала среди ночи стучать в дверь к соседу, чтобы не испортить наши отношения окончательно.

В восемь утра сработал будильник, но я отключила, а не отложила его и проспала допоздна. Когда я наконец приняла душ, оделась и наскоро собрала вещи, был уже час дня. Я взглянула на телефон и увидела несколько пропущенных вызовов от отца, он дожидался в машине.

– А ты не торопишься, – сказал он, когда я открыла пассажирскую дверь.

– Извини, пап.

– Главное, чтобы тебе было весело, – ответил отец. – Угадай, кого я только что видел.

Чуть погодя в темном костюме с юбкой появилась Ханна Розенталь собственной персоной, автор книги, которая последней встала на мою книжную полку, Ханна волокла большую часть сыновних вещей и, держась очень прямо, вышла через привратницкую. Мать Товии оказалась миниатюрнее, чем я себе представляла. За ней, потупившись, шагал Товия. Он дрыгал ногой и выглядел так, будто его все достало. Я помахала ему, но он не заметил.

–Это ее сын?– отец напоследок взглянул в зеркало заднего вида и вырулил на дорогу.– Вид у него не очень-то радостный. – Вид у Товии и впрямь был жуткий. Глаза опухли, в лице ни кровинки. В уголке рта свежий отпечаток губной помады, следствие театрального воссоединения с матерью. – Твой друг?

– Трудно сказать, – ответила я.

Дома я достала книгу Ханны, намереваясь прочесть первый абзац и определить, привлечет ли она мой интерес. Но вместо этого, не отрываясь, разглядывала фотографию на внутреннем клапане обложки. Я наконец поняла, почему лицо показалось мне таким знакомым: этот же человек сидел рядом с Товией на выступлении Шульца. Поиск изображений в интернете позволил определить, что его наряд называется тахрихим, традиционное белое одеяние, в котором хоронят евреев. А его затейливое покрывало – талит, молитвенное облачение, еврейские мальчики получают его в тринадцать лет (возраст, с которого их считают взрослыми). Усопшего заворачивают в талит и один край отрезают – в знак того, что покойник отныне свободен от прижизненных обязательств.

Глава шестая

Когда Ханна только начинала расспрашивать Йосефа о том, что он пережил во время войны, она не думала о публикации. По крайней мере, так она говорила. Зейде умирает, ему нужно облегчить душу, его важно выслушать. Но историей Йосефа она заинтересовалась давно, еще когда Эрик только начал за ней ухаживать. Их первая встреча состоялась в унылом вестибюле отеля на севере Лондона, Эрик, кажется, сам его выбрал из трех вариантов, хотя Ханна не поняла, чем ему тот приглянулся – столешницы из искусственного мрамора, обои в полоску, похожие на карамель. Ханне было лет двадцать пять, она делала успехи в журналистике и при виде своего имени в печати еще трепетала от радости. Эрик стал вторым, кого предложил ей Циглер, профессиональный сват, первым был девятнадцатилетний ешиботник по имени Мордекай, но с ним Ханна даже встретиться не пожелала. Эрик, в отличие от него, был барристер, из хорошей семьи, без скелетов в шкафу, почти ее лет. Под «скелетами» Циглер имел в виду разорванные помолки, а под «почти ее лет» тридцать четыре года. И почему он еще не женат? «Романтик! Ждет ту самую, единственную». Ханна не так давно пришла к вере, от которой ее родители много лет назад отказались, и мысль о сватовстве поначалу ей претила. Но рабби Гроссман, ее новообретенный духовный наставник, заверил ее, что именно так и делаются дела. Ей нужно всего лишь встретиться с этим мужчиной. И если первое свидание окажется неудачным, второго не будет.

Эрик приехал первым и, когда Ханна вошла, не поднялся из-за стола. Не обнял ее приветственно, не чмокнул в щеку. Даже руку не пожал. Ханна вроде и знала, что подобные вольности между чужими мужчинами и женщинами запрещены, но одно дело знать, и другое – почувствовать на себе. Ее растили иначе. Эрик всего лишь кивнул ей. Густобородый, смуглый, взволнованный. В правой руке стакан воды со льдом, украшенный долькой лимона. Видимо, этот мужчина всегда такой и другой жизни не знал.

– Часто ходите на свидания? – спросила Ханна, усаживаясь за стол.

– Не особо, – ответил Эрик. – А вы первый раз?

– О, у меня их уже было столько, что не сосчитать, – заявила Ханна.

Эрик уставился на нее как на буйнопомешанную. Но потом сообразил, что она пошутила, и вежливо улыбнулся.

Ханна поймала взгляд проходящего официанта и заказала бокал белого вина.

– Большой. Нет, подождите. Два бокала. – Эрик сказал, что пить не будет, и Ханна пояснила: – Это мне. В смысле, оба.

До чего он наивен в сердечных делах, подумала Ханна и вдруг показалась себе исключительно искушенной. О себе она рассказала Эрику все: детство без Бога, учеба в университете, работа. О бывших не упоминала; последний из них, когда они с Ханной на выходные поехали в Блэкпул, имел наглость опуститься перед ней на одно колено. (Та поездка выдалась неудачной. Дождь лил не переставая. Ханна оставила его, вымокшего до нитки и несчастного, на берегу моря в отлив, с золотым кольцом в руке.) Эрик терпеливо слушал историю жизни Ханны, к вину даже не прикоснулся. Ханна заверила, что пошутила про оба бокала, и уговорила Эрика сделать глоток. Он повиновался. Отпил ровно глоточек и отодвинул бокал.

– Я в винах не разбираюсь, – сказал он, – но оно немного горчит.

Захмелевшая и раздраженная Ханна предложила перебраться в бар повеселее. Эрик ответил: нам и здесь хорошо. Они встретились взглядами, он отвернулся.

– Тебе со мной скучно? – спросила Ханна.

– Ничуть.

– Вид у тебя не сказать чтоб веселый.

– Совсем наоборот, – возразил Эрик. – Ты знаешь, что ты удивительная красавица?

Эрик произнес это как одиннадцатилетний мальчишка. И этот-то человек выступает в суде, отстаивает пункты законов?

– Ты не против, если я задам тебе личный вопрос? – продолжал он.

– Валяй. Если он мне не понравится, я не отвечу.

– Я хочу знать, каким было твое детство.

Ханна рассмеялась, не вполне поняв, что он имеет в виду.

– Сэндвичи с беконом, – пояснил Эрик. – Домашка по субботам.

– Ты имеешь в виду, каково было расти без всех этих правил?

– Без иудаизма.

Семейство Ханны обосновалось в Англии давно. Мать ее работала врачом, отец преподавал химию в частной школе в Даличе. Обеспеченные, либеральные, полностью ассимилированные, они не нуждались в старорежимной абракадабре. В детстве Ханна солнечным воскресеньем увидела выходящую после мессы паству и спросила отца: «Почему мы не ходим в церковь?» – «Потому что мы не христиане», – ответил отец. – «Но тогда почему мы не ходим в синагогу?» – «Потому что нам хватает мозгов этого не делать». Ханна оглянулась на вереницу людей, потянувшуюся к широкой улице: одни объединялись в группки по трое-четверо, другие шли парами, рука об руку. Непохоже, что их обделили умом.

– Ничего особенного, – ответила она Эрику. – Все наши знакомые были нерелигиозны.

Он кивнул и нахмурился.

– И что привело тебя к Богу?

Когда Ханну об этом спрашивали, она любила отвечать, что все началось в первых классах школы. А именно на уроке математики: они проходили симметрию. Ханне выдали карманное зеркальце, чтобы она изучала отражение. На листке в клетку маленькая Ханна начертила геометрическую фигуру, поднесла к ней зеркальце и увидела, что линии удвоились. Если поставить зеркало правильно, оно превратит треугольник в квадрат, квадрат в прямоугольник, а растопыренную пятерню в потешное морское создание. Когда Ханна поставила зеркала по обеим сторонам от лежащего карандаша и тот умножился бесконечно – грифель касался грифеля, ластик ластика, – день принял головокружительный оборот. Но всю глубину увиденного она осознала позже. И сказала родителям, что боится жить вечно. При мысли о непрерывной череде дней, простирающейся впереди, ее воротило с души. «Но ведь ты не будешь жить вечно», – сказал ей отец. Ханну это не утешило. Альтернатива – быть ввергнутой в водоворот мрака – ничем не лучше.

– Тебя пугало непостижимое, – резюмировал Эрик. – И ты обратилась к Богу за ответами.

– Дело не в этом. Страх, неизбежный ужас, вот что привело меня к пониманию Бога. Я словно почувствовала в себе нечто не от мира сего. Боюсь, я не сумела тебе объяснить.

–Все ты прекрасно объяснила. Разве Моше не нашел Бога на вершине горы, где всюду смертный предел?[20] Нам говорят: посмотрите в Его лицо, и вас не оставят в живых.

Ханна кивнула. А этот юрист не такой дурак, каким кажется.

– Выпей еще вина, – сказала Ханна. – Тебе понравится.

Он пригубил вино и скривился.

– В детстве ты испугалась. А что было потом?

Кризис случился не так давно; Ханна тогда была одна в квартире, которую они снимали со старой школьной подругой. Ханна выбросила заплесневевший хлеб, включила радио. Ее мучила совесть. Что такого она натворила? Ничего ужасного. Заурядные слабости, обычные косяки. Случайная ложь, эгоистические порывы, мелочные измены. Темное пятно на стене привлекло ее внимание. И, разглядывая пятно, этот синяк на штукатурке, Ханна вдруг осознала, что за ней наблюдают. Так, еще не услышав шагов, чувствуешь, что за тобой идут следом: хриплое дыхание за спиною. Разница между тем, когда ты одна и когда не одна. Потом она почувствовала, что воздух словно разредился. Ханна закрыла глаза и ощутила давящее присутствие некой незримой силы, бесконечно мудрой, разума тоньше и проницательнее ее собственного, ока, не стесненного измерениями, экстатического видения, обдающего жаром. Головокружительное осознание, что она и все остальное вертится. Вечно. И нет такой вещи, как тайные помыслы, нет темных, непостижимых обиталищ ума, ничто не сойдет с рук, нет безмолвных страстей, нет забвения, как нет одиночества. Каждый поступок – и добрый, и злой – известен и записан, все, что мы делаем, взвешено на весах[21]. И никто, ни один из нас никогда не живет наособицу. Обдумай эти мысли, прими их всерьез, и поневоле изменишь свою жизнь. В тот же вечер – голова кружилась, щеки пылали, как в лихорадке, – Ханна выскользнула из дома и устремилась на поиски синагоги.

Эрику она всего этого не сказала. Допила второй бокал вина, извинилась и сообщила, что ей пора. Когда Ханна вставала из-за стола, Эрик предложил ей встретиться еще раз и она, к своему удивлению, согласилась. Неделю спустя они ужинали в кошерном ресторане неподалеку от Криклвуда. За закусками Ханна любовно подшучивала над Эриком, делала вид, будто верит, что он в ресторане впервые. Со дня их последней встречи она чувствовала себя беззащитной и уязвимой и хотела поставить его на место. Когда их колени соприкоснулись под столом, Эрик вздрогнул и отодвинулся.

– Ты и правда не знаешь, как обращаться с женщиной, – заметила Ханна.

На что Эрик ответил:

– Я всегда полагал, что существуют разные варианты.

Она подшучивала над ним. Заявила, что он просто мальчишка, сама невинность.

– Ты ведь поэтому носишь бороду? Чтобы казаться взрослым.

– Прекрасная Ханна, – ответил Эрик, – хочешь узнать, почему я ношу бороду?

– Валяй.

–Бисту зихер?– уточнил Эрик. Ханна недоуменно уставилась на него.– Мамалошен. Это значит «ты уверена?» – Голос его был абсолютно серьезен. Ханна ответила, что хочет это узнать.

–В юности мой отец с братом носили бороды. И пейот, все честь по чести. Я видел фотографии, дядя смахивал на Распутина. Однажды их мать приходит домой и велит им бриться. Бороды, пейсы, всё. Ты должна понимать, что это было совершенно неожиданно. Они говорят: «Мамэ, о чем ты? Это же дикость». – «Брейтесь без разговоров! Сейчас же! Чтобы у обоих на лице ни волоска». Бабку я не застал, но, насколько я знаю, нрав у нее был крут, так что сыновья сделали что велено. И лишь потом узнали зачем. В тот день моя бабка увидала на улице, что у какой-то стены выстроили мужчин. Приказали им снять головные уборы. А потом два немца, один с ножницами, другой с мясницким ножом, отрезали им бороды, отрезали пейот, отрезали всё. Кровь лилась в сточную канаву. Мужчины потом не знали, куда пойти в таком виде. В крови и слезах стояли на коленях возле стены, закрывая лицо руками. Вот почему, прекрасная Ханна, я ношу бороду. Потому что могу себе это позволить.

Эрик рос на подобных историях, эти притчи и мифы сформировали все, во что он верил. Ханна больше над ним не смеялась. Если Эрик избыточно вежлив, осторожен и не стремится заявить о себе, у него есть на то причины. Если он скор в суждениях и неохотно от них отказывается, у него есть на то причины. И если он с готовностью раскрыл душу перед прелестной богобоязненной еврейкой, если он после нескольких кратких встреч предложил ей выйти за него замуж, то и на это у него были причины. «Наконец-то, – писала она в автобиографии, вышедшей долгие годы спустя, – я встретила мужчину правильнее моих родителей и даже моего раввина. Могла ли я не согласиться?»

И лишь лет через пятнадцать она вернулась к той истории о двух гладковыбритых юношах в полной опасностей оккупированной Варшаве. К тому времени Ханна и Эрик уже были давно женаты, у них родилось трое детей. Карьера ее, начинавшаяся так многообещающе, закончилась пшиком, декретные отпуска оказались на руку соперникам и коллегам, а требования материнства неизменно разбивали ее надежды возобновить профессиональную деятельность. Постоянной работы у Ханны не было, как и особенных перспектив. Редакторы, некогда поощрявшие ее, ныне при встрече глядели недоуменно. «Я, конечно же, слышала это слово, – вспоминала впоследствии Ханна, – но до той поры полностью не понимала, что такое депрессия. Теперь же каждый день вырастал предо мной стеною из долгих часов, через которую не перебраться. Раза три-четыре я садилась на подоконник второго этажа нашего дома и подумывала броситься на тротуар. Падать всего миг, а там будь что будет. Но я боялась. Боялась, потому что за мной наблюдал Б-г».

Именно в тот безработный период Ханна начала изучать и записывать рассказы свекра о заключении в Треблинке: она озаглавила будущую книгу «Геинном и после». Годы спустя эту самую книгу Кейт привезет домой после первого семестра в университете.

* * *

Свекор поселился у нас после смерти своей жены; тогда я знала его историю только в общих чертах. Он родился в Польше в исключительно несчастливую пору ХХ века (точный год не знал даже сам Йосеф) и в 1943-м вместе с прочими живыми трупами во время вспыхнувшего восстания бежал из Треблинки[22]. И после два года не видел солнца: до конца войны его прятали в сыром подполе какие-то крестьяне. Когда же война наконец завершилась, Йосеф вылез из подпола – и угодил в сумеречный рассвет новой Европы, возникшей за сталинским железным занавесом.

В какой-то момент Йосефу удалось добраться до Англии.

Зная эти суровые факты, поневоле извиняешь поступки, которым в противном случае не было бы оправдания. Но и тогда мне было проще восхищаться им, чем любить; он был сварлив, раздражителен с детьми и невероятно упрям. Поначалу я не задумывалась о книге, а просто хотела услышать рассказ свекра о его жизни, чтобы заполнить эти мучительные пробелы и, может статься, лучше понять этого бирюка, делившего с нами кров. Неудивительно, что мне пришлось побороться, чтобы вытянуть из него подробности.

– Что ты хочешь знать? – спрашивал он.

– Все. Мне интересно все, что вы решите мне рассказать.

– Я не согласен. Что интересного в моей жизни?

– Во-первых, вы уцелели.

– Нет, – возразил Йосеф с неожиданной злобой. – Не уцелел никто. Я всего лишь выбрался.

* * *

Так кончается предисловие Ханны. Далее следует рассказ о довоенной жизни ее героя.

Йосеф Розенталь имел несчастье родиться без музыкального слуха в семье музыкантов. Но это не значит, что его не заставили попытаться. В три года его, как брата и сестер, усадили за пианино, и несколько лет подряд он обязан был упражняться каждый день, иначе оставят без ужина. Глаза болели от чтения мелких нот, переписанных от руки теткой. Йосеф играл гаммы и арпеджио, пока пальцы не отказывались его слушаться. Контрапункт ему не давался – все равно что бежать в две разные стороны. В конце концов он выучил наизусть большие куски из произведений Мейербера и Мендельсона, но музыка была только в его руках, не в голове. И уж точно не в сердце. Йосеф с трудом продирался сквозь пьесы, родители стонали и морщились. А после спрашивали:

– Йосеф, неужели ты ничего не чувствовал, когда играл?

– Чувствовал! Тоску я чувствовал!

Снова и снова мальчика изумляло, что его заставляют делать то, от чего всем так мало радости; порой дядюшки Йосефа выходили из комнаты, зажав уши ладонями. Бедному маленькому Йосефу не нравилось даже слушать музыку. Ни Шопена, ни Грига, никого. Слишком шумные, шквалы бессмысленных нот. Позже он признавался Ханне: «Мне нравилась певичка из кабака в Старувке[23], она взмахивала ногой, так что юбочка задиралась. Вот это была музыка!»

В отрочестве Йосефу наконец-то позволили бросить музыку. И теперь в свободное время он носился с друзьями, мечтал о девушках. Когда родственники спрашивали, почему Йосеф больше не занимается, родители отвечали: ничего не поделаешь, он же не виноват, что уродился бестолочью, «тем, в ком музыка обречена умереть». По крайней мере, его нерасторопные руки хоть на что-то сгодились; после школы Йосеф пошел в подмастерья к портному. Вполне достойный путь для Dummkopf  [24]. Никто же не думал, что через несколько месяцев Молотов с Риббентропом подпишут приговор целому государству, Чемберленову миру[25] настанет конец, вермахт сокрушит последние рубежи польской обороны и планы бесчисленных семейств испарятся как дым.

Мать Йосефа дольше прочих упорствовала в убеждении, что оккупационные войска обойдутся с евреями по-человечески. Все-таки немцы – нация Баха, Бетховена, Шуберта, Генделя. У немцев изысканный вкус, они знают языки, уважают культуру. Не то что поляки. А когда ей рассказывали об избиениях и убийствах, она замечала резонно: «Это как с новым начальством. Поначалу пристрожит, но после ослабит узду».

Когда немецкие указы обязали всех евреев Варшавы поселиться в одном и том же месте – якобы для того, чтобы предотвратить распространение бушевавшего в городе тифа, – Розенталям ничего не оставалось, как освободить свой скромный дом.

– Тогда все разговоры были только о тифе, – объяснил Йосеф Ханне. – Ни о чем другом. Тифа боялись больше, чем немцев.

В разгар эпидемии на улицах высились горы трупов, завернутых лишь в бумагу, и разлагались, дожидаясь, пока их отвезут в общую могилу. Надежду утратила даже пани Розенталь.

В гетто Йосеф и его семья ютились в одной комнатушке, Йосеф с братом Мендлом, похожие друг на друга как две капли воды, спали на тоненьком тюфяке. На другом тюфяке спали их сестры, Хелли и Цирл. Братья были похожи настолько, что однажды Йосеф влип: некий солдат принял его за Мендла. Йосеф переходил Хлодну, она вела из малого гетто в большое, там он надеялся выменять кое-какие безделушки на хлеб и суп. Перемещаться между гетто было опасно. Дорога вторгалась в арийский квартал, и приходилось ждать, пока германский патруль остановит уличное движение: только тогда евреям разрешалось пройти. В часы пик по обеим сторонам улицы скапливались сотни евреев. Караульные немцы развлекались тем, что выволакивали музыкантов из расположенных по соседству баров, заставляли играть и приказывали калекам и старикам плясать под музыку. И вот некий солдат, у которого не хватало верхней половины уха, заметил Йосефа и потащил его к расстроенному пианино, позаимствованному из близлежащего заведения. Солдат усадил Йосефа за инструмент и велел играть, думая, что это Мендл, тот самый еврей-виртуоз, которого этот солдат недавно так расхваливал своим товарищам.

Йосеф, страшась разозлить солдата, заиграл пьесу, с которой мог справиться практически без ошибок: адажио «Лунной сонаты». Но через несколько тактов солдат огрел Йосефа по рукам дубинкой, и клавиши отозвались громким диссонансным аккордом. Пальцы Йосефа пронзила боль.

– Не надо тут этой слюнявой дряни! Сыграй нам веселое, чтобы тянуло в пляс!

Другие музыканты смолкли. Никто не плясал. Трое солдат стояли у пианино и ждали, когда Йосеф продолжит играть. А он вновь наклонился к клавишам и взял первые ноты «Менуэта соль мажор» Баха, еще одной обязательной пьесы начинающего пианиста. Никогда еще эта жизнерадостная мелодия не звучала так уныло. Дубинка сильнее прежнего опустилась на пальцы Йосефа, за малым не раздавила их о клавиатуру. Костяшки его кровили.

– Да что с тобой сегодня? – возмутился солдат.

Йосеф молчал. Щелкнул взведенный курок, и дуло прижалось к виску Йосефа. Его неуклюжие потуги разозлили карнаухого немца, тот орал что-то нечленораздельное. Но что же сыграть? Йосеф знал одно: что бы ни случилось, в большое гетто он уже не попадет и никогда не увидит близких. Его расстреляют за то, что он глумился над немцем, бросят труп близ расстроенного фортепьяно, какой-нибудь пострел снимет с него одежду, а наутро за останками Йосефа придут Мендл с отцом. Йосеф был безоружен, дать отпор ему было нечем, а потому он опустил руки на клавиши и заиграл сам не зная что, его пальцы, похожие на обрубки, по собственной воле гонялись друг за другом по клавиатуре. Лицо немца налилось кровью, он гневно надувал щеки, но двое его друзей хлопали и смеялись. Йосеф играл, не поворачивая головы, не сводя глаз с белых и черных клавиш, прыгающих вверх-вниз, вверх-вниз. Он завершил свою клоунаду мажорным трезвучием, с которого начинал; его так и не пристрелили.

– А еще что знаешь, жиденок? – спросил насмешливый голос.

К его мучителю наконец вернулось чувство юмора; он решил, что жуткое выступление Йосефа ему нравится даже больше, чем безукоризненная игра его брата. Немцы продержали Йосефа битый час, кричали: «Браво, маэстро, браво!», а он, как одержимый, долбил по клавишам инструмента, которого с детства терпеть не мог.

Глава седьмая

Однажды вечером Ханна, направившись было наверх, остановилась и поглядела на мужа, читающего в кабинете. Ханна спросила Эрика, знает ли он, кто такой Ариэль.

Эрик пожал плечами.

– Тебе лучше знать.

– Твой отец порой произносит это имя, но сразу же умолкает. Он раньше никогда о нем не говорил?

–Никогда.– Эрик задумался.– Кажется, об Ариэле упоминается в свитках Мертвого моря. Кто-то из меньших ангелов?

–Не то. Он говорит о человеке. Может, какой-то его друг из страны исхода?

Эрик вздохнул. К тому времени беседы Ханны с Йосефом стали обычным делом и не замечать их было невозможно.

–Я все хотел тебе кое-что сказать. Я не уверен, что ходить наверх и ворошить прошлое – это так уж хорошо.

– Что же тут нехорошего?

–Когда я был подростком, я порой по ночам слышал, как отец плачет, он тогда еще не рассказывал о войне. Его рыдания были слышны сквозь стену. Мой отец, мой непобедимый отец! А из-за тебя он теперь снова все это переживает.

– Милый, он и не переставал плакать.

К тому времени затея с книгой целиком завладела мыслями Ханны. Она просыпалась, переслушивала кассеты, делала заметки, разговаривала со свекром, вновь делала заметки. Покопавшись в себе, Ханна обнаружила, что совесть ее чиста. Эту задачу необходимо выполнить, и кто справится лучшее нее? Она занята богоугодным делом.

– Ты хочешь сказать, что мне следует все бросить?

– Я хочу сказать, что тебе следует быть осторожной. – Эрик оторвал щепку от оконной рамы. – Бывают такие недра, – пояснил он, – которые лучше не разрабатывать.

* * *

Выживание в гетто зависело от многих условий: не умереть от голода, не подцепить какую-нибудь заразу, не разозлить немцев, избежать депортации. Безопаснее всего было вступить в еврейскую полицию, исполнявшую волю нацистов в пределах гетто. Тех, кого предполагалось депортировать, отбирали именно полицейские; оккупанты им, как правило, благоволили. Некоторые из друзей Йосефа поступили на службу в полицию и его подбивали, но он отказывался. «Если бы я пошел к ним, – объяснял он, – вся семья от меня отвернулась бы». Впрочем, он на свой манер подлаживался к властям. Все знали, что он чинит солдатскую форму. За эту работу ему, разумеется, не платили, но нельзя сказать, чтобы вовсе ее не ценили. К примеру, один лейтенант по имени Генрих Бек симпатизировал парнишке. Бек был свидетелем выступления Йосефа на Хлодне. «Нравится мне твоя рожа, – сказал ему Бек в первую встречу. – Ты такой же урод, как моя мачеха».

За труды Бек угощал Йосефа сигаретами, иногда пивом. Однажды Йосеф расхрабрился от выпитого и попросил достать ему цветных ниток, дабы вышивать кипы и прочие предметы религиозного облачения. Лейтенант обещал попытаться. Неделю спустя он принес Йосефу коробку с лоскутьями и мотками ниток. «Шей свои еврейские шапки, – сказал он. – И скажи мне спасибо. Я, между прочим, рискую жизнью». Немец расхохотался. Оба знали: если кто и ходит по острию ножа, так это Йосеф. В то утро двое парней обвинили его в пособничестве врагу. И лишь после вмешательства Мендла оставили Йосефа в покое. Мендл к тому времени стал уважаемым подпольщиком, он помогал провозить в гетто боеприпасы, спрятанные среди мешков с мукой.

По официальным донесениям, тех евреев, кого увозили из гетто в битком набитых телячьих вагонах, отправляли за границу, в трудовые лагеря. Но в это никто не верил. Зачем отправлять туда старых и больных, зачем отправлять малолетних детей в трудовые лагеря? Однажды для депортации отобрали все семейство Розенталь. Пойти к Беку Йосеф не рискнул и обратился к старому другу семьи, плотнику, который ныне служил в еврейской полиции (читай: продал душу немцам).

– На улице твой отец со мной даже не здоровается, – сказал плотник, – а ты просишь меня помочь?

– Пожалуйста.

– Вас с Мендлом я, пожалуй, и смогу вычеркнуть из списка. Молодые мужчины всегда пригодятся.

– А моих сестер? Хелли и Цирл?

– Только молодые мужчины. Большего я не могу.

Назавтра родителей Йосефа и двух сестер посадили в поезд. Пани Розенталь расцеловала сыновей на прощанье и пожелала им долгой жизни. Братья вернулись в пустую квартиру, сели в молчании. В углу лежал футляр от кларнета Цирл. И Мендл, и Йосеф все время натыкались на него взглядом.

– Это нам с тобой следовало бы ехать в том поезде, – сказал Мендл. – Надо было махнуться с девчонками.

–А вдруг и правда существуют трудовые лагеря для евреев,– ответил Йосеф.– Где-нибудь на Востоке, какой-нибудь военный завод.

– Ну что ты как маленький, – сказал ему брат.

Подготовка к восстанию шла полным ходом, Мендл научил Йосефа делать гранату из молочной бутылки: всего-то и нужно, что медицинский спирт, машинное масло, тряпка и спички. А потом сунул младшему брату пистолет. Йосеф попытался представить, как стреляет в человека. Например, в герра лейтенанта, и на виске у него зияет дыра. И вернул пистолет брату. Отдай его тому, кто умеет стрелять, сказал Йосеф. Восстание было обречено на провал, все это понимали: как если бы муравьи подняли бунт против детей, топчущих их сапогами. Мендл погиб одним из первых, истек кровью, его изрешеченный пулями труп валялся на улице. Восставшие не добились ровным счетом ничего: с ними расправились, восстановили порядок, выживших погрузили в поезда. Лейтенант Бек навестил Йосефа (ликвидация шла полным ходом). «Друг мой, ты знал о готовившемся восстании? Только честно. Я никому не скажу. Нет? Я не верю. Надо было тебе делать каски, а не ермолки. И еще говорят, будто евреи умны!» На прощанье он хлопнул Йосефа по спине и пожелал удачи. Viel Glück. И пообещал замолвить за него словечко товарищам на той стороне.

Как вам теперь кажется, что имел в виду лейтенант, спросила Ханна. Было ли это очередное оскорбление напоследок, жесточайший образчик черного юмора или все-таки выражение искреннего сочувствия? Вдруг он правда надеялся, что вы уцелеете? Йосеф пожал плечами.

– Какая разница, на что надеялся этот нацист? Он мертв. Замерз насмерть под Сталинградом, или его застрелили из пулемета в Нормандии, или растолстел и после войны помер от рака. Кого это волнует? Он мертв. Все, кого я знаю, евреи, немцы, поляки, украинцы, уже мертвы. Все мертвы.

Центральная глава книги, основа повествования Ханны, открывается прибытием Йосефа в Треблинку. Поезд замедлил ход, крестьяне, жившие и работавшие близ фабрики смерти, бежали вдоль рельсов и жестами – ладонью по горлу – объясняли новоприбывшим: вам конец. Но что проку от этого предупреждения? Даже если предположить, что после месяцев лишений в гетто, затем нескончаемо долгих часов в тесном телячьем вагоне, без еды, без воды, без сна, если после этого всего найдется один-единственный узник, способный на побег, оставался вопрос: куда бежать?

В лагере Йосеф пожалел, что так наплевательски относился к занятиям музыкой.

– Некоторые евреи играли в оркестре и жили легко, – объяснил он Ханне.

Даже если и так, музыка не гарантировала безопасности. Ни родных сестер, ни прочих родственников – вот уж кто виртуозно играл на скрипке, фортепиано и кларнете – Йосеф уже не увидел. Чудовища совали им инструменты, требовали сыграть то-то и то-то, хлопали, свистели насмешливо, но потом убивали их, как и евреев-немузыкантов, трупы сжигали, пепел вытягивало в трубу, а нацисты глядели, как по небу плывут черные облака.

– Посмотри на эту свечу, – сказал Йосеф Ханне в одну из бесед. – Что горит, фитиль или воск?

– Фитиль, разумеется.

–Фитиль не горит. Воск плавится и остужает его. Без него фитиль мигом сгорел бы. Молодежь ни черта не смыслит. Если влаги слишком много, пламя гаснет. Да? Горит-то газ.

– Какой газ? – спросила Ханна.

–Из воска. Воск превращается в газ и горит. Оболочка – это топливо. Смекаешь? Так же и в лагере. Жечь трупы не так-то просто. Человеческая влага, жир, заливает пламя. Оно тухнет, и приходится начинать сначала.

Йосеф качал головой. Ханна понимала, что он пытается сказать ей нечто важное, но что именно, не сообразила. Пока.

Музыка преследовала Йосефа всю жизнь, точно дурацкая шутка, единственное, что уцелело от довоенного прошлого: ничто ее не брало. В Треблинке он встретил культурного человека, большого ценителя искусства. На польском тот изъяснялся свободнее, чем на идише, что было нетипично для еврея. Однажды он расплакался, закрыв лицо ладонями, и Йосеф спросил, в чем дело. Его не били, рубаха на нем цела, в кармане краюха хлеба. О чем горевать?

– Послушайте. Неужели не слышите?

Из лагерного репродуктора гремел вальс. Музыка показалась Йосефу смутно знакомой, но композитора он не назвал бы.

– Разве можно так издеваться над бессмертным Шопеном?

Йосеф пришел в ярость.

–Шопен?– произнес он.– Когда мне было шесть лет, я стирал пальцы в кровь из-за этого сукина сына!

На вечерней поверке Йосеф вновь наткнулся на меломана; он совсем приуныл. Йосеф пожалел незнакомца: рвет себе душу из-за того, что уже не имеет значения,– и решил его подбодрить. Предложил ему полпайки хлеба, которую где-то промыслил.

Тот мигом ее сожрал. Наверное, имело смысл растянуть ее на подольше, но тогда пришлось бы припрятать хлеб в одежде, а это всегда сопряжено с риском. Лучший тайник в лагере только один: желудок.

– Мой дед был пианистом, – сказал Йосеф, – и однажды он пожал руку Шопену. Пожмите мне руку. Ну же! Дотроньтесь до моей руки и через меня прикоснитесь к маэстро.

Это была неправда. Дед Йосефа однажды действительно встретил великого композитора, но то был всего лишь Монюшко, кто теперь о нем помнит? Было ясно, что ценитель культуры уже поддался отчаянию. Йосеф всякого навидался и сразу понял: еще немного – и тот музельман[26], пустая оболочка, месяц еще не кончится, как его сожгут. Но хотя бы в тот день он не только пожал Йосефу руку. Он поднес ее к губам, поцеловал и отер след поцелуя.

– Послушайте, – сказал он, – я скоро убегу отсюда. Есть план. Я сейчас вам расскажу.

Йосеф скользнул взглядом по вышкам и колючей проволоке.

– Не глупите. Отсюда не убежишь.

Удался ли план, спросила Ханна у свекра. Выбрался ли хоть кто-то живым? Йосеф только вздохнул.

–Но ведь кому-то же удалось бежать,– настаивала Ханна.– Немногим, но хоть кому-то.

Свекор презрительно отмахнулся.

– Сказки для детей, – ответил он.

* * *

Через пару недель после того, как Эрик выразил недовольство этими беседами, он закончил работу неожиданно рано и к чаю вернулся домой. Направился было к себе, чтобы переодеться, но у подножия лестницы наткнулся на Элси.

Она объяснила, что ищет булавку, которую обронила.

– Смотри, вот она.

Элси подняла с ковра булавку и поднесла к свету. Из мансарды доносились приглушенные голоса, если прислушаться, можно было разобрать, о чем они говорят.

Эрик увел дочь на кухню и закрыл дверь.

– Что ты слышала?

– Ничего.

– Ничего?

Большим пальцем ноги Элси нарисовала на плите пола знак бесконечности.

–Совсем чуть-чуть о жизни зейде в Польше.

–То есть все-таки не ничего.

– Ладно. Я могу идти?

– Элси, послушай меня. Никогда больше так не делай. Никогда. Когда твоя мама говорит с зейде, ты даже близко не подходи к той комнате. Если хочешь, иди поиграй на улице, я не против, но к мансарде чтоб ни ногой.

– Да я и так все это знаю, о чем они говорят. Это проходят в школе.

Позже Эрик признался Ханне: его пугает впечатление, которое ее работа производит на детей, но Ханна решила, что он преувеличивает. Все равно Элси рано или поздно придется об этом узнать.

– Мы же узнали, правда?

Эрик был неумолим.

–Но не сейчас же, в конце-то концов. И не так.

– Не сейчас. А когда?

– Потом!

– А когда это время настанет, как именно ты хочешь, чтобы она узнала о массовом уничтожении ее предков? Думаешь, ее учительницы сумеют все это ей разъяснить?

За окном на гряде облаков примостилась пузатая луна. Последние лучи солнца угасли.

– Ты считаешь, ему важно, пока он жив, рассказать свою историю. Я понимаю. Ему нужно, чтобы его выслушали. Но тебе необязательно все это записывать. Совершенно необязательно собирать его истории в книгу и публиковать. Это наше семейное дело. Всему свету незачем об этом знать.

* * *

До сих пор разговоры с Йосефом разжигали мое любопытство, но были не то чтобы содержательны, и повествование, постепенно обретавшее форму, получалось обрывочным. Он делился со мной занимательными воспоминаниями о Варшаве тридцатых годов, описывал уроки, которые давала его мать, рассказывал, как в их доме звенели мелодии Бетховена и Листа, извлеченные из клавиатуры неловкими руками учеников. Рассказывал о холодных ночах в гетто, о том, как внезапно и необъяснимо исчез его дядя: первый погибший из их семьи. Часто Йосеф противоречил себе. То утверждал, будто о концлагерях никто ничего не знал, то уверял, что о них знали все. Описывал путь в Геинном, телячьи вагоны, битком набитые людьми, попутчиков, умерших в дороге, вонь мочи и кала, притупляемую лишь холодом; первое, что они сделали по прибытии – выбросили трупы, чью-то сестру, немого старика (никто не знал, как его звали).

О пережитом в лагере молчал.

– Расскажите мне еще про лагерь, – просила я. – Как там было?

–Я сто раз тебе говорил! Мы мерзли и все время хотели жрать. На день нам выдавали пайку хлеба, порой удавалось выменять у кого-нибудь еще одну. Или украсть. Там воровали все. Но это всем известно. Это показывают по телевизору.

–Тогда расскажите мне историю. О чем-то, что там творилось.

– Не помню я ничего. Слишком давно это было.

И это при том, что он рассказал мне массу поучительных случаев. Он явно что-то скрывал, но, стоило мне надавить, как он тут же менял тему. И я слышала, что я неправильно воспитываю детей. Слишком много позволяю Элси, а Гидеона и вовсе вырастила обалдуем.

Как-то ночью я проснулась от грохота, донесшегося из мансарды. Я сразу догадалась, что Йосеф упал. Эрик не проснулся, и я пробралась наверх проверить, все ли в порядке. Свекор лежал на полу возле кровати, под одеялом, и негромко стонал.

– Да-да, не трогай меня, – сказал он.

Но даже когда я помогла ему улечься в кровать, во взгляде его был дикий ужас.

– Ханна, мне снился кошмар.

– Расскажите мне.

– Не могу! Забыл. Помню только, что я снова попал туда.

– Куда?

–Туда! В Пойлн[27].

– Может, вам принести воды?

– Нет. Сядь. Я хочу тебе рассказать. Прошлое возвращается. Я не думал о нем полвека.

Я взяла его за руки, а он поведал мне вот что:

– Там был мальчик. Очень маленький, с щербиной между передними зубами. На лице его была краска.

Чернокожий, что ли, уточнила я, но Йосеф ответил: нет-нет. В Англии он был давно и по-английски говорил бегло, но порою не мог подобрать нужное слово. Я сообразила, что он имел в виду родинку.

–Я как увидел его, сразу понял. Мальчик был из Варшавы, я видел его раньше. «Как тебя зовут, малыш?» – спросил я сперва на идише, потом по-польски. Он молчал. Я спросил по-французски, по-немецки. Comment tu t’apelles? Name? И в конце концов он ответил. Его звали Ариэль.

– На каком языке?

–Мамалошен. На идише. Я спросил: «Тебе страшно?», – и он ответил: «Да, очень страшно». Родителей он не нашел. Сперва увели мать, потом на селекции разлучили его с отцом. Мне он этого не сказал, упомянул лишь, что не знает, где они. Но я-то знал.

– А под «селекцией» вы имеете в виду…

– Я тебе уже об этом рассказывал. Нас выстраивали в шеренгу, говорили: ты налево, ты направо. Этот крепкий, годен к работе. А тот хилый, его в расход.

– Но ведь детей вроде бы всегда…

– Я тебе об этом и говорю. Слушай! Его отец был молод, силен и еще мог трудиться.

Йосеф всегда рассказывал с раздражением. И если признаться, что я порой не понимаю, о чем он, вот как сейчас, Йосеф мог вспылить.

– Чего же тут непонятного?

– Если мальчика на селекции решено было уничтожить…

– Детей всегда убивали сразу. Не оставляли жить в лагере.

–Это я понимаю, но вы-то там как оказались? Неужели вас тоже решено было уничтожить?

– Нет, я был сильный. Погоди. Не путай меня. Как я там оказался? Да, ты права, может, я тоже не прошел селекцию. Наверное, это было в тот раз, когда у меня воспалилась ступня и я толком не мог ходить. Я говорю мальчонке: «Не бойся. Возьми меня за руку. Теперь я буду твоим папой. Идем поищем твоих родителей». И он так доверчиво взял меня за руку. Дети же как собаки, ты это знаешь? Они с первого взгляда понимают, нравишься ты им или нет. Может, по запаху. Взрослые другие. Встречаешь человека, он такой: ну давай, впечатли меня, тогда посмотрим, может, еще и поладим. А дети сразу понимают.

– И куда вы его отвели?

Йосеф не ответил. Уставился в пустоту.

– Вы нашли его родителей?

– Ты не слушаешь. Его мать была в женском лагере. А отец… больше никто никогда не увидел своих родителей. Понимаешь? Ни я, ни Мендл, никто.

– Я слушаю. Так куда вы пошли?

Йосеф вновь замолчал. Я сжала его руку.

–Я отвел его туда, куда было нужно. Я сказал: «Никого не слушай. Здесь всем страшно. Ни с кем не говори, иди за мной. Ты сегодня вечером уже читал Шма? Давай помолимся. Закрой ладонью глаза, вот так». И мы помолились вместе. Шма Исраэль, Адонай Элоэйну Адонай эход…

Закрыв правой ладонью глаза, чтобы лучше сосредоточиться на единственности Бога, Йосеф прочел молитву целиком, молитву, которую евреям полагается читать дважды в день, ее словами мы встречаем каждое утро, читать ее перед сном мы учим наших детей и надеемся, что она станет нашими последними словами в этой жизни, если наши убийцы, конечно, дадут нам ее прочесть. Мой свекор знал шесть языков, правда, поверхностно, однако иврит у него был прекрасный. Он читал молитву, как поэт. И когда лились эти древние строки, я ощутила присутствие Господа. Я надеялась, что и тот потерявшийся мальчик тоже его ощущал в ту давнюю пору, попав в Геинном.

Йосеф кончил молитву, и я увидела, что он плачет. Из-под ладони его, которую он не убрал на второй строке, как того требует обычай, катились крупные слезы.

– А что было потом? – спросила я.

– Сама как думаешь? Я отпустил его, и он вошел в газ. Ариэль его звали. – Йосеф наконец отнял руку от глаз. Они налились кровью, из носа текло. – Я не видел его полвека, но вижу сейчас. Вот здесь.

Он указывал не на висок – вместилище памяти, – а в темный угол комнаты. Я посмотрела туда, словно тоже надеялась увидеть среди теней мансарды перепуганного мальчонку. Но призраки наши, как сны, являются только нам, и я ничего не увидела.

Я чувствовала, что Йосефу не терпится меня выпроводить, но не уходила. В ту пору его сознание напоминало книгу, страницы которой одну за другой вырывает равнодушный вандал; вполне вероятно, к утру Йосеф забудет о случившемся этой ночью. И если я не спрошу сейчас, не узнаю уже никогда.

– Но что стало с вами? – уточнила я. – Вас ведь должны были отправить следом за ним?

– Нет-нет.

– Как вы спаслись?

– Меня же не забраковали на селекции. Ты разве не понимаешь? Ни разу. Я был сильный, я мог работать, меня и не браковали. В гетто у меня была семья, и еще был лейтенант Бек, он присматривал за мной, а в лагере у меня не было никого. Мендлу повезло: он не увидел этого места. Дурно так говорить, но порой мне кажется, это правда: из нас двоих повезло именно Мендлу. Не мне. Я был осторожен. Я добывал пищу. Я сберег силы. Я делал, что говорят. Если видишь малыша, который один-одинешенек, плачет, зовет родителей, хочется сказать ему: успокойся, все хорошо. Разве это не нормально? Ты бы сделала то же самое, нет? Вот я и сказал ему. Я сказал ему: у всех детишек все будет хорошо. И не будем больше об этом. Пожалуйста, Ханна, выключи эту штуку.

Из этой беседы Ханна сделала вывод, что свекор ее был членом зондеркоманды, «специального отряда», в переводе с немецкого. Евреям, служившим в зондеркоманде, давали самые мерзкие поручения, продиктованные извращенной логикой лагерей смерти. Эти евреи отводили других заключенных в газовые камеры. А после им надлежало обшарить трупы на предмет спрятанных ценностей, вырвать у мертвых золотые зубы и избавиться от останков. Не то чтобы это спасало членов зондеркоманды от общей участи (им самим это было прекрасно известно); новичков, помимо прочего, обязывали уничтожать их предшественников.

Но были и кое-какие привилегии – еда посытнее, лишняя рубашка, даже выпивка.

– Как вы попали в этот отряд? – спросила Ханна. – Вам Бек помог?

– Довольно.

– Что случилось в гетто? Три года вам удавалось избежать депортации. Вы служили в еврейской полиции?

– Я же тебе говорил: нет, никогда.

– А восстание в Треблинке? Вы же тогда и выбрались, разве нет? Вы принимали участие в его организации? Или вы…

– Хватит!

Я вовсе вас не сужу, заверила Ханна свекра. Я лишь пытаюсь понять, что именно произошло. Однако Йосеф отказался отвечать на вопросы, и в следующий раз ей удалось разговорить его лишь через несколько дней. Но даже тогда Йосеф держался настороженно. Спросил Ханну, зачем все это записывать.

– Ваша история важна, – пояснила я. – И я хочу, чтобы она была записана.

Йосеф смутился.

–То есть ты намерена давать кому-то эти кассеты? Кому охота слушать рассказы старика о его жизни?

– Я все запишу. В книге.

– Нет.

– Нет?

– Это моя жизнь, Ханна, а не твоя книга.

Я, конечно, предвидела, что Йосеф будет возражать; начиная проект, я именно этого и боялась больше всего. И если бы Йосеф воспротивился сразу, я, пожалуй, и уступила бы. Но с тех пор все изменилось. До того как мы с ним стали беседовать, я несколько месяцев маялась от безработицы и тоски. Слишком долго я вела ежедневную битву с бесцельностью. Летопись жизни Йосефа дала мне новые силы. У меня появилось дело, настоящее дело, которому можно отдаться целиком. Я вовсе не умаляю важности ни сомнений моего свекра, ни его страхов, но и тогда, и теперь я уверена, что он ошибался. История, будь то ваша, моя или кого угодно, принадлежит всем нам. Я так ему и сказала.

– То есть ты все равно напишешь книгу, даже если я против?

– Я уже решила. – И не просто решила. Я обсудила проект с моим литагентом и рассказала издателям.

– И весь свет узнает о том, что я сделал?

– Все, кто прочтет книгу, поймут.

– Ты думаешь о людях лучше, чем они есть.

Циничное отношение к человеческой натуре всегда мне претило. Я, несмотря ни на что, верю, как и Анна Франк, что в глубине души все люди хорошие. Иначе просто не выжить. Но свекор повидал то, что повидал, и спорить с ним было бессмысленно.

– И Гидеон это прочтет? – уточнил Йосеф.

– Ему еще рано.

–Но когда-нибудь.

Я не могла ему врать.

–Когда-нибудь, да, надеюсь, прочтет.

– И Элси?

–Когда-нибудь и Элси.

– И даже маленький Товия?

Я кивнула. Он закрыл глаза, лицо его задрожало, как будто он ждал удара.

– Дай мне слово, – сказал он. – Когда я умру, не засовывайте меня в землю. Пожалуйста. Сожгите мой труп. Когда люди прочтут о моей жизни, я хочу, чтобы от меня остался лишь прах и пепел. Уничтожьте меня целиком, все, что осталось.

– Но Эрик наверняка захочет…

– Прах и пепел, Ханна.

Глава восьмая

Вталмудическом толковании Акеды, «связывания Ицхака», слух о гибели Ицхака достиг Сары прежде, чем ее сын и муж вернулись целыми и невредимыми. Сара, не помня себя от горя, высказывает традиционное пожелание: «Лучше бы умерла я, а не мой сыночек». После чего отправляется в Хеврон на поиски Авраама, дабы обрушить гнев на мужа-сыноубийцу. Но как ни старается, не может его найти. В конце концов Сара сдается, возвращается в свой шатер в Негеве и встречает того же человека, который принес ей известие о гибели сына. Выясняется, что вестник поторопился и теперь хочет исправить свою ошибку: сын ее жив-здоров. Барух Ашем.

И в этот момент Сара умирает.

На следующий день после исчезновения Элси Ханна позвонила рабби Гроссману, и он рассказал ей эту историю.

– Почему именно тогда? – спросил ее по телефону рабби Гроссман. – Почему Сара не умерла, когда получила известие об утрате? Вы, наверное, слышали о синдроме возобновления питания. Когда тот, кто прежде голодал, съедает слишком много слишком быстро, и организм не справляется. Взлетает уровень инсулина, сердце идет вразнос. В неблагоприятных случаях – мгновенный летальный исход. Сару убило не горе, а вернувшееся к ней привычное счастье. Будь осторожна, Ханна. Не теряй надежды.

Ханна старалась прислушаться к совету раввина. Звонила учителям, родителям друзей Элси, в полицию, журналистам. Всем, кого знала, всем, с кем общалась по работе: об этом должны были услышать все. И если надо, она была готова обыскать всю землю. С каждым, кому звонила, Ханна разговаривала спокойно и коротко, наводила справки и раздавала указания.

Днем у нее зазвонил телефон, и она схватила трубку, ожидая услышать вести. Но звонил Сэм Моррис, он учил Товию ивриту. Что-то случилось, и на выходных занятий не будет. Идиот. С ним Ханна общалась отрывисто-грубо, чтобы скорей отстал.

После разговора Ханна стояла у окна, ее так и подмывало разбить кулаком стекло. Но она вспомнила совет раввина и помолилась. Адон ‘олам, ‘ашер малах, б‘терем коль есир нив‘ра[28].

На следующее утро за завтраком – на подгорелом тосте застывала сероватая глазунья – Ханна сообщила сыновьям, что в школу они пойдут, как и вчера, и позавчера. Гидеон возмутился, и Ханна прикрикнула на него. «Мне плевать, что говорят люди. Делайте свое дело». Почему сегодня горячий завтрак, спросил Товия, вроде же не выходные. Гидеон пнул его в лодыжку. Братья начали ругаться и прекратили только когда отец ударил кулаками по столу. К еде Эрик не прикоснулся; он выскочил из-за стола, с грохотом уронив стул, и даже не потрудился его поднять. Все оцепенели. Когда отец ушел, Гидеон съел яичницу Эрика. Товия накрыл ладонью материнскую руку.

– Когда мы найдем Элси? – спросил он.

Вечером Эрик тоже не ел. С работы вернулся, когда ужин был в разгаре. Ханна встала, чтобы положить ему горячее с противня из духовки, но Эрик сказал:

– Садись, садись. Я не голоден.

Ханна ответила, что специально оставила порцию для него.

– Кто тебя просил? – сказал Эрик.

Товия спросил отца, почему тот ничего не ест. Эрик откашлялся.

– Порою сосредоточиться мыслями на Боге проще на пустой желудок. – И добавил мягче: – Вроде как в Йом-Кипур.

Эрик перестал не только есть, но и разговаривать с женой. Последнюю пару дней он ложился рано и уходил затемно. А когда они с Ханной оба были дома, избегал оставаться с ней в одной комнате. Сегодня не исключение: отказавшись от ужина, Эрик удалился из кухни.

Когда мальчики доели и вышли из-за стола, Ханна отправилась на поиски мужа. Как она и предполагала, он сидел у себя в кабинете, склонившись над ивритским текстом, и читал, шевеля губами. Услышав, что сзади подошла жена, достал из портфеля свернутую газету, протянул Ханне и вновь углубился в чтение.

Газету Ханна не разворачивала, она и так знала, что там.

дочь-подросток писательницы-мемуаристки пропала из одной из лучших лондонских частных школ. полиция прочесывает реки.

•14-летняя Элси Розенталь пропала из школы для девочек «Леди Хиллари» во вторник в районе обеда, с тех пор ее не видели.

• Мать и писательница Ханна Розенталь предлагает вознаграждение за информацию и говорит, что их семья уповает на Бога: Он вернет ее дочь.

Это худший кошмар любой матери. Все началось в обычный сырой ноябрьский день…

Эти первые предложения раздражали Ханну, она их вставила только чтобы заполнить место. Но редактору они приглянулись (в конце концов, такие клише действуют безотказно), а Ханне не хватило духу затеять спор о стилистике. Главное – объявление опубликовали.

– Ты хочешь об этом поговорить? – спросила Ханна.

Эрик даже не обернулся.

Ханна догадывалась, как это выглядит со стороны: она, как всегда, энергичная и словоохотливая, занимается обычными своими делами. Вечный двигатель: так Эрик называл Ханну, когда только ухаживал за нею. Стоит ей чем-то заняться, и ее уже не остановить.

Разве он никогда не слышал выражение «делать хорошую мину при плохой игре»? Не так-то и просто при сыновьях держать лицо. Прятать боль. Вечером в постели Эрик выключил свет, хотя Ханна еще читала, и повернулся к ней спиной, будто воздвиг между ними стену.

Ханна включила свет.

– Мне тоже больно.

Эрик не спал – просто лежал бревном.

– Ты слышал? Мне тоже больно.

–Ты как-то странно это показываешь.

– То есть лишь потому, что я стараюсь держаться, ты считаешь, мне наплевать?

– Держаться! Ты хоть понимаешь, как глупо это звучит?

– Я не намерена продолжать разговор в таком тоне.

– Так не продолжай, – отрезал Эрик.

Ханна уставилась на скругленную спину мужа. Как же хотелось врезать по ней кулаками.

–Это из-за статьи? Так ты должен меня поздравить.

–Тебя наконец печатают. Мазл тов.

–Я вообще-то не о карьере.

Ханна настояла, чтобы в статье ее назвали «мемуаристкой», а не журналисткой. А под статьей напечатали сообщение о том, что в следующем году выйдет ее первая книга.

– Ты хоть знаешь, какой у них тираж?

Эрик промолчал.

–Наша дочь пропала, это же не какая-то семейная тайна. И чем больше народа об этом узнает, тем лучше.

– Отлично, прекрасно, согласен. – Эрика бросило в жар, и он отбрыкнул одеяло. – А тебе обязательно было брать эту фотографию?

–Если хочешь чего-то добиться, нужно пробудить в людях сочувствие.

Фотографию сделали в тринадцатый день рождения Элси. Перед ней на столе торт со свечками, за ее спиной стоит Йосеф, огромный, словно медведь, руки его покоятся на плечах внучки. Йосеф, наклонясь, чмокает Элси в щеку, а она, отвернувшись от торта, улыбается деду. Теперь этот снимок лежит в миллионе домов по всей стране, и жирные пятна от миллиона завтраков пачкают изображение.

– Зато теперь миллион человек знает, что мы ее ищем.

Эрик вздохнул.

– Можешь не притворяться, будто все идет отлично, мальчиков здесь нет.

– Гроссман сказал…

– К черту Гроссмана.

–Я хоть что-то делаю, – помолчав, ответила Ханна. – Прошло всего три дня. А ты уже как будто опустил руки!

Эти слова вырвались у нее нечаянно. Как она раньше не догадывалась? Ну конечно. Эрик просто утратил надежду и уже оплакивает дочь. Рванул вперед первым в гонке без финиша. Неудивительно, что он не сочувствует Ханне, терпящей куда меньшую пытку неведением. Знание, сопровождавшее Эрика в часы бодрствования, страшнее всяких сомнений. И Эрик с ним один на один. Застрял в пустоте, где мрак тяжел и близок. В глубине души он знал, что случилось с Элси. Еще мальчишкой Эрик благодаря рассказам отца получил первые наглядные уроки по истории человеческой жестокости. Первые годы их брака – сколько в них было искренней радости!– обманули Ханну. Теперь-то она понимала. Ее муж вырос ровно таким, каким и хотел его отец: пугливым, не верящим в то, что люди по натуре все же гуманны. Он вырос тем, кого Йосеф с сухим смешком назвал бы реалистом.

О том, какое влияние старик оказал на Элси, Ханне думать не хотелось. Когда Элси была совсем маленькой, дед, можно сказать, заменил ей отца.

– Эрик, – произнесла Ханна.

Он не взглянул на нее. Она взяла его за плечо, но он стряхнул ее руку.

Как страшно, что в такую минуту у них случился разлад. Происходит нечто новое, и ты лучше узнаешь себя и свой брак.

– Мы найдем ее, – заверила Ханна. – Наверняка она…

– Как? Будем писать всякий бред для таблоидов? «Был, черт возьми, обычный, заурядный день».

Ханна от возмущения лишилась дара речи. Наконец Эрик подъехал на кресле к ней.

– И с зейде было то же самое! Пусть бы доживал себе спокойно, но нет, ты вытягивала из него эти воспоминания. Для тебя это лишь материал. Карьера, которая сжирает все.

– Я ушам своим не верю.

– Нет, уж ты послушай! Я давно тебе говорил. Не надо было писать эту книгу. Элси деда боготворила.

– Зейде нужно было выговориться. Облегчить душу.

– Думаешь, ты первая, кто услышал всю эту жуть? Ради всего святого, Ханна, хоть на пару секунд встань на мое место. До знакомства с тобой я едва ли не всю жизнь пытался заставить его перестать рассказывать эти кошмары. Я говорил: татэ, ты тридцать лет не был в Польше, может, хватит уже об этом?

– А Элси здесь при чем?

–Все-то тебе растолкуй. Пока ты там наверху разрабатывала золотую литературную жилу, она сидела на лестнице и слушала. Он изливал тебе душу, а Элси впитывала.

– Хорошо, если ты хочешь поговорить об Элси и твоем отце, давай поговорим. Почему мы похоронили его в земле? Ведь Элси знала, что он хотел кремацию, и все это знали. Ты хоть помнишь, с каким лицом она была на похоронах?

– Эта тема закрыта, – отрезал Эрик.

– А, то есть теперь ты не желаешь об этом говорить.

Ханне хотелось подкрепить свои доводы. Разве Эрик не понимает, что с ее умом она способна на большее, чем кропать статейки? Она отыскала не только выход из ямы безработицы, но и свое подлинное призвание. Барух Ашем. Книга, которую она пишет о свекре,– доброе дело, ее вклад в нескончаемые усилия, призванные обеспечить, чтобы никогда больше… И если она может сделать хоть что-нибудь, чтобы вернуть Элси домой, было бы глупо не попытаться. Все было не просто так.

Но Ханна устала от старых ссор, перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Ей снилось, что Йосеф под землей ладонями упирается в крышку гроба.

Ее разбудила тряска. Кровать содрогалась от Эриковых рыданий. Ханна слушала, как муж сдавленно то ли всхлипывает, то ли хрюкает. В сердце ее шевельнулась материнская жалость. Она просунула руку под его шею, зашептала ему на ухо слова утешения, как давным-давно в трудные ночи с Товией.

Утром вновь позвонили родители Ханны. Она разговаривала с отцом второй раз за неделю, предшествовавшее молчание длилось несколько лет. Отец сообщил, что в новостях показывали видеоролик со школьного мероприятия, посвященного карьере: Элси рассказывала, что, когда вырастет, станет ветеринаром. Отец всего лишь хотел узнать, как они держатся. Может ли он чем-то помочь?

– Можешь попробовать помолиться, – сказала Ханна.

К чести отца, он обещался выполнить ее просьбу.

Ханна мысленно повторила предостережение раввина. Резкие перемены способны убить. Не следует впадать в отчаяние – никому. День за днем Ханна твердила себе, что все образуется. Обязательно. Потому что иначе не может быть. В жизни не может быть столько боли. Она расколола бы Ханну от макушки до пят.

На пятый день после исчезновения Элси Ханне позвонили из Сент-Эдвардс, школы, которую посещали Товия и Гидеон. Незнакомый ей голос, чуть заикаясь, спросил, есть ли у нее сейчас время. Если надо, найду, ответила Ханна, и голос попросил ее приехать за Гидеоном. Немедленно. Его отстранили от занятий. Час назад он сломал нос однокашнику.

Ханна так гнала, что домчалась до школы за полчаса. Гидеон ждал ее в кабинете классного руководителя, с ним был молодой учитель, его имени Ханна не разобрала. На рубашке Гидеона было тускло-ржавое пятно размером с пятидесятипенсовую монету, одна из пуговиц висела на нитке. Рядом с Гидеоном стоял нервный жилистый мужичок, обладатель слабого голоса, который Ханна слышала по телефону.

– Боюсь, в это время года мальчики делят территорию, – произнес он. – Осенью они часто сцепляются рогами, но за рождественские каникулы успокаиваются. В других обстоятельствах мы просто оставили бы его после уроков, но я подумал, вдруг вам от него будет толк дома.

Ханна рассеянно поблагодарила и пошла с Гидеоном к машине. Ехали молча. Дома она спросила сына, правда ли то, что сказал ей учитель.

– Эт смотря чо он сказал.

– Не умничай. Ты подрался.

Гидеон пожал широкими плечами. Совсем взрослый.

– И сломал мальчику нос.

– Я ваще без понятия. Спроси у медсестры, лады?

– Ладно, а не «лады». Тебя воспитывали не в трущобе.

Гидеон в последнее время щеголял уличным жаргоном. И это нравилось Ханне не больше, чем необходимость среди бела дня ехать за сыном в школу. Они сидели в гостиной у заваленного журналами приземистого столика с множеством ящичков. Гидеон поглядывал на стопки газет. Стараниями Ханны история Элси все еще попадала в заголовки, но настоящих новостей не было.

– И нечего лыбиться, – продолжала Ханна. – Как, говоришь, зовут этого парня?

– Чез. Чарли.

– Он твой друг?

– Уже нет.

– Ну еще бы, после такого. Что на тебя нашло?

– Он кой-чо сказал, а мне не понравилось.

– Не чо, а что. И что именно он сказал?

–Кое-что. Так нормально? Когда я разговариваю, как вы с Эриком, на меня смотрят как на придурка, ну да ладно, пусть. Кое-что.

– Ты поэтому его ударил? Потому что он обозвал тебя придурком?

– Сама знаешь, почему я его ударил.

Гидеон многозначительно посмотрел на мать. Она поняла.

–То есть он сказал что-то про Элси.

– И про нее, и про всех нас. Кое-что про евреев.

– А ты врезал ему по морде.

Гидеон забарабанил по столу указательным и безымянным пальцем правой руки.

– Если ты надеешься, что я скажу: «Извиняюсь… то есть извините», то я этого не сделаю. Я ни о чем не жалею.

– Я надеюсь только на то, что скопление клеток в твоем мозгу дорастет до разумной жизни. Ты разве не понимаешь, что произошло? Смотри на меня. Смотри!

– Чего?

– Ты столкнулся с недвусмысленным проявлением антисемитизма, недвусмысленным, и что ты делаешь? Психуешь. Кого в итоге отстранили от занятий? Разве этого безмозглого ксенофоба Чарли Геббельса, твоего дружка? Нет, от занятий отстранили моего сына, вот кого. Что толку, что у тебя отец адвокат, если ты ведешь себя как гопник? Зачем мы выкидываем такие деньги на твое образование? Если ты теперь пойдешь и обо всем расскажешь директору, если ты пойдешь и все расскажешь полиции, кому поверят? Разъяренному еврею, который брызжет слюной: «Антисемит! Антисемит!», или бедному малютке Чарли Паиньке, гою со сломанным носом?

– Полиция? А при чем тут полиция?

– На подобные случаи есть законы. Ты не в Российской империи. Дискриминация по национальному и религиозному признаку в нашей стране считается преступлением. Даже не верится: мой сын – и такой болван!

– Ты слишком бурно реагируешь.

–Хватит лыбиться! Ты победил в драке и возомнил себя крутым. Молодец. Но ты пойми вот что. За пределами школы, в большом и жестоком мире, ты не выиграешь ни одну драку. Не ты нанесешь последний удар – и даже первый. Ты обернуться не успеешь, как тебе разобьют башку. И очнешься ты в больнице, если вообще очнешься, и кормить тебя будут через соломинку. В мире полным-полно людей таких сильных, опасных и подлых, каким тебе не бывать, и они порвут тебя на куски. Враги евреев сильнее нас. Так было всегда. Как ты думаешь, почему мы три тысячи лет, от Моше и до Рут Бейдер Гинзбург[29], так носимся с законом? В этом мире, если хочешь выжить, не рассчитывай на способность выиграть в честной драке. Поверь мне, честной драки не будет. Драк вообще не будет.

О подобных вещах мать с Гидеоном говорила впервые, но суть была ясна. Правда, на этот раз у него был готов ответ:

– Не в Израиле.

– Что?

– В Израиле тебя не чморят за то, что ты еврей.

– Мой гениальный сын столкнулся с одной-единственной нацистской шестеркой и мигом решил поселиться в пустыне. Ты же не любишь жару.

Гидеон соврал: нос он Чарли сломал вовсе не за антисемитские оскорбления. Верней, Гидеон сказал матери не всю правду. «Вы замечали, что все евреи, как правило, пидарасы?» – вот что сказал мальчишка. Любое другое слово, и Гидеон не вспылил бы. Если бы только евреи не были такими небехами[30]! Взять хотя бы его брата, тощего нервного Товию: этот трус побоялся в бассейне нырнуть с высокой вышки. По математике, само собой, первый в классе, в этом он силен, да, а вот во всем остальном швах. Да и отец его просто жирдяй с громким голосом. За пределами их идиотского дома его вообще никто не слушался бы.

Но в Израиле нашли способ переломить еврейский удел, послать в жопу плохую наследственность и прочую придурь. Там держатся уверенно, там знают себе цену, там любому дадут отпор.

– Может, именно так я и хочу поступить, Ханна, – ответил Гидеон. – Может, я хочу сделать алию.

– Замечательно. Можешь в бронежилете ходить за продуктами.

Но едва Гидеон заговорил откровенно, как мать мигом утратила к нему интерес. Дети Ханны Розенталь часто расстраивались из-за такого. Вот и сейчас она впилась взглядом в окно за спиной Гидеона.

– Эй, мам, ты меня слушаешь? Я, между прочим, серьезно…

– Гидеон! Помолчи минутку! – Она предостерегающе подняла палец.

– Что?

Ханна, не отрываясь, смотрела в окно. Встала, чтобы лучше видеть. Проследив за ее взглядом, Гидеон заметил подползавший к их дому полицейский автомобиль.

– Какого черта? – спросил Гидеон. – Я думал, ты про копов сказала для красного словца.

Ханну трясло. Она часто дышала. Машина остановилась возле парковочного места на противоположной стороне улицы. Ханна влезла на спинку дивана, прижалась лицом к окну, чтобы отражение не мешало. Но все равно не разглядела, кто сидит в машине: стекла были тонированные. Она видела только водителя и второго полисмена на переднем сиденье.

Гидеон оперся коленями на спинку дивана.

– Господи Боже, – сказал он. – Думаешь, это…? Бля.

Поздно, слишком поздно Ханна осознала, что Эрик прав. Все это случилось из-за нее. Один известный поэт как-то сказал, что всякий писатель неминуемо губит свою семью, теперь-то Ханна это поняла. Она вовсе не подарила Йосефу вторую жизнь на страницах книги: наоборот. Увековечивая людей чернилами на бумаге, ты тем самым их убиваешь. Даже если они уже умерли, ты все равно их убиваешь. Им не двинуться, ни вздохнуть, только лежать неподвижно в той форме, которую придала им ты. И если выпадет случай, они отомстят тебе.

Пока жива, Ханна книги писать не станет. Это ее покаяние: отказ от того единственного, что придавало, пусть недолго, смысл существованию.

Дверь со стороны водителя распахнулась, полисмен вылез из машины.

Ханна почувствовала, что силы ее покидают, и зажмурилась. Она не выдержит. Как ей сидеть шиву по собственному ребенку? Как стонать молитвы по своей доченьке? Как жить дальше, годами снося удары всех фантомных дней рождения, всех вех, которым не бывать: окончание университета, брак, беременность, внуки?

Миг спустя Гидеон хлопнул ее по плечу, ахнул, вытянул руку, ткнул пальцем:

– Смотри!

Волнение в его голосе мешалось с радостью. Ханна открыла глаза, не отваживаясь надеяться.

Барух Ашем. Барух Ашем. Барух Ашем. Барух Ашем.

Полицейский отпер заднюю дверь, распахнул ее. На сиденье – руки сложены на груди, голова запрокинута на подголовник – сидела Элси. Она выбралась из машины, словно еще не проснулась, и, пошатываясь, направилась к дому. Полисмен шел следом, ладонью придерживая ее за спину.

И лишь когда Элси вошла в дом, Ханна заметила неладное. За ухом Элси запеклась струйка крови, а глаза обрели оттенок матового стекла.

Часть вторая

Дочери Аэндора

Глава девятая

Вернувшись перед вторым семестром в Оксфорд, я обнаружила, что город преобразила зима. Крыши блестели от инея, по обеим сторонам широких улиц машины белели приземистыми холмами. Снега в университетских парках нападало столько, что хватило слепить и высоченных снеговиков, и даже иглу, набившаяся в него счастливая ребятня топала ногами, чтобы вызвать эхо. Вид из моего окна тоже стал пригляднее. За окном над моим столом простиралась заснеженная лужайка. Вдали клонились под тяжестью снега деревья, похожие на скелеты. Если прищуриться, кажется, что ты в Санкт-Петербурге. А если прищуриться еще раз, то и в Варшаве.

Я и хотела, и боялась увидеть Товию. Прочитанная на каникулах книга его матери заставила меня пересмотреть случившееся между нами в конце первого семестра. Преступления прошлого, как и высокое искусство, вытаскивают нас на свет, а там уже не скроешь свои нравственные качества. То и другое напоминает нам об основных общечеловеческих ценностях: как просто и как важно быть добрее к людям. Теперь-то я понимала, что поступила с Товией дурно, независимо от причин. Я представляла его раскрасневшееся лицо, опаленное неприятием. А ведь Товия меня одну считал другом, бог весть почему.

Неделю наши пути не пересекались. Может быть, он вообще не вернулся в университет, может быть, первый семестр вогнал Товию в такое уныние и отчаяние, что он бросил учебу. Крайность, конечно, но он был способен на крайности. Да нет же, вот он, торопится утром в библиотеку, перепрыгивая через ступеньки, как мальчишка. И я не без удивления осознала, что никого не хотела увидеть больше, чем Товию.

Мои опасения, что Товия меня избегает, вскоре рассеялись. В следующий понедельник он позвал меня на ланч с его матерью и сестрой, они явятся в колледж менее чем через час.

– Спасибо, что пригласил. Но что…

– Ты идешь или нет?

– Иду. Конечно, иду.

– Хорошо. Тебе не дадут вставить слова, эта женщина – ураган. Заказывай что хочешь, но не вздумай предложить заплатить за себя. Улыбайся, обходи острые темы, и тогда все пройдет не слишком неприятно. Я за тобой зайду, как только они приедут.

Не успела я ни о чем спросить, как Товии след простыл. Но чуть погодя моя дверь распахнулась, и Товия произнес:

– И еще одно. Вряд ли об этом зайдет речь, но, если зайдет, ты не еврейка. А то моя дорогая матушка напридумывает себе невесть чего.

–Я все-таки не понимаю, почему ты меня пригласил.

Товия застыл в дверях.

– Какая разница? – Он обращался скорее к себе, чем ко мне. Наконец он ушел.

Родительские визиты были обычной приметой университетской жизни. (Меня уже навещали дважды и в ближайшие выходные грозились приехать в третий раз.) Но, насколько мне было известно, клан Розенталей сегодня впервые решил проверить, как поживает их младший сын. Я не жалела, что согласилась к ним присоединиться – если хочешь жить интересно, не отказывайся от приглашений на ланч с известной дамой и ее пропадающей дочерью, – но волновалась жутко. Вдобавок они еще и приехали раньше времени. Я едва успела переодеться, как услышала в коридоре женский голос, громкий и властный. Товия позвал меня.

Вот она. Укутана по непривычно суровой погоде: большая меховая шапка, длинное пальто – ни дать ни взять русская княгиня, после революции очутившаяся в изгнании. Я в джинсах, пуховике и вязаной шапке с помпоном чувствовала себя трехлеткой-переростком.

Ханна протянула мне руку и – вот уж лишнее – сообщила мне свое имя. Я представилась в ответ и добавила, что дружу с ее сыном.

– Я так и подумала, – ответила она.

И только в это мгновение появилась Элси, вышла из-за материной спины. Лицо у нее было худое, как у Товии, и такие же глаза с нависшими веками. Но ей эти невозмутимые черты сообщали необычную красоту – полуэльф, полудитя. Ее брату в этом смысле посчастливилось меньше.

– Товия о вас почти ничего не рассказывал, – произнесла Элси так, будто имела в виду, что их семейство недостаточно проинструктировали.

– Ладно-ладно, идемте уже, – сказал Товия. – Не растягивать же до вечера.

На морозной улице Ханна рассказала нам, что они с Элси все утро обходили здешние колледжи. В Бейлиоле ей удалось добиться встречи с двумя старшими преподавателями, один химик, второй экономист. Оба смутились, узнав, что ни та, ни другая дисциплина Элси особо не интересна, а химику хватило наглости упомянуть Элси в третьем лице. «Ханна, если ваша дочь не имеет серьезной подготовки по естественнонаучным предметам, зачем вы просили меня побеседовать с ней?» Ханна ответила, что Элси сама не знает, чем хочет заниматься, и задача химика – рассказать ей о химии, экономиста – об экономике. Преподаватели, как школяры, получившие взбучку, рассказали Элси о своих дисциплинах, но без особого пыла. На Ханну их речи впечатления не произвели, она взяла у них телефоны преподавателей медицины, философии, современных языков и античной литературы.

Трубку не взял никто, как будто всех предупредили.

А Ханна все делилась наблюдениями о колледжах. Святая Анна слишком современная, Кибл просто ужасен, Хьюз – какой-то притон. Ее неумолчные жалобы раздражали Товию, он все ловил мой взгляд. Колледж Иисуса, разумеется, слишком религиозный, как и Тринити, и Корпус-Кристи. В Магдален сплошь глазолупы.

– Глазолупы? – переспросила я.

– Те, кто таращится, раздевает глазами. Одна из самых отвратительных привычек, не находите? Кстати, таращатся только мужчины.

Элси призналась, что ей понравилось, как выглядит Мертон.

– Даже не начинай, – отрезал Товия.

– Возможно, Элси будет счастлива в Разгильдяйнике, – заметила Ханна. – Как вы думаете, ей там надоест?

В воздухе повисло напряжение, но я не могла понять, почему.

– В Разгильдяйнике?

Товия вздохнул.

– Не обращай на нее внимания. Она сноб.

И я догадалась. Матушка Товии насмехалась над нашим колледжем, известным тем, что навеки застрял на нижней строчке таблицы Норрингтона. Меня удивило, что человек, не имеющий отношения к университету, не только знает о существовании таблицы Норрингтона, но и интересуется ею. Там, где я выросла, считалось, что Оксфорд есть Оксфорд.

Ханна прервала молчание:

– Не будь таким обидчивым, дорогой. Я уверена, что у вас замечательное местечко. Но ты такой скрытный, ничего нам о нем не рассказываешь. Может, твоя подруга нас просветит? Если не ошибаюсь, Бриджет?

– Почти, – ответила я. – Кейт.

Ханна устремила на меня холодный взгляд.

– Не так робка, как кажется.

Дороги посыпали солью, но тротуары обледенели и несколько раз я едва не упала. Я поскользнулась во второй раз, но Элси удержала меня за руку. Когда мы переходили Вудсток-роуд, двое студентов крикнули сверху, указывая на нас пальцем:

– Долой апартеид! – завопил один.

Другой подхватил:

– От реки до моря!

После чего оба скрылись в кафе.

Чуть погодя мы подошли к ресторану. Когда мы уселись за столик, Ханна спросила, часто ли здесь бывают подобные инциденты.

Я посмотрела на Товию, ожидая, что он ответит.

– Я о том, что случилось на улице, – пояснила Ханна. – Вы же знаете, в чем дело, правда? Эти парни – антисемиты.

– Ханна… – начал было Товия.

– Река – это Иордан, море – Средиземное. Эти люди требуют уничтожить единственное еврейское государство в мире. Они требуют, чтобы миллионное население выгнали или убили, подробности не важны. И этот план они зовут «справедливостью для Палестины».

– Ты обещала не проповедовать.

– Я и не проповедовала, – ответила Ханна. – Кейт спросила меня. Я всего лишь отвечала Кейт.

– Ничего она не спрашивала, – еле слышно пробормотал Товия.

Я и правда не сказала ни слова. Но, пройдя выучку Джена и прочих, я примерно представляла себе сомнительные воззрения Ханны Розенталь и отмалчиваться не собиралась.

– Антисионисты, – заметила я.

– Что? – спросила Ханна.

– Те парни с улицы, – пояснила я с комом в горле. – Они не антисемиты, а антисионисты.

– Какая разница.

– Первое – разновидность шовинизма, второе – законная критика политического режима.

Никого мое выступление не шокировало так, как Товию. Подбородок его угрожающе задрожал.

Ханна спросила, верю ли я в существование институционального расизма.

– Да, – ответила я с опаской.

–Видите, я владею терминологией. А верите ли вы, что существует такая вещь, как невольное предубеждение? Что из-за нашей истории, погрязшей во мраке невежества, некоторые, порой сами того не зная, питают инстинктивное пристрастие, автоматически предпочитают членов одних групп другим?

– Так и есть.

–Ладно.– Ханна кивнула.– Три тысячи лет нас ненавидят за то, что мы евреи. Нас изгоняли из всех европейских стран. Вам угодно список? Из Венгрии нас вышвырнул Людовик Великий[31]. Из Франции нас вышвырнули Людовик IX, Филипп IV, Карл V и Карл VI. В одном лишь шестнадцатом веке нас вышвырнули из Милана, Неаполя, Берлина и Братиславы. И даже в стране свободы нас вышвырнул из Теннесси и Кентукки не кто иной, как Улисс С. Грант, президент Соединенных Штатов. Да и из этой страны – Эдуард I в 1290 году.

Пальцы Ханны были унизаны кольцами, и всякий раз, как евреев изгоняли с очередных территорий, она снимала кольцо и клала на скатерть, создавая узор на манер олимпийского логотипа.

– Скажите мне, Кейт, почему гои так любят ставить после своих имен порядковые номера?

– Только короли, – поправила я.

–И королевы. Гойские короли и королевы.– Ханна, не глядя, собирала кольца со скатерти.– Наверняка вы заметили, что усатого я не помянула. Слишком многие думают, что наши проблемы начались в 1933-м и закончились в 1945-м.

– Я и не утверждала, что антисемитизм искоренили, – заметила я.

– Напрямую не утверждали. Однако давайте придерживаться вашей же логики. Вы верите в существование унаследованного шовинизма. Но вы также верите в то, что три тысячи лет спустя эта грязь не прилипла к антисионистам, хотя их единственная политическая цель заключается в том, чтобы вышвырнуть нас из очередной страны. Вы полагаете, что эти два крикуна, единственные во всем мире, свободны от невольных предубеждений и абсолютно рациональны в своих воззрениях. Или я вас неправильно поняла? Так я вам вот что скажу: Палестина этих подонков не интересует ни капли. Да и с чего бы? Они понятия не имеют ни об исламе, ни об арабской культуре. Что их интересует, так это ненависть к евреям.

Лицо мое горело. Все, что я могла бы сказать о незаконных поселениях, нарушении прав человека, мечте о Великом Израиле, вылетело у меня из головы.

– Хватит уже, – сказал Товия матери.

– Не принимайте на свой счет, – добавила Элси. – Она со всеми так.

Я впервые прочувствовала, каково это – расти в семье Розенталь, и обрадовалась, что пора делать заказ. Руководствуясь вкусами матери, Товия привел нас во французское бистро. (Видимо, Карл V и Карл VI заслужили прощение.) Вместо меню, набранного на компьютере, на столе лежали рукописные листы с перечнями сегодняшних закусок, горячего и десертов, некоторые строчки были вычеркнуты, английского перевода не имелось. Когда к нам подошел официант, Ханна взглянула на меня и спросила:

– Вы же не привередливы?

Я покачала головой.

Ханна заказала вегетарианские блюда: рататуй, картофельную запеканку, салат с помидорами и (уточнив у официанта) пару порций супа дня – с обжаренным пастернаком. Потом заказала напитки.

– Мне бокал пино-нуар, а дети будут воду.

Вот тебе и «заказывай что хочешь».

Официант хотел было уйти, но Товия его остановил:

–Подождите, быть может, Кейт хочет что-то мясное.

Я ответила, что меня и так все устраивает. Элси объяснила мне, что они не могут есть здесь животную пищу, поскольку она некошерная.

Однако Товия не отпустил официанта.

– Будьте добры, добавьте к заказу стейк тартар.

Но записать официант не успел – Ханна схватила его за руку.

– Сырая корова? Ты намерен есть сырую корову?

– Давайте я подойду к вам через минутку, – предложил официант.

– Так закажи и улиток, раз уж на то пошло! А может, у них найдется и жаба, и они зажарят ее на жабьем жире.

С неловкой улыбкой официант ушел.

Товия сердито уставился на мать.

– Ты сама себя позоришь. Бедный парень!

– Он всего лишь официант во французском ресторане, мой милый, французскую кухню придумал не он.

Ханна обернулась, встретилась взглядом с нашим официантом и жестом дала понять, что больше мы ничего заказывать не будем.

– Вам обоим не помешает на денек отказаться от трефного. А теперь расскажи нам о Мертоне. Как думаешь, Элси там понравится?

– Пожалуйста, давай не будем, – ответил Товия.

– Простой вопрос.

– Не поступит она в Мертон. И ты это знаешь. Она никуда не поступит.

Элси накрыла ладонью мое колено.

– Я не сдала экзамены. Забавно. Готовилась, как ненормальная, и даже пошла на экзамен, но не удержалась и заговорила с другими экзаменующимися. Передо мной сидел парень, у него сзади на шее был вытатуирован полумесяц. Ну как я могла не спросить его про татуировку? И выяснилось, что на экзамене разговаривать не положено.

Официант принес нам воду, Ханне вино. Она пригубила, поморщилась, проговорила: «Годится». Официант ушел, и Ханна сказала Элси:

– Сдашь в следующий раз, дорогая.

– Думаешь, на четвертый раз ей обязательно повезет? – съязвил Товия.

– Вот вечно ты говоришь гадости, – упрекнула его Ханна.

– Не гадости, а правду. Элси знает, что я не хотел ее обидеть, – пояснил Товия.

– Жаль, – заметила Элси. – Вот если б хотел, было бы интереснее.

Ханна пропустила ее слова мимо ушей и принялась расспрашивать Товию о жизни в Оксфорде. Почему он не вступил ни в одно студенческое общество? Он уже записался на какую-то летнюю практику? Или думает, что его карьера сложится сама собой?

Товия сцепился с Ханной, и у меня впервые появилась возможность как следует рассмотреть Элси. Разумеется, мне было любопытно. Я знала, что после того побега из дома в четырнадцать лет у нее были проблемы с психическим здоровьем и она до сих пор живет с родителями, хотя ей уже третий десяток. Вблизи меня вновь поразила ее удивительная красота того редкого типа, который намного превосходит всякую сексуальность и, по сути, сродни абсурду. Красота настолько безупречная, что кажется сверхчеловеческой. Я подумала, что такие черты, как у Элси, должно быть, обладают страшной силой и способны подвигнуть людей на удивительные поступки.

–Вы верите в телепатию?– спросила Элси, прервав мои размышления.– Когда слышат, что у других в голове, и так далее. Вроде и чушь, но все-таки в этом что-то есть.

– И о чем я сейчас думаю?

– Вы думаете о том, что родственники Товии совершенно невыносимы. Вы всегда терпеть не могли суп с пастернаком и жалеете, что согласились пойти на этот ланч.

– Невероятно! – Я рассмеялась. – Именно, слово в слово.

Элси улыбнулась.

– Я же вам говорила. И это я еще не стала упоминать человека, с головы до ног в белом, который все время маячит в глубине вашего сознания.

При этих словах мое сердце заколотилось. Старик, которого я видела рядом с Товией в обществе Бен-Шолема, действительно не выходил у меня из головы и время от времени беспокоил меня, как движение, которое замечаешь краем глаза. Но как Элси об этом узнала? Наверное, Товия что-то ей рассказал. Я хотела спросить, что она имела в виду, но тут подошел наш официант с тремя тарелками на руке и проворно расставил их перед нами, бормоча названия блюд. От тарелок шел пар.

– Ну, дети, ешьте, – сказала Ханна.

Элси что-то шепнула брату.

Я жила на студенческую ссуду, экономила, по ресторанам не ходила, а потому быстро расправилась со своей порцией. Тем более что присоединиться к разговору, разворачивавшемуся вокруг меня, не представлялось возможным: обсуждали старые склоки и неблизких друзей семьи. Я подняла глаза и с тревогою осознала, что закончила раньше, чем другие успели начать. Элси к еде не притронулась.

В последовавшей краткой паузе она спросила, почему мы не пьем шампанское. Ханна переглянулась с Товией и пояснила:

– Детям днем пить не стоит, дорогая. А в моем возрасте от бокала красного уже нет вреда.

– Но мы же вроде как празднуем, – настаивала Элси.

Товия пожелал узнать повод.

Его сестра улыбнулась.

– Нам назначили дату выхода. Конец мая – новая мамина книга.

Он посмотрел на мать.

– Она шутит?

Ханна пожала плечами.

– Тебе не хватило последней? – спросил Товия. – Мало ты натворила бед?

– Думай, что говоришь.

Товия облокотился на скатерть, сцепил пальцы.

– Ладно, тогда расскажи, о чем она.

– Пока секрет. Подожди немного.

Ханна наколола салат на вилку, поднесла ко рту.

– Ты только скажи, что не намерена снова выкапывать труп зейде.

– Глупость какая.

–Значит, что-то новенькое. И какой закуток нашей жизни ты обшариваешь на этот раз?

Их разговор перестал быть личным. Два официанта в углу совещались, не пора ли вмешаться.

– Дорогой, не надо так волноваться.

– Надо, черт подери. Хватит делать вид, будто то, чем ты занята, никак на нас не влияет.

Ханна выпрямилась.

– Не доводи меня.

– Это я тебя довожу?

– А ведь такой был милый ребенок, – обращаясь ко мне, проговорила Ханна.

Двое официантов направились было к нам, но Ханна вскинула руку, и они замерли как вкопанные. Сзади к ней подошел молодой человек в рубашке в мелкую клетку и галстуке-бабочке. Его рыжие волосы были расчесаны на боковой пробор, очки в черепаховой оправе подчеркивали бледность кожи. Может, сын управляющего, посланный нас утихомирить? Молодой человек выглядел как шестнадцатилетний подросток в одежде с чужого плеча, пытающийся купить алкоголь.

– Миссис Розенталь? – произнес он. – Прошу прощения, что отвлекаю вас, когда вы с близкими, но не могли бы вы уделить мне минутку и дать автограф?

Он протянул ей сложенную салфетку.

– Мы с мамой вас так любим. Очень-очень.

– Ну конечно, мой дорогой. – Ханна взяла салфетку, сняла колпачок с ручки. Парнишка в ожидании скользнул взглядом по Элси.

– Так держать, не сдавайтесь! – Он вскинул кулак.

Пока Ханна расписывалась на салфетке, Товия отодвинулся от стола и ринулся прочь из зала. Я растерялась, но Ханна, отпустив рыжего парнишку, сказала мне:

– Ничего страшного. Хотите, идите за ним. Нам было очень приятно с вами познакомиться.

У выхода из ресторана я увидела Товию, он дул в сложенные ладони. Мы направились прочь, не сказав друг другу ни слова. Вскоре Товия прибавил ходу, он вилял то влево, то вправо, огибая прохожих, и бросался через дорогу, завидев просвет в потоке машин.

– Не беги так, – сказала я. – А то я поскользнусь.

Он замедлил шаг. В университетском парке мы повернули направо и наконец подошли к зданию, мимо которого я много раз проходила, но внутри не была ни разу. Оно было изысканным даже по оксфордским меркам: звездообразные окна, стрельчатые арки, я часто гадала, что же в нем такое. Следом за Товией я ступила в огромный вестибюль с высоким скошенным потолком. Мы бродили между рядов стеклянных стендов, в каждом из них таились дивные дива: зубчатые наконечники копий, старинные монеты, ржавые ключи, керамика, чучела животных, зубы, кости. Значит, то был музей Питт-Риверса, хранилище обширной археологической и антропологической коллекции.

Войдя в музей, мы с Товией не обменялись ни словом. Он задумчиво рассматривал череп слона, я подошла и сказала:

– Ты был прав. Она действительно ураган.

– Только не говори мне, что ты ее поклонница, – ответил он, но беззлобно, даже шутливо.

– Она всегда такая… категоричная?

–Хочешь, верь, хочешь, нет, но, по-моему, она была настроена миролюбиво. Одно то, что она приехала меня проведать, в ее глазах уже подвиг.

Похоже, Товия не сердился на меня за ту ссору в конце семестра. Наверное, то, что я осмелилась возразить его матери, пусть даже в малом, расположило его ко мне. Он общался со мной как со старой подругой. Я спросила, почему у них с Ханной такие напряженные отношения.

–Когда твоя мать писательница, это, знаешь ли, не так-то просто,– сказал он.– Все домашние неурядицы и прочая дрянь стоят на полках «Уотерстоунз»[32].

Тут бы мне и признаться ему, что я знаю, на фоне каких кошмаров прошло его детство, что я читала истории, эхом гремевшие в тех стенах. Но то, что я купила и прочитала книгу его матери, вдруг показалось мне вмешательством в частную жизнь, хотя тогда я сделала это без всякой задней мысли.

– То есть это был ужас? Когда ее книга вышла?

– О, Ханна была на седьмом небе. Такое внимание! Ты же видела, как она раздулась от гордости, когда сегодня этот мудак попросил у нее автограф. Но для меня и брата с сестрой это была катастрофа.

– Вроде бы книгу приняли хорошо, – заметила я. – Разве плохо, когда твоя мать знаменитость?

– Ты же ходила в школу, значит, должна помнить. Не бывает хорошей славы. Долбоебы-одноклассники Гидеона хохмили про души и печи. Смеялись над тем, что нашу прабабку вроде как толпой насиловали.

– Не может быть.

– А один его знакомый явился на Хэллоуин в армейских сапогах и с повязкой-свастикой на рукаве.

Видимо, это было за несколько лет до того, как первые страницы газет облетела фотография принца Гарри в подобном прикиде. Почему молодым людям нравится рядиться в нацистов? Исключительно из любви к эпатажу? Или за этим скрываются побуждения более сомнительные – жажда неограниченной власти, скотская тяга командовать и подчинять? Мечты о знаменах, темных плащах, море поднятых недрогнувших рук.

Товия остановился перед витриной, я встала рядом с ним. Он взглянул на информационную табличку. И когда мы стояли там в окружении странных артефактов, останков давно умерших, я вдруг кое-что поняла.

– Больше никого не нашлось, – сказала я. – Твоя мать хотела познакомиться с твоими университетскими друзьями, а тебе было некого пригласить.

Товия напрягся, и я пожалела о своих словах. И чего меня потянуло снова его конфузить? Подавив желание извиниться, я добавила:

– Я рада, что пришла.

– Хуже всего, – не отрывая глаз от экспонатов, ответил Товия, – что я подозреваю, новая книга будет обо мне. Вторые воспоминания. Великая трагедия – воспитывать сына-отступника.

Лишь сейчас я обратила внимание на витрину: четыре ссохшиеся головы. У каждой узнаваемо человеческие черты, хоть и скукоженные, с кулачок, и густая грива, как у деревянной лошадки. Веки сомкнуты, губы зашиты, пробиты железными скобками.

Глава десятая

Если бы Ханна Розенталь и впрямь написала книгу о младшем сыне, она, несомненно, рассказала бы историю его отрочества и их последующего отчуждения.

Товия, разумеется, не всегда был тем яростным спорщиком, каким прибыл в университет, где ругался, кричал и не нажил друзей. Некогда у него с родителями были уважительные, если не теплые отношения. Он рос послушным ребенком и даже подростком не потерял деликатности. Всегда делал уроки и вел себя хорошо. Он всю жизнь молчаливо соглашался со всеми, но в душе его что-то копилось. Неведомо для семьи, неведомо, быть может, для него самого, его наполнял гнев – кипящий, бурлящий, шипящий и пенящийся, готовый вылиться гнев.

Двумя главными причинами, ввергавшими Товию в отчаяние в последний школьный год, в тот год, когда он сдавал продвинутые экзамены по английской литературе, истории и латыни, прежде чем навсегда распрощаться со средним образованием, были – именно так, с прописных – Прекрасный Пол и Предвечный Бог. Да вот беда: ни того, ни другого не существовало.

Если б Товия рос среди католиков или хасидим, два этих отсутствия, возможно, оказались бы взаимосвязаны, но в случае Товии личной жизни его лишила отнюдь не вера родителей. А нечто иное, какой-то изъян характера или положения. Или то и другое. Плачевность его положения была очевидна. Он учился в школе для мальчиков, его окружали враги. Кроме сестры, девочек в его жизни, в общем, не было. Что же до характера, Товия был застенчивый интроверт и любил разве что читать и слушать безнадежно старомодную музыку. (Какую-нибудь Мессу си минор. Какой-нибудь Die Winterreise[33].) Нет, он, конечно, слышал, что девочки тоже читают книги, но мальчики знакомятся с ними явно не с помощью чтения. Товия это знал. Он ведь бывал в библиотеках.

Впрочем, была и третья проблема, посерьезнее первых двух. В ту пору Элси томилась в больнице Святого Антония, заведении, названном в честь небесного помощника в поисках пропавших вещей. В тот год она попала туда уже во второй раз. Но об этой проблеме Товия не размышлял. Просто не мог. Это как с лицом Бога – посмотри на него, и тебя не оставят в живых.

Так что представьте себе Товию в классной комнате, душном кабинете на последнем этаже исторического корпуса, с картами старых колоний и военной пропагандой на стенах. Угреватый и тощий, с обкромсанной челкой. Обычно он приходил раньше всех, открывал книгу и дожидался начала учебного дня. Тем однокашникам, кто удостаивал заметить его присутствие, врал, что утратил невинность. Когда ездил во Францию по обмену, там была одна деревенская девушка (разумеется, здесь, в Англии, ее, скорее всего, никто не знал). Жильберта. Товия часто рассказывал эту историю. Как она повела его к себе в комнату, пока ее отец готовил на кухне, и по дому плыл запах лука. Как, не расстегивая, стянула рубашку через голову, обнажила плоскую грудь, совсем как у парня, но с твердыми красными сосками. «Давай», – только и произнесла она, и в устах ее первая гласная прозвучала куце, созвучно travail и ça vaille. То было одно из немногих знакомых ей слов на его языке. Останься Товия еще на неделю, быть может, выучил бы ее новым…

Девушка, подходящая под его описание, действительно существовала, но Товия с ней даже ни разу не разговаривал. Он увидел в окно, что она тащит полиэтиленовые пакеты с продуктами, и на миг, оставивший в сердце след, встретился с нею взглядом.

Разумеется, насчет Жильберты – имя, навеянное первой любовью Марселя из романа, открывающего À la recherche du temps perdu[34], — Товии верили не особо. Но, защищая правдоподобие собственных лживых историй, не высказывали сомнений: атмосфера откровенных подозрений не устраивала никого. Секс же как таковой был главною тайной жизни. Механику процесса Товии, конечно же, объяснили: сперва – посредством банана и презерватива – мистер Франклин на уроках, посвященных вопросам личности, общества, экономики и здоровья, а потом, в более вычурных терминах, в автобусе по пути на спортивные матчи. Товия даже слышал его, настоящий секс, собственными ушами, по ту сторону закрытой двери. (Гидеон однажды под вечер притащил домой очередную подружку, а Товия вызвался посторожить – вдруг нагрянут родители.) Но на собственном опыте еще не изведал. Наиболее точными представлялись ему самые целомудренные описания – сцены из черно-белых фильмов, где двое влюбленных заключают друг друга в объятия и их окутывает чернота, – безупречное описание блаженного мира теней, куда Товии путь заказан.

Он даже заподозрил, что с ним что-то не так.

– Так и есть, – заверил его Гидеон.

И была еще проблема предвечного Бога. Бога, который присутствует везде, одновременно и повсеместно, но при этом нигде никогда. Вечное вторжение небытия. Товия был обязан благодарить Его за каждый кусок пищи, попадающий в рот, но даже не имел права назвать Его по имени! Барух ата Адонай… Адонай! Владыка мой! Двадцать первый век на дворе, они живут в либеральной, демократической, современной Великобритании. В зажиточном Северном Лондоне! Они веками (веками!) не знают унижений феодализма, изгнания, черты оседлости, жизни в штетле и все равно ведут себя как ничтожнейшие рабы, готовые пресмыкаться перед вышестоящим: благодарят невидимого Владыку за пищу, которую едят! Кто, воспитанный в такой дикости, вынужденный каждое утро повязывать тфилин на руку и на лоб, повторяя при этом слова, в которые не верит, на языке, который почти не знает, кто, обреченный на все вот это и вдобавок носящий имя, означающее – подумать только – «Бог благ», – кто не кипел бы неиссякаемым гневом? Какой трусливый пустоголовый червяк не дошел бы до умоисступления?

Оставался единственный способ свыкнуться с этим. Ждать.

Скоро он окончит школу, выйдет из этой тюрьмы для несовершеннолетних и наконец-то пойдет своей тропой. Поступит в университет, встретит единомышленников, людей любознательных, перестанет считаться чудиком, который слишком много читает и знает. И девушки уже не будут маячить лишь по ту сторону пуританского занавеса, и Бога не станут ежедневно запихивать Товии в глотку. От долгожданного отъезда его отделял всего год. Товия поедет в Оксфорд. Почему бы и нет? Он с шести лет неизменно был лучшим учеником в каждом классе, в котором учился.

Однажды днем, незадолго до начала школьного триместра, учительница английского, мисс Чжан, попросила Товию задержаться после сдвоенного урока. Она была новенькая, пришла только в этом году. Молодая, смышленая, более чем способная переиграть в гляделки любого подростка, дерзнувшего бросить вызов ее авторитету, мисс Чжан уже обрела популярность. Но вольнодумец Товия ее не любил. Хотя бы потому, что она слишком уж хорошо ладила с теми его однокашниками, кого он ненавидел.

– Вы сейчас собирали вещи, и я заметила у вас в сумке томик «Процесса», – сказала мисс Чжан.

Прежде учителя интересовались внеклассным чтением Товии разве что в начальных классах.

– Да, мисс, – ответил он.

– Значит, вам нравится Кафка?

– Да.

– А чем он вам нравится?

Как объяснить чувства, которые пробуждают книги? Как будто идешь незнакомой дорогой, над головой тусклые фонари. И в каждом встречном доме живут люди, за каждой дверью – тебе туда хода нет – происходит что-то незримое. Быть может, привычки и мысли этих людей напоминают твои, но в чем-то и отличаются и не вполне постижимы. Будто, шагая мимо, слышишь гул этой жизни, подлинной жизни, разворачивающейся по ту сторону каждого занавешенного окна. Из далекой трубы поднимается дым, в верхнем конце улицы мелькают фары. И вдруг кажется, что так нетрудно, так просто постучать в чью-то дверь, сказать: это я, пустите меня.

– Я не знаю, чем он мне нравится, мисс. Нравится, и все.

Ответ разочаровал ее.

– У нас было три урока, и вы рта не раскрыли.

– Это так, – ответил Товия. – Извините.

– Но сочинение на этой неделе вы написали лучше всех в классе. Вы точно сами его написали?

– Да, мисс.

– И вы, оказывается, читаете Кафку. Представляете, как мне досадно?

– Извините, мисс, – повторил Товия.

– Не извиняйтесь. И перестаньте называть меня «мисс». Почему вы отмалчиваетесь на уроках?

Мисс Чжан немногим старше Товии и должна помнить, каково это – быть в классе, подчиняться незримым силам, диктующим, кому и когда говорить, кому шутить, а кому заткнуться. Может быть, все иначе, если ты девушка. Или хотя бы не тщедушный парнишка в школе только для мальчиков. В общем, не Товия, мать его, Розенталь, а кто-то совсем другой.

– Наверное, мне просто нечего сказать.

– Чушь. Я по каждому абзацу вашего сочинения вижу: вам есть что сказать. Что вы планируете изучать в университете?

– Юриспруденцию.

–Пожалуйста, скажите мне, что «Процесс» вы читаете не поэтому. Это шутка, можно смеяться. Видите ли, мой муж – солиситор, и он сказал бы, что лучше сперва выучиться не на юриста, а на кого-то другого, а потом пройти переподготовку. Так вы получите более комплексное образование. Вы не думали о филологии? У вас есть способности.

Товия представил себя на антресоли библиотеки; в высокие окна падает свет. В университетской аудитории у ног стареющего поэта. В кругу друзей в чьей-то комнате глухой ночью – единственное время, имевшее смысл.

– Нет, – ответил он. – Я об этом не думал.

– Почему?

Товия замялся. Несмотря на успехи в учебе, сопутствовавшие ему с юных лет, он не смотрел на учителей как на союзников. Он относился к ним с опаской, считал, что их интересы противоречат его интересам. Можно ли доверять этой женщине?

– Родители хотят, чтобы я стал юристом, – наконец пояснил он.

Мисс Чжан задумалась.

– Товия же еврейское имя, верно? Ваши родители религиозны?

– Да. – Товия впервые отважился улыбнуться, пусть и застенчиво. – Как у Кафки.

Учительница наклонила голову набок.

– Я должна была стать врачом, – сказала она. – Но я похерила эту затею на корню, так? Ой!

Напоследок мисс Чжан нагрузила сумку Товии разными книгами – «Избранными стихами и прозой» Шелли, «Естественной историей религии» Дэвида Юма и «Улицей крокодилов» Бруно Шульца[35].

* * *

Юма он проглотил за полтора дня и оставшиеся две книги взял с собой, когда в выходные укатил с матерью из Лондона навестить Элси. Они прибыли около полудня, припарковались, попросили в регистратуре вызвать Элси и вышли на улицу ждать.

Белое здание с его готическими арками, башенками и стрельчатыми окнами вдоль южной стены смахивало скорее на замок, раскинувшийся под полуденным небом. «Замок», еще одна книга Кафки. Das Schloss. Перед ними простирался безупречно ухоженный сад, оканчивавшийся парковкой и кафе. Полосы стриженого газона напомнили Товии футбольное поле. Из всех видов спорта сильнее всего он ненавидел футбол: эти мерзкие дождливые дни, не говоря о кричалках, раскрашенных лицах и сумасшедших болельщиках. Сейчас они сидели на лавке под зонтом от солнца и, чтобы чем-то себя занять, листали брошюру. Люди на фотографиях не похожи ни на наркоманов, ни на душевнобольных, до того опрятные и веселые. Видимо, это фотомодели, но, между нами, они могли бы выглядеть и убедительней.

– Будь снисходителен, – сказала Ханна. – Мы увидим ее, и прекрасно, даже если она не захочет с нами общаться.

Товия вспомнил, как его в первый раз привезли навестить сестру. Не в эту больницу, но в похожую, несколько лет назад, когда ее недуг впервые вышел из-под контроля. Тогда Элси отказывалась говорить, изъяснялась дикими воплями. Товия знал, что она притворяется, но все равно ему было настолько страшно, настолько противно, что он специально прищемил дверью палец, так что лопнул ноготь. Воющего от боли Товию увезли прямиком домой.

Второй сын должен защищать остальных.

– Я знаю, как это бывает, – заверил Товия.

– Я просто сказала. В регистратуре меня предупредили, что даже по сравнению с прошлым разом ее состояние может нас шокировать.

Чуть погодя вышла Элси в сопровождении женщины с рыхлым лицом. Голову Элси покрывал легкий бесцветный пушок; несколько недель назад она сама себя обрила машинкой. Прогуляемся или посидим, спросила Ханна, и Элси ответила: все равно. Женщина ушла.

Они пошли прогуляться. От легкого ветерка по рукам Товии бежали мурашки. Ханна показала своим безразличным детям космеи и хризантемы. Попавшаяся навстречу молоденькая медсестра поздоровалась с Элси, а та словно и не заметила, шагала, потупясь.

– Какая прелесть, – с деланым оживлением произнес Товия. И, чтобы никто не подумал, что он имел в виду медсестру, наклонился и прикоснулся к шару из лепестков, багровому, с ярко-рыжей каймой. – Как они называются?

Мать присела на корточки рядом с ним, но ответить на вопрос не сумела.

– Вы там долго еще? – спросила Элси.

Она шла, сложив руки на груди, не вытягивала их вдоль тела. И каждый шаг словно выверяла.

Поневоле задашься вопросом, что Товия с Ханной здесь делают. Элси им явно не рада, на вопросы отвечает односложно. Ни разу не улыбнулась. Наверняка мать потом, подражая кретину Гроссману, скажет Товии, что надо хранить надежду. «Нам нельзя терять веры. Нельзя допустить, чтобы хлеб насущный[36] стал гибелью для наших желудков». Но запасы надежды, которыми некогда располагал Товия, стремительно сокращались. Наверное, Эрик был прав, когда позавчера вечером сказал в раздражении: «Это теперь ее жизнь, понимаете? Ни экзаменов, ни университета, ни работы, ни мужа, ни детей. Только это. Таблетки, врачи, больницы». Товия с первого взгляда на Элси понял отцову злость. Сестра ужасно похудела, руки-веточки, раз – и переломятся. Взгляд потух. Куда она пропала? Где его сестра?

Они описали круг и вернулись к скамье, от которой ушли. Ханна сказала, что хочет сказать два слова врачам. Теперь, когда Товия с Элси остались одни, может, она оттает?

–Я рад тебя видеть,– проговорил Товия и хотел было обнять сестру за плечи, но передумал. Нельзя жить, как считаешь нужным, и делать то, что у кого-то подсмотрел.

Вдруг Элси вздрогнула, очнулась, как будто щелкнул пальцами гипнотизер.

– Тувс, у нас мало времени, я хочу тебя кое о чем попросить. Кое о чем важном.

– О чем?

– Обещай, что не скажешь маме. И папе. Обещаешь?

Товия пообещал.

–Мне нужно спиртное. Я знаю, о чем ты думаешь, но мне нужна просто фляжечка чего-нибудь крепкого, чтобы было чего глотнуть, когда станет невмоготу. Никто не узнает, я незаметно. Ты просто не представляешь, каково здесь. Здесь все настоящие психи, они не чудят, как я, они просто сумасшедшие, вроде тех, которые ходят по улицам и орут. Некоторых из них я просто боюсь, они кричат всякие гадости, шумят, того и гляди, набросятся. Если завязать глаза, нипочем не догадаешься, что эти звуки издают люди. Иногда ночью лежишь и думаешь: здесь может случиться все что угодно. Я бестолково объясняю. Но мне нужен какой-то стимулятор, чтобы это перетерпеть, а другим знать об этом необязательно. Вроде спасательного одеяла. Тувс, ты сделаешь это для меня?

Элси тараторила и с такой силой сжимала его запястья, что, когда разжала пальцы, на коже Товии остались следы ногтей. Вряд ли получится, ответил Товия. Вскоре вернулась Ханна. Они попрощались с Элси, у Товии не хватило духу посмотреть ей в глаза.

По пути к парковке Ханна спросила Товию, о чем они с Элси разговаривали.

– О том о сем, – ответил он.

–Подумай. Быть может, она сказала что-то такое, что поможет нам понять, как у нее дела?

Ханна в последнее время вела заметки об Элси. Она всюду брала с собой молескин и могла, не стесняясь, одолжить ручку у других пассажиров метро. Она записывала названия лекарств и фамилии медсестер, зарисовывала вид из окна палаты, записывала на диктофон разговоры с персоналом больницы. Прежде чем лечь в постель, лихорадочно размышляла, что еще зафиксировать перед тем, как предаться сну. Если только Ханна сумеет собрать достаточно сведений, достаточно исходных данных, тогда она сможет исцелить дочь. Следовательно, каждая деталь, каждое слово священно.

Да ничего особенного не сказала, ответил Товия. Так, поболтали.

Ханна не стала допытываться.

– Как мне жаль уезжать от нее. Плохо ей здесь, наверное, среди всех этих людей. Я понимаю, они ни в чем не виноваты, но все равно. Доктор Говард сказал, у них были трудности с одной пациенткой. Кажется, эта бедная женщина всем рассказывает, будто видела, как Элси левитирует.

Глава одиннадцатая

После школы и в выходные Товия работал над двумя письмами в приемную комиссию университета с просьбой о зачислении и над двумя сочинениями, в которых рассказывал о себе и почему он хочет поступить в этот университет. Одно было официальное, его Товия создавал под надзором отца: в этом сочинении Товия доказывал, что главенство закона – краеугольный камень всякой цивилизации. Эрик для подготовки водил Товию в уголовный суд Снезбрука, где Товия слушал нескончаемые дискуссии, не имевшие ни малейшего отношения (так ему показалось) к виновности подсудимого. Товию поразило, что Эрик разговаривает с оппонентом очень доброжелательно и что оба они, и прокурор, и адвокат, в глубине души словно согласны с доводами другого и даже сочувствуют его затруднительному положению.

Но было и второе сочинение, неофициальное, его Товия писал под руководством мисс Чжан, в которую он влюбился невыносимо. Вдвоем в ее кабинете, ее гибкое тело так близко, что мысли путаются в голове. Но сочинение Товия все же состряпал: в нем он рассуждал о поэтике «нетленного мира бесчисленных созданий»[37] Шелли, вселенной, не омраченной никаким Богом. И втайне от родителей разослал по университетам именно это, второе, неофициальное сочинение.

К Элси в больницу Святого Антония он больше не ездил. Они с Ханной собирались, но одна из медсестер обнаружила у Элси бутылку дешевого джина между матрасом и деревянными ламелями рамы кровати. Вспыхнул скандал, вызвали Ханну, и было решено, что Элси на время вернется в родительский дом. А потом она опять убежала. На этот раз Элси отсутствовала неделю.

Прошел месяц, затем еще неделя. И еще несколько дней. Наконец одним ноябрьским днем Товия вернулся из школы и нашел адресованное ему письмо с маркой Оксфорда и гербом колледжа в углу конверта. Аккуратный прямоугольник белел на половицах, как в идеальной раме. Товия хотел было там его и оставить. Но ему не терпелось узнать результаты; чуть погодя Товия наклонился, поднял с пола письмо и надорвал конверт. Вот оно: приглашение на собеседование. Собеседование в Оксфорде! В его руках лежала виза в другую жизнь. Получается, все те годы, что он учился, не поднимая головы, потому что в школе был всем чужой, не прошли даром.

Справедливо сообщить об этом обоим родителям вместе, так что, хотя Ханна вернулась к чаю, Товия дождался, пока отец приедет с работы, и сходил за матерью в кабинет.

– Ну, в чем дело? – спросила Ханна, когда они втроем уселись за кухонный стол. – У тебя вид как у собаки, которая ворвалась в мясную лавку.

Товия молча протянул ей письмо.

Ханна пришла в восторг.

– Это же замечательно! Я сегодня проснулась с улыбкой, я так и знала, случится чудо.

Но Эрик, сквозь очки-полумесяцы вглядывавшийся в отпечатанный лист, ее радости не разделял.

– Здесь ошибка.

– В смысле? – спросила Ханна.

–Тут говорится, что тебя приглашают на собеседование по специальности «английский язык и литература». Они, наверное, что-то путают, нет? Приняли тебя за другого студента.

Товия, разумеется, ожидал некоторой неловкости. Но помыслить не мог, что она целиком затмит его новость. Разве не этого родители всегда хотели? Посмотрите на Гидеона, два года как в армии, отец называет его службу «русской рулеткой в пустыне». Или Элси: та вообще не кончила школу. Когда Товия открыл письмо, он полагал, что родители будут им гордиться.

– Нет никакой ошибки, – сказал он.

– Я в последний момент передумал. В этом же нет ничего страшного, правда?

Эрик крякнул.

– И ничего не сказал?

– Английский, юриспруденция, какая разница? Наш мальчик будет учиться в Оксфордском университете.

– Это всего лишь собеседование, – поправил Товия. – Я еще не поступил.

– Ты непременно поступишь, – заверила Ханна.

Эрик перевернул письмо, будто искал водяные знаки.

– Я же водил тебя в Снезбрук, показывал тебе закулисье. Многим ли из подростков выпадает такая возможность? А ты нам соврал. В голове не укладывается.

– Я не врал. Я просто забыл вам сказать, – поправил Товия.

Отец его был человек серьезный, с умным лицом. Дородный, сильный. В бороде еще не проклюнулась седина; глаза близко посажены – намек не на слабость ума, а на силу воли. Отец сложил руки на животе и вздохнул. С тех пор как не стало деда, Товии казалось, будто в Эрике слились отец, дед и прадед: Эрик словно бы излучал призрачный авторитет предшествовавших поколений. Гидеону и Элси некогда было проще. Но с годами Эрик ожесточился: он, как никто, переживал из-за нервного расстройства дочери. И уже не баловал детей вопреки здравому смыслу. Так что теперь с Товией отец не перевел разговор в шутку и не махнул на случившееся рукой. Когда Товия в пятнадцать лет в гостях у друга поел сосисок, не зная, что в них свинина, Эрик показал ему ролик, как режут свинью на бойне, а она все не умирает.

– Запамятовал, значит, – сказал Эрик.

– Ну я же сейчас говорю вам.

– Ты не путай. Или ты намеренно ввел нас в заблуждение, или забыл сказать. Так первое или второе?

Товия не ответил. Родители поняли его молчание как признание вины. То есть все же не память его подвела, а он сознательно их обманул.

– Значит, ты хочешь изучать английскую литературу, – продолжал Эрик. – Романы, стихи, все эти выдумки. Джейн Остин, Томас Гарди, Уильям Вордсворт… – Их имена он произносил как названия иностранных городов. – Надеюсь, ты готов стать школьным учителем.

– Пап, я…

– Дай мне договорить. Я понимаю твое нежелание заниматься математикой – слишком абстрактная, слишком много теории, хотя она всегда давалась тебе легко.

– При чем тут вообще математика? Я ее забросил после обязательных экзаменов. Я и не…

–Но чтобы английская литература! Почему тогда не изучать литературу своего народа? Я бы с радостью отправил тебя в ешиву. Ты выучился бы на раввина, сделал бы в жизни хоть что-то полезное. Ты же талантливый парень, Товия, а талант налагает ответственность.

– Пап, ну не хочу я быть раввином. Я никогда…

–Товия, погоди. Успеешь еще высказаться. Давай поговорим как взрослые люди. Разве мы тебя когда-нибудь что-нибудь заставляли? Мы всегда позволяли тебе заниматься тем, что тебе нравится. Поверь, я прекрасно знаю, каково это – когда отец указывает тебе, что делать, и вразумляет тебя кулаками. Возможно, мы были слишком уж снисходительны к тебе. И теперь ты хочешь поехать изучать гойских писателей? Да еще где – в Оксфорде! Когда мой сын успел превратиться в английского сноба?

До этой минуты Эрик неизменно высказывался об Оксфорде со сдержанным почтением.

–Ты сам не знаешь, о чем говоришь,– возразил Товия. Всю жизнь он старался разговаривать с родителями вежливо. Долгие годы он делал усилие над собою, но теперь, после самовольного исхода брата и крушения всех надежд, возлагавшихся на сестру, в Товии что-то сломалось.– Оксфордская кафедра английского языка и литературы все-таки не какой-нибудь христианский клуб для мальчиков. Ты когда-нибудь слышал об Айзеке Розенберге? О Гарольде Пинтере? Так вот, к твоему сведению, они есть в учебной программе. Хочешь – пиши курсовую по Роту. На сотнях страниц одни только евреи. А знаешь, кому я посвятил сочинение? Францу Кафке.

Эрик, может, и не был настолько начитан, как Ханна, но не был и невежественным обывателем, так что все названные имена были ему знакомы. Но заикаться о Роте все-таки было опасно. С одной стороны – да, он известный еврейский писатель, невероятно популярный сын избранного народа. С другой – бессовестный атеист, выставивший соплеменников посмешищем. Родители были уверены, что Товия не читал ни одного романа Филипа Рота.

В ответ на сыновнюю дерзость Эрик поджал губы, вытаращил глаза. Лицо его обрело такое же выражение, какое бывало у него во время шахматных партий, стоило Эрику сообразить, как сделать удачный ход. Товию при виде такого его лица всегда передергивало. За последние десять лет обыграть отца ему удалось всего дважды, да и то один раз Эрик дал ему фору. Отныне, сказал тогда Эрик, положив своего короля на доску, мы станем играть на равных.

– Только еврейскому отцу выпадает такое несчастье – услышать, что его сын избрал себе для подражания Франца Кафку.

– Очень смешно. Кафка гений. Если бы ты читал его, ты бы это знал.

– Неужели?

С тем же выражением лица Эрик неспешно поднялся из-за стола и вышел из кухни. Куда это он, спросил Товия мать, но та лишь пожала плечами. И покосилась на стоящее в углу бюро, где держала записные книжки и прочие материалы. Она никому не обмолвилась, что в день, когда Элси вернули домой, дала себе клятву впредь не писать. И очень кстати: после припорошенного конфетти успеха первой книги, вознесшей Ханну из унылой безвестности к сияющим скрижалям малоизвестных писателей, она все равно ее не сдержала бы.

– Не может быть, – сказал Товия.

– Что?

– Я видел, куда ты смотришь. Ты же не думаешь все это описать?

– Да что я такого сделала? Подумаешь, посмотрела, тоже мне преступление.

Товия изумленно воззрился на мать.

– Я все записываю, – пояснила Ханна, – это моя работа.

–Но не это же. Я все-таки дома. Необязательно записывать вот прямо все.

Наверху застучали шаги, потом открыли и закрыли шкаф. С лестницы послышался голос Эрика, он продолжал разговор с того места, на котором тот прервался:

– Он говорит, Кафка гений. Сколько раз я слышал о том, как мой сын рассуждает о великом Франце Кафке, пражском ответе Уильяму Шекспиру. И пару недель назад спросил у рабби Коэна, о чем вообще этот ваш Кафка. – Эрик вошел на кухню. – А рабби Коэн и говорит…

– Он не раввин, – перебил Товия.

– Кто?

– Брин Коэн занимается хедж-фондами!

– Коэны – это сословие священнослужителей. Из колена Леви. Моше, Аарон. Тебе это известно. Не прикидывайся дурачком.

– Сословие священнослужителей? Серьезно? Сословие? Сейчас не восемнадцатый век.

Эрик усмехнулся.

–Хорошо, пусть будет по-твоему. Я спросил управляющего хедж-фондами Коэна о твоем кумире. Хотел узнать, с чего начать читать, чтобы просветиться. И знаешь, что он мне сказал?

– Что?

– Он сказал, что Франц Кафка был антисемитом.

– Чушь. Абсурд в прямом смысле слова. Кафка был еврей.

Эрик повернулся к жене и пожал плечами. Посмотри, до чего твой сын раздражительный. Пытаешься с ним общаться как с взрослым, а он заливается краской и орет на тебя. Тогда Товия и заметил, что Эрик держит в руках «Письма к Милене», на ламинированной обложке стоял штамп Ислингтонской публичной библиотеки.

– Ты полагаешь, еврей не может ненавидеть своих же? Почитай Отто Вейнингера. Почитай Карла Маркса: это ведь он сказал, что деньги – единственный бог, которому мы поклоняемся. Думаешь, Кафка писал только всякий бред о людях, превратившихся в насекомых? Тогда почитай это.

Эрик театрально поднял книгу. Весь мир для него был залом суда, а сам он вечно взывал к рассудительности незримых присяжных. Настоящие же присяжные, те, кто распоряжались судьбой его подзащитных, в лучшем случае идиоты, в худшем – умышленные вредители. Но присяжные духа, присяжные Бога непогрешимы. Товия покачал головой.

–Сборник писем. Адресованных, между прочим, замужней женщине. Шиксе. Ну да не будем об адюльтере, лучше прочитаем, как Франц Кафка представлял себе хорошее любовное письмо. Я цитирую.– Чтению предшествовал кашель. Товия видел, что текст под отцовым большим пальцем подчеркнут черными чернилами.– «…порой мне хочется их всех (в том числе и себя самого) именно как евреев затолкать в ящик комода, подождать немного, потом чуточку выдвинуть ящик и посмотреть, успели они все задохнуться или нет, и если нет, снова задвинуть ящик и вот так продолжать до конца…»[38] – Эрик поднял глаза от страницы и посмотрел на сидевшего напротив сына. – Прелесть, правда?

– Покажи.

Товия выхватил у него книгу и прочел про себя цитату. Если Товия и нуждался в доказательстве величия Кафки, то сейчас его получил. Образ огромного комода, битком набитого всевозможными евреями, которых Товия видел только на фотографиях – евреями из гетто, евреями, смотревшими смерти в лицо, – был перед ним, настоящий, как его руки. Точно Кафка сумел без слов передать эти кошмары прямиком в сознанье читателя. Какой писатель на это способен?

Товия положил раскрытую книгу на стол. На задней обложке была фотография его героя: прилизанные волосы, затравленный взгляд, лицо непроницаемо как всегда.

–Это было написано в 1922-м. Я скажу одно: Кафка опередил время. Гитлер в 1922-м был еще уличной шпаной.

– Нельзя же сравнивать Кафку с Гитлером!

– Почему нет? Их мысли сходятся.

– Да, но Гитлер действительно это сделал. И у меня в голове не укладывается, что приходится тебе это объяснять.

– Я сужу политика по его поступкам, принципам и речам. А писателя по его фантазиям. Разве это не резонно?

– Нет!

Товия почувствовал, что на лбу его выступил пот. А ведь Эрик даже ни разу не повысил голос. Наоборот, говорил мягче обычного, словно пытался убедить Товию в своей правоте.

– Как думаешь, что бы сказал зейде, узнай он, что ты читаешь Кафку?

– Не надо всюду приплетать зейде. Это нечестно.

–Нечестно, да? Я читал и перечитывал черновики твоего сочинения, поправлял пункты закона и верил, что мы с тобой на одной стороне. А оказывается, я просто шмук[39]! Это, по-твоему, честно? И вот еще что. Ты кричишь на меня в моем собственном доме, кричишь на мать. Как ты думаешь, каково нам видеть, что ты боготворишь такого человека, как Франц Кафка?

Товия взглянул на мать, ожидая увидеть проблеск сочувствия. Но она мрачно хмурилась, как и Эрик. В материнских чертах Товия увидел Элси. Последнее время они стали очень похожи. Брови, тонкие губы. При мысли о сестре, которую снова сдали в очередную убогую лечебницу, Товия пришел в ярость. Ведь они с Элси выросли в одном доме. И Элси наверняка чувствовала то же, что и Товия.

–Я скажу тебе кое-что, о чем умолчал Брин Коэн, – произнес Товия. – Кафка еще написал рассказ под названием «Приговор». Ты его читал? Там отец велит сыну совершить самоубийство. Угадай, что сделал сын?

Эрик развалился на стуле.

– Полагаю, сын, как послушный еврейский мальчик, сделал, что велел ему папа. – Эрик расхохотался. Ничьи шутки не забавляли его так, как собственные.

* * *

В день собеседования Товия проснулся до света. Движимый нервозностью, раздернул шторы, но за ними была темнота; пока Товия одевался, небеса обрели рассеянный серый цвет. Поезда ходили без опозданий, найти нужное место по распечатке с описанием, как пройти, оказалось проще, чем он полагал. В колледже Товию ждали к десяти, но он прибыл в девять с небольшим. В списке, прикнопленном к главной доске объявлений, значилась его фамилия (правда, с ошибкой). Выяснилось, что в тот день ему предстояли два собеседования и, возможно, его попросят назавтра пройти третье. В кабинете, служившем загончиком для абитуриентов, Товия познакомился с девицей-шотландкой, она рассказала ему все о структуре колледжа и шуточно описала, как в поезде ее стошнило съеденным за завтраком. «А если примут, нас ждет посвящение в студенты. Ох уж эти традиции. Любопытно, что в студенты посвящают, как в рыцари, а в школьники – нет». Она преувеличенно убивалась, что не поступит, хотя Товия не сомневался, что все у нее получится. Общаться с ней было настолько легко, что Товия толком не обратил внимания на то, какая она красавица.

Вскоре его провели в кабинет, обшитый дубовыми панелями, там его встретили два преподавателя, мужчина и женщина. Мужчина был немолод, лет шестидесяти, в твидовом пиджаке. Женщине, казавшейся странно-крошечной в большом кресле, было около тридцати. Центральное место в кабинете занимал кожаный диван; кресла преподавателей были повернуты лицом к нему. Вдоль стен тянулись ряды книг, сильно пахло ароматической смесью из сушеных цветов.

Всего-то и нужно – выдержать собеседование, подождать девять месяцев, и свобода. Товия сел на диван, преподаватели подались вперед, оперлись подбородком о кулак. Женщина все пыталась достать что-то застрявшее в ее спутанных волосах, мужчина то скрещивал, то выпрямлял ноги.

Сердце Товии трепетало. Такого волнения он не чувствовал с самой бар-мицвы, когда читал Гафтару[40] перед толпой прихожан и ему казалось, будто изо рта его вот-вот пойдет пена.

– Я так понимаю, вы читали Шелли, – сказала преподавательница.

И Товия пустился в объяснения, чем ему близок Шелли. Интеллектуальными притязаниями, нежеланием принимать на веру старые истины, ловкостью, с какою он обходил строгие правила традиционной поэзии, дабы насытить ее сложными рассуждениями о природе сущего. Преподавательница в ответ одобрительно кивала. Порой задавала наводящие и уточняющие вопросы, но без тени высокомерия. Напряжение ушло. И когда Товия обсуждал давно усопшего поэта с настоящей научной сотрудницей, которая явно воспринимала его слова всерьез, им владело не ликование и не радость. Чувства Товии были намного проще. Впервые за долгое время ему казалось, что он попал к своим.

Преподаватель не прерывал их беседу. Но когда повисло молчание, взглянул на лист бумаги, лежащий на подлокотнике его кресла. Товия узнал свое сочинение: порядок абзацев – даже низом вверх – был пугающе знаком. Пожалуйста, только не зачитывайте его вслух, подумал Товия.

– Вы вот тут пишете, что «затея модернистов была отравлена вредоносными политическими идеями, распространенными в те годы». Я хотел уточнить, о каких именно вредоносных идеях речь?

Товия вспомнил, что один из присутствующих преподавателей специализируется на литературе рубежа XIX–XX веков. Полемизировать с ним Товии не хватит познаний.

– Я имел в виду фашизм. Главным образом.

–Главным образом. То есть вы хотите сказать, что идеология партии головорезов Муссолини повлияла на таких разных писателей, как Джозеф Конрад, который жил в Пимлико, и Уильям Фолкнер, обитавший в Алабаме? Как-то странно. Что им за дело до того, что происходит в Италии?

Товия почувствовал, что сутулится, и резко выпрямился.

– Я скорее имел в виду, что те идеи, которые фашисты в Италии, в Италии и в Германии, то есть идеи, которые впоследствии переняли фашисты, уже были распространены в творческих кругах, преимущественно, э-э, в Европе. И в Америке.

Преподаватель подвинул очки к переносице, чтобы читать дальше.

– «В творческих кругах, преимущественно, э-э, в Европе». Не могли бы вы привести пример?

Молчание неприлично затянулось. Товия потерял нить того, о чем его спрашивают.

– Пример европейской страны?

– Ха-ха. Нет. Пример идей, которые были распространены в творческих кругах Европы. Вы же именно это сказали?

– Во-первых, антисемитизм.

Это тяжкое слово вырвалось у него, прежде чем он успел сообразить, что говорит. Товия сразу же пожалел о сказанном. И почему он не назвал Дарвина или Ницше? Как утомительно играть роль ущемленного еврея, оскорбленного теми, кого давным-давно нет на свете. Жаловаться, словно рассчитывая на особое отношение.

У Товии сжалось сердце. А от следующего вопроса оно сжалось еще сильнее.

– Вы же, кажется, сын Ханны Розенталь? – уточнил преподаватель. – Я читал ее книгу. О вашем дедушке, правильно? По-моему, очень неплохо. В тех местах, где она не впадает в слащавую сентиментальность.

Товия все хуже соображал, о чем они говорят. При чем здесь его мать? Ему показалось, что упоминать о ней в такой ситуации противозаконно, однако вслух он этого не произнес. «Какие еще законы? – прогремел в его ушах голос Эрика. – Когда лицо, принимающее решение, признает оное решение заведомо справедливым, закон не действует. Только личная прихоть. Взять хотя бы Гитлера со Сталиным. Взять хотя бы непогрешимость папы римского». Преподаватель переглянулся с коллегой, и следующий вопрос задала она:

– То есть вы утверждаете, что антисемитизм – неотъемлемая составляющая модернизма? Я не говорю, что вы неправы, просто пытаюсь понять вашу позицию.

Товию бросило в жар, захотелось снять свитер. Нужно было сосредоточиться.

– Осознанно – нет, но эта тема то и дело всплывает. Паунд, Элиот, Лоуренс, все они были бытовыми антисемитами. Йейтс восхищался праворадикалами…

–Погодите, вы тут несколько избирательны,– перебил преподаватель.– Да, Элиот действительно писал о «крысах под опорой, еврее – под человечеством»[41], но фашистом он не был. И в пьесе «Камень» высмеял Мосли с его чернорубашечниками. А как же прочие писатели, не укладывающиеся в эту картину? Оден был коммунистом, открыто выступал против нацистов. Томас Манн бежал из гитлеровской Германии. Вирджиния Вулф вышла замуж за еврея. Отсюда и волчья фамилия, а? И главный герой самого важного романа Джеймса Джойса, основного модернистского произведения, написанного по-английски, – семит.

С тех пор как преподаватель упомянул о Ханне, мысли Товии блуждали. Если бы только он не был таким трусом. Если бы ему хватило духу сказать родителям, что он считает их образ жизни невыносимым, – и выдержать последствия. Но он вечно все терпит и притворяется не таким, какой есть. Даже когда отец рассмеялся ему в лицо, Товия просто стоял и молчал.

Университет представлялся ему избавлением. Возможностью убежать и от дурной родительской набожности, и от невежества сверстников. Главное – этот шанс не прощелкать. И пусть этот тип сколько угодно зовет Леопольда Блума «семитом», если ему так хочется. Пусть называет «волчьей» фамилию Леонарда Вулфа. Пусть увлеченно цитирует злобные строчки Элиота.

Снова вступила преподавательница:

– И это не говоря о писателях, особенно европейских, которые сами были евреями. Тот же Пруст, Элиас Канетти, Франц Кафка…

– Кафка был антисемитом, – вставил Товия, впервые перебив своих собеседников.

– Кем-кем? – спросил преподаватель.

– Антисемитом, – уже увереннее повторил Товия.

– Вы же в курсе, что Кафка был из еврейской семьи? Его отец был шухером. – Товия не понял, что имел в виду преподаватель, и тот пояснил: – Резником. Который следит за тем, чтобы все было кошерно.

Его дурацкая шутка ввергла Товию в ярость. Он, разумеется, знал, что эта профессия называется «шойхет». טַחוש. Более того, он знал, как произносится это слово. Что себе думает этот гой?

–Да, я знаю, что Кафка еврей. И все равно взгляды у него были антисемитские,– заявил Товия, дивясь своему тону. Раздраженному, почти гневному.– Он написал письмо какой-то женщине, своей подружке. Не то Марине, не то Елене, как-то так.

– Милене, – подсказала преподавательница.

– Без разницы! И в этом письме он говорит, что хотел бы убить всех евреев, в том числе и себя. Вы знали об этом?

Товия понимал, что раздражение выйдет ему боком. Но до чего же приятно злиться – все лучше, чем сбиваться, мямлить и заново начинать каждое предложение с середины. Преподаватель, казалось, готов был расхохотаться. Он хотел было что-то сказать, но коллега опередила его:

– Я не помню письмо, о котором вы говорите, – ответила она, – но, судя по всему, Кафка, видимо, пошутил. У него было странное чувство юмора, исключительно нездоровое. К тому же нельзя забывать, что мы читаем эти тексты уже после Холокоста. И смотрим на подобные опрометчивые замечания иначе, нежели современники Кафки. И наверняка он был бы в ужасе от Гитлера, если, конечно, дожил бы до его возвышения. В конце концов, весь корпус его произведений не что иное, как осуждение злоупотребления властью.

Товия замялся. Загвоздка в том, что он был согласен с преподавательницей. Кафка отнюдь не чудовище, одержимое геноцидом. Он был невероятно талантливым фантазером, пророком, которого преследовали мрачные видения. Товия все это знал и не нуждался в том, чтобы какие-то гои ему это объясняли здесь, в Оксфорде, в этом старинном колледже. Но он по-прежнему кипел негодованием. Преподаватель пробежал глазами его сочинение в поисках новой темы, на которую можно свернуть разговор.

– Правильно говорить «шойхет», – произнес Товия, но его собеседники явно не поняли, к чему он это сказал.

На втором собеседовании он сражался со стихотворением, которое видел впервые, а затем рассуждал о Шекспире, причем в таких выражениях, что потом самому было тошно. В шесть часов на доске вывесили новое объявление: от Товии больше не требовалось ничего. Девица-шотландка, с которой он познакомился утром, стояла рядом с ним у доски – ее попросили остаться до завтра и пройти еще одно собеседование в другом колледже.

– Что ж, надеюсь, увидимся на будущий год! – сказала она на прощанье.

Товия не заглянул в паб «Орел и дитя», как планировал изначально – выпить и насладиться атмосферой литературного наследия. Не позвонил ни родителям, ни брату – рассказать, как прошло собеседование. Даже не завернул в Университетский колледж полюбоваться памятником Перси Биши Шелли, как советовала мисс Чжан.

Стоя на платформе в ожидании поезда в Лондон, Товия принял решение.

Войдя в родительский дом, он с удивлением обнаружил, что Эрик, Ханна и Элси дожидались его. Товия и не знал, что ее выписали. В центре обеденного стола красовался торт, перед ним треугольником – бутылка сладкого хереса и три бокала. Сверху белый торт был украшен черной академической шапочкой из глазури.

– Что все это значит? – Товия сбросил пальто.

– Это твоя мать придумала, – пояснил Эрик. – Между прочим, я был против.

Элси кинулась к брату, обняла, чмокнула в щеку.

– И когда ты успел стать таким умным? – спросила она.

Ханна возилась с пробкой.

– Не слушай отца. Мы гордимся тобой. Мы все.

Эрик хлопнул Товию по плечу, вручил ему большой хлебный нож.

– А я и не говорил, что не горжусь. Или я не могу одновременно и гордиться, и огорчаться?

Товия нож не взял.

– Я не буду торт.

– Не нужно отталкивать оливковую ветвь, – посоветовал Эрик.

Ханна поставила бутылку на стол.

– Наверняка все прошло лучше, чем ты думаешь. У меня такое бывало: собеседование кошмар, а потом тебя берут на работу.

Она посмотрела на мужа.

– Скажи ему.

–Что сказать? Я по-прежнему считаю, что ему лучше было бы изучать юриспруденцию.

Ханна закатила глаза.

– Мы еще ничего не знаем, так что давайте надеяться на лучшее. А посочувствовать всегда успеем.

Ханна кивком указала на Эрика, который разрезал торт и располовинил украшавшую его академическую шапочку. Внутри слои джема перемежались с заварным кремом. Бешеных денег стоил, заметил Эрик, и протянул Товии нож:

– На, отрежь себе кусочек.

Товия собрался с духом. Если сейчас он струсит, не решится уже никогда. Он не стал резать торт. Он повернулся к стоявшим за ним родителям и сестре.

– Я не верю в Бога, – произнес он тихо. Но все услышали. Однако Товия повторил, уже громче: – Я все равно не верю в Бога.

Мать шагнула к нему.

– Товия.

Он отошел от стола, держа перед собой нож.

– Ничего себе, – сказала Элси. – Мой младший братишка вообразил себя героем боевика. Готов пустить нам красную водицу.

– Положи нож и иди к себе, – велел Эрик.

– Но вы должны это услышать, – возразил Товия.

Глаза Элси сверкали.

– Как оно по правде, парень? Я хочу это слышать!

Ханна взяла дочь за плечо.

– Тише, дорогая.

– Прекрати дурить сейчас же, – приказал Эрик. – Иди наверх, а утром поговорим.

– Поруби его на куски! – крикнула Элси. – Поруби его на куски!

– Посмотрите на нее. – Товия ножом указал на сестру. – Если ничем другим вас не проймешь, посмотрите на нее. Какой Бог так поступил бы? С ребенком! Только последний мудак. Нет никакого Яхве! Разве вы не понимаете? Это все бред собачий. Нет никакого Яхве, вообще ничего. Ничего.

– Товия…

– НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО!

Назавтра у него весь день саднило горло. Труднее всего оказалось произнести настоящее имя Бога, древнееврейское слово, которое ортодокс нипочем не запишет и уж тем паче не скажет вслух. Родители звонили всем, кого знали. Друзьям, Гроссману, родственникам. Что нам делать с нашим заблудшим сыном? Ханна призналась в отчаянии, что готова отсидеть шиву.

В конце концов Эрик ее успокоил, и заключили шаткое перемирие.

Товия утратил интерес к урокам литературы. Мисс Чжан какое-то время пыталась навести мосты, спрашивала Товию на занятиях, что он думает, предлагала дать почитать книги. Но он сторонился ее, и вскоре она сдалась. Она терпеть не могла, когда дуются.

В сентябре следующего года Товия с согласия родителей подал заявление на исторический факультет более нового и менее престижного оксфордского колледжа; среди его выпускников не было ни всемирно известных поэтов, ни ученых, победивших болезни. Товия к тому времени сдал продвинутые экзамены, показал блестящие результаты, и в декабре его приняли в колледж без дополнительных испытаний.

На этот раз не было ни торта, ни сладкого хереса.

Глава двенадцатая

Через пару недель после обеда с родными Товии в том французском бистро мы пошли с ним в кофейню на верхнем этаже книжного магазина «Блэкуэлл», и там Товия рассказал мне о своей первой попытке поступить в университет, окончившейся неудачей. В магазине мы прошерстили отдел поэзии, отобрали несколько томиков, но в конце концов решили ничего не покупать. У меня, как всегда, было туго с деньгами, а Товия считал большинство современных писателей бездарями. Что же до классиков, то ему было жаль тратиться на те книги, которые некогда отняли у него родители.

Выслушав рассказ Товии, я спросила, подал ли он жалобу на преподавателя, проводившего собеседование. Товия не понял.

– На его поведение, – пояснила я. Ведь тот преподаватель вел себя как минимум недопустимо, вдобавок позволял себе антисемитские высказывания, и Товии наверняка удалось бы это доказать.

Товия раздул ноздри.

– И что?

– В смысле – «и что»? Ты подал бы жалобу, к нему приняли бы меры. Возможно, пересмотрели бы результаты собеседования.

Товия расхохотался.

– Ты разве не слушала? Антисемитизм никого не колышет.

С тех пор как в первую неделю семестра я познакомилась с его матерью и сестрой, мы с Товией были неразлучны. «Как там твой странный дружок?» – спрашивали меня. И теперь, когда мы наконец поладили, мы не могли понять, почему так долго ходили кругами друг вокруг друга.

Мы разговаривали обо всем: о наших родных, о влюбленностях и о книгах. Для меня наши долгие беседы стали вторым университетом. К примеру, именно Товия привлек мое внимание к различным течениям эзотерического иудаизма, от мистики Меркавы[42] первого века нашей эры до школы Ицхака Лурии и современных хасидим. Товия рассказал мне про линию лжемессий – начавшуюся, разумеется, с Иисуса – об этих бородатых притворщиках, утверждавших, что их устами якобы глаголет Бог. Товия обожал такие истории – ничего не мог с собой поделать. Больше всего он любил ту, которая приключилась в эпоху наполеоновских войн. Трое мудрецов сговорились, дабы приблизить конец света, призвать Господа поддержать французского императора, которого считали олицетворением Гога и Магога, злейших врагов всего сущего. И как только Бонапарт покорил бы все народы мира, настоящий долгожданный Мессия вынужден был бы наконец явиться, поразить своего величайшего противника и тем самым навсегда освободить еврейский народ. Легенда гласит, что этот план провалился исключительно потому, что Наполеон отзывался пренебрежительно о предводителе праведников, Провидце из Люблина[43]. И тем самым гордец обрек себя на поражение, унижение и изгнание.

– Неужели твои родители во все это верят, – спросила я. – Ведь не верят же?

–Ты удивишься,– ответил Товия.– Но все приключившееся с моей сестрой они считают чем-то вроде своеобразной Господней кары.

– Ладно, это тоже бредятина. Извини, что спрашиваю, но что именно с ней приключилось?

Его сестра давно вызывала мое любопытство. Я помнила, что жизнь Элси складывалась непросто, но не знала подробностей. И Товия впервые в общих чертах обрисовал мне последовательность событий:

–В детстве она была умная как никто,– начал он.– Но потом все как-то разладилось.

Куда именно Элси сбежала из дома, так никто и не выяснил. Равно как и почему. Ей плохо жилось? Она чего-то боялась? Потянуло на приключения? Ни один психотерапевт не сумел влезть к ней в душу. В конце концов ей поставили диагноз «депрессия» и прописали флуоксетин в дозировке 20 мг.

В том же году Элси исключили из школы за «асоциальное поведение». В вину ей вменили следующее: испортила чужую вещь (бросила в унитаз томик «Гарри Поттера и Тайной комнаты», принадлежавший ее однокашнице, мотивировав это тем, что книга дурацкая), подралась (ткнула другую девочку циркулем в бедро), травила одноклассниц (учительница заявила, что Элси все боятся). В пятнадцать лет – к тому времени ее вышвырнули еще из двух школ (из первой за кражу, из второй за травлю) – порвала Танах и сообщила родителям, что ненавидит Бога. Еще через год украла у соседки кур и перерезала им горло. В ноябре того года вышла первая книга Ханны, «Геинном и после». Элси в своем блоге написала пост, в котором утверждала, будто мать все выдумала, чтобы срубить деньжат, и что якобы эта книга не имеет никакого отношения к подлинным событиям жизни деда. Элси написала, что ее дед был своего рода колдуном, могущественным каббалистом, и с помощью древних оккультных приемов он избежал нацистских гонений. Даже сейчас его дух пересилил забвение и по сей день обитает в их доме.

–Это было году в 2002-м, – сказал Товия, – тогда весь мир вдруг увлекся «Живым Журналом» и все принялись извергать свое мнение в интернет.

Мне и в голову не приходило, что Розентали идут в ногу с современной сетевой модой; видимо, я в очередной раз в них ошиблась. Так просто было забыть, что Ханна в современном мире чувствует себя куда уверенней, чем показывает, и преуспевает независимо от ситуации в культуре.

В общем, один из хулителей Ханны наткнулся на блог Элси и перепостил ее запись, во сто крат увеличив и круг читателей, и семейный конфуз.

Примерно в ту пору Эрик сказал дочери при прочих членах семьи: «Кто ты такая? Я не узнаю этого человека». Элси в ответ зашлась от смеха. Потом швырнула бокал с вином в стену, побежали красные струйки. Потом попыталась пройтись босиком по осколкам стекла, но старший брат положил этому конец, вытолкав ее из комнаты.

В шестнадцать лет анорексию Элси признали угрозой для ее жизни; Элси госпитализировали. В больнице она попыталась покончить с собой с помощью тайком пронесенной в палату безопасной бритвы. Элси навестил раввин ее родителей, но она плюнула ему в лицо и обозвала мошенником. Примечательно, что после выписки она умудрилась сдать общеобязательные экзамены, но в школу уже не вернулась. Теперь Элси принимала 75 миллиграммов венлафаксина, отказавшись от циталопрама и сертралина (от первого «не было толку», от второго ей было очень плохо).

В последующие годы Элси так и болталась между родительским домом и психиатрическими больницами. Напивалась всякий раз, как ей удавалось вырваться и найти тех, кто ее пожалеет. Тощей девчушке с большими темными глазами найти таковых оказывалось несложно. Дозу венлафаксина подняли до 150 миллиграммов. Доктора втайне надеялись, что от увеличения дозировки настроение Элси выправится. «Понимаете, не вся ее жизнь, только настроение».

Когда Товия закончил рассказ, глаза его блестели. Я призналась, что сочувствую ему.

Товия сморщил нос.

–Не стоит. Как говорил Толстой: каждая семья мудохается по-своему.

– Толстой говорил такое? – уточнила я, помолчав.

Товия не ответил, потом произнес мое имя.

– Да?

–Пойдем чего-нибудь поедим.

Семестр летел, дни наставали погожие. Я поставила перед собой задачу втянуть Товию в жизнь колледжа, одно время регулярно таскала его куда-нибудь – если не по тусовкам и вечеринкам, так по пабам и различным культурным мероприятиям: концертам, выставкам, кинопоказам. Мои друзья замечали: «А он не так уж и плох, когда узнаешь его поближе». И еще: «Иногда с ним довольно весело». Я до сих пор помню его лицо, когда мы с приятелями весенним вечером сидели в «Белой лошади» на углу Брод-стрит. Товия осушил несколько стаканов пива, взгляд у него поплыл.

– Если бы все вечера были как этот, – сказал он, – тогда я понял бы, почему народ так от этого тащится.

– Но ведь они могут быть такими. – Я взяла его под руку.

Потом я уговорила его затянуться моей сигаретой. Товия сделал глубокий вдох, не закашлялся, не стал плеваться и выдохнул густую струйку дыма.

–Забавно,– заметил он,– я почему-то думал, что, когда куришь, задыхаешься.

Но понравилось ли ему? Он улыбнулся. Нет, конечно.

Наверное, в тот вечер я немного в него влюбилась. Как в пять лет, когда сказала родителям, что вырасту и выйду замуж за Ника, моего старшего брата.

А потом в нашу студенческую жизнь вторглись мировые политические события. В ту зиму в результате израильской операции по уничтожению военных баз и учебных центров ХАМАСа в секторе Газа погибло около тысячи трехсот палестинцев. В марте ЦАХАЛ выступил с официальным заявлением, что большинство убитых были боевиками или, как писали таблоиды, террористами. Палестинский центр по правам человека опроверг это утверждение: по их данным, основное число пострадавших приходилось на мирных жителей. После долгих дебатов наш студенческий клуб большинством голосов осудил заявление ЦАХАЛа и поддержал Палестину. Среди противников действий израильской армии был Джен, который со сдержанным возмущением произнес:

– Тысяча триста убитых. И нам предлагают верить, будто никто из них не жил спокойно своей жизнью?

Товия отсутствовал. Не потому, что его не волновал израильско-палестинский конфликт, а потому, что студенческие разговоры о политике он считал ерундой.

– На такие мероприятия ходят ради бесплатной пиццы, – сказал он.

– Неправда, – возразила я.

Тем более что на этой неделе обсуждение приняло захватывающий оборот. Товия кивнул.

– Нетаньяху очень расстроится.

Семейства Розенталей происходящее касалось самым непосредственным образом. Гидеон последние пять лет жил в Тель-Авиве. И хотя в армии он уже отслужил, в той операции ЦАХАЛа участвовали его друзья, одному из них осколок шрапнели угодил в правый глаз, и теперь он видел мир как скопление размытых фигур, движущихся в тумане. В детский садик, куда ходила дочь другого их друга, исламисты бросили бомбу. Во время нападения в садике никого не было, так что обошлось без жертв, но родители по понятным причинам перепугались. В ту неделю Ханна написала статью в поддержку действий Израиля и заявлений ЦАХАЛа. Она процитировала разговоры с Гидеоном, рассказала о его друге, лишившемся глаза, и о взорванном садике. И привела слова одного из главарей ХАМАСа: «Убивая наших детей, сионисты тем самым легитимизировали убийство их детей». Говорите про Израиль что угодно, писала Ханна, но убивать палестинских детей его официальные лица не призывают.

Джен прочитал статью и пришел в ярость. Я наткнулась на него в университетском парке по пути на лекцию, он схватил меня за локоть.

– Она чудовище! Фактически она прямым текстом заявила, что жизни евреев важнее, чем жизни арабов.

Я возразила, что Ханна всего-навсего указала: страхи израильтян небеспочвенны. Джен в ответ назвал мне число жертв среди израильтян по сравнению с числом жертв среди палестинцев, но мне надоело слышать эти страшные цифры. Я постаралась ему объяснить, что не оправдываю действия Израиля, я лишь хочу понять, как формировались взгляды Ханны Розенталь и ей подобных.

–Но почему ты первым делом пытаешься понять не кого-нибудь, а ее? Почему бы не приберечь свое сочувствие для пострадавших?

Сочинения Ханны Розенталь тогда оскорбили не только Джена. Товия показал мне конверт, который сунули ему под дверь. Вместо адреса фломастером нацарапали: «Покажи это своей мамочке». В конверте были фотографии Газы, вырезанные из газет.

Мы сидели у меня. За открытым окном полил дождь. Я предложила Товии пожаловаться декану.

– Это еще что. Матери тут позвонили – вчера, в три часа дня. И пообещали отрезать ей на хер голову.

– Серьезно? И как она?

– Ханна? Она знает, во что ввязалась. Если хочешь всем нравиться, не заикайся об Израиле и Палестине.

– Как думаешь, ее новая книга об этом? – спросила я. – О конфликте?

– Может быть.

Но в голосе его сквозило сомнение. Товия тогда полагал, что мать написала о нем. О втором сыне.

* * *

В обществе Бен-Шолема я больше не бывала, хотя и подумывала об этом. Может, за компанию с Товией я и пошла бы, но он тоже туда не ходил. Надоело мне там, пояснил он, и я спросила: наверное, ты скучаешь по кому-то из тамошней публики? Например, по тому старику в белом, который сидел с тобой в тот вечер, когда выступал Шульц. Кто это был, кстати?

Понятия не имею, ответил Товия. Он прищурился, поджал губы: я не раз замечала это его выражение. И в который раз подумала: уж не значит ли это, что Товия врет?

– Но ты должен его знать, – не унималась я. – Он сидел рядом с тобой. Он держал тебя за колено.

Товия отмахнулся.

–Какой-нибудь старый еврей, оперся, чтобы не упасть. Говоришь, он был в китле? Так ведь вроде не праздник.

Товия отвечал неохотно, и больше я не допытывалась.

Чем чаще речь заходила о еврейской культуре, тем сильнее меня смущало, что я совсем в ней не разбираюсь, и я стала посещать богослужения в реформистской синагоге[44] неподалеку от города. Никого не заботило, что я не знаю иврита и не определилась, верю в Бога или нет. В этой синагоге собирались люди в самой обычной одежде (правда, большинство мужчин носили кипы). Именно там я впервые поучаствовала в седере. Нам рассказывали историю Исхода: о младенце, вверенном реке, о детстве Моше, о неопалимой купине, о десяти казнях египетских, о бегстве народа Израиля из Египта, о Боге как облачном столпе, о Боге как огненном столпе. В общих чертах я все это, конечно, знала, но подробности меня удивили. Например, что Господь ожесточил сердце фараона, не позволил ему уступить требованиям Моше и тем самым ускорил Божьи кары. Товия был прав: Яхве из Танаха отнюдь не милый папуля. Когда мы окунали кончики пальцев в вино и кропили края наших тарелок красной жидкостью, мне было очень неловко. Десять капель крови – по одной на каждую из казней, обрушенных на египтян, и их кульминацию – массовую гибель первенцев. Рабба[45] заметила, как я скривилась. «Если честно, – сказала она, – мне эта часть тоже не нравится».

Мне нравилась непринужденность реформистской паствы, собиравшейся в красивом и скромном здании с детскими рисунками на стенах. Там было куда уютнее, чем в ортодоксальной синагоге, этой суровой твердыне, противостоящей перипетиям XXI века. И мне нравилась наша рабба – внимательная, терпеливая, эрудированная. Но порой мне казалось, что в современном прочтении эта древняя церемония лишилась чего-то важного. В обществе Бен-Шолема я видела, как мужчины раскачиваются, творя молитву на языке, который пережил Римскую империю. С равным успехом вечер мог быть черно-белым. Или написанным маслом. Быть может, этим бородачам известно что-то такое, о чем дружелюбные реформисты уже забыли?

Перед уходом я услышала, как студент в футболке с «Dark Side of the Moon»[46] сказал:

– За все эти годы археологи не обнаружили ни единого доказательства, что евреи были в Египте. Это метафора. Мы все в Египте и еще придумаем, как оттуда выйти.

Вот оно. Для ортодокса все, описанное в Торе, отнюдь не метафора, и если мы ставим стул для пророка Элиягу[47], то потому что он может явиться в любой момент. Я вспомнила, что сказал дед Товии о Книге Левит. Йосефу Розенталю, заключенному в преддверие смерти, легенды Танаха служили не утешением в том, что с ним происходит, а подтверждением. Отсюда и название книги Ханны, «Геинном и после». В библейской долине Еннома верховный священнослужитель приносил в жертву детей. Кто знает, какие ужасы втайне от мира творились в Варшавском гетто, в Треблинке?

* * *

– А знаешь, в чем прикол? Израиль мне даже не нравится.

Товия только что вернулся из факультетской библиотеки, где у него приключилась стычка со студентами нашего колледжа. Они зажали его в угол и спросили, что он думает о политических взглядах своей матери. Не ваше дело, ответил им Товия. Я не она. Они увязались за ним, повторяя: «А тебе не кажется, что если ты и дальше будешь молчать, то станешь ее соучастником?»

Товия в ответ послал их на хер. Один из пристававших шел за ним по пятам до самого колледжа, футах в шести позади.

И теперь Товия рассказывал мне о случившемся.

– В первый раз я приехал туда в девять лет. Жарища, вся еда воняет горелым кунжутом. Ну а идеология… у первых сионистов, я имею в виду Вейцмана, Бентвича и прочих, было два главных страха. Знаешь, какие?

Я догадалась, что Товия сам мне скажет.

– Первый – что погромов, от которых страдали евреи Восточной Европы – а в ту пору, если ты помнишь, именно там жило большинство евреев всего мира, – будет не меньше, а больше. Сионисты раньше всех сообразили, что беспорядки в Галиции, Польше, Румынии и России представляют угрозу для жизни. Однажды казаки, инквизиторы, сыны Амалека явятся по нашу душу. Вот основная проблема.

Вторая проблема заключалась в ассимиляции. Сионисты смотрели на Запад и задавались вопросом: может ли крошечное нерелигиозное меньшинство уцелеть, не раствориться? Евреи Франции станут французами, евреи Англии – англичанами, евреи Италии – итальянцами.

– Я знаю, что значит «ассимиляция», – вставила я.

– И надо отдать им должное: они понимали исторические тенденции, видели, к чему мы идем. Но история все равно их обманула. Как ни спешили они в тихую гавань, случилась Шоа – с созданием государства Бен-Гурион опоздал на десять лет! Аушвиц, Дахау, Собибор, все они обратились в прах. Тех людей, которых Герцль хотел видеть гражданами своего государства, стерли с лица земли. Что толку сейчас от Израиля?

Товия редко рассуждал о современной жизни. Он куда охотнее говорил о смерти Сократа, чем, к примеру, о казни Саддама Хусейна. Подозреваю, причиной тому было одиночество. Без сообщества нет политики.

– Ладно, – сказала я, – то есть ты не верующий, не сионист, и в синагогу ты не ходишь. Тогда что для тебя значит еврейство?

– Я бы охотно избавился от него, если б мог.

– Не может быть, чтобы ты всерьез этого хотел, – возразила я.

– Не будь сентиментальной, – ответил Товия.

– Это здесь ни при чем. Хватит делать вид, будто тебе все равно!

Расстались мы раздраженно, и несколько дней я толком его не видела. Когда нам случалось столкнуться, Товия держался с прохладцей. Я опасалась, что в свете недавних событий все мои усилия вовлечь Товию в жизнь колледжа пропали втуне. Он, как и прежде, уже отказывался проводить время с моими друзьями, которых в дурном настроении честил идиотами и мудаками.

Кстати, единственной темой, которую мы с Товией никогда не затрагивали, был секс. Я была уверена, что Товия девственник и ему это просто неинтересно. Время от времени я замечала, что он на кого-нибудь смотрит, но, как мне казалось, скорее с завистью к чужим удовольствиям, нежели с вожделением.

Но однажды в пятницу он постучался ко мне и предложил пойти поужинать в столовую. Товия надел свою любимую рубашку и был необычайно оживлен.

– Угадай, что я делаю сегодня вечером? – спросил он.

–Будешь слушать рассказ какого-нибудь приглашенного преподавателя о массовых убийствах.

– У меня свидание.

Меня так и подмывало уточнить, с парнем или девушкой. Товия сообщил, что встречается с дамой в половину восьмого в «Гербе садовника» и попросил пожелать ему удачи.

– Что у тебя с лицом? – спросил Товия.

–Ничего,– ответила я,– что-то на зуб попало, никак не прожую.

Товия оставил меня сражаться с довольно противной лазаньей, и ко мне подошел Джен.

– Где ты прячешься? – спросил Джен, усевшись напротив меня. – Я тебя совсем не вижу.

Я в последнее время и правда реже с ним общалась. При знакомстве Джен очаровал меня, но сблизиться с ним оказалось не так-то просто. Его вечно окружали другие приятели, и наши беседы редко выходили за рамки пустой болтовни.

Я ответила, что много занимаюсь.

– И еще, насколько я слышал, ходишь хвостом за мистером Розенталем.

– Мы с ним друзья. И что с того?

– Вы же не трахаетесь?

–Господи боже, Джен, тебя это не касается. Тем более что сегодня у него свидание с какой-то красоткой.

– Правда? Ого! Я бы на его месте сейчас носа в город не казал.

– О чем ты? – уточнила я недоуменно.

– То есть ты еще ничего не знаешь? Не читала сегодняшнюю «Таймс»?

Я покачала головой.

– Тогда не буду портить тебе удовольствие. Скажу одно: эта фашистка переплюнула сама себя.

Джен меня заинтриговал, и после ужина я заглянула в комнату отдыха. На стойке с журналами нашла мятую сегодняшнюю «Таймс» и прочитала, что у Ханны Розенталь вышла новая книга. Разногласия, вспыхнувшие из-за ее недавних политических высказываний, похоже, ничуть не повредили ее популярности – новинке посвятили целую статью, «Таймс» получила эксклюзивную возможность прочесть книгу до публикации. Я дважды пробежала глазами написанное. Ничего более странного ни с кем из моих знакомых еще не случалось: тут сочинение Ханны было вне конкуренции.

Новая ее книга, как и первая, представляла собой воспоминания. Но теперь не о давних мытарствах свекра, а о ее ребенке. И не о Товии. А об Элси.

Название книги, поясняли в статье, как и в случае с первой, позаимствовано из Библии. Я вам вкратце перескажу:

В конце Первой книги пророка Самуила Бог оставил царя Саула одного в пустыне. Полубезумный Саул – вокруг бушует гражданская война – ищет помощи у темных сил. Он обращается к некой женщине (богословы ее именуют Аэндорской волшебницей) с просьбой вызвать дух покойного пророка Самуила. Эта сцена изображена на картине русского живописца XIX века Дмитрия Никифоровича Мартынова, статью сопровождала репродукция, также вошедшая в книгу: женщина в темном плаще, лицо скрыто за капюшоном, воздела руки к небесному свету, на переднем плане Саул не отваживается обернуться и увидеть дивное диво, творящееся в полумраке. Я невольно отметила, что покойный пророк Самуил на этой картине предстает в белом саване.

Памятуя эту историю о некромантии, Ханна озаглавила свою вторую книгу, рассказ о жизни ее среднего ребенка, «Дочери Аэндора». Да. Мать Товии сочинила так называемое документальное произведение, в котором обвинила Элси в том, что та ведьма, одержимая дьяволом. И вызывает души усопших.

В интернет уже выложили отрывок из первой главы:

Представьте себе величественный викторианский особняк где-нибудь у вершины пологого холма. Перед домом усыпанный гравием сад, выходящий на восток. Смотрите, как обитатели дома приходят и входят в бутылочно-зеленую дверь, свежеокрашенную той весной. По утрам на фасад ложатся лучи восходящего солнца, и нередко можно увидеть, как некий мужчина, щурясь от яркого света, поливает розы. Порою прохожим кажется, будто он шепчет распускающимся цветам слова одобрения, но, вероятно, он всего лишь бормочет что-то себе под нос, как водится у людей, поглощенных мыслями. Это не кто иной, как Эрик, сын, муж, отец и глава семейства, хотя сыном ему осталось быть очень недолго. После полудня во французских окнах в задней части дома отражается солнце, медленно клонящееся к закату. Сад с яблонями и беседкой намекает на идиллические дни, проходящие в разговорах за чаем. Обычно на решетчатом столе стоит серебряное блюдо с белыми треугольниками сэндвичей, по радио мяч за мячом комментируют международный крикетный матч. Пчелы с довольным гудением до зари собирают пыльцу; в сумерках чашки уносят, на потрескивающие кубики льда льют темные коктейли. Солнце скрывается за краем света, задняя стена пылает янтарем. А потом – все. Опускается ночь. Теперь представьте себе этот особняк как кукольный домик: крыша поднимается, стены отодвигаются, открывая застывшую жизнь, таящуюся внутри. И если вглядеться, куклы вдруг начинают двигаться.

На верхнем этаже человечек, согбенный от старости, беспокойно снует между комнатой и буфетом. Опирается на высокий стол, открывает шкафы, озирается и, отчаявшись, возвращается в кресло, в котором он пребывает в состоянии полуяви. Сознание его кишит призраками. Вскоре его не станет, и движущие силы семьи изменятся необратимо. В комнате прямо под ним, опираясь на локти, лежит девочка под одеялом. У девочки горит ночник, она уткнулась в книгу. Все говорят, что она самый счастливый ребенок на свете.

Не минует и года, как девочка убежит. Ее лицо будут показывать в новостях. Вся страна проникнется сочувствием, люди станут предполагать худшее. Ее убили. Изнасиловали. Какая мерзость, очередная трагедия загубленной невинности. Но они ошибутся. Через четыре кошмарных дня девочку найдут в сотнях миль от города, и полицейские привезут ее в родительский дом. Это тоже попадет в новости. В кои-то веки счастливый конец, подумают люди. И вновь ошибутся. Вернувшаяся девочка уже не будет прежней, той, что была до побега.

Но не будем спешить. Пока что мы просто заглядываем в кукольный домик. Девочка по-прежнему читает под одеялом. Вслушайтесь. Если внимательно вслушаться и не подходить слишком близко, наши манекены не только зашевелятся, но и обретут голоса.

Знал ли Товия, что сделала его мать? Наверняка. Так почему ничего не сказал? Мне не терпелось поговорить с ним. Я постучала к нему, но он уже ушел на свидание. Я позвонила ему на мобильный, но попала на автоответчик. Я оставила голосовое сообщение, но Товия не ответил, как и на все мои эсэмэски.

Около полуночи он влетел ко мне в комнату; дверь не была заперта, я еще не спала, перечитывала сочинение, которое завтра сдавать. Товия запнулся, но не упал. Он уставился на меня, в глазах его горело мрачное пламя. Я застыла за столом. Не успели мы перекинуться словом, как Товия словно что-то решил и упал на мою кровать. И наконец заговорил. Подтянул колени к груди и объявил – хотя я и не спрашивала, – что у него все в полном порядке.

– Как прошло свидание?

–Свидание?– Он задумался.– Полный провал. Я по какой-то причине трепался, не затыкаясь, о внутренней политике Израиля. Реальность угрозы от соседних стран, бесчеловечное отношение к оккупированным народам, два государства для двух народов, одно государство для двух народов, в общем, наверное, до смерти ей надоел. Да она и давно ушла.

– А ты где был?

– Решил немного выпить. Пропустить стаканчик. Ну ладно, несколько стаканчиков, если уж подсчитать. А может, выпью еще. У меня есть виски. И кружки. Будешь?

– Поздновато уже, приятель.

– Зануда. – Он говорил, уткнувшись лицом в подушку, видно было только один глаз.

–Иди-ка ты лучше спать,– ответила я, на что он уточнил: – Может, все-таки выпьешь со мною?

Я опять отказалась.

–Лан, лан. Та девица сегодня тоже отказалась от добавки. Ограничилась одним стаканчиком. Я-то лично считаю, что один-единственный стаканчик – просто унылая хрень. Но разве кого заставишь? Однако намек я понял. Просто друзья, сказала она. Давай будем просто друзьями. Ты точно не хочешь выпить?

– Ты в говно.

– Может, ты и права. Может, я и впрямь… в подпитии. Кстати, хочешь знать, что выкинула моя матушка? Это просто умора. Обхохочешься. Моя мать написала книгу, чокнутая баба, она написала книгу о том, что моя сестра одержимая! Каково, а? Одержимая дьяволом, бляха-муха!

Смех грянул, как выстрел из пулемета. Я попыталась утихомирить Товию.

– Не хочу я больше о ней говорить, но, знаешь ли, это уже чересчур. То есть я стараюсь обо всем об этом забыть, а она ты гляди что творит. Это уже чересчур, бляха-муха.

– Мне очень жаль, что так вышло.

–Ты так говоришь, будто ты в чем-то виновата.

Я ничего не сказала, просто налила ему стакан воды из-под крана. Поставила стакан на тумбочку, села рядом с Товией на кровать, погладила его по голове. Сказала: все будет хорошо, я с тобой. Он взял меня за руку, погладил мою ладонь. Я не убрала руку.

– Кейт, – произнес Товия.

– Что?

– Ты не против, если я переночую у тебя?

Глава тринадцатая

Меня разбудил утренний свет, бьющий сквозь щель в занавесках. Товия лежал на полу – каком-то нагруднике[48] и трусах. Во сне он метался, как рыба на берегу.

Несмотря на вчерашнее его состояние, секс выдался неплохим. Когда я полезла к Товии под рубашку, провела руками по его тощему телу, у меня возникло смутное ощущение, будто я совершаю грех. Но грех привычный. И оттого нестрашный. Товия стремился доставить мне удовольствие и, не стыдясь, следовал моим указаниям. Обнял меня, когда мы оба достигли оргазма. Во сне он испуганно хныкал. Не знаю, когда именно он свалился на пол.

Я потыкала его большим пальцем ноги, чтобы разбудить. Товия, постанывая, лежа натянул брюки. Когда он сел, я заметила на его щеке красные отпечатки рубчиков ковра.

– Как спалось? – спросила я.

– Ужасно.

– Надо было лежать в кровати.

Я откинула одеяло и встала над ним.

– Стой так, не двигайся. Меня, кажется, сейчас вырвет.

Он опустил голову между коленями, схватился за щиколотки, точно склоняясь перед неведомой жуткой силой. Сидел так минуту-другую. Я смотрела на его муки, гадая, как быть – то ли отправить его к раковине, то ли оставить в покое. Едва угроза миновала, как Товия произнес:

– Вот же блядство.

– Да ладно, подумаешь…

– Я не верю, я просто не верю, что она это сделала.

Его нескладное сухопарое тело развернулось во всю длину. Под глазами синели мешки.

– Ты о матери? – уточнила я.

– Конечно, о матери. О ком же еще? Ты же вроде видела новость. – Товия приподнялся было, но передумал и плюхнулся на пол. – Чего ты? Почему ты так на меня смотришь?

– То есть ты ничего не помнишь, – заключила я.

– Господи боже, я что, нудел об этом?

– Было немного. И…

– Терпеть не могу себя пьяным. Гадость.

Некоторые стесняются смотреть людям в глаза: таких обычно считают застенчивыми или грубыми. Однако за Товией подобного, как правило, не водилось. Он так на тебя смотрел, что казалось, будто он тебя разглядывает. Но сейчас он впервые прятал от меня глаза.

– Насчет этой ночи… – начал он.

–Значит, что-то ты все-таки помнишь.

Я прекрасно представляла, насколько ему неловко, и веселилась про себя. Приподняв брови, я дожидалась его ответа.

– Я просто хотел извиниться.

– За что?

– За то, что ввел тебя в заблуждение. Сам не знаю, что на меня нашло. Пьяный был. Не обижайся, Кейт, но чувств к тебе у меня нет.

Я толком не понимала, какие чувства вызвало случившееся у меня самой. Я обиделась? Торжествую? Хочу еще? Успею еще разобраться. Пока что я знала одно: я тоже не выспалась, а потому решила принять все как есть.

– Ничего страшного, – сказала я.

Товия начал одеваться, ничуть меня не стесняясь. Я наблюдала за ним, дивясь, до чего он бледный.

– Значит, твоя мама написала книгу о том, что твоя сестра… обладает сверхъестественными способностями?

– Ты ее не знаешь. Мне порой даже жалко Эрика. Когда они поженились, он, наверное, знать не знал, во что вляпался.

Товия, рационалист, считал проблемы сестры клубком душевных расстройств, следствием химии мозга и перипетий ее жизни. Многочисленные неудачи, усугубленные неудачными родителями. Но мать в неудачи не верила и толковала все на свой лад. Ханна полагала, что невообразимая перемена, совершившаяся в Элси, имеет духовное измерение. Смысл. Если нечто случилось именно с ее дочерью, а не с чьей-то чужой, значит, так было угодно Богу. В статье «Таймс» опубликовали интригующий фрагмент ее новой книги:

Я смотрела на нее, обритую налысо, с ввалившимися глазами, и невольно думала: «Это не моя дочь». В нее будто кто-то вселился. Какой-то чертенок, демон, диббук, и благополучие моей милой Элси ничуть его не волнует…

– Вы с сестрой в детстве были близки?

– Она была моим лучшим другом, – ответил Товия. – А потом ушла.

Неудивительно, что Товия напился до беспамятства и очутился в постели с первой, кто подвернулась. У меня в голове не укладывалось, что мать его искренне верит в одержимость Элси. В статьях Ханна всегда высказывалась аргументированно и разумно, пусть и ошибочно. Но эта новая ее книга – просто какой-то бред.

– Ты даже не представляешь, что творилось в этом доме, – продолжал Товия. – Что они вытворяли, дабы «вылечить» Элси.

– Например?

– Ну вот пропала она. Ханна обзванивает всех знакомых, спрашивает, не видели ли они ее дочь. Логично. А что делает Эрик? Постится. Пока Элси не нашли, он не съел ни крошки. Этот псих ненормальный объявил Богу голодовку.

– Почему? Так написано в Талмуде?

– Ты не понимаешь. Какая разница, где что написано. Все эти посты – это же полная хрень.

Товия рассказал мне о мезузе, коробочке с пергаментным свитком, которая защищает еврейские дома. Ханна где-то вычитала, что, если в молитве ошибка, на доме лежит не благословение, а проклятье. И когда на Элси нашло очередное затмение, Ханна решила снять с входной двери мезузу и проверить. Разумеется, открыв коробочку и сравнив написанное с текстом в молитвеннике, Ханна нашла нестыковку! Эрик! Иди сюда! Наскоро посовещавшись, они закопали свиток с ошибкой в землю и заказали писцу новый пергамент. С неделю, если не больше, Ханна верила, что это решит проблемы Элси. А та тем временем забрала себе в голову, что новое лекарство ей не подходит, и смывала его в унитаз. Эрик выяснил это, когда в доме забились трубы и он увидел, что в унитазе плавает таблетка. И что же сказала Ханна? «К чему ты об этом мне говоришь? Дело же не в таблетках!»

– И как, стало лучше? – уточнила я. – Когда молитву исправили?

– Лучше? Ты вообще слушаешь? Я рос в дурдоме.

Товия встал, рыгнул, но его не стошнило. Пошатываясь, подошел к двери, распахнул ее, но в ванную не попал. В коридоре кто-то был, невзирая на ранний час.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спросил Товия.

– Я тоже рада тебя видеть.

Я сразу узнала голос: это была его мать.

–Представляешь,– продолжала она,– меня не хотели пускать. Сказали, чтобы я ждала в привратницкой, пока ты не придешь за мной. Мы позвонили тебе, ты не берешь трубку. «Это какой-то бред, – сказала я, – вам отлично известно, кто я такая». И просто прошла.

– Вот это наглость.

– И не говори. Можно подумать, я злоумышленница какая.

– Я о том, что ты явилась сюда как ни в чем не бывало.

Повисло молчание, я подкралась к двери. Интересно, заметила ли Ханна, что Товия стоит на пороге чужой комнаты.

– Семестр фактически кончился, – проговорила она. – У тебя же прошел последний семинар, верно? А я все равно была в Рединге, вот и подумала, вдруг ты захочешь сбежать от пересудов. Но можешь ехать и поездом, если тебе так угодно.

– Не нужно.

– Вот именно, тогда пошли. Я знала, что ты образумишься.

–Ты не поняла. Мне не нужен поезд, потому что я не поеду домой.

– Что ж, если ты решил остаться, не буду же я увозить тебя силой, – с деланой невозмутимостью ответила Ханна. – Хотя после того, что я видела, вряд ли тебе здесь рады.

– Что это значит?

Ханна, стоявшая перед дверью Товии, отступила в сторонку и показала то, что скрывалось за нею. Что бы это ни было, Товия произнес:

– Глазам своим не верю.

– Поверишь, – ответила Ханна. – А теперь ступай к своей шлюхе. Как опомнишься, позвони.

Ханна удалилась, а я вышла из комнаты и увидела, что Товия, обхватив себя руками, таращится на свою дверь.

– Как-как она меня назвала? – спросила я.

– Такое чувство, что некоторые идиоты пытаются доказать ее правоту.

Я не сразу сообразила, о чем он. А потом тоже увидела. Товии испортили дверь. Слева и справа вырезали два символа, а между ними – знак равенства. На левой части двери красовалась шестиконечная звезда из двух треугольников, наложенных друг на друга: эмблема царя Давида, древний символ иудаизма, условное обозначение современного Израиля. А справа – две перекрещенные молнии, кривая фигура, понятная даже детям как символ глобального зла.

Глава четырнадцатая

Едва ли не в каждой семье есть любимчик, вокруг которого вращаются созвездия родителей, дедушек, бабушек, братьев, сестер: несправедливо, но правда. У Розенталей любимицей была Элси. Семейное предание гласит, что ее первым словом было не «мама», не «папа» и даже не искаженное «Гидеон». Элси сказала «я». «Яаааа!» – вопила она то с радостью, то с недоумением, а то и с горьким возмущением. «Я, я, я, я, я!» И всегда – во все малышовое горло. Родители млели от гордости. Одиннадцать месяцев, а уже чувствует себя личностью. Их доченька не более не менее как крохотный Декарт.

Внешне Элси уродилась в мать. Жесткие волосы, светлые, почти белые; впрочем, когда Элси вступила в пору созревания, они потемнели и закудрявились. На фотографиях она никогда не улыбалась: стеснялась камеры. Эти снимки есть в сети и в книгах ее матери. Вот Элси закрыла лицо подушкой, вот отвернулась, на последнем нахмурилась. На некоторых заметен отколотый клык, напоминавший ей всякий раз, как Элси гляделась в зеркало, что однажды она поскользнулась на мокрой плитке возле уличного бассейна. То, что у нее идет кровь, Элси поняла только когда увидела вьющуюся в воде вишневую ленту. Та завивалась, раскручивалась, расплывалась.

Элси обожал даже дед, как известно, относившийся к детям без особой теплоты. «Эта мне нравится,– говаривал Йосеф и любовно трепал ее за ушко.– А мальчишки мне что есть, что их нет». Его смерть стала первым пятном на идиллии ее детства. До этой поры ей верилось, что ничего по-настоящему плохого с ней никогда не случится. Ничего хуже, чем поскользнуться, больно удариться лицом, сломать зуб, испортить себе одно-единственное утро тем летом, полным других дней.

Деда она лишилась незадолго до своего четырнадцатилетия. Элси записала в дневник – много лет спустя Ханна отыщет его и прочитает, готовясь засесть за «Дочерей Аэндора»: «Был человек – и нет его: как такое возможно? В чем смысл?» Слово «смысл» подчеркнуто дважды. Прежде Элси вела дневник хаотично, порой умолкала на несколько недель и всегда подмечала в случившемся безобидно комичную сторону – например, как в тот раз, когда в парке чихнул далматин, а хозяин вытер собаке нос платком, приговаривая: «Будь здоров, дорогой, будь здоров». Но убитую горем Элси одолели мрачные мысли:

В обед наступила на улитку. До чего же приятно видеть растоптанную слизь, разбитую раковину. Мередит назвала мой поступок «мерзостью».

Половое воспитание с Хамфрис. Скорее проповедь целомудрия, но из соображений здоровья, а не морали. Не упоминала ни о душе, ни о растлении.

Сегодня вечером снова встретилась с К. Хочет перейти на следующий уровень.

Такие отрывки, без сомнения, мучили ее мать, позже без спроса читавшую дневник Элси, чтобы понять, что же все-таки с той стряслось. Большинство упомянутых в нем имен были знакомы Ханне, но таинственный «К.» поставил ее в тупик. Эта буква несколько месяцев регулярно появлялась в дневнике, а потом вдруг исчезла – примерно в ту пору, когда дочь пропала. Но как ни молила, как ни угрожала, как ни улещивала Ханна, Элси отказывалась обсуждать с ней и К., и почему вообще убежала из дома.

Пришлось Ханне догадываться. Без каких-либо веских улик она решила, что «К.» – это Калев, старший брат Джейн и Джонатона Страсфогелей, которого выгнали из школы за то, что он курил травку. Бездоказательно или нет, но этот вывод убил дружбу Страсфогелей и Розенталей. В синагоге они неприязненно переглядывались. На свадьбах отныне сидели врозь.

* * *

Первое романтическое приключение Элси – в семье о нем и не знали – началось через считаные дни после того, как ее деда предали земле, когда с ростового зеркала в ее гардеробе еще не сняли черную ткань, а дом наполняли молитвы и свечной дым. Этот парнишка, шестиклассник соседнего колледжа, под вечер с грохотом разъезжал по парку на скейте, порой с друзьями, но чаще один. Они познакомились, когда Элси выгуливала ленивую соседскую таксу по кличке Арчи, тот регулярно отказывался идти и требовал, чтобы его несли. Парнишка попросил у нее зажигалку, чем удивил Элси. Она ответила, что зажигалки у нее нет, и он предложил ей сигарету.

– Но чем мы ее зажжем? – уточнила Элси.

Он улыбнулся. Достал «Зиппо», отщелкнул крышку и поднес Элси к губам огонек.

–Тебе лет-то сколько? – спросил парнишка.

Семнадцать, соврала Элси. Она представилась Эмили. Его звали Карл. Он протянул ей руку. Она, не раздумывая, пожала ее.

–Карл? Как-то доверия не внушает, – сказала она.

Карл не ответил, наклонился потискать Арчи, а тот покорно перевернулся на спину.

Потом Элси и Карл сидели вдвоем на скамье, слушая негромкий гул вечернего уличного движения. Некоторое время оба молчали. Карл расценил это как знак, подался было к Элси, но она сунула руку в карман и достала оттуда не мятные леденцы, а гладкий серый камушек, плоский с одного боку.

Элси покрутила камушек в пальцах, подбросила в воздух, поймала.

Карл моргнул. И почему девчонки такие странные?

– Давай рассказывай, что за камень.

– Мне дали его в день похорон. Я должна была положить его на могилу деда.

– Вроде обычно на могилы кладут цветы.

– Только плебеи, – ответила Элси. Ханна утверждала, что «плебеями» гои называют других гоев, которых считают хуже себя. – Лучше класть камни.

–Я так понимаю, у тебя была какая-то очень любопытная причина оставить его себе?

Скепсис Карла не трогал Элси. Наоборот, оказался ей на руку, помог создать подходящую атмосферу: Карл подыграл ей, будто простак при комике.

– У деда вообще не должно было быть могильной плиты. Он знал, чего хотел – чтобы после смерти его кремировали.

– И?

– Что – и? Порой мне кажется, будто он все еще здесь, будто не может уйти отсюда.

Элси рассмеялась про себя. Она впервые играла роль, и ей нравилась аффектация.

– Хочешь подержать? – Она протянула камушек Карлу. – Только не урони. Он принадлежит мертвому.

– Не-а, – ответил Карл. – Пусть будет у тебя.

Элси с улыбкой прижала камень к груди. Придвинулась к Карлу.

– Надо отдать тебе должное. Умеешь ты напугать.

Их лица были так близко. Карл лишь чуточку вытянул губы, и первые нежные поцелуи получились сами собой. Чуть погодя поцелуи стали настойчивее.

Несколько месяцев они целовались в темных кинотеатрах, сидели в парках и (после долгих переговоров) дошли до того, что Карл авторитетно назвал «третьей базой». Карл учил ее кататься на скейте (немного) и давал ей кассеты с фильмами 18+ («Зловещие мертвецы», «Ребенок Розмари», «Кэрри»). Кататься на скейте Элси не нравилось, а вот фильмы – да. Многие из них были о молодых женщинах, которых вытолкнули за пределы нормальности. Все эти преувеличенные эмоции, внутренние силы такого масштаба, что способны разрушать города.

Еще Карл учил ее забивать косяки и залпом пить пиво, пробив снизу в банке дыру. Позже он подбил ее занюхать первую дорожку мелкого белого порошка.

* * *

В моих снах зейде с горящими глазами. Сказал мне что-то важное. Забыла что.

К. хочет в субботу пойти в кино на какую-то комедию. Скукота.

В голове не укладывается, что мать прицепилась ко мне из-за того, как я веду себя в школе. Говорит, что я превращаюсь в не самую примерную девочку. И это после того, что она устроила зейде! Да он боялся ее шагов на лестнице.

Наряду с вещами более приземленными – рассказами о том, как Элси проводила дни, кого когда видела,– дневники отражают развитие ее духовной любознательности. Она читала старинные хасидские предания в английских переводах, в антологии под любовной редакцией Мартина Бубера. Изучала запретные книги каббалы. А поскольку ростом Элси была чуть более пяти футов[49], ей приходилось таскать из сарая в саду стремянку, чтобы добраться до верхних полок, где хранились такие труды, как Книга Разиэля и Зогар, после чего уносить тяжелую лестницу на место, пока никто не пришел и ничего не заметил. Но Элси, которая первую сигарету выкурила в одиннадцать и лишится невинности в четырнадцать лет, ничто не манило так, как закрытая дверь и предмет, стоящий настолько высоко, что не дотянуться.

Некоторые идеи каббалы она выписала в дневник. Например, что до нашего мира Бог создал несколько других, но они Ему не понравились, и Он их уничтожил.

Насколько похожи были эти другие миры? Были ли в них тоже Адам и Ева? Долго ли они существовали? Был ли в них свой Гитлер? Своя Элси? Откуда нам знать, что и этот мир Бог не уничтожит?

То, что некоторые праведники – например, Исраэль Бааль-Шем-Тов – из тварного мира живьем возносились на небо советоваться с усопшими, древними пророками и даже Всевышним, тоже будоражило ее воображение. Теперь, когда в ее жизни появились травка и алкоголь, Элси обнаружила, что мир, на излете ее детства обретший твердые очертания, вновь стал податливым. Ограничения отступили. Кроме Карла у нее появились и другие друзья постарше, она выпивала сильнее и забубеннее сверстников. Она экспериментировала. Она читала безумные книги. Она достигла невероятных высот.

Неудивительно, что Элси, в ту пору перенесшая первую в жизни утрату, так зациклилась на смерти. Танах, в отличие от Нового Завета, мало что мог рассказать ей о том, что бывает дальше; даже древние патриархи, даже Авраам, Ицхак и Яаков всего-навсего прожили сотни лет и мирно скончались. Пережили своих ровесников, отдали душу Богу, легли в землю, и больше о них никто не слышал. Неужели тысячи лет ничего другого и не было?

Те мистические сочинения, которые Элси читала тайком, говорили другое. О загробном мире. О душах, которые никак не желают отказываться от того, что творится в царстве живых. В конце октября на пятнадцатом году жизни Элси выписала в дневник цитату из А. Э. Уэйта[50], одного из первых неевреев-исследователей каббалы:

Говорят, будто некоторые души возносятся по своей воле и по собственному возвышенному намерению, дабы подвергнуться всесожжению посреди ликования во Всевышнем Свете, исходящем от Святых Царей.

На полях возле этой цитаты тянулся тоненький вопросительный знак. Слово «всесожжение» обведено кружком.

* * *

Карл вскоре наскучил Элси, хоть и познакомил ее с некоторыми взрослыми удовольствиями, за что она была ему благодарна. Подливало масла в огонь и то, что он был все время обдолбанный и едва ли не все его истории вращались вокруг того, как он обдолбался и ничем хорошим это не кончилось. Еще он советовал Элси, какие группы слушать, какие не слушать, и жаловался на своих богатых родителей: мало денег дают, сволочи.

Отношения, первое время кружившие Элси голову, должны были бы кончиться, как только она поняла, что знает все, о чем Карл еще только думает ей рассказать. Устояли они главным образом потому, что у Карла было еще кое-что, чего Элси хотела. Мобильный телефон.

В школе для девочек «Леди Хилари» в конце 1990-х персональный телефон считался символом статуса и воплощением поистине высоких технологий. Все общественные связи всегда под рукой – раньше такое бывало разве что в фантастических романах. А тут можно в любую минуту написать сообщение, нажимая большими пальцами на кнопки! О мобильниках мечтали все, но почти ни у кого их не было.

Эрик недоумевал.

– Но если ни у кого из твоих подруг нет мобильника, кому ты собралась звонить?

– Ну пап, это ж не рация. Звонить можно кому угодно.

Однако Эрик был непреклонен, хотя вообще отказывать дочери не любил.

– Ничего, позвонишь с домашнего.

Так что, когда Карл предложил отдать Элси свой старый мобильник «через неделю-другую, как только разберусь с симкой», она передумала с ним расставаться. «Неделя-другая» превратилась в месяц, а телефона Элси так и не получила.

– Терпение, детка, терпение, – отвечал Карл всякий раз, как она донимала его.

Последний раз они виделись незадолго до исчезновения Элси. В сумерках она пришла на их обычное место, автобусную остановку на углу. Карла еще не было. И хорошо. Предвкушение – самое приятное, с ним ничего не сравнится. Родители думали, Элси у Мередит.

У ее ног кружились скомканные салфетки. Элси пробрала дрожь; она уже пожалела, что надела леггинсы, а не брюки. Ну хотя бы выглядит хорошо. Она достала пластинку жвачки, стала жевать. Во рту повеяло холодом. Элси села, подтянула колени к груди, обхватила себя руками. Но чуть погодя встала, подумав, что прохожие примут ее за ребенка. Ей редко давали ее возраст. Фигура у нее как у взрослой женщины, разве нет? И жизнь у нее не такая, как у идиоток из школы. Даже Мередит всего-навсего ей подражает, а так бы с радостью пила какао и смотрела «Соседей». А на самом деле эти девчонки не читают серьезных книг, не имеют серьезных мыслей и вообще делают только то, что им говорят. Однажды они поймут, что значит быть человеком и держать ответ исключительно перед Богом и собственной совестью. Элси пришла к этому первой. С какой стати она должна ждать, пока остальные ее догонят?

В небе меж звездами полз огонек блуждающего самолета.

Охваченная восторгом, Элси затопала ногами и заухала на луну. Больше всего она любила оставаться одна на улице в темноте. Столько возможностей! Целая жизнь разворачивалась перед нею. Мужчины теперь смотрели на нее иначе, даже если она была в школьной форме: прохожие косились на нее, порой откровенно раздевали ее глазами. И отпускали замечания, кричали ей с противоположного тротуара.

Джульетта в ее возрасте уже сбежала с возлюбленным, а потом отравилась. Многие ли учительницы, снисходительно называвшие Элси «юная леди» и «маленькая мадам», знают об этом? Вот зейде – тот понимал. Он рассказывал ей такое, о чем детям не говорят, о жизни теней, об Ариэле, том несчастном мальчонке, которого убили немцы. Зейде говорил, что этот мальчик до сих пор ходит ищет родителей. Но деда не стало, и больше никто не принимает ее всерьез. Зейде закупорен в деревянный ящик, над ним шесть футов Истхэмского грунта. Зейде бродит по райским полям.

Еще бы десять минуток побыть с ним! Или хотя бы пять. Пусть он даже молчит. Просто посидеть в одной комнате, увидеть, как его каменное лицо раскалывает угрюмая улыбка. Увидеть свет в его глазах.

– Привет, незнакомка.

За спиной послышался голос; не время сейчас скорбеть. Нет, у них, конечно, был период траура, но что такое неделя? Карл впервые явился с другой стороны, наверное, чтобы застать ее врасплох. На нем та же кожаная куртка, порванная на локте. В прошлый раз Элси прикололась по этому поводу.

– У тебя что, другой куртки нет?

– В хорошей одежде я встречаюсь с другими своими девушками.

Они обнялись, он чмокнул ее в щеку, коснувшись краешка губ.

– Скучала по мне? – спросил он. Они не виделись всего три дня. Элси пожала плечами. Карл закусил губу. – Это тебе.

Он достал из кармана куртки две банки пива, одну протянул Элси. Карл щелчком открыл свою банку, Элси открыла свою, пиво вспенилось, облило ее руку. Она поднесла холодную банку к губам, рот наполнила колкая горечь. И зачем парни делают вид, что им нравится пиво? Ведь наверняка врут. Кайф начинался всегда со второй банки, первая так, размяться.

– Больше всего люблю «Фостерз», – сказал Карл. – Лучшее пиво, без бэ. – Он отпил большой глоток и скривился. – Нравится?

– По-моему, лучшее пиво – «Будвайзер», – ответила Элси.

– Почему ты всегда так?

– Как?

– Споришь! Ты вечно споришь. Нет бы просто расслабиться.

– Если б я просто расслабилась, тебе это не понравилось бы.

Он рассмеялся.

– Да, может быть. Может быть.

Он обнял ее за талию, и они пошли в парк. С минуту оба молчали. Слова Карла напомнили ей неловкость их первой встречи: между ними тогда пробежала искра, но говорить им было не о чем.

–Я тут кое о чем подумал,– начал Карл.– Ты еще меня любишь? Не смейся, блин! Ты же знаешь, как бывает в кино. Парень гуляет с девушкой, развлекает ее по-всякому, двадцать минут – и она уже в него втюрилась. Тридцать максимум.

– Это кино. Там все быстрее, чем в жизни.

–Да знаю я, знаю. Я лишь хочу сказать, что, наверное, мог бы сказать тебе то же самое. Если бы у меня была возможность, ну, знаешь, подумать, подготовиться как-то. Я потому и спрашиваю.

Прежде ей никто такого не говорил. Жаль, что Карл такой Карл и другим не будет.

– Ты хочешь знать, начинать ли тебе готовиться?

– Точняк!

В дальнем конце дороги показались фары, два круглых желтых глаза. Машина сбросила скорость, Элси напряглась: вдруг знакомые. Но пронзительный свист и взрыв грубого хохота развеял ее опасения. Карл как-то сник, и лишь когда машина отъехала на безопасное расстояние, крикнул вслед:

– Мудаки!

Они остановились, Карл повернулся к Элси.

–Это потому что фигура у тебя отпад. Рядом с тобой, наверное, все время кто-нибудь тормозит.

–Только если я иду с каким-нибудь слабаком.

–Видишь! Вот ты опять. Опять споры. Опять враждебность. А я ведь просто пытался сказать тебе что-то приятное.

– Ничего себе ты изъясняешься. Неужели купил словарь?

–Нет! Я, блин, вообще-то умный. Не глупее тебя. Понятия не имею, чего ты все время ко мне цепляешься.

На противоположной стороне улицы лиса перепрыгнула через изгородь и скрылась под калиткой чьего-то сада. Проехала машина, на этот раз медленнее, как будто водитель силился прочитать уличный указатель.

Элси молчала. Карл снова заговорил:

–Курить будешь? Нас с тобой занесло куда-то не туда. Давай начнем сначала. Я хочу с тобой кое-что обсудить. На этот раз по-настоящему. Я тут придумал одну вещь.

Сигарету она взяла, но, когда он потянулся к ней с зажигалкой, шлепнула его по руке. Неужели этот мальчишка правда в нее влюблен? Быстро же она его покорила.

– Говори уже, – сказала Элси.

Карл ухмыльнулся.

– На, тебе пригодится.

Он сунул ей в руку мобильник. Потертый, батарейка примотана скотчем, а когда Элси большими пальцами нажала на кнопки, они защелкали.

Но квадратный экранчик ожил, загорелся.

–Оставь себе,– сказал Карл,– а мне дашь кое-что взамен. Баш на баш.

Что именно, спросила Элси.

– Кое-что, с чем ты никак не можешь расстаться.

Наконец-то Карл сказал что-то, что ее удивило.

– Ты хочешь дедов камушек? Но у меня его нет, папа выкинул его…

– Нет, детка. Кое-что другое. Такое, что можешь дать только ты.

* * *

В день своего исчезновения Элси прибыла в школу перед самой утренней регистрацией в половине девятого, отметилась как присутствующая, и ей не поставили красную точку за опоздание. Однокашницы и учительницы подтвердили, что на первых четырех уроках она была. На перемене в одиннадцатом часу Элси сказала Мередит, что чувствует себя плохо и пойдет к медсестре. Вернувшись в класс, сообщила, что медсестра позвонила ее матери и та за нею приедет. Это была ложь, Ханне никто не звонил. Да и за работу медсестра, поглощенная личной драмой (ее жених оказался женат), принялась только в полдень. Ее дверь все утро была заперта, а днем ученицы cтолпились у кабинета, чтобы выяснить, действительно ли оттуда доносятся всхлипы.

Когда перемена закончилась и весь класс направился в блок С на двойной урок французского, Элси ушла в туалет в длинном коридоре, где пряталась следующие полтора часа. В кабинке она сменила школьную форму на юбку и пиджак, которые позаимствовала из материнского шкафа. Ханне Розенталь в ту пору было за сорок, она родила троих, но осталась девически стройной, и вещи сели на ее дочь-подростка как влитые. Шестиклассницы «Леди Хилари» пользовались особыми привилегиями, в том числе правом выходить за территорию школы во время обеденного перерыва – при условии, что у выхода распишутся в журнале присутствия. Еще им разрешалось носить любые юбки и пиджаки вместо унылой формы младшеклассниц. Так что Элси спокойно миновала нового охранника, одетая не в полосатую юбку и бесформенный зеленый блейзер, в котором пришла утром, а в материн темный пиджак. Еще расписаться напротив чужой фамилии – и беги себе на испещренную солнцем улицу.

Родители Карла на неделю улетели в Италию и оставили ему деньги и ключи от машины. Элси сейчас репетировала план. Он встретит ее неподалеку от школы, они укатят на побережье, поселятся в «Юнион» и закажут в номер шампанское. А в полночь разденутся догола и забегут в море. Потом целых два дня свободы, они будут шляться повсюду, точно безумная юная парочка, сбежавшая от родителей и закона. Как Бельмондо и Сиберг в фильме «На последнем дыхании». Вообще-то Элси незачем было исчезать, никому ничего не сказав, запросто можно было придумать алиби. Но она хотела, чтобы родители помучились хоть чуть-чуть. Последнее время они слишком уж с нею строги. И к чему исчезать, если никому на свете нет дела, куда ты подевалась? Ей нравилась эта фраза. «Никому – на свете – нет дела».

В соседние кабинки заходили и выходили девочки. Элси слышала, как они писают, смывают воду, болтают друг с другом, перекрикивая рев сушилок, о мальчиках и домашке, любимых и нелюбимых учительницах, строят планы на вечер, смеются, хихикают, шепчутся, признаются, что ждут не дождутся проб для спектакля, который будут ставить в этом семестре, или субботней тренировки по нетболу. Эти девчонки задерживались на секунду перед широким зеркалом над раковинами, проверяли прическу, улыбались или хмурились своим отражениям и возвращались в уютную скучную жизнь, которая их окружала. И ни одна из них не видела того, что у нее перед носом: все они добровольные пленницы. До недавнего времени Элси жила, как они, и казалась такой, как все. Теперь все иначе. Она решительно рвет со скукой, она бежит от уюта. Утром в ворота школы она вошла такая, а выйдет совсем другой.

Никто из подруг понятия не имел, что задумала Элси. Даже Мередит, уверенная, что Элси посвящает ее во все свои тайны. Мередит рыдала, когда ее опрашивали полицейские, клялась и божилась, что ничего не знала. В будущие выходные они собирались провести вдвоем целый день, в половину двенадцатого мать Мередит должна была отвезти их на каток на Квинсуэй-стрит!

Остаток утра пролетел незаметно. Продолжались занятия, кого-то оставляли после уроков, вспыхивали и утихали ссоры. Незадолго до часа дня процесс подготовки к побегу, до той поры шедший гладко, наткнулся на неожиданное препятствие. Карл эсэмэской известил Элси, что рейс отменили, его родители решили не ждать другого, а вернуться домой из Хитроу и вылететь через неделю. Тогда им выплатят щедрую компенсацию. Элси ответила сразу же:

«Это шутка?»

Чуть погодя телефон зажужжал – прилетел ответ:

«Нет, детка, извини. Я все улажу. Сегодня где обычно? В 8?»

Этот предлог, несомненно, не более чем отмазка: просто в последний момент Карл струсил, сдали нервы. Или того хуже: получил, что хотел, и слился. Элси представила его вытянутое лицо, похожее на собачью морду, и как он пыхтел над нею. Какая же она идиотка! Спохватилась, да слишком поздно. Карл животное и всегда им был. И все-таки она позволила ему войти в нее. Бог все это видел, от первых поцелуев до финального частого дыхания, и теперь она опозорена. Вся эта липкая гадость. Элси хотелось содрать с себя кожу, лоскут за лоскутом. И как ей теперь вернуться домой к родителям?

В кабинке поодаль засопели и громко высморкались.

В десять минут второго в коридоре раздался звонок. Элси выждала несколько минут, пока прочие ученицы выстроятся в очередь в столовой или разойдутся по внеклассным занятиям. Потом вышла из туалета, с деланым безразличием обошла главное здание, миновала стоянку велосипедов. На проходной назвала наугад имя одной из старшеклассниц, улыбнулась дежурному и прикусила нижнюю губу. Всего доброго, сказал ей дежурный, ведите себя хорошо.

Это попало на все школьные камеры наблюдения. Назавтра вечером десять секунд мутного, как в метель, видео показывали в новостях. Чья-то фигура – точнее, ее очертания в полумраке. Направляется к проходной, останавливается на мгновение, движется дальше, пропадает из левой части кадра. И стоило ей исчезнуть с экрана, как с крыши проходной вспорхнула сидевшая там ворона.

Глава пятнадцатая

Ичезла одна, вернулась совсем другая.

Когда полицейские высадили ее у нашего порога, на Элси был чужой свитер с обтрепанными обшлагами, она в нем утопала. Полицейские сказали, что нашли ее в Норфолке, на побережье, она шла по тропе вдоль моря. Лицо исцарапано, волосы мокрые, на шее потеки грязи. Меня охватило странное чувство, будто ей здесь не место, будто передо мною дикое существо, которое силой приволокли в дом.

– Дорогая, давай приведем тебя в порядок, – сказала я.

Замерзшая, голодная и явно растерянная, она меня игнорировала. Поднялась прямиком в бывшую комнату деда и принялась открывать шкафы.

– Кто переставил все мои вещи? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Кто заходил без спроса?

Я набрала ванну и в конце концов уговорила Элси помыться.

Я попросила Гидеона позвонить отцу, но Гидеон ответил, что уже звонил, там занято. Я принялась дозваниваться Эрику на работу, мне не давала покоя мысль: какой ужас, что его до сих пор мучит худшая из неизвестностей. Через несколько гудков мне ответил женский голос. Мне повезло. Секретарь сообщила мне, что Эрика ждут в суде лишь через час и подойти к телефону он не может. В ответ у меня от волнения нечаянно вырвалось: «Элси». Я не планировала этого говорить.

В трубке ахнули и проговорили коротко:

– Умерла.

– Нет! Слава Б-гу, она в ванной.

Молчание затянулось. Я прижимала трубку к уху, перед глазами моими пронесся образ праматери Сары, убитой добрым известием. Я увидела седовласую женщину, обезумевшую от горя, глаза ее закатились, руки и ноги дрожат.

– Дорогая? Вы здесь?

Молчание длилось еще несколько мгновений, и наконец его прервал взрыв смеха. Чудотворного непроизвольного смеха – такого, что не истощится.

– Что нам нужно? Говядина! Блудную дочь вернули, и надо заклать упитанного тельца, да? И шампанское! Галлоны шампанского! Океаны шампанского!

В тот вечер мы затеплили свечи и разрешили всем трем детям сидеть допоздна. Даже Товии налили бокальчик «Лоран-Перье». Тот вечер должен был стать одним из счастливейших в нашей жизни. Но нас словно окутала мрачная пелена, столовая представлялась нам запечатанным гробом. За столом мы едва обменялись словом. А потом, убирая посуду, я заметила, что Элси, так долго разрезавшая мясо на все меньшие и меньшие куски, почти не притронулась к ним.

* * *

Первое время после возвращения Элси выдалось непростым. Гидеон, всегда ревниво следивший, не выделяют ли родители младших, возмутился, что Элси не наказали. Стал часто где-то пропадать, порой даже за полночь, вскоре повадился каждый день клянчить деньги. «На что?» – неизменно спрашивала его мать.– «На то на сё!» Товия, никогда не отличавшийся стойкостью, часто в слезах слонялся по дому. Что же до Элси, она всех сторонилась. «Да, она вернулась,– писала Ханна,– но не целиком. Какая-то ее часть по-прежнему там, бродит по побережью». Эрик взял пару недель отпуска, чтобы побыть с семьей. Но, не сумев достучаться до дочери, обозлился, начал шипеть на сыновей по малейшему поводу (отпечаток грязной подошвы на лестнице, случайно затушенная шабатняя свеча). Его присутствие вгоняло близких в тоску, и Ханна ничуть не расстроилась, когда он решил выйти из отпуска раньше намеченного.

Всем было ясно, с Элси творится неладное, но то, что у девочки пищевое расстройство, первой заметила мисс Варден. Звонила она якобы поговорить о прилежании Элси (порой на уроках та сидела, уронив голову на парту), однако свернула на анорексию.

– Почему вы так думаете? – спросила Ханна.

– Ее фигура.

Элси и впрямь была тощая, этого не отнять, но предположение учительницы Ханна отвергла.

– Посмотрите на ее одноклассниц, они все такие. Кожа да кости!

Ханна вспомнила вечер возвращения Элси. Как после всех своих маниакальных скитаний та порезала мясо, а есть не стала, и утром его, остывшее, пришлось выбросить.

Один-единственный раз. Один раз у любого может пропасть аппетит.

Вскоре уверенность Ханны дала трещину. В один будний день она отложила статью о завуалированном антисемитизме, над которой работала, и пошла убирать комнату Элси. В детстве та была очень опрятной, сама складывала свое постельное белье после стирки и держала все вещи в порядке. И вдруг превратилась в неряху. Комната дочери напомнила Ханне бойкую улицу, на которой ветер опрокинул все урны. Постель Элси больше не заправляла, сбившееся одеяло бросала комом посередине. Пол усеивали ручки без колпачков и несвежее исподнее.

Эрик в тот день работал дома; беспорядок в комнате Элси его не смутил. Когда Ханна позвала Эрика показать, что там творится, он лишь пожал плечами.

– Помнишь анекдот про мальчика, который свалился в реку? – спросил он.

– Напомни.

– Мать кричит: «Боже, Боже, смилуйся над моим сыном, он не умеет плавать!» И мальчика, разумеется, волной выносит на берег. Он весь мокрый, дрожит, отплевывается, натерпелся страху, но живой. А мать его вновь обращается к Богу: «А где его шапочка?»

– Обхохочешься.

Но Ханна не рассмеялась.

– Ты же поняла, что я имею в виду. Можно, конечно, смотреть дареному коню в зубы.

– Я догадалась.

Эрик снова пожал плечами и вернулся к книгам.

Как можно быть таким равнодушным? С их дочерью что-то творится. Началось еще летом, когда умер Йосеф, и тянется до сих пор. Комнату Элси заполонили слова: книги повсюду, бесчисленные страницы ее собственных сочинений. Минимум три языка на виду: английский, иврит, латынь. Неужели задали в школе? На английском в основном стихотворения и фантазии. Собирая листы, Ханна пробежала глазами рассказ, что-то о доме с потайными покоями, комнатой, местоположения которой никто не знает. Жутковато, но, к счастью, без бытового рукоприкладства и сексуального насилия. Отодвинув кровать, чтобы пропылесосить, Ханна обнаружила гору объедков. В пыльном углу валялась обгрызенная кукуруза, высохшие макаронины, крошки хлеба, несколько отверделых рисинок, россыпь сморщенного горошка. Вот оно что. Значит, Варден не показалось.

Мать напустилась на Элси, едва та вернулась из школы. Но дочь не устыдилась, не принялась извиняться, а возмутилась:

– Что ты забыла в моей комнате?

– Если ты не выполняешь своих обязанностей, тебе это с рук не сойдет. Ты должна держать свою комнату в чистоте. И не только комнату, но и себя саму. И питаться как следует, дорогая, это не обсуждается.

– Да я все время ем. В прямом смысле каждый день. Три раза в день мы садимся за стол и едим.

– Не обманывай, дорогая, я нашла твой тайничок.

– Зря ты шпионишь, Ханна.

Казалось, эти слова произнесла не Элси, а кто-то другой. И вообще она была сама не своя.

Узнав про спрятанные объедки, Эрик посадил дочь под домашний арест. Ее и так уже держали на коротком поводке, она обязана была отчитываться о своем местопребывании. Каждый день Ханна встречала ее после уроков, и они вместе ехали домой на метро. И теперь ей на неделю запретили ходить куда-либо с подружками, даже если те будут с родителями. Из школы сразу домой, делать на кухне домашку – если понадобится, то под приглядом отца, – потом семейный ужин (и Элси обязана есть), а потом к себе в комнату.

– Нормально я ем. Если хотите узнать, что такое голод, попробуйте выжить на одной пайке хлеба в день, редко на двух, если удастся украсть.

Эрик задохнулся от возмущения.

– Что еще за дурацкие шутки?

– А кто шутит, Эрик?

До этой минуты Элси всегда звала его папой, иногда папочкой. Товия следом за Гидеоном в последнее время называл папу по имени, но Элси – нет. И Эрик просил Бога. Уважь отца. Мальчишки пусть как хотят, а она пусть всю жизнь зовет меня папой. Барух Ашем.

– Две недели! Две недели ты никого не увидишь и никуда не пойдешь.

– Да пожалуйста. Но если уж ты у нас такой строгий и сажаешь под домашний арест, почему бы тебе не поговорить с мистером Розовый Треугольник.

Элси имела в виду инцидент, наделавший переполоху. Неделю назад Алан Кармайкл, отец Мередит, подружки Элси, позвонил им домой и сказал, что хочет поговорить с Эриком. Алан сообщил, что Гидеон был у них в гостях – они с Филом, старшим братом Мередит, якобы работали над рефератом по английской литературе.

– Джуди понесла им наверх всякие вкусности, вошла в комнату, а они там заняты не учебой.

Эрик слишком хорошо знал своего старшего сына, и слова Алана его не удивили.

– Я так понимаю, они играли в жестокие компьютерные игры. Да? Дома у нас подобных игр нет, так что в гостях… Кажется, это называется «драчка». Или «стрелялка»?

– Вы лучше поговорите с Гидеоном, когда он придет домой, – помолчав, посоветовал Алан. – Наверняка ему сейчас неудобно, и он будет рад узнать, что родители любят его, несмотря ни на что.

Воображение Эрика дополнило недосказанное, но он все равно уточнил:

– И о чем же мне нужно поговорить с моим сыном?

Алан замычал, подбирая слова.

–Я имею в виду его сексуальную ориентацию. Вы же знали, да? Мы-то про Фила давно все поняли. Даже, наверное, раньше него самого.

– Я, кажется, с Филипом не знаком, – признался Эрик. – Много работаю, редко бываю дома.

Пауза.

– Только не говорите, что вы не знали.

Эрик понятия не имел, что скажет сыну. Ему и в голову не приходило, что Гидеон, да и любой из его детей, может оказаться геем. Не такая у них семья. Когда Гидеон вернулся домой, Эрик увел его в сад выпить по стаканчику «Талискера».

– Ты не поверишь, что мне только что сказал Алан Кармайкл по телефону.

– Это неправда, – сразу выпалил Гидеон.

Дерево качнулось от ветра. Где-то мяукала кошка.

– Но ведь ты даже не знаешь, что он мне сказал.

– Я знаю, о чем ты говоришь. Никому это не надо. Чудак ты, Эрик.

На том разговор и закончился. Гидеона не наказали, и больше о случившемся не упоминали. Отныне в семействе Розенталь действовало негласное правило «не спрашивай, не говори», точь-в-точь как в американской армии, если возникли сомнения[51]. Пока Элси провокационно не заявила, что Гидеона следовало бы посадить под домашний арест за беззаконные шашни с лицом своего пола.

* * *

С тех пор у меня вошло в привычку каждый день инспектировать ее обиталище. Я выучила перемещение солнца по комнате: утром падает под широким углом, к вечеру – под узким, но светит ярко. Однажды я приоткрыла дверь, а кровать застелена, одежда в шкафу сложена аккуратными стопками. Прогресс! Тревога, подспудно снедавшая меня, рассеялась. Но потом, опорожнив ее ящики, я обнаружила катающиеся в глубине горошины нута. С бешено бьющимся сердцем я зажала одну большим и указательным пальцем, поднесла к свету. Этот шарик из белков и углеводов – показатель того, что творится в душе моей дочери. Но о чем он говорит мне?

Ханна снова насела на Элси, та уперлась: ты все неправильно поняла. Чутье подсказало Ханне, что дочь не врет. За шестнадцать лет материнства, доискиваясь причин множества мелочных ссор между твоими детьми, поневоле обзаведешься внутренним полиграфом.

– Дело не в твоем весе?

– Нет.

– Тогда что происходит?

Отвечать она отказалась. Как тогда с исчезновением. Стоит задать вопрос – и захлопываются ставни: Элси так никому и не объяснила, куда сбежала и почему. Лишь твердила с игривой полуулыбкой, что ходила на поиски Бога.

– Милая, но ведь Ашем везде, – сказал отец (тогда у него еще хватало терпения). – И ты это знаешь.

–О да, теперь-то я это знаю.

Двухнедельный домашний арест продлили еще на неделю. За едой Эрик пристально следил за дочерью. Однажды за ужином она съела половину порции и сказала, что наелась.

–Нет уж,– возразил Эрик.– Пока все не съешь, из-за стола не выйдешь.

Элси окунула ложку в глубокую тарелку, набрала бульону, отлила половину и медленно поднесла ложку ко рту. Проглотила, оскалилась.

– Вот так, – сказал Эрик. – Спасибо.

Элси хлебала суп как нельзя медленнее. Между глотками сердито поглядывала на отца с матерью. Братья старались не смотреть в ее сторону. Элси доела, отодвинула тарелку на середину стола и зарычала утробно, как раненая собака. Встала. И тут же упала вперед, точно ее ударили в спину, ладонями шлепнула о стол, опустила голову и, охваченная рвотным спазмом, извергла все, что ее заставили съесть, забрызгав столешницу.

Потом подняла глаза.

– Довольны теперь?

Элси вытерла губы тыльной стороной ладони и умчалась наверх.

Как только мальчиков отпустили к себе, Ханна сказала мужу, чтобы впредь он такого не делал.

–Что-то же она ест, с голоду не помрет.

– Это ненормально, – возразил Эрик. – Я не узнаю ее.

В гостиной было невыносимо жарко, и сидевшая на диване Ханна, наклонясь, закрутила кран батареи; слабое шипение стихло.

–Бывают случаи,– продолжал Эрик,– когда у человека что-то стряслось и он стал на себя не похож. Мозг вроде не поврежден, ничего такого, что показал бы энцефалограф, но что-то с ним не так, и никто не знает, как это исправить. Тот, кто всю жизнь был вегетарианцем, вдруг увлекается охотой, самый робкий парнишка в классе становится хулиганом.

Ханна впилась в него взглядом.

– Но у нас никаких таких случаев не было.

С очевидной оговоркой: не было таких случаев, о которых они знали бы. О целых четырех днях из жизни Элси им не было известно ничего. Ханне мерещились ужасы, которые могли произойти с ее дочерью. В мире полно ненормальных. Достаточно включить новости – они там.

– Иди ко мне, любимая. – Эрик раскрыл ей объятия.

Но Ханна вывернулась из рук мужа и ушла прогуляться. Эрик любил общаться с Богом у себя в кабинете в окружении священных книг. Но у Эрика отличный иврит, и споры раввинов древности он читает так же легко, как утреннюю газету. Ханна же, чтобы поговорить с Богом, уходила гулять. Ей необходимо было оторваться от всех, от домашнего хаоса, шагать под открытым небом.

Не впервые она спросила Его, что происходит с Элси. Как поступить Ханне?

И ждала, вслушиваясь в молчание. Так Господь говорил с ней. Голос Его был всеобъемлющим, неоспоримым молчанием. И в Его молчании Бог открывал Ханне странные истины о ее дочери. Истины, в которые она не поверила бы, исходи они из других уст.

Наутро она обыскала комнату Элси и ожидаемо не нашла ничего. Ханна пошла наверх, в былое пристанище зейде. По негласному уговору после смерти Йосефа мансардой никто не пользовался. Но едва Ханна открыла дверь, как сразу же поняла, что Элси бывает здесь. Запах в комнате был жилой. На книжной полке лежало недоеденное яблоко, к ковру что-то прилипло – похоже, салат из тунца с майонезом. Под кроватью валялась бутылка из-под водки, на кресле в углу высилась стопка книг на иврите. Ханна их узнала не сразу.

В следующий разговор Ханна попросила Элси показать руки.

– Давай, закатывай рукава.

– Ханна, нет.

– Будь добра, закатай рукава. Это же две секунды. Я просто хочу посмотреть.

– Есть люди, которые считают себя вправе решать, кто человек, кто не человек. Мои руки – это мои руки.

Элси произнесла это чужим голосом. Грудным, хриплым, с необычным акцентом.

Мгновение они смотрели друг на друга. Потом Ханна схватила дочь за руку. Вцепилась в ее локоть. Элси, пытаясь вырваться, свободной рукой оцарапала ей лицо.

– Отвали, сука!

Но Ханна держала цепко. Засучила дочерин рукав. Все оказалось именно так, как сказал ей Бог. Вся тыльная сторона предплечья была исполосована сверху донизу. Те рубцы, что ближе к локтю, были сделаны раньше и почти затянулись, но возле запястья розовели свежие порезы.

И если Ханна правильно Его поняла…

– Ничего ты не понимаешь, – сказала Элси. – Мне так проще сосредоточиться.

– На чем? На чем таком, черт возьми, тебе нужно сосредоточиться, что ты увечишь себя?

– На Боге.

В голосе дочери не сквозило ни тени насмешки.

– И не ешь ты тоже поэтому? – уточнила Ханна. – Постишься?

– Я уже говорила тебе, пища не для меня.

– А для кого? Я устала от этих загадок.

Элси покачала головой.

– Милая, пожалуйста, позволь мне помочь тебе.

– Помочь? Думаешь, ты можешь мне помочь?

– Дай мне шанс. Откройся мне.

– Тебе никогда не казалось, что ты заперта в собственном теле? Что твоя грудная клетка – железные прутья решетки, теснее любой тюрьмы? Что душе твоей не место в этой клетушке из плоти и костей? Что твой мозг, твой ум до крови бьется о череп…

– Ладно, хватит.

Элси понурила плечи, точно старик. Ханна вспомнила, как в детстве ей объясняли: можно смотреть на кого-то, а можно смотреть сквозь кого-то, но смотреть сквозь кого-то – невежливо. Ханна понимала, что может сейчас разговаривать с Элси или попробовать говорить сквозь нее.

И она обратилась к тому, что пряталось в ее дочери:

– Чего ты хочешь? – спросила Ханна.

Элси прикрыла глаза.

– Выйти отсюда.

– Выйти?

– Ты разоблачила меня, Ханна. Теперь освободи меня.

– Как именно?

Элси распахнула подернутые дымкой глаза и посмотрела на мать.

– Ты знаешь как.

* * *

Предания старины предостерегают: брать на себя непосильную ношу опасно. В порыве отчаяния Ханна прочла, что некогда ученик Бааль-Шем-Това приступил к учителю с просьбой вызвать ангела, дабы тот приблизил их к Богу. Рабби Исраэль не сумел ему отказать и попытался вызвать ангела, хоть и знал, что этого делать не стоит. Но что-то не заладилось. Им явился не ангел света, дабы озарить путь к Богу. Они вызвали ангела смерти. И Бааль-Шем-Тов это понял. Они прогневали небеса и теперь их карают за дерзость. В отчаянии и страхе он велел ученику сидеть вместе с ним до утра, не смыкая глаз. Лишь неустанной молитвой можно спастись из когтей смерти. Они бодрствовали всю ночь и остались невредимыми. Но перед самым рассветом ученик отвлекся и впал в забытье. Учитель плакал над телом умершего друга, чье сердце в груди сгорело дотла.

* * *

Бог сказал Ханне, что ее дочь вызывает мертвых, и Ханна сразу поверила. Не далее как прошлым летом она краем глаза видела, как что-то двигается в тени. «Потерянная душа скитается по земле», – подумала Ханна; мысль, пожалуй, странная, но не вовсе нелепая. Кто знает, как выглядят эти души? Ханна чувствовала, что в каком-то смысле в доме теперь царит дух Йосефа. Вон как все себя ведут. Ханна с Эриком несколько месяцев не занимались любовью. Дети забросили игры. Даже чужие что-то заметили: к ним больше никто не ходит, от их приглашений отказываются или попросту игнорируют. И все это – исчезновение Элси, смятение Гидеона, уныние Товии – все это началось после смерти свекра.

Мужу о своей догадке Ханна сказала не сразу. Она вообще никому ничего не сказала. Вела заметки, записывала все происходившее, как видела, чтобы позже не сомневаться в своем душевном здоровье.

Но после того, как она обнаружила в комнате Йосефа мистические сочинения, после того как она увидела те жуткие отметины на руке Элси, после того как услышала исходивший из ее уст тот голос, выхода не осталось. И если Эрик сочтет ее сумасшедшей, значит, так тому и быть.

Они беседовали в оранжерее, поздно вечером, дети уже легли спать. Ханна говорила быстро, опасаясь, что иначе передумает делиться мыслями с мужем. Потом дожидалась его ответа.

Эрик не сразу раскрыл уста. Откашлялся. И наконец произнес:

– Может, нам переехать?

– Что?

– Ты права насчет атмосферы в доме, и если честно, я давно уже подумываю о том, что надо бы перебраться на новое место. Отец умер, зачем нам столько места? Этот дом слишком велик для нас: мы болтаемся в нем с грохотом, как пять горошин в большой коробке.

– Ты вообще слышал хоть слово из того, что я тебе сказала?

Эрик примолк.

– Ханна, родная, Зогар и Книга Разиэля – вещи, бесспорно, недетские. И об этом обязательно надо поговорить.

– Но?

– Но воскрешение мертвых? В этом я не готов с тобой согласиться.

Такого ответа Ханна и ожидала. Но все равно он ее уязвил.

– Если бы ты был там. Если бы слышал тот голос…

– Если бы. Все мы в этой жизни сидим в одном театре, вот только на разных местах.

– Ой, да иди ты в жопу со своей раввинистической хренью.

– Дорогая, пожалуйста…

Ханна порой сомневалась, так ли сильна вера Эрика. Для нее-то самой мир невидимый был реален, как кожа ее ладоней. Как и для Йосефа. В мансарде Ханна замечала это по движению его глаз, по изумлению и ужасу перед сущим. Элси тоже видела всякое. Эрик же, со всеми его познаниями, не изумлялся ничему.

На следующей неделе Ханну вновь вызвали к мисс Варден. При разговоре также присутствовала заместительница директора и заведующая преподаванием английского языка и литературы. В обычном их кабинете шли занятия какого-то внеклассного кружка, и на этот раз им пришлось тесниться в комнатушке, примыкавшей к стойке администратора.

Говорят, чем лучше узнаешь человека, тем большей симпатией к нему проникаешься. Но в каждую новую встречу учительница английского нравилась Ханне все меньше. Так, недавно мисс Варден сообщила Ханне, что прочла библейские сказания, о которых та говорила. В частности, прочла историю о дочери Иеффая – с большим интересом, тем более что эта история покорила Элси. (Ханне пришлось поправить учительницу: история вовсе не о дочери Иеффая. В Библии даже не упомянуто ее имя! Это история о самом Иеффае.) Пусть так, ответила мисс Варден, но что нам говорит об Элси тот факт, что рассказ настолько запал ей в душу?

Встреча прошла холодно.

И вот теперь, несколько недель спустя, завуч спросила, как Элси ведет себя дома – тоже выкидывает номера?

О каких номерах речь, уточнила Ханна.

– Да о всяких. Не слушается, хамит, лезет в драку, вечно раздраженная, в дурном настроении…

Ханна ответила, что ничего такого не замечала.

Учительницы завели старую песню. Элси на всех уроках держится в высшей степени дерзко. Домашние задания, может, и делает (тут у нее просто нет выбора, учитывая, что Эрик стоит у нее над душой), но на занятиях бездельничает. Часто опаздывает, порой ведет себя так, будто выпила.

–Все это мы знаем,– отрезала Ханна.– Сегодня-то вы зачем меня вызвали? Что нового?

Ответить решилась мисс Варден.

– Одна одноклассница Элси, ее подруга…

–Значит, у нее все-таки остались подруги.

– Одна-две. Так вот эта подруга сказала мне, что Элси говорит о том, чтобы произвести на свет нового человека. Некоторые наши девочки очень расстроились.

– Человеческое существо, – поправила завуч. – Кажется, она сказала «человеческое существо». Создать из ничего новое человеческое существо.

Три учительницы многозначительно кивнули.

– На что вы намекаете? – уточнила Ханна.

Мисс Варден поерзала на стуле.

– Как вы думаете, Элси ведет… половую жизнь?

– Что-что?

– Миссис Розенталь, пожалуйста, не нервничайте.

– Какое вы имеете право швыряться подобными обвинениями? Она еще ребенок!

– Ее я ни в чем не обвиняю. Мы всего лишь хотим помочь. Возможно, она сдавала анализы. Если она действительно беременна, наверняка очень испугалась. Это многое объясняет.

– Ничего это не объясняет, – заявила Ханна.

Не станет она сидеть и слушать, как эти женщины честят ее дочь блудницей. Они ничего не смыслят. И Эрик ничего не смыслит. Придется Ханне действовать в одиночку.

* * *

Миф о големе берет начало в каббалистической мысли, в частности, в представлениях, изложенных в «Сефер Йецира», Книге Творения. Этот краткий оригинальный текст еврейского мистицизма рассказывает о сотворении мира подробнее, чем книга Бытия. В этой версии Б-г создает мир не из материи, но из букв и чисел.

Десять цифр, по числу сфирот, и двадцать две буквы, – вот основа всего сущего.

Бесстрашные мудрецы доказывали, что если иврит и был той первоматерией, из которой Господь сотворил все остальное, следовательно, в языке по сей день таится незримая созидательная сила. Вот свидетельство некоего цадика XV века, обнаружившего собственный источник света: «Я затушил свечу, но свет в комнате не угас, его доставало, чтобы я продолжил чтение, хотя не было источника, из которого свет исходил бы. Я воззрился на собственный пуп и увидел, что я сам и есть тот источник, из которого исходит свет». Со временем каббалисты пошли еще дальше. Несомненно, правильная комбинация букв способна создать не просто волшебный источник света, но и живое существо. Благодаря глубоким познаниям и усердию каббалист и без материнской утробы может породить человеческое существо.

И теперь, начитавшись запретных трудов, Элси заинтересовалась этими воззрениями. Однажды вечером я зашла в мансарду и увидела, что Элси мечется по комнате. Я велела ей ложиться спать, но Элси уперлась: хочу тебе кое-что показать. Я заглянула ей в глаза: расширенные зрачки затмевали голубую радужку. «Смотри!» – сказала Элси. – «Смотри!» Чтобы сделать ей приятное, я обвела взглядом комнату, но ничего не увидела.

– Неужели ты его не видишь?

– Кого не вижу, солнышко?

– Если видишь малыша, который один-одинешенек, хочется сказать ему: успокойся, все хорошо. Разве это не нормально?

– Все хорошо, – ответила я. – Он найдется.

В тот вечер она захотела лечь в комнате деда. И я разрешила ей, хоть и понимала, что этого делать не стоит.

Единственным, с кем Ханна могла все это обсудить, был Гроссман: сильный духом, он принимал жизнь как есть. Ханна хотела, чтобы Гроссман поговорил с Элси, объяснил ей, что она ступила на опасный путь. Этого раввина, некогда учившего Ханну жить по Господним заповедям, ее дети знали всю жизнь. Если кто и сумеет достучаться до Элси, так только он.

К счастью, возможность вскоре представилась: Розенталей пригласили на брис Ноаха Морриса.

Год назад Сэм (он раньше учил Элси ивриту) наконец решил распрощаться с любовью, отравившей всю его молодость, забыть об Иде из кошерной мясной лавки и жениться на американке по имени Эдит, своей троюродной сестре по матери; Эдит собиралась переехать в Великобританию.

– Женись на родственнице, – сказал Эрик, – и тебе не придется платить посреднику.

– Женись на родственнице, – предостерег Гидеон младшего брата, – и дети у вас родятся с лишними пальцами.

И вот на прошлой неделе Сэм Моррис, фрум до мозга костей, с удовольствием объявил о рождении первенца и пригласил всех на его обрезание. Предполагалось, что на этом мероприятии Гроссман поговорит с Элси. Заберется к ней в душу и достанет оттуда всю гниль.

Утром в назначенный день небо затянули облака, и оставалось надеяться, что хоть к вечеру развиднеется. После спешного завтрака мальчишки уселись на заднее сиденье машины, Эрик за рулем возился с упаковочной бумагой, скотчем и ползунками. Элси еще не спускалась. Ханна вышла из дома одна и попросила Эрика подождать в машине, а она пока сходит и приведет дочь. Ханна поднялась в мансарду, спросила Элси, в чем дело.

– Ни в чем. Я никуда не поеду.

Девчонка даже одеться не соизволила, так и сидела в ночнушке.

– Элси, ты поедешь на брис. Это не обсуждается. Вот будет тебе восемнадцать, уедешь от нас, если захочешь…

– Уеду, не беспокойся.

–… уедешь от нас и будешь жить, как считаешь нужным. Если захочешь, можешь вообще больше никогда не видеться со мной и с отцом. Тебе решать. А до той поры делай, что мы говорим. Вот так-то. Я тебя одеваю, кормлю, плачу за твое обучение, и в такие дни, как сегодня, ты будешь делать то, что я говорю. Доживешь до моих лет, будут у тебя свои дети, тогда и поймешь, что я права. Так что давай шевелись.

–Надо кое-что исправить, – заявила Элси.

Ханна не поняла, что она имеет в виду.

–Считаю до десяти. Раз. Два. Три.

–Если хочешь, наказывай меня, не стесняйся. Но я не поеду смотреть, как какому-то малышу отчекрыжат пипиську.

– Что за гадости ты говоришь. Как не стыдно.

– А почему мне должно быть стыдно? Я никому пипиську не отчекрыжила.

Мужу Ханна этот их разговор не передала. Когда с заднего сиденья послышался высокий, еще не ломавшийся голос Товии – он спрашивал, где сестра, – Ханна ответила лишь, что Элси не поедет. Почему? А ей нездоровится.

Ты уверена, что разумно оставлять ее одну на все утро, еле слышно уточнил Эрик.

– Не можем же мы всю жизнь держать ее под замком, – сказала Ханна.

Когда они вернулись, их встретил запах гари. Ханна бросилась в дом. Французские окна, смотревшие в задний сад, были раскрыты. В их отсутствие Элси содрала занавески с карниза, облила их бренди, вытащила во дворик и подожгла.

Ханна нашла ее в комнате зейде.

– Теперь любой может к нам заглянуть, – сказала Элси. – Разве не этого ты хотела?

* * *

Последнее подтверждение, что дочь занимается черной магией, Ханна получила в декабре, незадолго до того, как школьников распустили на каникулы.

Элси всегда обожала животных. Из зоопарка ее можно было увести только подкупом и обещанием вернуться через неделю. Едва она выучилась ходить, как стала выпрашивать питомца. Причем любого: собаку, кошку, кролика, цыпленка, золотых рыбок. Как-то раз показала нам объявление о продаже черепах. Но максимум, что мы ей разрешали, – гулять с соседской собакой. Я не люблю животных. «Смотришь кошке в глаза, – объясняла я, – и не знаешь, что у нее на уме». На что Элси – ей тогда было одиннадцать – отвечала: «Когда ты смотришь мне в глаза, неужели ты знаешь, о чем я думаю?»

Тогда я сказала бы «да» – и это была бы правда.

Теперь она, кажется, завела у себя в комнате какую-то дикую тварь, возможно, мышь, и та подъедает крошки, которые Элси прячет в укромных уголках. Но я, как ни искала, не сумела ее найти.

Порою я в сумерках слышу, как эта тварь скребет за стеной.

В тот год на второй или третий день Хануки мы сидели за ужином, кое-как коротая ужасный вечер. Посередине стола стояла старая ханукальная менора Йосефа, свет ее представлялся чудом. Этот канделябр с золочеными подставками для свечей некогда принадлежал его бабке и деду, в войну менору похитили немцы, и к законному владельцу она вернулась лишь в начале 1950-х. Как именно это случилось, мы понятия не имели. Но вместо того чтобы обсуждать восстание маккавеев и дивиться превратностям истории, тому, как город Иерусалим столько раз переходил из рук в руки – евреи веками то отвоевывали его, то теряли, – дети мои затеяли ссору. Гидеон был в прескверном настроении. И когда Товия не без робости попросил его передать соус, Гидеон рявкнул:

– Возьми сам.

– Гиди, Гиди, сегодня священный вечер, – укорил его Эрик и спросил, как дела в школе.

– Все как всегда, одно и то же унылое дерьмо.

– Так расскажи мне об этом унылом дерьме, – не дрогнув, попросил муж. – Ты не поверишь, до чего мне интересно.

– Сёдня у нас был английский, и мы читали…

– Сегодня у нас был английский.

–…какие-то сраные стишки о том, как, типа, найти себя и все такое. И еще сёдня у нас была история…

– Сегодня! Неужели так трудно выговорить «сегодня»?

– Окей, сегодня у нас была история. Ну и нацисты, нацисты, нацисты, нацисты. Все как дома.

Лицо моего сына, когда он это говорил, было наполовину в тени. Но его выражение – насколько я сумела разглядеть – мне не понравилось. Видит Б-г, у Гиди есть недостатки, но все-таки жестоким он никогда не был.

– Нехорошо такое говорить отцу.

– А почему все здесь считают меня дебилом? Я поэтому так и сказал.

– Гидеон! Да что на тебя нашло?

Он покосился на Элси.

– А вот ее спросите.

И выбежал из комнаты.

– Я понятия не имею, что все это значит, – проговорила Элси.

За столом на одного члена семьи стало меньше. Мы ели в молчании. Наконец Эрик спросил:

– Хотите услышать историю этой меноры?

– Мы знаем ее, дорогой. Твой папа привез ее из Польши.

– Да, это одна из версий, – согласился Эрик и, выдержав паузу, продолжал: – Но разве вам никогда не казалось странным, что ему удалось ее вернуть? Учитывая, сколько в те страшные годы в Европе было похищено предметов еврейского быта и ритуальных принадлежностей… Ну то есть мы все слышали и об исках, и о судебных процессах, но как парнишка вроде нашего зейде, без денег, образования и документов, как он ухитрился провернуть такое?

Элси указательным пальцем гладила основание меноры.

– Она ненастоящая? – спросила Элси.

– Нет, дорогая. Твой папа шутит.

–Чисто гипотетически,– не унимался Эрик,– подумайте сами. Зейде хотел найти что-то, что принадлежало его семье, одну-единственную вещицу из прежнего времени, которую можно было бы раз в год поставить на стол. Вот он и нашел на барахолке симпатичный светильничек примерно тех лет и сочинил историю.

– У тебя нет доказательств, – сказала я. – Это просто предположение.

– Ты права. Доказательств у меня не больше, чем у тебя доказательств подлинности этой меноры. Что нам известно? В нашем доме имеется восьмисвечник, который некогда принадлежал моему отцу. Возможно, старинный, возможно, нет. Верить в это или не верить – дело каждого.

– Зейде никогда не врал, – указала Элси.

– Вот именно, – согласился Эрик. – Наверняка нам ничего не известно. Так не лучше ли верить в то, что кажется нам правильным и хорошим, чем делать дикие выводы?

Я поняла, что муж дразнит меня, но не повелась. И принялась убирать со стола.

Вечером я поднялась к Гидеону, он лупил кулаками маленькую грушу, висевшую возле кровати.

– Что это было?

– Это все Фил, – ответил Гидеон, впрочем, не обернувшись и не опустив кулаки. – Он больше не хочет… со мной дружить.

Я шагнула к сыну, помассировала его напряженные лопатки. Неудивительно, что он так расстроился: ему шестнадцать лет, он поссорился с другом. В этом возрасте дети такие ранимые, каждая ссора им кажется катастрофой. Я отдавала себе отчет, что Гиди воспринимает все чересчур остро, но понимала, как ему сейчас больно. Мы стали медленно дышать вместе. Наконец он расслабил мышцы, опустил руки.

– Почему моя сестра психичка?

– Милый, не называй ее так.

– Но она такая и есть! Даже Товия, наверное, уже это понял. Почему мы об этом вечно боимся заговорить?

– Не кричи.

– Как ты думаешь, кто настроил против меня Фила? Эта подлая сучка Мередит!

– Выбирай выражения, Гидеон. Я понимаю, ты расстроен, но…

– Еще как расстроен, ты, черт возьми, права. – Он ударил по груше хуком справа. – А знаешь, почему эта соплячка на меня ополчилась? Она боится Элси. Мередит заявила, что Элси им всем внушила, будто может ими управлять с помощью еврейского колдовства. И кто в итоге оказался в жопе?

– Мередит так сказала? Про еврейское колдовство?

– Если честно, я их понимаю. Элси кого хочешь напугает. Кто еще из девчонок ее возраста день-деньской ловит глюки на кладбище?

– Гидеон, если подруги Элси позволяют себе антисемитские шуточки, мы этого так не оставим. И я обещаю…

– Мама! Ради Б-га, хотя бы на пару секунд забудь об антисемитизме и послушай, что я говорю. Помимо людей, которые ненавидят евреев, в жизни есть многое другое, на что нам нужно обратить внимание. Элси все время под кайфом.

– Что ты имеешь в виду?

– А ты разве еще не нашла ее пакетики? Так идем в комнату зейде, вот прямо сейчас. Я покажу тебе, где она прячет заначку.

– Гидеон, ты меня пугаешь.

– И хорошо! Твоя дочка спятила, в семье твоей полный бардак. Тебе и должно быть страшно. Это хотя бы логично. Идем. Вот прямо сейчас.

Из трех моих детей Гидеон самый жизнерадостный, и в таком настроении я видела его впервые. Слова «еврейское колдовство» напомнили мне заблудшего ученика Бааль-Шем-Това: смерть настигла несчастного в расцвете лет, и сердце его сгорело в груди дотла. Что творится с моей дочерью? Я представила, как Элси сидит за столом, перед нею разложены сочинения каббалистов, в крови ее течет водка. А может, и что покрепче.

Гидеон без стука ворвался в мансарду. Элси, склонившаяся над кушеткой, вскочила на ноги.

– Пошел вон! – закричала она. – Пошел вон сейчас же!

Но слишком поздно. На кушетке рядом с нею сидело крохотное существо, не крупнее барсука, лысое, с тусклою серой кожей. Вид у него был болезненный, как у заморыша, что, не успев родиться, уже оказался при смерти. Напуганное нашим вторжением, существо бросилось наутек, юркнуло в окно, но я успела разглядеть его зубы. Зеленые глаза и зубки.

– Ариэль! – воскликнула Элси, подбежала к окну. С улицы донесся утробный вой. Элси высунулась в окно, снова окликнула существо и обернулась ко мне. – Что ты наделала?

Тогда-то я и заметила ее вид. Рубашка расстегнута, лифчика нет. Элси снова крикнула нам, чтобы мы убирались. Мы не двинулись с места.

Зубки у существа были прямоугольные, как у крошечного человечка.

Часть третья

Жар

Глава шестнадцатая

Окниге Ханны судачил весь колледж. Умники критиковали стилистику, называли ее старомодной, холодной, даже бездушной; моралисты осуждали бессердечие Ханны: сделала персонажами собственную семью! Некоторые студенты-евреи (соблюдающие негласно, исповедовавшие нечто вроде почтительного агностицизма) высказывали опасение, что Ханна дискредитирует иудаизм. Но равнодушных не было – ни среди евреев, ни среди неевреев. Во всех коридорах слышались обрывки фраз:

– Наверняка по ней снимут фильм.

– А чего вы хотели, если на службу психиатрической помощи у системы здравоохранения регулярно нет денег.

– Как «Изгоняющий дьявола», только еврейский.

– Тот, кто ее читает, всего-навсего кормит систему.

– Ты становишься соучастником.

– Знаешь, какой был аванс? Я слыхал, шестизначная цифра.

– Полмиллиона, легко.

– Да на здоровье. Все равно я ее прочитаю.

Члены университетского общества черной магии осудили книгу за невнимание к культурным различиям и намеревались в день публикации стоять у «Блэкуэлла» и раздавать листовки. Друг Джена согласился написать рецензию для «Чарвелл»[52], а это значило, что в колледже будет ходить по рукам минимум один сигнальный экземпляр. Я с нетерпением, как и все остальные, эгоистично предвкушала выход Ханниной книги. Когда проезжаешь мимо перевернувшейся машины, не отворачиваешься. Особенно если знаком с пассажирами.

Товия публикации ждал с неподдельным ужасом.

Я постучалась к Товии в первый же день нового семестра, едва разобрав вещи. В каникулы мы не общались, и я по понятным причинам немного робела. Дверь открылась, и все придуманные варианты нашего разговора вылетели у меня из головы.

Товия уставился на меня в щелочку.

– А, это ты.

– Я смотрю, тебе отчистили дверь, – заметила я.

Но сделали это тяп-ляп. Две верхние филенки были темнее прочих. Словно мастер, зашкурив отметины, оставленные вандалами, и зашпаклевав поверхность, нанес на дверь краску неправильного оттенка. А когда обнаружил ошибку, останавливаться не стал. Так что даже без граффити дверь отличалась от остальных, как помеченная.

Товия бровью не повел.

– Лучше б ее сорвали с петель и порубили на дрова.

– Ты не пригласишь меня войти? – спросила я.

– Заходи, если хочешь.

Товия предложил мне чаю, но вообще встретил меня без особенного восторга. Выплеснул остатки старой заварки в раковину, наскоро ополоснул две кружки, включил чайник. В комнате пахло горелыми тостами, и у меня создалось впечатление, будто Товия неделями никуда не ходил, разве только за самым нужным.

– Значит, тебе в итоге разрешили остаться?

Товия кивнул. Колледж отнесся к его положению «с большим пониманием» (эту фразу он заключил в воздушные кавычки) и позволил ему остаться на каникулы, причем за плату намного меньшую, чем в семестр.

Я спросила, общается ли он со своими.

– Только с Элси. Те крохи любви, что еще оставались во мне к родителям, теперь исчезли окончательно.

– А твой брат?

– Он на другом краю земли.

Я часто задавалась вопросом, что представляет собой этот третий отпрыск Розенталей по сравнению с двумя прочими. Товия твердил, что Гидеон ханжа и тупица. Одно то, что Гидеон как-то ладил со своими невозможными родителями и перебрался жить на другой континент, вызывал у меня желание с ним познакомиться.

Я спросила, как дела у Элси.

Товия скрестил руки на груди.

– Сама как думаешь? Моя мать жестокая, как мясник. Полоснет по горлу, подвесит за ноги и спустит всю кровь до последней капли.

Чайник закипел. Товия поставил на холодильник две кружки и наполнил их кипятком, немного пролив: рука у него дрожала.

– Ты не отвечал на мои сообщения, – сказала я.

– Что?

– На каникулах. Ты меня игнорировал.

– Мне было не до того. Я думал, это и так понятно.

Товия добавил сахару, молока и протянул мне кружку.

Я отпила глоток, но чай не успел остыть, и я обварила нёбо. Если я сейчас прикоснусь к нему, что будет? Если, к примеру, положу руку ему на грудь?

– Вандала нашли? – спросила я. – Этот случай наделал шуму.

В привратницкой висели объявления с просьбою сообщить, если кому-то что-то станет известно, и всем студентам пришла рассылка на электронную почту.

– Неужели ты думаешь, что они все это всерьез? Очнись. Месяц прошел, а никого так и не наказали.

На каникулах все обсуждали, кто бы мог это сделать. Почти никто не видел граффити перед тем, как его замазали, и поэтому большинство полагало, что на двери нацарапали только изогнутый крест, символ неонацизма. Джен и некоторые другие, называвшие себя леваками-антисионистами, попали под подозрение – как и сам Товия. Якобы он таким образом пытался привлечь к себе внимание. Чтобы все ему посочувствовали.

– Теперь даже ты наверняка понимаешь, – сказал Товия, – что в одном моя мать оказалась чертовски права.

– И в чем же?

Товия вместо ответа рассказал мне историю.

Отслужив в армии, Гидеон, как и многие израильтяне, отправился путешествовать. Наконец-то немного свободы! Он объехал с рюкзаком за плечами всю Азию, потом устремился на север, в Европу. Часто ночевал в хостелах и у местных. Гидеон тот еще козел – он сам тебе скажет, что сотню ночей выпивал в сотне разных баров – но абсолютно самостоятельный, этого не отнять. Путешествовал он по британскому паспорту. И везде представлялся британцем. Не израильтянином, даже не англичанином. Британцем. Почему? За границей британцев не жалуют, что есть, то есть. А израильтян – ненавидят.

Ну, в общем, путешествует он в свое удовольствие. Кайфует как никогда. И на обратном пути в Тель-Авив останавливается в Стамбуле у немолодой супружеской пары. Очень милые, кормят его завтраком, ужином, возят туда-сюда. Словом, отличные хозяева. Правда, отношения у них несколько странные. Муж самоуверенный, балаболит не затыкаясь, а жена робкая, как мышка. Она говорит только если и впрямь что-то важное, с гордостью сообщает муж Гидеону. И когда эта женщина открывает рот, лучше прислушаться к ней.

В последний вечер, что провел у них Гидеон, к ним заглянули друзья. Все пьют кофе, беседуют. Гидеон вроде почетного гостя. Всем интересно с ним познакомиться, послушать про путешествия. «Вы бывали в Катманду? – спрашивают Гидеона. – Какие они, непальцы?»

Гидеон отвечает, мол, очень приветливые.

Да-да, говорит хозяин, у меня есть знакомые непальцы. Очень хорошие люди.

А в Венгрии вы бывали, спрашивают Гидеона. У меня там двоюродный брат.

Да, отвечает Гидеон, в Будапеште. Три ночи.

И как вам венгры?

Милейшие люди. Венгры мне очень понравились.

Я вам вот что скажу о венграх, замечает хозяин. Один из лучших народов в мире.

Так они беседуют какое-то время. Обсуждают страны, где Гидеон не бывал. Поляки чудесные, японцы прекрасные, суданцы потрясающие. И бельгийцы. А также французы, ливийцы и голландцы. Все войны, бедность и голод исключительно из-за правительств, замечает Гидеон. Обычные люди, куда ни приедешь, везде замечательные. Милые, дружелюбные и хотят одного: жить в мире с соседями. Словом, за столом царит атмосфера любви к ближнему. Тут жена хозяина первый раз за весь вечер открывает рот и произносит: «Кроме евреев».

И все с ней согласились. «Евреи – собаки».

Последняя хлесткая фраза явно должна была рассмешить меня, а я не знала, смеяться мне или нет, – Товия говорил абсолютно серьезно, словно всего лишь излагал факты. Но потом он сам рассмеялся, и лицо его вдруг прояснело. Впервые за день я почувствовала, что Товия на меня не злится. И наконец расслабилась.

–Давай куда-нибудь сходим, – предложила я. – Я по тебе скучала.

– И куда же?

Я думала предложить Литл-Кларендон-стрит – поужинать, выпить коктейль, – но осеклась, сообразив, что это может быть расценено как романтический намек. И вместо этого сказала, что мои друзья через час собираются пообедать в «Королевском дубе». Кто именно, уточнил Товия, и я назвала имена.

– Джен Стоквелл? Ты серьезно?

– Он классный парень.

– Я тебя умоляю. Зря ты тратишь на них время, Кейт. В прошлом семестре я своими ушами слышал, как Джен назвал Дэвида Юма сторонником превосходства белой расы. А ведь здешние библиотеки неплохо укомплектованы. Вся история человеческой мысли собрана на их полках, только и ждет, пока мы возьмем книгу в руки и вчитаемся в рассуждения ушедших поколений. Но вместо этого все только швыряются громкими лозунгами. «Запретить Юма! Долой великую западную культуру, искусство и философию!» Логично было бы предположить, что наши преподаватели возмутятся, но они поощряют подобную чушь, ставят за нее хорошие отметки. Когда мой дед был в нашем возрасте, окружавшие его хамы громогласно призывали не читать Платона, Аристотеля, Вольтера…

Я заикнулась было о том, что не стоит бездумно сравнивать нынешнюю ситуацию с эпохой нацизма, но Товия возразил:

– Ой нет, нет-нет, даже не начинай. Бездумно действуют те, кто вырезает свастику на двери.

– Да я на твоей стороне!

Товия напрягся, в нем ощущалась ярость.

– Спорим, ты так и не выучила десять имен, – заявил он.

– Каких имен?

– О которых рассказывал Эли Шульц. Он предлагал заучить имена десятерых погибших.

– Ты же вроде сам говорил, что это бессмысленно.

– Ты никогда не слушаешь. Я сказал, что, если бы тебе это было действительно важно, ты уже и без того знала бы их.

Я и впрямь не выучила имена. И после той лекции вообще о них позабыла.

–Ты-то сам назовешь десять? – спросила я.

– Мендл Розенталь. – Товия считал на пальцах. – Хелли Розенталь, Цирл Розенталь, Аврам Розен… Тебе всего десять? Десять я назову, не меняя фамилий.

Глаза его сверкали. Я положила руки ему на плечи. Мы встретились взглядом. Я потянулась поцеловать его, но он оттолкнул меня.

– И это мне на двери нацарапали свастику!

Позже на той неделе я отправилась в университетскую библиотеку, чтобы поймать наконец учебник по литературоведению, нужный для реферата. Я пришла пораньше: в предыдущие два раза кто-то другой уводил его у меня из-под носа. Но сейчас книга стояла на полке среди прочих серьезных трудов, выстроенных идеальными рядами. Я взяла ее в руки, радуясь, что меня, как прежде, не встретила пустота – вроде щербины между зубами. И вдруг осознала, что возле меня трется какой-то парнишка. С плохо скрываемым раздражением он уточнил, скоро ли я верну книгу, которую держу в руках.

– Так это вы! – воскликнула я, оборачиваясь к нему.

– Мы разве знакомы?

Половину его лица скрывала длинная челка. Он откинул ее тонкими пальцами, посмотрел на меня и примирительно улыбнулся, видимо, осознав, что вел себя грубо.

– Мы с вами воюем за эту книгу уже неделю, – пояснила я, и парнишка ухмыльнулся. – И вот наконец встретились.

Мы договорились сесть рядом и обмениваться записками. Через три часа он приклеил передо мной листок: «У тебя есть телефон или как?»

* * *

Сказано: в Ган-Эдене Адам получил от ангела Разиэля тайное знание, сокровенные истины о происхождении мира, Б-жественной природе, Промысле Б-жьем и жизни души после смерти. Эти мистические познания вознесли Адама над сонмом небесных созданий, над херувами и сарафами, выше денницы. После грехопадения это знание было утрачено, но другой великий ангел сжалился над плачущим Адамом и вновь явил ему эти истины. Адам передал эти тайные знания Шету, своему третьему сыну, а тот, в свой черед, назначил хранителем каббалы одного из своих потомков. Так это учение незримо для большинства передавали из поколения в поколение. На горе Синай наряду с Десятью заповедями Моше получил тайное учение и поделился им с избранными учениками. Эта древняя мудрость в конце концов из устной традиции перешла в письменную. Сперва в Книгу Ханоха, потом в Сефер Йецира, книгу Творения, и наконец в Зогар, Книгу Сияния, величайшее чудо каббалистики. Наш экземпляр мужу подарили на сороковой день рождения: именно с этого возраста, не ранее, рекомендовано начинать изучение каббалы. И этот занятный подарок с тех пор стоял у нас на полке, можно сказать, нетронутым. По крайней мере, так мы думали. В какой-то момент за нашими спинами к старинному тексту потянулись детские руки; только Элси глубокой ночью листала эти тоненькие страницы, вглядывалась в мрачную сердцевину каббалистического лабиринта. Вот что она читала, когда ее учительница английского впервые вызвала нас в школу для срочного разговора. «Ваша дочь сделала ужасную вещь», – сообщила она. Вдохновившись сказанием об Йифтахе, Элси сочинила историю о том, как честолюбивые родители отдали дочь на заклание.

* * *

Разумеется, я была не единственной из наших студентов, кто в пылу ажиотажа, вызванного ожидавшейся книгой Ханны, вдруг заинтересовался каббалой. Но читать об этом в Бодлианской библиотеке мне не хотелось: вдруг кто-то увидит, как я, подобно героям Джеймса[53], снимаю с полок пыльные фолианты, и решит, что я рехнулась. Так что искала я в интернете. Я выяснила, что в Зогар миллион с четвертью слов, а страниц как в многотомном романе Пруста. Но, в отличие от цикла «В поисках утраченного времени», целиком на английский Зогар еще не перевели. Тогда понятно, почему эта книга породила столько легенд, зачастую основанных на недостаточном знании текста. Насколько я поняла, это всего лишь пространное истолкование Торы, но Зогар веками принимали за нечто более зловещее: книгу заклинаний. В средневековой Европе чернокнижники почитали еврейских мистиков могущественными колдунами. Из-за подобных слухов А. Э. Уэйт начал свой труд о каббале с отчаянного призыва: «Мне бы хотелось, чтобы те, кто расценивает Scientifica Kabbalistica как искусство создания, освящения и использования талисманов и амулетов, или как сокровенную магию, таящую в себе могущество Божественных Имен, или как источник и свидетельство подлинности гримуаров и ритуалов, посредством которых вызывают духов, не читал бы мою книгу». То есть Ханну Розенталь Уэйт в числе своих читателей явно видеть не пожелал бы. «Я вовсе не утверждаю, будто книгу, стоявшую в нашем шкафу, сочинили ангелы, а люди только переписали. Но когда я пробегаю глазами даже строчку-другую, меня пробирает дрожь».

«Дочери Аэндора» вышли на третьей неделе семестра. Основная идея книги в общих чертах сводилась к тому, что Элси, лишившись деда, с которым всегда была близка, заинтересовалась древними способами общения с мертвыми. И ее разыскания, вдохновленные библейскими сказаниями, старинными легендами и фанатичным религиозным пылом, привели ее – в том числе из-за рано проснувшейся сексуальности – к глубочайшим тайнам каббалы, во мраке которых Элси и заплутала. В какой-то момент ее душой овладел демон и обманом внушил ей, что он якобы неупокоенный дух ее деда. С тех пор вся семья сражается с этим демоном. Товия книгу не дочитал, в прямом смысле отшвырнул с отвращением – я слышала, как книга стукнула в мою стену. Прочие же дочитали ее без труда. Вот что писали в рецензии, опубликованной в «Оксфорд стьюдент»: «Как известно, Оскар Уайльд заявил, что не существует книг нравственных и безнравственных, есть лишь те, что написаны хорошо, и те, что написаны плохо. Последнее творение Ханны Розенталь опровергает сентенцию Уайльда: невзирая на черную магию ее прозы, „Дочери Аэндора“ – труд глубоко безнравственный…» Оценка цветистая, но не то чтобы несправедливая. Ужас в том, что книга Ханны оказалась очень читабельной. И данные продаж это подтверждали. Роман взлетел на верхнюю строчку рейтингов, стал бестселлером, эта книга была повсюду: смотрела на нас с витрин магазинов, лежала в кафе на столиках возле чашек с кофе и у читателей на коленях.

Учитывая возмущение, какое внушали читателям материнские качества Ханны, после выхода книги у Товии в колледже вполне могли бы появиться союзники. Снискать сочувствие ему было бы проще простого. Но он по-прежнему видел в людях исключительно худшее, и их нападки на Ханну раздражали Товию едва ли не больше книги.

– Когда же они наконец заткнутся! – твердил он. – Я же их родителей не критикую.

Масла в огонь подливало и то, что посередине книги на глянцевых страницах красовались фотографии Товии, его брата и сестры. Я была в ярости.

– Разве она не должна была спросить твоего согласия? – бушевала я.

– Я тебя умоляю. Великая Ханна Розенталь не знает слова «согласие».

–Ну так сделай что-нибудь!

– Что? Позвонить адвокату и подать в суд на родную мать? И чем мне это поможет?

Теперь лицо Товии хорошо знали не только в колледже, но и за его пределами. Как-то раз мы вдвоем делали покупки в «Сейнсбериз», и к нам подошла незнакомка в джинсах.

– Ваша мать поступила подло, – сказала она.

– Кто вы такая? – спросил Товия.

– Сочувствующая.

Девица попятилась. Товия презрительно усмехнулся.

– Да какая мне разница, что вы думаете.

Подобные случаи приводили его в такое бешенство, что я поневоле гадала: возможно, случилось что-то еще, о чем я не знаю. С матерью он общался враждебно, я сама видела, но словно бы обижался, что его обошли вниманием. Может, расстроился, что она написала не о нем? Я понимала одно: раздутое самомнение в семье Розенталей явно не у одной Ханны, и война за родительское одобрение началась не вчера.

Я же прочла книгу за день, прерываясь только на чай. Меня заинтриговало упоминание о духе Йосефа, подлинном или мнимом. Не то чтобы я верила в привидения, громыхающие цепями, или тогда, в ноябре, увидела нечто такое, что должно было бы перевернуть чье бы то ни было представление об устройстве земной жизни: покойники есть покойники. И все-таки упоминание о нем удивило меня. Людям вечно что-то мерещится. Образы в зеркалах, звуки в пустующем доме. Когда я учила среднеанглийский, меня решительно покорила Марджери Кемп[54] (единственная женщина среди плеяды мужчин): когда она отлеживалась после первых родов, ей не давали покоя демоны в изножье ее кровати. Я подумала, что можно быть рационалистом и все-таки верить, что пережитое ею рассказывает нам нечто важное о том, как рожали в далекие времена и каково приходится молодым матерям.

Вдобавок Элси намекнула на человека в белых одеяниях, которого я видела тогда в синагоге, а Товия, когда я спросила его об этом, не проронил ни слова. После этого странного эпизода я неожиданно прониклась сочувствием к Ханне. Говорите о ней что угодно, но ей пришлось вытерпеть очень многое с тех пор, как ее дочь впервые пропала. Кто знает, какие причудливые видения порождает измученный ум?

Товия, разумеется, был менее снисходителен. Через несколько дней после публикации книги мы с ним пошли прогуляться, сперва через Джерико, потом по дорожке вдоль канала. Стояла одна из тех ленивых суббот, когда вся оксфордская братия высовывается из окон, перекрикивается с друзьями, сидящими во дворе, или валяется на лужайках в окружении банок лагера и кувшинов «Пиммз», зачерпывает хлебными палочками хумус и болтает, перекрикивая раздражающе резкую музыку в чьем-то айподе. Мы шли по берегу канала, поглядывая на гребцов в плоскодонках; говорил в основном Товия. Он перечислял неточности в материной книге, как крупные, так и мелкие, и доказывал несостоятельность многих ее предположений. Например, в тринадцать лет Элси никак не могла читать Зогар. «Он же на арамейском!»

Товия жестикулировал на ходу, размахивал руками, мотивируя свои рассуждения. Мне пришлось попросить его разговаривать тише, а то на нас все смотрят. Лишь немного понизив голос, Товия принялся доказывать, что Ханна не права, Элси и до смерти зейде не была святой. Она с малых лет отличалась упрямством, заявил Товия, и в школе у нее вечно были проблемы.

– Вот что бывает, когда в хронологическом порядке рассказывают о самых ничтожных событиях. Жизнь Элси – не продолжение жизни зейде. Она полна хаоса, беспорядка и не укладывается в три акта.

От канала мы направились к Порт-Мидоу. В дальнем конце луга, где несет свои воды Темза, у реки толпились коровы, грелись на солнце, жевали траву. Я спросила у Товии, что Элси думает о книге. Он ответил, что на следующих выходных непременно спросит ее лично: она приедет его навестить.

– Правда? Это же замечательно! – сказала я.

– Ну да, на день моего рождения она всегда старается меня поздравить.

День рождения? Я впервые об этом слышала. И когда он, спросила я, уязвленная тем, что Товия так небрежно упомянул о дне своего рождения.

– В следующую субботу, если уж тебе так интересно. Наверняка Ханна бесится, что Элси приедет ко мне.

Видимо, именно это было для него важнее всего: приезд Элси – крупная победа в войне с родителями. И что они запланировали? Да так, ничего особенного. Погуляют по кампусу, сходят в музей, может, посмотрят кино.

– Есть варианты получше, – сказала я. – Надо устроить вечеринку.

– С кем? – уточнил Товия.

– Необязательно шумную. Даже если будем только мы втроем…

– Никаких «втроем». Ты извини, конечно, но было бы здорово, если бы ты ненадолго оставила нас в покое.

– Что?

– После всего, что было, я не хочу, чтобы Элси чувствовала себя так, будто на нее все пялятся, как на диковинку.

Я почувствовала, как жжет глаза. Почему он так говорит, будто я, как уличные зеваки, мечтаю увидеть знаменитую ведьму?

– Но у тебя день рождения!

– Чего ты хочешь? Давай не сейчас, Кейт. Я не готов разбираться еще и с этим.

Я растерялась.

– С чем разбираться?

–Мне казалось, я достаточно ясно тебе объяснил. Но, похоже, я переоценил твою способность ловить намеки. У нас с тобой никогда ничего не вышло бы. Мы просто разные. Извини, если обидел, но уж как есть. Fini.

Я порылась в сумке, достала сигарету, зажгла ее, пусть и не сразу. Едва огонек занялся, я жадно затянулась. Товия словно и не заметил, что я остановилась, и ушел вперед. У меня закружилась голова, во рту пересохло.

–Вообще-то мне хотелось бы пообщаться с Элси,– сказала я.– Я кое-что видела в тот вечер на лекции Шульца. И ты тоже это видел.

– О чем ты?

– О твоем деде. В погребальных одеяниях. Я видела его.

Товия со вздохом произнес так, будто разговаривал сам с собою:

– Неужели все в этом мире сошли с ума?

Дальше мы шли молча. К нам подкатился мяч, вылетевший с поля, где играли в мини-футбол. Товия не стал его останавливать, а просто перешагнул через него, и мяч упал в реку. Один из игроков пробежал мимо нас за мячом, и я извинилась. «Неужели так трудно было поймать?» – крикнул игрок Товии. «Я вам не мальчик на побегушках», – ответил тот.

– Знаешь что, порой ты ведешь себя как полный мудак, – заметила я.

– Все мы несовершенны, – ответил Товия. – У меня нет иллюзий на этот счет.

– Ты уверен, будто все знаешь, потому что всю жизнь читаешь книги. Но кое о чем ты не знаешь ничего.

– Несомненно. Я так полагаю, ты приведешь мне пример, – произнес Товия.

– У меня есть парень.

– Да?

–Он из Крайст-черча[55]. Мы познакомились в факультетской библиотеке. Он занимается бегом и играет на барабанах. Исключительно умный и очень быстрый. Он тебе непременно понравится, если ты, конечно, соизволишь с ним пообщаться.

Товия закатил глаза.

–Что-то я сомневаюсь.

На берегу футболист, распластавшись на животе, палкой вылавливал мяч из реки.

Глава семнадцатая

Элси приехала в пятницу в полдень, Товия пошел на станцию ее встречать. У меня был семинар в одном из колледжей в городе, и я отсутствовала, когда Товия привел ее к нам. Позже, просматривая статью о постструктурализме – вдруг что-то из этого можно включить в мой реферат, который надо было сдать на той неделе, – я слышала их голоса за стеной, хотя слов было не разобрать. Его профессорский баритон прерывало ее хрипловатое контральто.

В ту ночь мне не спалось. Я все еще злилась на Товию, перебирала в уме, сколько хорошего сделала для него, сколько раз оправдывала его несносное поведение или добивалась, чтобы его пригласили на вечеринки, куда его не хотели звать. Я перебирала в уме все снесенные от него оскорбления, случаи, когда он обзывал меня дурой, трусихой, пустышкой. Зачем я все это терпела?

Я раздвинула пластинки жалюзи, взглянула на безлунное небо и, кажется, разглядела в саду студентов, тайком улизнувших с кампуса, чтобы выпить под звездами, когда ворота уже закрыли. Беспечные души, ведь их еще не отвергли с презрением мнимые друзья. Я решила пойти на кухню, заварить чашку травяного чая. Осторожно, чтобы не разбудить соседей, открыла дверь своей комнаты. Верхний свет не горел, и я не сразу заметила силуэт, маячивший в темноте совсем рядом со мною. Как будто подошла к открытой двери и в последний момент заметила, что это зеркало и навстречу тебе шагает твой призрачный двойник. Я едва не налетела на нее. Я вскрикнула.

–Тс-с, тс-с! Ха-ха! Тсс. Извини, извини, не хотела тебя напугать, ха-ха. Не надо шуметь, люди спят.

Я сразу поняла, кто это, хотя глаза еще не привыкли к темноте.

– Что ты здесь делаешь?

– Я услышала твои шаги. А стучать к тебе не хотела, вдруг ты спишь. Извини, я не знала, что ты закричишь. Кейт, верно? Мы с тобой виделись в прошлом семестре. Я о тебе чего только не слышала. И ты не еврейка. Сделай мне одно маленькое одолжение. Пожалуйста, помоги мне, пожалуйста.

– Что ты хочешь?

– Ты чудо, спасибо, спасибо.

Она вышла из тени, взяла меня за рукав, и мне показалось неуместным указывать ей на то, что я вообще-то ничего еще не обещала.

– Дело в том, что мне не спится, вот я и хотела почитать на кухне. У меня вечно бессонница, всю жизнь. Дурацкие мысли крутятся в голове, не дают мне покоя.

Я уже знала, что Элси двадцать три года, но в полутьме коридора она выглядела гораздо моложе, лет на пятнадцать-шестнадцать. Особенно когда расплылась в невинной улыбке.

–Ты чего-то хотела, – сказала я.

– Свет. Я не могу включить свет.

– Выключатель слева на стене. Он ниже, чем можно предположить, но, если пошарить, нащупаешь.

– Нет-нет, ты не понимаешь. Мне нельзя включать свет. Это должна сделать ты.

Я растерялась.

– Это запрещено!

Был шабат. Значит, вот он, тот религиозный фундаментализм, от которого отрекся Товия, когда уехал из дома. Меня обескуражило то, что Элси так строго соблюдает традиции; по рассказам Товии я полагала, что она такая же бунтарка, как и он сам. Я сделала, что просили, мы стояли под лампочкой и смотрели друг на друга. Лицо у нее осунулось.

– Ну вот, пожалуйста, – сказала я, – хотя, между прочим, я тоже еврейка.

– Но не по матери, – поправила Элси.

Роли, которые отводят нам как закулисным персонажам в жизни других людей, всегда кажутся неправдоподобными, и когда Элси призналась, что Товия рассказывал обо мне, я решила, что она упомянула об этом из вежливости. Что еще ей известно?

– Свет выключать необязательно, – сказала я. – Его тут все время оставляют включенным.

– Посиди со мной, хорошо?

Она снова взяла меня за рукав.

– Зачем?

– Ну не вредничай.

Я покраснела.

– Я не имела в виду ничего плохого, просто хотела с тобой поболтать, – продолжала Элси. – Я такая идиотка, что оставила книгу, которую думала почитать, в комнате Тувса.

– Тувса?

– Да, а сходить за ней я боюсь, вдруг его разбужу.

Прежде мне хотелось пообщаться с Элси, когда она приедет к Товии, но теперь, когда такая возможность представилась, я замялась. Что-то в ней настораживало меня. Какая-то нервозность. Казалось, она в любой момент может выкинуть что угодно.

– Посиди со мной, пожалуйста! Минут двадцать, не больше. Очень тебя прошу. Тувс отказывается знакомить меня со своими друзьями, а мне так охота узнать, как ему здесь живется.

Ее ладонь спустилась по моему рукаву; Элси погладила мои пальцы. В ярком свете она уже не казалась подростком.

–Ты хотела познакомиться с друзьями Товии? – уточнила я. – Во множественном числе?

Я согласилась побыть с ней минут двадцать, но добавила, что мне нужно выпить. Достала из холодильника пару банок джин-тоника, открыла одну и протянула Элси.

– Пить в шабат тебе можно, правда?

Элси вернула мне банку, покачала головой.

– Лучше не стоит, – сказала она и добавила непринужденно: – Врач запретил.

Меня угораздило предложить коктейль алкоголику – слава богу, что Элси не потянуло на саморазрушение.

– Я ужасно рада, что ты согласилась составить мне компанию, – сказала она. – Ты не пожалеешь. Между прочим, я теперь знаменитость. Мамочка написала обо мне книгу, выставила меня порочной ведьмой северного Лондона! Это, разумеется, чепуха, но народ всему верит.

– То есть тебя это не возмутило?

– Возмутило? Насмешило до истерики.

Слово правильное, но Элси употребила его как-то странно. Я не стала ей говорить, что прочитала книгу, хотя мой экземпляр лежал в ящике менее чем в десяти метрах от того места, где мы с ней сидели.

– И тебе не кажется, что тебя предали?

– Ну надо же, какая ты, оказывается, серьезная юная леди.

Элси принялась задавать мне банальные вопросы о том, каково мне здесь, я вяло отвечала, время от времени она касалась моего запястья, предплечья. Это щекотало мне нервы. Вскоре наш разговор свернул на ее брата. Элси интересовало, какое впечатление он произвел в колледже. Я рассказала ей смягченную версию правды. Призналась, что я восхищаюсь им, но он как-то всех сторонится.

– Не может быть! Наверняка у него куча девушек! Почему ты смеешься? Или вы с ним пара?

– Нет, что ты. Ничего такого. Насколько я знаю, он ни с кем не встречается.

– Ты так говоришь, будто побаиваешься его.

– Может, и побаиваюсь. Немного.

– Но это же смешно! Он просто лапочка. И обожает тебя. Почему ты кривишься?

Как-то не верилось, чтобы Товия кому-то признался, что обожает кого-то. Но кто знает? Если честно, в том семестре я никогда еще не была так счастлива, как после этих слов Элси. У меня было несколько свиданий с парнем из библиотеки, общаться с ним было легко, но мысль об очередной встрече приводила меня в уныние: не хотелось опять выслушивать, кто из нашего потока рано или поздно прославится и почему он голосует за либеральных демократов. Товия же вызывал у меня совершенно иные чувства. Пусть и не только приятные.

– Мало кто из наших общих знакомых назвал бы его «лапочкой», – заявила я.

Элси изумилась. В детстве Товия был добрейшим мальчиком в мире. Никогда ни о ком не скажет дурного слова, всегда угождает родителям и брату с сестрой. Чистый ангельчик, добавила Элси.

– Разве он никогда не злился? – спросила я.

– В детстве – нет. Но последние несколько лет выдались для него… непростыми.

В книге Ханны была семейная фотография, Товии на ней лет шесть. Розентали на пляже, на голове у Товии игрушечное ведерко, и он, щурясь от солнца, размахивает совочком.

Мы сидели на столе в кухне, склонив головы друг к другу, поскольку говорили тихо; наши ноги соприкасались. Порой нам встречаются люди, которые понимают нас без лишних слов. Элси была такая. Она сразу смекнула, что Оксфорду не оправдать все надежды, которые я на него возлагала, и явно почувствовала, что после отъезда из дома и знакомства с ее братом я в некотором смысле лишилась ориентиров, причем сама еще не осознала насколько. Элси сказала, что я чего-то ищу.

– У тебя в душе пустота, верно? И ее нужно заполнить.

Сама не знаю, ответила я, а Элси призналась, что ее любимое имя Бога – Эйн Соф.

– Это значит «беспредельность», нечто абсолютно непознаваемое. Это тебе не Яхве с его окладистой бородой и суровым лицом! Нет, Яхве лишь одна из эманаций: так истинный Бог являет себя людям. Об Эйн Соф даже нельзя говорить напрямую, можно лишь подобраться к нему метафорами. Древние мудрецы называли его туманом в гуще темного пламени, которое не черное, не белое, не красное и не зеленое. Само по себе бесцветное, пламя сообщает цвет и свет всему, что воплощает. Правда, красиво?

Правда, согласилась я. Ночное небо горело тусклым янтарем. Деревья вдалеке качали ветвями.

– Ты говорила, Товия ни с кем не встречается, – вдруг напомнила Элси. – А ты?

– Прямо сейчас у меня никого нет, – подумав, ответила я осторожно.

–Жаль, я надеялась хоть послушать, у меня-то самой давно не было парня. Между нами говоря, все мужчины, которых я знала, просто скоты.

Она упомянула об этом как ни в чем не бывало. Но учитывая, сколько мне было известно о жизни Элси – о ночах, которые она провела под открытым небом, – догадываюсь, что она имела в виду, когда говорила «скоты».

Она положила руку мне на бедро.

– Кейт, мне ужасно неловко, но я должна тебе кое в чем признаться. И попросить об одолжении. Ладно?

Давай, ответила я, поскольку уже захмелела и мне все было нипочем.

–Мы сегодня с тобой встретились не случайно. Я с самого своего приезда хотела поговорить с тобой, но Тувс глаз с меня не спускал! Наверняка ты знаешь, что он не желает общаться с мамой и папой. Его право, но все-таки это уже чересчур, и они оба страдают.

– То есть ты на их стороне?

Я подалась вперед, и Элси убрала руку с моего бедра.

– Ну что ты в самом деле, дело же не в том, кто на чьей стороне. Я просто хочу, чтобы все жили дружно. Как бы Товия ни относился к ним, родители – единственные, кто всегда его поймет. Ну и ты, разумеется.

Элси попросила меня помочь ей помирить Товию с родителями. По ее мнению, на ее брата я обладала бóльшим влиянием, чем думала.

– Что ты имеешь в виду?

–Я имею в виду,– пояснила Элси,– что он, по-моему, немного влюблен в тебя. И теперь я понимаю почему.

Когда я наконец ушла к себе, у меня кружилась голова. Элси меня не то чтобы очаровала, но близко к тому. В полумраке мне мерещилось ее лицо, слышался ее голос. Я чувствовала ее пальцы на своем бедре.

В последующие два дня я надеялась застать Товию одного, пусть даже чтобы поздравить его с днем рождения. Я думала и гадала, что ему подарить, но так и не решила. Дверь его была заперта. Товия с сестрой уходили рано, и я понятия не имею, как они проводили время. Прочим студентам было любопытно увидеть Элси живьем, но Товия ухитрялся прятать ее от назойливых глаз. Вечером в воскресенье я шла к себе, выпив в пабе с парнем, с которым еще, к своему удивлению, встречалась. Было поздно, город опустел, я долго шагала по Вудсток-роуд. Мимо прокатила единственная машина, ее передние фары моргнули, вздрогнув на лежачем полицейском. Я попала в колледж с главного входа, повсюду стояла тьма и тишина. В библиотеке светились несколько окон – горстка студентов училась неутомимо,– но в целом вокруг не было ни души, даже на крыльце, вопреки обыкновению, никто не курил. Я дошла до нашего коридора и увидела, что из-под двери Товии пробивается свет. Сердце мое заколотилось. Когда я глядела на эту полосу света, меня вдруг посетило чувство, будто это что-то больше простой удачи. Трудно объяснить. Меня охватило безграничное умиротворение. Так бывает, когда вот-вот уснешь. Головокружение, слабость, может, легкая тошнота. И чем дольше я смотрела на эту полоску света, тем сильнее во мне крепло убеждение: что-то не так. Засиял ковролин в коридоре у двери Товии, потом потускнел и опять засиял, ярче прежнего. Страннее всего был цвет, вроде тусклого золота. Но и эти слова не способны его описать. Я никогда еще не видала такого цвета. Меня одолела дурнота. Я рухнула на колени, будто меня заставили, и провела пальцем по отблеску на ковролине. Он был теплый на ощупь – там, где светилось. И тогда я с абсолютной уверенностью осознала, что это и есть Бог, создавший вселенную, туман в самой гуще пламени. Точно так же я осознала, что люблю и Товию, и его сестру, пусть даже один из них конфликтный и трудный, а вторую я едва знаю, я люблю их обоих бескорыстной любовью, и она будет длиться, пока я жива, а может, и дольше. Так любит Господь. Бог, который создал всех и каждого из нас, который знает все и существовал вечно, который всегда и за всем присматривает. Я всегда это понимала. И Товия понимал. Наверняка понимал, несмотря ни на что. Получается, Ханна в корне ошибалась насчет дочери. Элси вызвала свет Господень, дети Ханны вместе славят Его величие. Я едва не лишилась чувств от острого ощущения счастья. Я услышала голоса, словно негромкий спор. Затем крик. Я постучала в дверь, голоса стихли, свет погас, ковролин остыл.

Глава восемнадцатая

Назавтра, немного с похмелья и уже стесняясь мыслей, переполнявших мою голову накануне, я написала Рут, раббе из реформистской синагоги, и попросила рассказать мне о каббале. Собственные разыскания без чужих пояснений ни к чему меня толком не привели, даже после того, как я, подавив гордость, посетила центральные библиотеки. По-английски о каббале писали главным образом всякие чудаки и оригиналы – например, Сэмюэл Лидделл Мазерс, основатель Ордена Золотой зари, уроженец Хакни, он наряжался обитателем древнего Египта и проводил магические обряды. Вряд ли ему было что мне сообщить о подлинных верованиях евреев.

Рут сказала, что это не ее сфера, хотя то, что она знает о каббале, внушает ей восхищение. Каббала подчеркивает важность личной связи с Творцом, а не исполнения произвольных ритуалов, пояснила Рут, и немало сделала для разоблачения мстительного Царя Царей, описанного в Танахе. Рут мне нравилась, но ее взвешенный ответ меня расстроил. Мне-то хотелось узнать побольше об оккультной стороне каббалистики – о том, как читали мистические тексты фанатики. Те обрывки, что я почерпнула главным образом из книги Ханны, меня не удовлетворили. Если хотите узнать больше, сказала Рут, поговорите с рабби Майклом, руководителем общества Бен-Шолема. Странно, что она направила меня не к кому-нибудь, а к людям, которые вообще-то считали, что она не имеет права называться раввином. Когда я пришла в синагогу, рабби Майкла не было на месте, но у дверей стоял мой старый знакомый.

– Так и не определились? – спросил он.

Я оставила раввину записку со своим номером телефона, и когда он перезвонил, мы условились встретиться завтра и выпить кофе. Я почему-то думала, что раввин не упустит случая обратить меня в свою веру, и перед встречей нервничала.

Рабби приветствовал меня широкой улыбкой.

– Та девушка, которая ушла и не вернулась!

– Вы меня узнали?

– Вы приходили к нам в шабат, один-единственный раз. Вид у вас был примерно такой же растерянный, как у мальчика, который случайно забрел в женский туалет.

Лишь тогда я сообразила, что раввин – уроженец Америки. Я извинилась за то, что больше не приходила, и объяснила, что теперь посещаю другую синагогу. Какую, уточнил раввин. Я призналась, что хожу к реформистам, ожидая, что рабби Майкл скажет: это прямой путь в ад.

– Какая мне разница, где вы молитесь? Все равно это иудаизм.

Я выругала себя. Вечером выступления Шульца раввин и его паства приняли меня, абсолютно постороннего человека, с радушием, неведомым атеистам. Присаживайтесь, сказали они, угощайтесь. Я холодно и неловко пренебрегла их дружелюбием, но раввин не таил на меня обиду. Неудивительно, что Рут питает к нему искреннее уважение, невзирая на их богословские разногласия. Я спросила рабби Майкла, помнит ли он Товию, еще одного студента, который прежде ходил на их богослужения.

–Разумеется. Интересный парень. Интересная семья! Наверняка вы переживаете из-за того, что ему сейчас непросто. Я, если честно, тоже.

Я спросила, читал ли он книгу Ханны, и рабби ответил: нет, не было желания.

– Эта девушка не в себе, – пояснил он, – но никакая не ведьма.

Я спросила его, существуют ли ведьмы, и он рассмеялся. А големы и диббуки, продолжала я, и он рассмеялся опять.

– Что такое? Вы вместо занятий сидите в кино, а? Насмотрелись фильмов?

– Но разве в Торе не упомянуты ведьмы?

–В пустыне народ Израиля испугался великанов[56]. Существуют ли великаны? Некоторые люди и впрямь огромного роста, а высокий человек и есть великан. Майкл Джордан для меня великан, нет? И знаете что? Мне его не одолеть!

– То есть вы не приняли книгу Ханны серьез.

– Между нами говоря, лучше бы миссис Розенталь и дальше писала о политике. Об Израиле она рассуждает весьма разумно. О природе чудес – увы.

О каббале мы так и не поговорили. Подозреваю, рабби Майкл сказал бы мне то же, что Рут: мистические книги не входят в общепринятую традицию иудаизма, но, пожалуй, содержат в себе своего рода истину – если, конечно, у читателя хватит терпения ее отыскать.

Вместо каббалы мы обсуждали Товию. Весь семестр он не посещал шабатние трапезы в синагоге. Раввин уговаривал меня привести его как-нибудь.

– Вы же знаете, что он атеист, правда? – уточнила я.

– Бедный мальчик. Нет муки хуже безбожия.

Так ли это? Я вспомнила полоску света под дверью Товии. И в который раз задалась вопросом: что если его воинствующее неверие – не более чем притворство?

Когда мы пришли в кафе, раввин заказал брауни с арахисовым маслом, признавшись, что питает к ним большую слабость. И сейчас он обмакнул брауни в кофе и откусил кусочек. Я спросила его об Иеффае. Об этой истории Элси когда-то написала школьное сочинение, из-за этой истории учительница отправила ее к психотерапевту. Этот эпизод послужил завязкой в повествовании Ханны.

– История неприятная, – сказал раввин.

Я сказала, что мне об этом задали написать.

–Я впервые услышал об Иеффае, когда мне было двенадцать лет. Приближалась моя бар-мицва. И в ту пору я часто размышлял о том, что значит быть евреем. Почему мы так отличаемся от всех прочих? «Избранный народ». Избранный для чего? В общем, видите ли, учителя меня очень любили, я много читал. И как-то вечером, сидя у себя в комнате, прочел эту жуткую историю. Я так расстроился, что прибежал к родителям и заявил: «Всё! Не надо мне никакой бар-мицвы!» Я думал, отец меня отлупит до полусмерти. – Раввин улыбнулся печально, видимо, вспомнил отца – наверное, тот остался в Америке, постарел, одряхлел, а может, уже и умер.

– Что же вас так расстроило?

–То есть вы не читали эту историю? В Книге судей написано, что Иеффай родился к востоку от реки Иордан, в древних горах Галаада, изведал лишения, но вознесся на вершину власти и стал править своим народом. Это было уже после смерти Моисея, но до того, как Саул стал царем. Трудное время для народа Израиля. Люди тогда обитали в домах, которые строили наскоро из глины и камня, семейства объединялись друг с другом, но союзы их оказывались непрочными – словом, не народ, а сборище бродяг, оборванцев и оборванок, сварившихся из-за стоимости скота и проклинавших друг друга из-за своих невзгод. На протяжении многих веков они изнывали под гнетом то одних, то других враждебных соседей, вспоминали рабство египетское и кнуты фараона. Вот в каком кровавом мире появился на свет Иеффай, плод греха: его мать была блудницей. Уж извините, Кейт, это не я придумал, и мне самому не нравится это слово. Но оно объясняет, как к ней относились люди. Мы даже имени ее не знаем. Незаконнорожденный – еще одно слово, которое мне не нравится, но оно здесь уместно. Опять-таки извините. В те суматошные годы между смертью одного судьи и появлением его преемника незаконнорожденных наверняка было много; в ту пору многие израильтяне забыли Тору, поклонялись Баалу – или, как называют его христиане, Вельзевулу. Разумеется, не со всеми обходились так же круто, как с Иеффаем: законнорожденные братья изгнали его из Галаада, дабы он не наследовал их блудодею-отцу. Иеффай бежал на окраину Ханаана, подальше от всех родных и привычной жизни. И поселился в земле Тов. Быть может, порой в изгнании он глядел на пески пустыни и шептал себе, что у Ашема о нем Своя воля; мы об этом не знаем. Но в чужой земле Тов, которая в пространном библейском повествовании упомянута лишь однажды, Иеффай обрел процветание. В древних преданиях сыновьям, оказавшимся в опасности, зачастую везет – взять хотя бы Даниила и львов, или Иосифа, который получил свободу и сказочно разбогател. Вам же знакомы такие истории, верно? Шучу. Неевреи их точно знают.

В изгнании у Иеффая появились друзья. Он окреп, влюбился, женился. Трудился в поте лица, возделывал землю, и когда вечером ложился спать, сон его не тревожили ни сожаления, ни тревоги. Со временем его жена родила дочь, их единственного ребенка. И часто под вечер Иеффай лакомился плодами под оливой, качал на колене дочурку, а она что-то восторженно лепетала. Если б Господь не избрал его избавителем своего народа, Иеффай так и жил бы себе беспечально. Чего не скажешь о Моисее и Самсоне: оба были убийцами, не сумели сдержать бурю страстей, свойственных им от рождения, и тем самым лишили себя простых радостей. В отличие от них, Иеффаю, когда он впервые заговорил с Ашемом, было что терять. Теперь мы подходим к моменту, когда решилась судьба Иеффая. По прошествии лет наступил тот день, когда враги с востока, аммонитяне, вновь напали на Израиль, оставшийся без правителя. И старейшины Галаада, те самые люди, которые некогда плевали Иеффаю в лицо и обзывали его ублюдком, обратились к нему за помощью. Они откуда-то узнали, что именно этот сын блудницы сумеет одолеть их коварных соседей, вторгшихся в Галаад. «Но вы же меня ненавидите, вы изгнали меня из города,– напомнил им Иеффай.– Зачем же вы пришли ко мне сейчас, когда у вас горе?» Резонный вопрос, в котором уже есть ответ. Как ни злился Иеффай на тех, кто выгнал его и прервал с ним всякую связь, как ни клубился в его душе безымянный страх, он все-таки согласился возглавить борьбу против аммонитян. При одном условии. Он хотел стать правителем над всеми народами Галаада. Дорогая цена, скажете вы, но его просили совершить невозможное, а потому согласились на условия Иеффая.

Бедный Иеф. И чего ему вздумалось искать славы, ведь он всегда был доволен своим положением? Обида незаконнорожденного сына, пострадавшего за грехи отца, невероятно живуча. Вот почему Иеффай, когда призвали его послужить соплеменникам, народу Бога его, не забыл о своих интересах. Ашем, конечно, заметил эту дерзость, этот эгоцентризм: в Его книге слова и поступки всех мужчин и женщин на свете записаны чернилами столь черными, что даже Он не в силах стереть их. Не забывайте об этом, Кейт. Извиниться можно, начать с начала – нельзя. Тому, кто хочет начать с начала, лучше пойти в христиане.

Накануне битвы с аммонитянами Иеффаю явился Дух Божий и заключил с ним второй договор. Не поймите меня неправильно. Ашем явился нашему герою не так, как некогда Моисею на горе Синай. Ашем не говорил. Но как же Иеффай понял, что это Он? Писание умалчивает. Мне нравится думать, что Иеффай догадался об этом по трепету свечного пламени безветренной ночью, по дрожи, пробежавшей по спине. Как бы то ни было, Иеффай попросил Его о том, о чем всегда просят полководцы в такую минуту: даруй мне победу над врагами, позволь мне и братьям моим плясать на улицах победителями. А взамен поклялся Ашему (Он не забыл, как этот незаконнорожденный сын любит торговаться с судьбой): «Если Ты предашь аммонитян моему мечу, я отдам Тебе первое, что выйдет ко мне из дома, когда я вернусь с поля брани». Жертвоприношения животных в ту пору были обычным делом. Причем со времен Каина и Авеля – видимо, наши пращуры верили, будто Ашему приятно видеть, как братьев наших меньших сжигают заживо. Кейт, все в порядке? Надеюсь, вы не вегетарианка.

Настал новый день, у самого горизонта рдело огромное солнце. Войско израильтян (если, конечно, можно назвать войском неорганизованную толпу, обезумевший сброд) заполонило равнины, селения и города. К вечеру по улицам Ароера, Миннита и двадцати соседних с ними городов текла кровь. Иеффай в гуще сечи бился с врагами, его мутило от запаха крови. Груды трупов гнили под жгучим солнцем, взрослые мужчины на пороге смерти звали своих матерей. Когда вечером солнце скрылось в море и взошла луна, победа, о которой молил Иеффай, осталась за ним. Смотрите, как вознесся незаконнорожденный: он стал единственным вождем своего народа, героическим воином, и необоримый Ашем отметил его особой милостью. С молитвой в душе Иеффай преклонил колени, взял пригоршню земли и поднес к губам. А потом отправился домой. Вы умная девочка, наверняка вы уже догадались, к чему я клоню. На исходе долгого дня Иеффай достиг селения Мицпа в Галааде. Ноги и руки его болели, он брел по знакомой дороге, наконец завиднелся дом, и оттуда, раскрыв объятия, с широкой улыбкой выбежала его единственная дочь. От счастья Иеффай на миг позабыл о своей клятве. Но потом вспомнил. «Что с тобой?» – спросила дочь, заметив, как он изменился в лице. Весть о победе достигла ее, ей не терпелось отпраздновать. – «Я отверз уста пред Господом». Иеффай не решался надеяться, что Ашем явит ему такую же милость, как некогда Аврааму, когда тот занес нож над шеей Исаака. Ведь Иеффай поклялся по доброй воле. Но если не Ашем, то, быть может, дочь скажет Иеффаю то, что он хотел услышать: он не обязан держать слово, людям и прежде случалось нарушить клятву и остаться в живых. Девушка не спросила, что именно он обещал Богу. Ее отец, лучший человек на свете, плакал пред нею, не утирая слез, и они капали на землю. Мы не знаем, какие чувства владели ею, когда она отвечала отцу – горечь, смирение, возмущение, ирония или страх Божий. «Если ты отверз уста перед Богом, значит, должен исполнить клятву». В Писании не говорится, была ли в ту пору жива мать девушки, слышала ли она этот разговор. Может статься, смерть избавила ее от этого ужаса. Девушка попросила отца об одолжении: дать ей отсрочку, два месяца, чтобы она, удалившись в горы Галаада, оплакала свое девство. Детей у нее не родилось, она не оставит потомства. Никто еще так не мечтал, чтобы солнце остановило бег свой, как Иеффай в эти два месяца. Каждый вечер он молился, чтобы время замедлило бег, чтобы весь мир застыл, чтобы утро не наступило, чтобы никто из тварей земных более не шелохнулся. Но Ашем оставался глух к молитвам Иеффая, и дни тянулись себе, как всегда. Вскоре два месяца истекли, и послушная дочь возвратилась с гор.

Раввины отмечают, что закон Моисея запрещает приносить в жертву людей, следовательно, мы не должны понимать написанное буквально. Ашем никогда этого не допустил бы. Между нами говоря, подобное истолкование представляется мне удобной уверткой. Как известно, то было мрачное время для людей Израиля: они озверели от войн и рабства и фактически позабыли законы, полученные на Синае. Тем более что Иеффай не единственный человек в истории, убедивший себя в связи с Богом, которой в действительности нет и не было. И вовсе не факт, что он отличал Ашема от Юпитера, Вишну или Вельзевула. Мы знаем одно: в какого бы бога ни верил Иеффай, он совершил над дочерью «обет свой, который дал»[57].

Раввин закончил рассказ. В кафе повисло молчание; сидевшие рядом слушали наш разговор. Я спросила, что означает эта история.

– Когда я впервые прочел ее, мне показалось, в ней нет смысла. По крайней мере, такого, который не принижал бы ни Бога, ни человека. Возможно, смысл ее в том, что тот, кто идет воевать, должен быть готов хоронить собственных детей. А может, она предостерегает нас от честолюбия. Как вам кажется?

Я ответила, что история жуткая, как ни посмотри. Но думала я не об экзегетике и не о значении этой притчи в иудаизме. Я думала о сестре Товии, о том, как она в тринадцать лет прочитала эту историю. Написала эту историю. И прочитала написанное.

* * *

Элси прогостила у Товии пять дней. Утром того дня, когда ей нужно было на поезд, она вошла ко мне в комнату, пока брат ее был в ванной.

–Я просто хотела сказать, что рада была снова тебя увидеть.– Она обвела глазами мою комнату и остановила взгляд на окне. Что-то в саду привлекло ее внимание. – Я, кстати, в курсе, что ты ее читала. Пожалуйста, не пойми неправильно. Мама знает, что нужно сделать, чтобы книга продавалась, но о каббале она не имеет понятия. Это никакая не секретная колдовская секта, никаких таких глупостей.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила я.

– Ты не умеешь врать.

Элси попросила меня не забыть, о чем мы с ней говорили, о предполагаемом примирении. Едва она удалилась, из ванной вышел Товия, темная челка прилипла ко лбу, бедра обвивало плотное полотенце. Я стояла в дверях, но очки у Товии запотели, и он прошел мимо, не заметив меня.

Поговорили мы уже в сумерках, когда он проводил Элси на поезд. Товия сам ко мне заглянул; в кои-то веки он был в настроении. Он рассказал мне о том, как проводил время с Элси, как они сидели вдвоем в кафе и библиотеках, он занимался, она читала книгу, как подолгу гуляли в университетских парках и возвращались под вечер, когда уже смеркалось.

– Забавно, – заключил Товия. – Можно было подумать, что после выхода этой безумной книги все будет хуже обычного. Не пойми меня неправильно, Элси злится на Ханну не меньше меня, но, мне кажется, любой повод выпустить пар ей только на пользу.

Злится на Ханну? Разве?

Я спросила его, почему он так рьяно ограждал ее от меня. Товия извинился, объяснил свой поступок беспричинными сомнениями. Потом рассказал, как провел день рождения – первый за пределами родительского дома. Все было очень просто и замечательно. Они с Элси поужинали в отеле «Рэндольф», потом он показал ей город, они посетили места, где в бытность свою студентами сиживали знаменитости. Потом вернулись к Товии, сыграли несколько партий в шахматы, включили на ноутбуке «Правила игры»[58] и заснули на середине. Хотя бы в тот вечер грядущие годы показались многообещающими.

– У меня тебе, кстати, подарок. – Я подошла к шкафу, достала небрежно упакованный сверток. Когда я повернулась к Товии, он спросил:

– Что это?

– Открой! – Я бросила ему сверток.

Он поймал его, аккуратно отклеил скотч, развернул бумагу: там была потертая джинсовка. Товия держал ее на вытянутых руках. Насколько я знаю, ничего подобного у него не было.

– Я знаю, что обычно ты такое не носишь, – сказала я. – Но решила, что тебе пойдет.

– Почему?

– Потому что тебе не полтинник! Тебе двадцать лет.

Он положил мой подарок на кровать, снял пиджак, повесил на спинку стула. Потом продел руки в рукава джинсовки, поднял воротник, посмотрелся в зеркало.

– Нравится? – спросила я.

– Великолепно.

Я подошла к нему сзади, расправила джинсовку на его плечах, чтобы сидела ровно.

– Как там тот парень из Крайст-черча?

– Как и твоя специализация, – ответила я и добавила, выдержав паузу: – История.

– Ого, – сказал Товия.

Я положила подбородок ему на плечо, обхватила руками за пояс.

– А что насчет нас?

Товия медленно кивнул.

– Я люблю тебя, Кейт. Но не так. То, что произошло между нами в прошлом семестре… я не знаю, что это было.

Я расцепила руки, отступила на шаг, и мой двойник в зеркале попятился от его двойника.

– Значит, просто друзья, – проговорила я.

– Не просто друзья. Ты мой единственный друг.

Товия повернулся, и мы обнялись. Едва его ладонь коснулась моей спины, меня охватило желание. Мы стояли, не размыкая объятий. Потом наши губы встретились, и мы принялись раздеваться. Я дивилась его уверенности и силе. Он прижался ко мне, я попросила его не спешить и потянула к кровати. Он гладил мое межножье и, почувствовав мою влагу, вошел в меня сперва одним пальцем, потом двумя.

Я прижала его к себе, его язык скользнул по моей шее. Все уголки комнаты сияли мягким необъяснимым светом. Тело мое сотрясалось, дрожало, раскрывалось и наконец обмякло.

Потом мы сидели, откинувшись на подушку, и прямо из банки ели оливки без косточек, кормили друг друга, слизывая с пальцев рассол.

Мы уснули обнявшись, сплетясь руками и ногами. Утром Товия сообщил, что в следующие выходные планирует съездить домой на шабат. Элси хотела, чтобы они вдвоем серьезно поговорили с Ханной. И правильно сделаешь, заметила я, взъерошив его волосы, нельзя же до конца своих дней игнорировать родителей. Товия попросил меня поехать с ним. Признался, что боится не справиться без меня.

Повисло молчание.

– Так ты поедешь со мной? – наконец уточнил он, явно страшась отказа.

Я ответила поцелуем, и лицо его просветлело.

Глава девятнадцатая

Дом Розенталей оказался ровно таким, как описывала Ханна, и у меня было ощущение, будто я вернулась в родное гнездо. Над садом дрожало жаркое марево, смешивая оттенки цветков. Я и не думала, что их дом расположен настолько уединенно. От соседних домов с двух сторон его отделяли тропинки, ведущие в переулки; на обоих участках виднелись крупные вывески «Продается». Ханна встретила нас с Товией на пороге. Просияла, увидев сына.

– Тувс! Какой ты красивый!

Она обняла его. Товия, выдержав паузу, отстранился. Поприветствовав сына, Ханна сказала мне:

– Рада видеть вас снова, Бриджет.

–Вообще-то меня зовут…

– Кейт. Я помню. Как мило, что Товия взял вас с собой.

Товия у двери отрешенно коснулся мезузы, и я повторила за ним. Ханна предложила нам чаю, но Товия отказался за нас обоих. Она поздравила сына с днем рождения и протянула ему идеально упакованную коробочку, перевязанную зеленой ленточкой. Внутри лежали запонки, Товия принял их равнодушно.

–Мог бы и поблагодарить,– заметила Ханна.– Они вообще-то недешевые.

– У всех моих рубашек манжеты на пуговицах.

– Это для парадных рубашек. Многие твои друзья скоро будут праздновать двадцать первый день рождения, тебе придется наряжаться. И если ты высказал все, чем недоволен – хотя мог бы и поблагодарить, – твой отец хочет поговорить с тобой. Он у себя в кабинете.

– А попозже нельзя? – спросил Товия. – Я только приехал.

Они молча переглянулись, Товия сказал: «Ладно», – и ушел наверх, оставив меня наедине с его матерью. В прошлый раз, когда мы с ней стояли так близко, она оскорбила меня, возможно, не подозревая, что я все слышу. Но если и ей, как и мне, сейчас было неловко, виду она не подала.

–Не стесняйтесь, будьте как дома. Наверняка вам хочется осмотреться. Вперед! В этом доме множество интересного. Но учтите, мы не самые внимательные хозяева. Порой к нам приезжают гости, а мы про них забываем. Как-то раз друг Гидеона сказал мне, что живет у нас уже неделю! В принципе в этом нет ничего страшного, если вы не против самостоятельно брать себе еду и полотенца. Можете нас хоть ограбить, милая, здесь все равно нет ничего ценного.

Я поблагодарила и спросила, где мне ночевать.

– Подождите. – Ханна подошла к подножию лестницы. – Элси? ЭЛСИ! Подружка Товии приехала. Она сейчас спустится. ЭЛСИ!

В отличие от матери, Элси выглядела подавленной. Обшаривала взглядом углы комнаты, будто высматривала пыль, и у меня возникло неуютное ощущение, что она меня не узнала. Когда я следом за ней поднималась по лестнице, Элси не проронила ни слова.

На площадке я спросила:

– Ну как дела? Ты все еще думаешь, что у нас получится изобразить счастливые семьи?

Элси ничего не ответила, молча открыла дверь.

– Раньше тут жил Гидеон. Извини за бардак.

На столе в углу стояли авиамодели, из-под кровати торчали журналы, но в целом комната выглядела вполне опрятно. Окна выходили в задний сад, за ним на добрые полмили маячил город – трубы и крыши.

– Мама в соседней комнате, – продолжала Элси. – Если что понадобится, постучись к ней. А я пойду переоденусь к шабату.

–Ой, наверное, мне надо было захватить что-то нарядное?

Я приехала в черных джинсах и цветастой блузке. С собой у меня была только смена белья, рубашка и легкая куртка.

Элси окинула меня взглядом.

– И так сойдет. – И добавила на прощанье: – Смотри не пытайся ночью пробраться в комнату Товии. Если мамочка тебя поймает, тебе конец.

Мне не терпелось увидеться с Элси, и ее холодный тон меня смутил. Но все равно было приятно оказаться в доме, где вырос Товия; я надеялась, что знакомство с остальными членами семьи поможет мне осмыслить эксцентричные взгляды его матери.

Интересно, подумала я, когда же Товия договорит с отцом и придет ко мне.

Я бросила сумку на пол, закрыла дверь в комнату Гидеона с таким чувством, будто баррикадируюсь внутри, и легла на кровать. Кажется, прошлой ночью я плохо спала и вскоре провалилась в черноту. Мне снилось, что в доме есть комната, которую никто не замечает. А она вот она, прямо за той дверью в кабинете. И в этой комнате…

Когда я проснулась, в ногах кровати стоял молодой человек и, прищурясь, глядел на меня. Широкоплечий, с волевым подбородком, в темно-синем костюме, хотя галстук он снял и воротник расстегнул.

– Кто вы такая, черт подери, и что вы делаете в моей кровати?

Я не сразу сообразила, где я.

– Извините. Вы, наверное, Гидеон.

– Да уж надо думать. Мы с вами незнакомы.

Он держался не так, как его брат и сестра. Ни вкрадчивого очарования Элси, ни серьезности Товии. Вскоре я поняла, что он всегда машинально задирает собеседника.

–Тут, наверное, какое-то недоразумение, – сказала я.

– Очевидно.

– Элси сказала, что в эти выходные вы домой не приедете.

– А, так вы ее подруга?

– Нет, мы с ней знакомы, но я не то чтобы…

–Не то чтобы подруга? Всё страньше и страньше! Но если все-таки вы рассчитывали к ней подкатить, мой вам бесплатный совет. Оно того не стоит. Эта девица чокнутая на всю голову.

В этой семье все словно сговорились давать мне советы по поводу моей сексуальной жизни.

–Вообще-то я хотела сказать, что меня пригласил Товия. А не Элси.

– Товия? Постойте, ну да, я знаю, кто вы. – Гидеон самодовольно улыбнулся, уселся в ногах кровати и взял меня за ногу. – Вы шабес-гойка! И приехали вести мирные переговоры, я прав? Тогда вперед, Киссинджер.

Мало что нервирует сильнее, чем незнакомец, наблюдающий, как вы спите. И то, что Гидеон так и не выпустил мою ногу, лишь усугубляло неловкость. Я убрала ногу и села на кровати.

– Вы, кажется, живете в Тель-Авиве?

Он пожал плечами.

– И как оно там?

– А вы часом не из леваков? Ну конечно, как же иначе. Подруга Товии, Оксфордский университет, благодарю покорно. В ваших глазах я, наверное, мерзкий участник империалистических войн.

Я чувствовала запах его лосьона после бритья – дерзкий, чуть бальзамический.

– Я всего лишь имела в виду, что не ожидала вас увидеть. Куда мне теперь податься?

–Боже, да вы испугались, ха-ха. Бедняжка. Где же мои манеры? Да-да, я прилетел только вчера и собирался остановиться у друзей, но оказалось, что Сони беременна, а Уинстон решил за компанию с ней не пить, целых девять месяцев, и теперь во всем доме нет ни капли спиртного. Вот я и подумал: ну его на фиг, поеду домой и встречу шабат со старой доброй Ханной и Эриком. Вроде как для души полезно. Я и забыл, что будет Товия и уж тем более… Да, кстати, вы можете ночевать в комнате нашего деда.

– Точно?

– Я не думаю, что зейде станет возражать.

– Почему вы так говорите?

– Как?

– Как будто вам все смешно. Вы пытаетесь произвести на меня впечатление?

Гидеон хохотнул.

– Не хочу вас расстраивать, дорогая, но я уже давным-давно не стремлюсь произвести впечатление на девушек. Не пугайтесь вы так. И прежде чем вы спросите: нет, они не знают, так что не говорите им. Тем более что это даже не правда. Они знают, конечно, знают, но притворяются, будто нет.

Теперь, познакомившись со всеми тремя детьми Розенталей, я понемногу разобралась, откуда взялись те или иные их манеры. К примеру, их безупречный выговор. Всего-навсего два поколения назад Розентали изъяснялись на ломаном английском; произношение их формировалось столько же в гетто и в лагере, сколько на улицах Лондона. Современные Розентали – преуспевающие иммигранты в третьем поколении, чье место в этой (и любой другой) стране всегда было ненадежным. Родители с малых лет учили детей разговаривать членораздельно, не глотать звуки. В Оксфорде мне случалось встречать парнишек из частных школ, изъяснявшихся на мокни[59]. У Розенталей, напротив, речь была как у аристократов ушедшей эпохи.

– Ваши родители точно не будут против?

– Против чего?

– Чтобы я ночевала в комнате вашего деда.

– Эрик и Ханна? Да они даже не заметят. Наверное, я должен спросить, не желаете ли вы чего. Кажется, так поступают хозяева.

Я попросила чашку чая, эрл грей, немного молока.

– Чая? Вы в курсе, что уже седьмой час? Вы же не из мормонов?

Я проспала дольше, чем думала. Свет за окнами еще не погас.

– Мормоны не пьют чай, – сердито проворчала я.

– Неужели? И кофе не пьют? Ого! Только представьте себе: всю жизнь ведешь себя хорошо, переводишь старушек через дорогу, потом попадаешь на небо, а тебя не пускают, потому что гребаные мормоны оказались правы. Ты слишком любил капучино, приятель, так что проваливай в ад.

Гидеон шарил в кармане. У меня сложилось впечатление, что он никогда не бывает полностью неподвижен – странная черта для бывшего солдата.

– И что вы будете пить? – спросила я.

– Вино. Я сейчас открою бутылку, хотите, налью вам бокал. Не отказывайтесь из вежливости.

– Я не прикидываюсь, – сказала я. – Я всегда вежливая, меня так воспитывали.

– Это вы меня так поддели? Я так и знал, вы девица с характером, хоть и зануда.

Он подошел к шкафу и принялся доставать оттуда подушки, постельное белье, несколько обувных коробок, перехваченных резинками. Наконец – на полу уже образовалась куча вещей – извлек из шкафа пыльную бутылку пино-нуар.

– Так и знал, что она тут! Последняя, между прочим, все прочие погубила жестокая длань судьбы. Как в истории про Одиссея и Циклопа, ха-ха, только на этот раз победил Циклоп. – Он откупорил бутылку штопором с брелока для ключей. – В этом доме все приходится прятать, особенно выпивку. Вся семья сплошь пьянчуги и воры. Даже малютка Товия. Где он, кстати? Почему не ухаживает за вами?

Гидеон взял из шкафчика возле кровати и протянул мне бокал, к которому явно не прикасались столько же, сколько к самой бутылке. И когда он налил мне вина, на чернильную его поверхность всплыли частички пыли.

–Ну что, лехаим! – произнес Гидеон, жадно глотнул вина, и зубы его мигом окрасились в черничный цвет.

Мое новое пристанище оказалось безукоризненным. И я не просто о чистоте: в комнате не было ничего, кроме кровати. Шкафы пустовали, отсутствовала даже лампочка в ночнике. На стенах не было ни репродукций, ни фотографий, ничего. Здесь еще стояло только кресло, чтобы сидеть и читать. Должно быть, хозяева думали делать ремонт, убрали все лишнее, на том и закончили. Видимо, время от времени кто-то сюда заглядывал, чтобы выкурить в тишине сигарету: стены пахли табачным дымом. Я приоткрыла окно, тоже закурила. Вся эта пустота внушала мне подозрение. Мансарда смахивала на пространство в мебельном магазине, где ставят застеленную кровать, а рядом с ней письменный стол, чтобы создать образ комнаты, которой не существует.

В конце концов пришел Товия и позвал меня вниз. Я спросила, чем он занимался последние два часа, и он ответил, что почти все время читал. Товия нарядился в свежевыглаженную белую рубашку, вдел материны запонки. Рубашку, пояснил Товия, подарил отец: Ханна с Эриком cговорились. Я сказала Товии, что он отлично выглядит, он не ответил мне комплиментом, и тогда я уточнила, по-прежнему ли он намерен серьезно поговорить с Ханной о том, что она сделала. Он ведь за этим и ехал. Товия покачал головой.

– Элси в таком состоянии, что просто не выдержит этого. Когда на нее находит, с ней даже разговаривать бесполезно: все равно что с пустотой.

Эрик позвал к себе Товию не только для того, чтобы подарить рубашку. Ему нужно было предупредить сына: Элси опять не в себе. Последнее время она сильно пила, но потом резко бросила, и сейчас у нее абстинентный синдром. Вот буквально вчера Эрик с дочерью отправились погулять по окрестностям, подышать воздухом. Только вышли из дома – слышат, кто-то орет, ругается, пинает мусорные баки. Вдалеке шла какая-то женщина, волоча за собою большой мешок для мусора, в нем звенели пустые бутылки. Женщина кричала себе самой и целому свету:

– Думаете, они все в рай попадут? – разорялась она, размахивая руками. – Добро пожаловать в ад!

Эрик прижал к себе Элси, чтобы оградить ее от этого зрелища, но она все равно смотрела на женщину. Когда они прошли мимо нее, она кричала без умолку. Швырнула пустую бутылку в голубя, присела на корточки среди осколков, стянула трусы и помочилась на улице.

Дома Элси впала в уныние. Эрик увещевал ее: женщина, бесспорно, не в себе, но вполне безобидная, ничем им не угрожала. Но Элси плакала безутешно.

– Неужели ты не понимаешь? – сказала она наконец. – Это же я.

Ты совсем не такая, воспротивился Эрик. Та жалкая побродяжка годами травила свой мозг вредными веществами. И кто знает, какое горе ей довелось пережить, из-за чего она…

– Нет, пап, – перебила Элси. – Именно так я себя и чувствую.

Эрик медленно кивнул.

– Всегда? – уточнил он.

– Всегда, – подтвердила Элси и, подумав, добавила: – Всегда, пока не напьюсь.

Товия замолчал, и я сказала, что все это как-то странно. В Оксфорде Элси казалась такой оживленной. Он сам это говорил.

– Ты не понимаешь, – ответил Товия. – Она ведь тогда пила. А потом слетела с катушек.

Я вспомнила, как она отказалась от джина с тоником.

– Ты в этом уверен?

–Кто знает? Как бы там ни было, сейчас ей, по-моему, нужен покой.

– И что будем делать, просто сдадимся?

Товия пожал плечами и сказал: пора идти вниз.

Пока мы спускались по лестнице, я разглядывала фотографии на стенах. Семейные портреты нескольких поколений. Старый снимок цвета сепии с чьей-то свадьбы, я так поняла, из довоенной Польши. Трое детей – лет семи, десяти и пятнадцати – позируют на белом диване. Гидеон в талите в день своей бар-мицвы разрезает торт. Зейде читает в синагоге отрывок из свитка Торы, это большая честь, в его коротких пальцах зажата серебряная указка. Товия в Оксфорде, на посвящении в студенты. Молодые Ханна и Эрик поднимают за что-то бокалы. И у подножия винтовой лестницы: Элси в детстве, белокурые волосы еще не потемнели, смущенно прикрыла лицо рукой.

Глава двадцатая

Посередине стола красовался предмет, какой не ожидаешь увидеть в соблюдающей семье. Большая римская ваза, без цветов, на рисунке охотники с копьями наперевес целятся в обреченного оленя. Разве это не артефакт языческой культуры, прославляющий обычаи уж никак не кошерные? Это напомнило мне одну беседу с Товией, мы тогда только познакомились. Он сказал, что его родители пытаются сочетать ортодоксальную традицию с буржуазным почитанием les beaux arts[60]. Видимо, вот доказательство.

Эрик заметил, куда я смотрю.

– Нравится? Мне сказали, она настоящая. Третий век. Разумеется, это подарок – жена моя дружит со знаменитостями.

Он сидел во главе стола, величественный и крупный, купол его живота возносился над тарелкой. На другом конце Ханна в лаймовом платье отмахнулась от мужниной лести, хотя вид у нее был не то чтобы недовольный. В ушах ее сверкали рубины, на шее золотилась подвеска – ивритское слово «хай»[61]. Ханна предложила мне сесть по левую руку от нее, напротив пустующего стула, который чуть позже займет Элси. Товия расположился рядом со мной, а Гидеон возле отца. Перед прибором Элси не было винного бокала, у всех остальных стоял бокал для белого, бокал для красного и флют для шампанского. Когда мы вошли, Гидеон как раз наливал себе красного.

– Что ж, – произнес Эрик, – расскажите нам о себе.

Товия попытался сменить тему – то ли хотел меня защитить, то ли боялся, что я скажу что-то не то.

– Дайте вы ей освоиться.

Все в порядке, ответила я, и уточнила, что именно они хотели бы знать.

– Для начала расскажите, случалось ли вам уже бывать на шабесе?

Я покосилась на Товию.

– Нет, это первый раз.

– Волнуетесь?

– А должна?

– Но вы же слышали о человеческих жертвах? – встрял Гидеон.

Эрик попытался вернуть разговор в прежнее русло.

– Гидеон, я…

– Наверняка вам известно, что мы добавляем в мацу кровь христианских младенцев.

– Скажешь тоже!

Гидеон посмотрел мне в глаза.

– Она же не идиотка. Она понимает, что я шучу.

Эрик нахмурился.

–Что-то никто не смеется.

Я смекнула, что Гидеон всю жизнь играет роль семейного шута и это всем надоело, в особенности отцу.

– Не обращайте на него внимания, – доверительно посоветовал Эрик. – Вы чудесно проведете вечер. Шабат – прекрасное время, самый священный день недели.

Настал черед Товии возразить патриарху:

– Эрик, она атеистка.

–Понимаю. Но ей нравятся выходные. Вам же нравятся выходные, верно? А вы знали, что выходные придумали не кто-нибудь, а евреи? Именно это мы и празднуем. Все это написано в Торе.

– Дорогой, – Ханна разгладила скатерть, – мне кажется, ты наводишь скуку на гостью.

Говорила она тише прочих.

Женин укор подействовал, в отличие от сыновних. Эрик вскинул руки – ладно, мол, помолчу. Я заверила, что мне ничуть не скучно, и все рассмеялись. Даже Товия. Вопреки моим ожиданиям, Розентали оказались семейством добродушным, с чувством юмора, и сегодня мне наверняка будет весело.

– А она мне нравится, – заметил Эрик. – Такая вежливая.

– Зря ты нахваливаешь ее вежливость, – вставил Гидеон. – Она мне уже объяснила, что у нее это выходит само собой. Просто рефлекторная реакция на чокнутых вроде нас.

– Никто нас чокнутыми не считает, – сказала Ханна.

Повисла пауза, и Гидеон спросил меня, чем я намерена заниматься после Оксфорда. Я ответила, что пока не решила.

– А специализация у вас какая? Английская литература? Боюсь, этим на жизнь не заработаешь. Я вам вот что скажу: вы девочка умная, наверняка из вас выйдет неплохой консультант.

Я вспомнила, что Товия считает профессию брата дурацкой.

– С чего ты взял? – спросил Товия. – Ты ее даже не знаешь!

– Взгляд у нее голодный. Видишь? Она воспитанная, не лишена обаяния, но, сдается мне, под всем этим кроется честолюбие. Как думаешь, Ханна?

– Если честно, я даже не в курсе, чем занимаются консультанты, – призналась я.

– Да ничем. Херней страдают.

– Гидеон! Не ругайся в шабес.

Он извинился перед матерью и продолжал:

– Я серьезно. Вопрос исключительно в манере общения, в этикете. Думаете, как банкиры зарабатывают деньги? Они знают, как разговаривать с другими банкирами. А юрист знает, как разговаривать с другими юристами. Извини, Эрик.

Эрик поерзал на стуле, тот заскрипел под его тяжестью.

– Я завел речь о Писании, и мне сообщили, что это скучно. А это вот, значит, весело?

– К тому же, Гидеон, в шабес не следует разговаривать о делах, – подала голос Ханна.

– Ладно-ладно, я забылся. Вечно я тороплюсь, это мой недостаток. Между прочим, солнце уже садится. Пора начинать. Кому шампусика?

– Нельзя начинать, – заметил Товия. – Элси еще не пришла.

– Если будем ее дожидаться, поужинаем только в полночь.

Гидеон уже возился с пробкой, и наконец та глухо выстрелила. Шампанское вспенилось. Гидеон обошел стол, налил всем шампанского и сказал матери, что пора зажигать свечи.

– Давай дадим ей еще десять минут, – попросила Ханна. – Компромисс.

– Да ладно, ты же ее знаешь. Она так внимание к себе привлекает, тем более перед новой зрительницей. Она еще долго не явится.

– Я уже здесь.

Элси неслышно спустилась по лестнице и стояла в дверях. Она, как и обещала, к ужину переоделась, но не так, как я думала. Вместо светлого летнего платья на ней были пижамные штаны и мешковатый свитер. Ее родители переглянулись, но промолчали.

Гидеон же не удержался:

– Как замечательно, Элз, что ты нарядилась.

– Иди сюда, милая, – проговорила Ханна, – давай зажигать свечи.

Элси, зажав меж большим и указательным пальцами спичку, принялась зажигать свечи, а Ханна произносила благословение на иврите. Борух Ато Адой-ной Элой-эйну Мэлэх Оойлом… Мне случалось не раз наблюдать подобные ритуалы, и иностранные слова казались знакомыми, но такого я прежде не видела. Пыл и страсть Розенталей свидетельствовали о глубине чувств, неведомой в оксфордской реформистской синагоге. Здесь было нечто вековое, исконное, поистине очень похожее на то, как праздновали шабат в древнем Израиле и Иудее задолго до рождения Иисуса, когда после недельных трудов семьи собирались у очага и благодарили Ашема за то, что они еще живы, у них есть пища и они заслужили очередную короткую передышку средь тягот бытия.

Свечи зажгли, благословение дочитали, и я вдруг осознала, что рядом со мной стоит Гидеон.

– Теперь ваша очередь, – прошептал он мне на ухо.

Я не поняла, что он имеет в виду.

–Товия! Убери телефон. Давайте уж как положено,– сказал Эрик.– Лекавод шабес.

Товия, не извинившись, сунул мобильник в карман. Суточный запрет на любую работу, созидание и торговлю вступил в силу. Пользоваться электроприборами запрещается. Нельзя даже писать от руки. Я почувствовала, что у меня в кармане вибрирует телефон, но достать его не решилась.

В тот вечер мы пировали, как короли. Я-то готовилась к рыхлым рыбным тефтелям, крекерам и мерзотному хрену со свеклой, который мне случалось пробовать в шабат. Нам же подали густой паштет, намазанный тонким слоем на ломтики хлеба, горячего, только что из духовки, розовый с серебром гравлакс, украшенный таинственными травами, вино, вкуснейшее мясо разных видов и вдобавок всевозможные соусы и намазки. Не успевала я допить бокал, как кто-нибудь – обычно Эрик – тянулся его наполнить. Гидеон ел с аппетитом. Снова и снова накладывал на тарелку горы снеди и за считаные минуты уплетал, причем с удовольствием. Лишь понаблюдав за тем, как он ест, я заметила, какие у него пухлые щеки. Ему тогда было двадцать с небольшим, если он и дальше будет так лопать, к тридцати пяти обзаведется брюшком. Я нахваливала блюда. И на каждый мой комплимент Гидеон говорил: а как иначе, ведь это ваш последний шабат. Такое чувство, что, если его шутке не рассмеялись, он расценивал это как призыв повторить ее, причем с еще большим пылом.

За ужином Розентали могли бы сойти за обычную семью. Почти. Гидеон, Эрик и Ханна вели себя как гостеприимные хозяева, с удовольствием общались друг с другом. Сплетничали о старых знакомых, рассказывали, что у них нового, с интересом расспрашивали друг друга о жизни.

Эрик взялся объяснить мне, как человеку несведущему, значение шабата.

–Работа без остановки – это не жизнь. Потому-то рабовладение и считается страшным грехом. Шабат разрывает цепи. Сколько вы у нас пробудете? Если останетесь до завтрашнего вечера, застанете Авдалу. Это стоит увидеть.

Я покосилась на Товию и ответила, что еще не решила, но, возможно, мне надо будет уехать пораньше.

– Оставайтесь непременно, – вмешалась Ханна. – У нас будет особый гость.

– Второй особый гость, – поправил ее Эрик.

– Нас почтит своим присутствием рабби Гроссман, – продолжала Ханна. – Вам обязательно нужно с ним познакомиться.

Товия поднял глаза от тарелки.

– Что ему надо?

– А сам как думаешь? – встрял Гидеон. – Будет изгонять дьявола из этой вот ведьмочки. Последняя битва: магия белая против магии черной.

– Вы серьезно? – уточнил Товия.

Эрик вздохнул.

– Эммануэль Гроссман – не Макс фон Сюдов. Кейт, я должен извиниться за этих двоих дебилов, моих сыновей. Рабби Гроссман придет совершить Авдалу со старыми друзьями. Только и всего.

– Великолепно, – проговорил Товия. – Жду не дождусь, когда он сразит меня своей мудростью.

Во все продолжение разговора Элси молчала.

Эрику явно хотелось сменить тему; не обращая внимания на непочтительность Товии, он продолжал разговор. Оказалось, у нас с ним есть общее: мы оба читали Эли Шульца. Эрик признал, что его книга о Шоа не имеет аналогов.

–Я как-то раз с ним встречалась,– сказала Ханна.– Мы участвовали в одних чтениях. Мне неловко об этом говорить, но, по-моему, он со мной флиртовал.

– У него есть вкус. – Эрик послал ей воздушный поцелуй.

Он вновь управлял разговором. Благодаря его роду занятий у него накопилось немало забавных историй. Персонажами большинства из них были безмозглые полисмены и продажные барристеры, которые понимали, как ошибались, лишь после Эрикова вмешательства.

– Я знаю таких, которые не позволяли своим клиентам оспаривать иск. Если дело не дошло до суда, гонорар уменьшается вдвое. И если потом этому идиоту вынесут более суровый приговор, что с того? Никто же не умер.

Гидеон напомнил отцу, что нельзя говорить о работе.

– Это же притча! Иллюстрация человеческой глупости!

Но все-таки Эрик дал высказаться жене; беда британского законодательства в том, заявила Ханна, что в вопросах защиты чести и достоинства оно всегда на стороне истца, независимо от улик. Потому-то ее и заставили выплатить крупный штраф за то, что она назвала знаменитого певца полной бездарью, нескольких членов парламента убийцами, а одну всем известную монахиню – безбожницей и шарлатанкой.

– Вы сейчас рассказывали о работе, – уточнила я, – или это очередная притча о человеческой глупости?

Гидеон с Эриком расхохотались. Как ни странно, в этом чудаковатом семействе я имела успех.

Все это время Элси угрюмо молчала. И за пышным семейным столом едва прикоснулась к еде. За весь вечер положила себе на тарелку только кусочек хлеба. Намазала сливочным маслом, посолила, порезала на полоски с палец шириной. И медленно, ни на кого не глядя, одну за другой их съела.

Ханна взяла дочь за плечо, спросила, все ли в порядке.

– Все хорошо, – ответила Элси.

–Точно? Может быть, ты чего-то хочешь? Смотри, сколько всего.

– Я бы не отказалась от бокала вина. – Элси произнесла это так громко, что перебила прочие разговоры.

– Ну-ну, Элз, – произнес Гидеон. – Веди себя прилично.

Я взглянула на Элси; она изменилась с Оксфорда. Из нее словно выпустили весь воздух: кинь ее в озеро – утонет быстрее фунтовой монеты. В ней не осталось ни оживления, ни веселости, ни даже характера. Как будто робкая девочка, что закрывала лицо ладошкой на том снимке, висевшем на лестнице, давно умерла, а вместо нее осталась лишь пустая оболочка. Неудивительно, что Элси так хотелось напиться – чем угодно, что получится раздобыть – и забыться. Я почувствовала, что мой телефон снова вибрирует. Я машинально сунула руку в карман, но тут же опомнилась.

– Не знаю, как вы, ребята, – Гидеон выскреб ложкой остатки десерта, – а я бы сейчас кофейку.

В его голосе слышался вызов.

–Все пьют вино. Даже Товия и его гостья. А мне что, двенадцать лет? Я всего-то хочу бокальчик.

Видимо, она не впервые за ужином просила об этом, поскольку ответили ей дружным молчанием.

– В холодильнике есть глясе, – сказала Ханна. – Я думала, мы выпьем его завтра утром, но, если хочешь, пей свой сейчас.

– Я знаю, милая мама, но я хочу горячего кофе.

– Не дури. – Товия раньше всех сообразил, куда клонит Гидеон, и раздраженно взглянул на брата.

Тут я тоже все поняла. Для горячего кофе надо включить чайник, а это запрещено.

– А что такого? В конце концов, у нас сегодня не обычный шабат. Сегодня, Барух Ашем, среди нас нееврейка. Шикса! И если мы вежливо ее попросим, наверняка она не откажется сбегать на кухню. Вы же не откажетесь? Чиркнуть спичкой придется шабес-гойке.

Меня тянуло ответить, что я тоже еврейка, но не хотелось выслушивать очередную лекцию о полукровках. Тем более что я не суеверна и не верю в эти древние запреты. Я вскипячу чайник, если это заткнет Гидеона.

– Не называй нашу гостью шиксой, – сказала Ханна. – Это некрасиво.

– Можно мне хотя бы полбокала вина?

– Не надо, не делайте кофе, – вмешался Эрик, – Гидеон вас просто дразнит.

– Да мне нетрудно.

Товия со скрипом отодвинул стул.

– Я сам сделаю кофе.

– Нет-нет, братишка, так не пойдет, даже если ты у нас теперь атеист.

– Я не понимаю, – проговорила Элси. – Вы меня что, не слышите? Налейте мне вина, пожалуйста.

– Ты ведешь себя как мудак. – Товия злобно взглянул на брата.

– Товия. Сейчас шабат.

Элси с силой ударила себя по щеке, и все замолчали. Эрик, баловавший дочь в детстве, и сейчас встал на ее сторону:

– Ладно, почему нет? С одного бокала, наверное, вреда не будет. Если, конечно, ты обещаешь.

– Ты совсем уже сдурел, что ли? – рявкнул Товия и нечаянно задул свечу.

За этим столом подобные выражения с рук не спустят. Ханна оперлась ладонями о колени. Элси уставилась в пол.

– Извинись перед отцом, – велела Ханна Товии.

– Я? Ты разве не слышала, что он сказал? Это же бред. Элси никогда не останавливалась на одном бокале.

– Я хочу, чтобы ты извинился сейчас же.

– Если кто и неправ, то уж точно не я.

– ТОВИЯ!

Окрик, вырвавшийся у Эрика, был очень громкий – не окрик, а трубный глас. Товия плюхнулся на стул, но ничего не сказал.

– Один вечер не можем провести как семья, – продолжал Эрик. – Один-единственный вечер. Извиняйся давай, да и дело с концом.

– Ладно, – уступил Товия. – Я извинюсь. Как только она извинится, что написала эту сраную книгу.

Эрик сверкнул глазами.

– Начинается, – вставил Гидеон.

Остальные молчали, и Товия продолжал:

–Я не шучу. Я хочу, чтобы она извинилась.– Он повернулся к матери.– Ты же хочешь, чтобы Элси поступила в Оксфорд, так? Нашла достойную работу и хорошего мужа. Но кто возьмет ее на работу, ведь теперь все знают ее историю? Или тебе кажется, что ты изобразила надежную сотрудницу? Куда бы она ни пошла, до конца ее дней люди будут бросать дела и пялиться на нее. Смотрите, вот она, та бедная девочка. Какая печальная история! Но об этом ты не подумала.

Теперь даже Элси взмолилась, чтобы Товия замолчал.

– Я выпью всего бокал, не больше, у меня ведь и раньше получалось остановиться.

–Видите, Кейт, это я во всем виновата,– проговорила Ханна.– Давай, Товия, расскажи нам еще раз. У тебя хорошо получается. Раз уж ты об этом упомянул, быть может, ты объяснишь нам, как правильно воспитывать детей? Ты же не хочешь знать, в каких условиях рос твой отец. Вам-то троим жилось легко. Благодаря нам с отцом. Мы возили вас на каникулы, дали вам образование. Элси знает, что мы ее любим. Как ты думаешь, кто ее кормит, одевает, кто дал ей крышу над головой? Кто все эти годы платит за все, что она украла? Кто ради нее договаривался с учителями, врачами, полицейскими? Мы с твоим отцом, больше никто. Кто, по-твоему, торчит здесь и возится с твоей сестрой, пока ты там прохлаждаешься в Оксфорде? Давай, продолжай. Расскажи нам, какие мы с отцом тираны.

– Мам, вот только не надо давить на жалость.

– Вечно одно и то же. Стоит ему открыть рот, другим нельзя вставить и слова.

– А почему вообще всё у нас так?

– В смысле? Сейчас шабес.

– Я имею в виду, почему мы стали такими, какими стали? Почему Элси такая? У тебя трое детей, ты связала нас по рукам и ногам, и смотри, что из этого вышло! Гидеон перебрался на край света стрелять в арабов, Элси больная на всю голову, обо мне и говорить нечего. Все думают, что я псих!

Гидеон посмотрел на меня.

– Вы единственный ребенок в семье? – спросил он.

– Зря ты так говоришь, – лепетала Элси. – Ну правда, Тувс, ты же не знаешь всего. Вовсе я не больная, и это не их вина.

– Между прочим, я ни разу никого не подстрелил.

– Разумеется, это их вина! А чья же еще? Мы были дети, они взрослые. Они решали, как нам жить. Почему мы никогда ни о чем не говорим откровенно? Почему мы не говорим о том, что у нас перед носом? Даже она это видит. – Товия указал на меня.

– Хватит, Товия, – попросил Гидеон без привычной шутливости. – Перестань.

– Перестань? Да я только начал.

– Товия…

– Тогда ты расскажи мне, каково это. Меткий стрелок. Что ты делаешь в Израиле? Чем он так тебе нравится, кроме того, что находится как нельзя дальше от этого дурдома?

– Это прекрасная страна.

– Италия тоже прекрасная страна, вдобавок не огорожена колючей проволокой. Испания прекрасная страна! Тебе не терпелось смотаться от наших замечательных трудяг-родителей, и ты поехал туда, где можно взаправду спасать евреев. Великий человек, вроде библейского Гидеона, прославленный освободитель! Ты так стыдился того, что зейде давным-давно вытворял в Польше, что ни о чем другом и помыслить не мог. Тебе надоело, что твои идиоты друзья твердят тебе, мол, твой дед помогал нацистам отправлять евреев в печи. Кстати, он это делал, точно делал, так почему бы и не сказать об этом? Ой нет, давайте поступим, как все нормальные семьи, давайте будем молчать, а Ханна тем временем опубликует свою говенную книгу и раструбит всему свету о том, о чем никогда не сказала бы своим детям! Наверняка ты была вне себя от радости, когда догадалась, что дед сотрудничал с нацистами. Такие истории замечательно продаются!

– Не сотрудничал он с нацистами, – вмешался Эрик.

–Ой ли? Он просил Ханну уничтожить кассеты и сжечь рукопись. Умолял! А ты никогда не задумывалась о том, что не запродай ты историю его жизни по высочайшей ставке на литературном аукционе, твой старший сын, может быть, по-прежнему жил бы в Западной Европе?

– Зейде не сделал ничего, за что нам должно быть стыдно, – отрезала Ханна.

– Но ты написала иначе. Как ты думаешь, что чувствовала Элси? Она же его обожала. А ты выставила его чудовищем! Ты…

Товия, несомненно, и дальше разорялся бы, но Элси издала ни на что не похожий вопль, жуткий стон – то ли рев, то ли визг. Глаза ее закатились, ногти впились в скатерть. Послышался громкий хлопок, и стоящая посередине стола ваза раскололась напополам и упала. Ханна, разинув рот, уставилась на то место, где только что стояла ваза. Элси выскочила из-за стола и прорычала не своим голосом:

–Вос ис дос? Кто собирает этот хлам?

Ей никто не ответил. Элси пошатнулась и плавно осела на пол, бормоча что-то себе под нос. Протянула руку к матери, но та вздрогнула и отстранилась. Наконец к сестре подошел Гидеон, поднял ее и полувывел-полувынес из комнаты.

В расколотой тишине раздался голос Эрика:

– Доволен? Мы изгадили весь шабат.

Делать было нечего, и Товия предложил хотя бы пойти приготовить кофе. Ханна подобрала половинки вазы, будто гадала, можно ли их склеить.

Глава двадцать первая

На кухне Товия набрал в чайник воды, но кран оставил открытым. Я пощелкала электроподжигом, но плита не желала загораться, и я взяла зажигалку. Струйка газа выбросила языки рыжего пламени, но в следующее мгновение осела, превратилась в голубое кольцо.

– Ох, что было. Эта ваза!

На кухне было темно, светила только плита.

– Разбилась, но сама по себе.

– Они заразные, – задумчиво произнес Товия.

– И я все время думаю о том, что написала твоя мать в книге. Я…

– Мои родственники заразные. Пообщаешься с ними близко – и сойдешь с ума.

–Не меняй тему. Твой дед был там, на выступлении Шульца. А на прошлой неделе, когда Элси гостила у тебя, из-под твоей двери сочился диковинный свет.

–Ты сама себя слышишь? Чушь какую-то несешь.

– Тогда как ты все это объяснишь?

– Элси потянула скатерть, и ваза опрокинулась.

– Не опрокинулась, а взорвалась! Антикварные вазы не бьют ради дешевого впечатления!

Товия покачал головой и ответил, что у него сейчас есть заботы важнее. Он планирует побег из тюрьмы. Сегодня же вечером: дольше тянуть нельзя. Такой человек, как Элси, так жить не может: Гидеон над ней насмехается, родители считают ведьмой.

– Кто знает, зачем именно к нам завтра явится Гроссман? В этом доме никому нельзя доверять.

Товия рассказал, что после школы, не поступив с первого раза в Оксфорд, работал в гостинице. Не путешествовал, не отдыхал, а складывал полотенца, регистрировал постояльцев и копил деньги. У него есть и еще кое-какие сбережения. Родителей его можно винить во многом, но жмотами они не были никогда. Каждый год в день рождения Товии они кладут на его счет круглую сумму. И за двадцать лет там накопилось немало.

–Этого хватит, чтобы снять на двоих жилье где-нибудь за пределами Лондона и там уж решить, что ей дальше делать с собою. Если захочет, попробует еще раз сдать продвинутые экзамены, она девочка умная. И я помогу ей. А может, устроится на работу. Лишь бы отсюда вырваться.

– А когда закончатся сбережения?

– Пойду зарабатывать.

Об учебе Товия не сказал ни слова, и я поняла, что он решил уйти из университета.

– А как же Оксфорд? Вот так вот возьмешь и бросишь?

– Оксфорд? Увы, Оксфорд стал одним из величайших разочарований моей жизни.

Лицо его приняло задумчивое выражение. Должно быть, он вспоминал все перипетии этого года. Но если б меня спросили, я призналась бы, что готова биться об заклад: Товия думал о надежде, теплившейся в душе того семнадцатилетнего паренька, каким он некогда попал в Оксфорд, абсолютно неподготовленный к первой встрече с внешним миром.

– А мы? – уточнила я.

Товия отвел глаза.

– Ты можешь помочь мне освободить ее, – ответил он. – Если останешься ночевать, утром отвлечешь родителей…

– Я спрашивала не об этом.

Он ничего не сказал.

–Ты запросто можешь выбраться на свободу,– заметила я.– Между прочим, мать тебя сюда силой не волокла. Ты приехал сам, тебе словно нужно что-то им доказать, никак ты не можешь оставить предков в покое. – Я помолчала, подбирая слова. – Тебе необязательно и дальше быть несчастным.

– Чего ты от меня хочешь, Кейт?

– Я хочу понимать, к чему все идет. Между нами. Это твой шанс взять жизнь в свои руки, отказаться от навязчивой идеи о ненависти к своей семье. Доучись, пусть об Элси заботятся родители. Между прочим, они ее правда любят.

– Ничего глупее ты еще не говорила. Любят? Они ее убивают!

Я твердо решила, что не расплачусь. Не сейчас.

– Так ты поможешь мне или как?

Я не смогла вымолвить ни слова.

– Значит, будем считать, что нет. Но я хотя бы могу рассчитывать, что ты никому ничего не расскажешь?

– Я тут вообще ни при чем.

– Осторожнее, Кейт. Порой вроде бездействуешь, а получается, что причастен, и раскаиваешься потом.

Он раздраженно поджал губы, но глаза его весело сияли. Наверное, в глубине души он наслаждался жутким спектаклем, разыгравшимся за столом. Как наслаждался и нашей беседой – спор, заговор, перешептывания. Я в сотый раз задалась вопросом, кто мы друг другу.

– Выдумки все это, – заявила я. – Ты никак не сумеешь обеспечить ей помощь, в которой она нуждается. Как только вы выйдете из этого дома, пиши пропало.

Мы не раз говорили об этом ночами, и эти мои слова ранили самолюбие Товии: он с досадой скривился. Думаю, в эту минуту он меня ненавидел.

– Иди ты к черту, – произнес Товия.

– Я бы лучше вернулась домой, – ответила я.

– Никто тебя здесь не держит.

Чайник засвистел. Товия выключил газ, насыпал в большой кофейник молотый кофе и залил кипятком.

– Не стесняйся, кстати.

– Ты о чем?

–О сигаретах. Ты весь вечер к ним тянешься. Дверь в сад справа за тобой. Жаль, что ты не закурила за столом. То-то все офигели бы.

Я стояла в саду, повернувшись к дому спиной, курила в слабом свете луны и звезд и силилась успокоиться. Вокруг царил полумрак, и мне казалось, что темнота липнет к моей коже. Я слишком быстро повернула голову, и мир накренился на своей оси.

– Если уж вы курите, то и меня угостите, – послышался низкий голос за мною.

Это был Гидеон. Я обернулась, и он поднес к губам указательный и средний палец.

– Я думала, в шабат нельзя разводить огонь. – Я протянула ему сигарету.

– Знаете, сколько этих чертовых правил? Все соблюдать – рехнешься. Будьте добры, зажигалку.

Я вручила ему зажигалку.

–Вы, кстати, не обижайтесь, если я раньше что-то не то ляпнул, про шабес-гойку и прочее. Я просто дурачился. И за родственников извините. Они любят друг друга, но, боже мой, какие же они чокнутые.

– Значит, вы согласны с Товией?

–Отчасти. Книга Ханны в чем-то опрометчива, но родители они хорошие.

Я передала ему кое-что из того, что Товия мне рассказывал о Ханне и Эрике. Что когда Элси пропала, Эрик решил поститься. Или что позже, когда Элси пошла вразнос, ее родители заказали новую мезузу.

–Знаете анекдот про маму боксера?– спросил Гидеон.– У него скоро бой, самый главный в его карьере. И драться ему предстоит с настоящим убийцей, помесью Мухаммеда Али и Чингиз-Хана. И его мать, значит, просит раввина: «Вы ведь помолитесь? Помолитесь о том, чтобы мой сын победил?» Раввин смотрит на силача в дальнем углу и отвечает: «Помолюсь, конечно. Но будет лучше, если ваш мальчик умеет боксировать». Одна из любимых хохмочек Эрика. Они никогда не молились вместо того, чтобы исполнять родительские обязанности. Они исполняли свои обязанности и вдобавок молились.

Но Товия так не считает, заметила я, и Гидеон ответил: «Я знаю». Если уж Товия что вбил себе в голову, будет твердить об этом постоянно.

– А Элси? Она всегда так себя ведет… как сегодня?

Гидеон молчал. На этот вопрос он не мог ответить на автопилоте.

– Она уже давно не ведет себя как все нормальные люди. Порой дуется, замыкается в себе. То, что вы видели сегодня, – это еще легкий случай. По крайней мере, пока Товию не понесло.

– Как же тогда выглядит тяжелый случай?

–Неделями не выходит из комнаты. Морит себя голодом до полусмерти. Или убегает незнамо куда. Полиция лишь отмахивается. Мол, в конце концов вернется сама. Взрослая дочь сбежала от родителей – это не преступление. Иногда она кажется абсолютно нормальной. Общительная, веселая, даже обаятельная. И это в каком-то смысле больнее всего. Потому что каждый раз… – У него перехватило дыхание. – Извините, неловко вышло.

– И как вы с этим справляетесь?

– А вы разве еще не заметили? Никак не справляемся.

Я спросила Гидеона, почему, по его мнению, Элси вообще тогда убежала из дома. Ведь с этого все началось.

– Товия, конечно, скажет, что во всем виноваты Ханна с Эриком. Слишком давили на нее, вот она и не выдержала. Ханна, как вам известно, считает причиной смерть зейде. Вроде как Элси отправилась искать его дух или типа того. Вся эта каббалистическая хрень.

–Ну а вы-то что думаете?

– Может, я проецирую на нее свои мысли в этом возрасте. Но мне всегда казалось, что без парня здесь не обошлось.

– Но ведь ей тогда было всего ничего, – указала я.

–Элси повзрослела как-то разом. А это, наверное, неправильно.

Гидеон замолчал, оглянулся через плечо. Но, кроме нас, там никого не было. Глаза мои привыкли к темноте, и я рассмотрела сад. Высокие клумбы, гномики вокруг прудика.

–У вас-то все в порядке? Вы сама не своя.

У меня в уме крутились обрывки разговора с Товией. Я старалась выбросить их из головы и ответила Гидеону, что в целом все хорошо, просто меня немного выбило из колеи случившееся за ужином.

Гидеон задумчиво запустил руку в волосы.

– Вам не помешает выпить.

– Я лучше поеду, – ответила я. – Мне пора возвращаться.

– Я вас умоляю. Последний поезд ушел, все здесь ваши друзья. Тем более шабес. С нами шхина, свет Господень наполняет наш дом. Я налью вам выпить.

– Как это выглядит? – спросила я.

– Вы о чем?

– Вы сказали: «Свет Господень наполняет наш дом». Вы его видите?

Гидеон озадаченно улыбнулся, и я засмущалась.

– Вы же знаете, Товия во все это не верит, – добавила я.

– Как вы думаете, почему он так бесится?

Гидеон увел меня на кухню, плеснул в приземистые стаканы чуть-чуть виски.

– Лехаим! – Он поднял стакан. Я повторила за ним, и Гидеон уточнил, знаю ли я, что это значит.

– «За жизнь».

– Верно. За жизнь. Она продолжается, не так ли? Как говорят раввины, какая бы жуть ни творилась, а жизнь все равно продолжается.

– Какие раввины?

Гидеон рассмеялся.

– Образно выражаясь.

Если рассуждать здраво, мне не следовало больше пить. Я и так пошатывалась, мысли путались в голове. Но рядом со мной не было никого, кто рассуждал бы здраво. Лишь Гидеон с его сильными руками знай подливал себе, функциональный алкоголик, даже не подозревавший о том, насколько он близок к тому, чтобы, подобно сестре, превратиться в дисфункционального.

Мы глотнули жгучего виски.

–Кстати, это неправда. Что якобы я, как уверяет Товия, полетел в Израиль, чтобы стать великим героем. Родителям нравится думать, что у меня комплекс спасателя. Товия уверен, что знает все лучше всех, но он полный идиот. Хотите, расскажу, как все было на самом деле? В девятнадцать лет я неделю прожил в Тель-Авиве. И познакомился с парнем. Саброй – так называют тех, кто там родился. Он бегло говорил по-английски. И у него была безумно красивая кожа. Он рассказывал мне об Израиле: там все понимают, что стоят на пороге ужасной войны, в которой погибнут все, кого они знают, и ничуть не боятся. Понимаете? Они не боятся сказать не то, опозориться, не боятся, что кто-то что-то не то подумает, и прочей британской хрени. Они живут со скоростью миллион миль в час и отрываются как чумовые. И я понял: вот чего я хочу. Я хочу этого парня. Эти горы. Эти ночи. Я хочу отрываться как чумовой. Я хочу жить так и только так, пока не умру.

И, словно чтобы подчеркнуть сказанное, он наполнил наши стаканы. Янтарная жидкость готова была выплеснуться через край.

–Вы по-прежнему вместе? – спросила я. – С этим парнем?

– Нет.

– А в остальном? Вы живете так, как хотели?

Он опять рассмеялся.

– Это не для всех.

Гидеон добавил, что лучше пойдет глянет, как там Элси, и пожелал мне спокойной ночи. Я решила напоследок выйти в сад покурить и потом уж ложиться. Споткнулась на лестнице, но не упала. Сунула руку в задний карман – с нижней губы у меня свисала сигарета – и не без раздражения обнаружила, что Гидеон утащил мою зажигалку.

Глава двадцать вторая

Ослучившемся я узнала только назавтра, когда бледный как смерть Товия лихорадочно изложил мне всю последовательность событий. Ночью, когда все прочие спали, Товия пересек площадку первого этажа, стараясь ступать осторожно, чтобы не разбудить родителей, и ногтем постучал в дверь сестры: он часто так делал в детстве, но с тех пор ни разу не повторял. Товия сказал себе, что настала пора решительных действий. Тихий голос ответил: «Входи». Лампа, свисающая с потолка, не горела. Прислонившись к стене, Элси сидела на кровати, скрестив ноги и бессильно уронив руки на колени.

Некоторое время оба молчали. Они знали друг друга всю жизнь и годами спрашивали друг друга: «А ты что думаешь?» В тот давний день, когда Элси поскользнулась на бортике общественного бассейна, упала и отбила зуб, маленький Товия, пока все хлопотали вокруг его сестры, пытаясь остановить кровь, поставил себе задачу отыскать кусочек зуба, белый осколочек, незаметно лежавший на плитке. И нашел его. А когда нашел – хотя осколок оказался меньше, чем думал Товия, если честно, он был удручающе мал, не стоило беспокоиться, – Товия отдал его сестре, наивно надеясь, что его удастся приклеить.

– Зачем ты притворяешься зейде? – спросил Товия наконец. – Как обычно, выпустить пар?

Элси безучастно уставилась на него.

– Ты никогда не думал, что мама, возможно, права? Что я одержима злым духом, и чтобы изгнать его, нам понадобится святой?

– Ты не в себе.

– Ты сегодня это уже говорил.

Товия посмотрел на сестру, улегшуюся на кровать. На Элси был только талит катан, и нельзя было не заметить, какая она худая. Кожа да кости.

–Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему вообще зейде хотел, чтобы его кремировали? – спросила она.

– Какая разница? Если честно, я полагал, Ханна это придумала.

– Нет-нет, ты что, она еще преуменьшила. Он мне сам говорил. Дед до конца оставался в своем уме и знал, чего хочет.

Товия силился подавить раздражение. Он пришел сюда не разговаривать о том, что было десять лет назад. Но в их разговорах тон всегда задавала Элси.

– Я так полагаю, ты сейчас скажешь, что его мучило чувство вины, – заметил Товия.

– Нет, не просто чувство вины. Жаль, что ты постоянно язвишь. И вечно все упрощаешь. Эли Шульц, папин любимый автор, писал, что, бежав во время Шоа из континентальной Европы, чувствовал себя так, будто спасся от неминуемого исхода. Он понимал, что так говорить ужасно, но именно это он и чувствовал.

– И что с того? Эли Шульц – трепло. Нет никакого неминуемого исхода. Реально то, что здесь и сейчас.

Он стоял на коленях подле кровати. И только тогда осознал: то, что он пришел ей предложить, невозможно. Ему не вырвать ее отсюда. Слишком долго все тянется. И самому не вырваться.

– Чего ты хочешь? – спросила Элси.

– Я хочу, чтобы ты поправилась.

Элси кивнула – то ли согласно, то ли задумчиво.

– Я так понимаю, ты не сходишь на кухню и не принесешь мне выпить?

– Не схожу. Ты же все понимаешь.

– Жаль. – Элси выпрямилась. – А если я не хочу поправляться? Ты об этом задумывался? Что если я не больная и не одержимая, а просто такая. Может, мне нравится, когда все вокруг меня бегают, перепуганные до смерти. Куча внимания и ноль обязанностей.

Товия встал, отошел от сестры. Она, как кошка, следила за ним глазами.

– Я же не идиотка, – продолжала Элси, – я прекрасно отдаю себе отчет в том, что делаю. Я даже в детстве, чтобы не идти в школу, прикидывалась перед мамочкой больной, и это всегда срабатывало.

– Не может этого быть. – Товия оперся об угол книжного шкафа и повторил, уже в полный голос: – Не может этого быть.

Элси рассмеялась.

– Ой, Тувс. Иди сюда. Может быть абсолютно все, ты разве не знал?

Она смеялась, когда Товия закрыл за собой дверь, точно пытался заглушить ее смех. Мне хочется думать, что у подножия лестницы в мансарду Товия замялся. Мне хочется верить, что он задержался там, гадая, получится ли еще примириться со мною.

* * *

Кто-то, должно быть, поднимался в мансарду, когда я спустилась к ужину, потому что окна опять оказались закрыты. Меня возмутило такое вторжение в мое пусть временное, но пристанище; теперь в комнате духота. Перед тем как лечь спать, я распахнула окна, впустив ветерок.

Зря я, конечно, не вернулась домой на автобусе. Теперь вот сиди в этом старом доме, где тебе не рады, торчи до утра в этой жуткой мансарде. Даже толком не покурить. Когда я ложилась в кровать, стены плавно покачивались. Я сбилась со счета выпитого вина, не говоря уж о виски. Та ваза не шла у меня из головы. И крик Элси. В юности мне казалось, нет ничего ужаснее, чем лишиться рассудка, это страшнее и слепоты, и паралича. Ты все время обнаруживаешь, что мнившееся тебе надежным и прочным не более чем фантом, что ничему нельзя доверять, ни друзьям, ни собственным чувствам, ни даже воспоминаниям. Не так ли живет и Элси? Мансарда была буквально пропитана грустью. Ею сочились стены.

Я то задремывала, то просыпалась. Вечер уже представлялся мне смазанно, смутно. Неужели Товия впрямь затеял тот жуткий скандал с родителями? Я вызывала в памяти членов семьи, но их черты расплывались. Словно я сидела за столом с манекенами, деревянными болванами со стертыми неразличимыми лицами. Все, кроме Товии: его глаза с набрякшими веками смотрели на меня так же ясно, как прежде. Я вспомнила, что он планировал. Навсегда оградить Элси от влияния родителей. Как в сказке.

В какой-то момент я села в кровати; мне показалось, в мансарде стоит силуэт в длинных, ниспадающих на пол одеяниях. Я прислушалась и услышала слабый хрип, как будто кто-то задыхается. Я окликнула пришельца, и он повернулся ко мне. Даже во сне все это внушало не столько страх, сколько брезгливость. Да, было нечто гадкое в том, что покойник отказывается покидать комнату, где некогда обитал, как если бы при тебе хирург вскрыл чью-то грудную клетку, а там – гляди-ка – бьется тугое сердце. Пришелец приблизился, протянул ко мне руки. В одной руке свеча, второй – пустой – делает жест. «Наверное, спички просит», – подумала я, но помочь ему было нечем. Тут ветер раздул занавески, и в свете уличных фонарей я увидела, что одна.

Чуть погодя меня разбудили голоса, разорвавшие тишину дома. Очередной жуткий скандал. Я выбежала из комнаты. В коридоре никого, голоса – теперь еще более возбужденные – доносились снизу. Дом залило загадочное сияние, хлынуло вверх по лестницам, плескалось о стены. Оно было такого же цвета, как тот свет, который некогда сочился из-под двери Товии. Я принялась спускаться, оступилась, едва не упала и поняла, что еще не протрезвела.

Дверь Гидеона была заперта. Но та, что вела в комнату его родителей, была приоткрыта. Изнутри доносился чей-то голос. Кажется, Эрика. Потом послышался громкий стук, будто кто-то шагнул; заскрипели старинные половицы. Чтобы меня не увидели, я юркнула в комнату напротив комнаты Эрика и Ханны, надеясь, что там никто не живет. Окно распахнулось, в комнату лился свет. Стоявшая посередине кровать пустовала, но прежде в ней явно лежали. У шкафа высилась стопка книг. Я догадалась, что это комната Элси. Но где тогда Элси?

– Почему везде свет? Неужели нет ничего святого? – грянул на весь дом голос Эрика.

Он с топотом спустился по лестнице, помедлил возле комнаты Элси и двинулся дальше. Я вышла из комнаты и увидела на площадке Гидеона в халате, он зевал, потирал глаза.

– Что случилось, не знаете?

Мы вместе направились вниз. С каждым шагом таинственный свет становился все ярче, я чувствовала его тепло. И лишь спустившись с нижней ступеньки, учуяла запах гари. Мы двигались осторожно, чтобы не наступить на осколки. Зеркало, стоявшее напротив вешалки, раскололось надвое. В отражении на меня угрожающе глянуло разорванное лицо.

Эрик стоял у окна в гостиной, его каменное лицо светилось. Шторы были сорваны с карниза, и виден был сад в ослепительном сиянии.

– Господи, Господи, Господи, – бормотал Эрик.

Гидеон ринулся к раковине, нашел глубокую миску, открыл кран и, дожидаясь, пока миска наполнится, крикнул мне:

–Сделайте что-нибудь!

Все словно замедлилось. Может, я не только не протрезвела, но и не проснулась. Наконец я увидела то же, что видел Гидеон, из-за чего бросился на кухню, – зрелище, ввергшее в ступор его отца. В центре двора стояла Элси, воздев руки к небу. Она была во всем белом, у ног ее валялась канистра. Товия с Ханной то приближались к ней, то пятились прочь. Они пытались накинуть на Элси то ли коврик, то ли одеяло, но жар был нестерпимый. На другой стороне улицы одни соседи прильнули к окнам – в контражуре чернели их силуэты, – другие глазели на происходящее с крыльца. Тело Элси до кончиков пальцев было объято пламенем. Огонь плясал на руках, ногах, голове. Синие, красные, рыжие, белые языки. Элси не шевелилась. На лице ее была написана безмятежность.

Она уронила на землю какой-то предмет. Я и из дома разглядела, что это: ярко-розовая зажигалка, которую у меня вечером забрал ее брат.

Гидеон выбежал в сад, расплескивая воду из миски, и вылил ее содержимое на Элси. Но оно толком не сбило пламя, уже менявшее и цвет, и форму ее лица. Казалось, ее шелушат чьи-то незримые пальцы. Я не могла оторвать взгляд от этого зрелища и обернулась лишь потому, что услышала дикий грудной вопль. Эрик стоял на коленях возле дивана. Запустив руки в густые седеющие волосы, он вырвал два клока и вскрикнул еще громче. Эрик разжал ладони, выпустил клочья на ковер и с воем вновь запустил руки в волосы.

Глава двадцать третья

Товию с тех пор я видела лишь однажды. Долгие годы спустя, когда он давным-давно вылетел из Оксфорда, переехал в Берлин и прервал всякую связь со всеми, со мной в том числе. Я работала преподавателем, в очередной раз уволилась и отправилась в научно-исследовательскую командировку: колесила на поездах по Центральной Европе. На станции, название которой забыла, в зале ожидания я заметила Товию: он прихлебывал что-то из пластмассового стаканчика и раздраженно поглядывал на табло. Он почти не изменился. По-прежнему гладко выбрит, нескладный, точно подросток. Даже одет был так же: рубашка неряшливая, пиджак сидит колом. Я настолько не ожидала увидеть его там, что мне на миг показалось, будто мы условились встретиться. Когда я подошла, он вскинул голову и сразу же отвернулся.

Не помню, кто из соседей в конце концов залил пламя из садового шланга. Не помню и «скорую», приехавшую слишком поздно. Санитарам было нечего нам сказать, нечего делать. Не помню обугленный труп. Разумеется, после я обо всем этом прочла, но лично – не помню. Я помню Элси. Прямую как палка Элси, окутанную жутким светом. Кем была она в ту минуту? Библейской дочерью, сгорающей на костре материнского честолюбия? Или пылкой юной верующей, забредшей чересчур далеко? Или мятежной душой, устремленной в небо, прежде времени сбрасывающей плотскую шелуху? Товия сказал бы, что все это чепуха. Случилось то, что случилось, факты яснее некуда. Семья довела ее до помешательства. После того как судмедэксперт представил отчет и полиция вынесла заключение – расследовать нечего, Элси покончила с собой, – Гидеон вернулся в Израиль, растолстел, зарегистрировал брак в Амстердаме, и они с супругом усыновили детей. Ханна, как и следовало ожидать, написала продолжение «Дочерей Аэндора», первую книгу, героиней которой стала она сама. Название (полагаю, навязанное издательством) было очень простое: «Мать». В книге Ханна на пятистах страницах изложила всю эту историю со своей точки зрения. Материнского чувства ноль, как и саморефлексии, исключительно попытка разжалобить читателя. Дочитать ее у меня не хватило терпения; я оставила свой экземпляр в шкафчике с бесплатными книгами у метро «Арсенал».

После случившегося тем летом сдавать выпускные экзамены не было душевных сил, и я взяла академ. А через год влилась в свежий поток студентов – новые лица, люди, знать не знавшие Товию Розенталя, хотя имя его вскоре услышали все. Со старыми друзьями общаться мне было непросто – слишком уж много всего случилось в мое отсутствие,– но и новых я заводила без особого интереса. В итоге последние два года в университете я была сама по себе, много читала и занималась. Бакалавриат я окончила с отличием и получила полную стипендию для поступления в магистратуру – почести, по-хорошему положенные Товии. Я словно стала его тенью, вела жизнь, от которой он отказался. Наверное, это меня подзадоривало.

Когда я хлопнула его по колену на той европейской станции, он сделал вид, что мы незнакомы.

– Товия, – сказала я, – это я.

Он покачал головой, пробормотал что-то по-немецки, так тихо, что слов я не разобрала. На подбородке у него темнела родинка, я ее не помнила, в черных его волосах виднелись седые пряди. Нам столько с ним надо обсудить. Но он по-прежнему притворялся, будто понятия не имеет, кто я такая. Однако когда он посмотрел на меня, я по глазам его поняла, что он меня узнал. Взгляд его затуманился. Из-за сожаления? Утраты? Нет. В густом мраке его зрачков мелькнул страх.

– Прошу прощения. – Я встала, чтобы уйти. – Обозналась.

И он произнес – по-немецки, но медленно и отчетливо:

– Удачи. Желаю вам отыскать вашего Товию.

* * *

Недавно я была в Оксфорде, встречалась с друзьями, в том числе с Рут, моей первой раббой, мы регулярно переписываемся, она для меня по-прежнему нравственный ориентир. Рут мне сказала, что некогда жил мудрец, моливший Бога о том, чтобы Его милосердие можно было найти во всем, даже и в атеизме. Мудрец рассуждал вот как. Верующий говорит: «Беды этого мира – не моя печаль, а Его, вот пусть Он с ними и разбирается». Атеист же уверен, что мы обязаны брать ответственность на себя: ведь больше винить-то некого.

– Ты же знаешь, как переводится имя «Товия», правда? – спросила Рут.

Я знала. «Бог благ».

Говорили мы и об Элси, той одаренной девушке, с которой я провела один незабываемый вечер, полный всех устремлений и возможностей молодости; может, я даже немного влюбилась в нее. О девушке, которую мы все подвели, причем некоторые куда более косвенно и непостижимо. Вспоминая о кратком ее пребывании в этом мире, я думаю о том, что Элси писала о Талмуде. Жизнь – мимолетная тень, учит Писание. Тень дерева или башни, тень, временно торжествующая? Нет, она ускользает, как тень пролетающей птицы: нет уж ни птицы, ни тени.

Эпилог

На вершинах утесов под яростными углами росли кусты, их узловатые корни отчаянно цеплялись за сушу, море давно грозилось их уничтожить. Тень девушки удлинялась. Вскоре опустится ночь, снова купа холодных часов, колючая темнота. Сколько она уже тащится по этой тропинке? Когда она ела в последний раз? Время тянулось, сминалось. Зелень персика запятнал лиловый синяк; приглядись – уже прорастает белесый пушок. Чуть поодаль, над морем хлопала крыльями чайка, силясь удержаться на месте. Девушка опустила взгляд, посмотрела на свои ноги. Скользнула глазами по трещинам в почве, точно читая иноязычный текст. На земле кишела жизнь. Дождевые черви бабочки муравьи паучки травы бурьян одуванчики чертополох. Кишела и смерть. Мертвые цветы. Раздавленные пчелы. Растоптанные стебельки. Трупик вороны, кишки наружу, насекомые облепили рану. Посмотри теперь на себя, нахальная птица, некогда блестящая, черная и стремительная. Побережье Норфолка. Она бы его не выбрала, но выбирать не пришлось. Вынесло течением. На краю ее поля зрения в сумерках белела старая ветряная мельница. Прибрежная тропка бежала вдаль. Иди себе и иди бесконечно. Если обойти все побережье, окажется ли она снова на этом месте? Вспомнит ли она его? Вздрогнет, очутившись здесь снова. Все души существовали прежде – существовали на небе – и здесь, внизу, на земле, может, сотни раз. Дежавю – смутное воспоминание о том, что стерлось из памяти. Даже не стерлось: подернулось дымкой. Она впилась взглядом в мельницу. Туда она и отправится, не останавливайся, шагай, я не устану, пока не дойду до мельницы, не чувствую боль, переставляю ноги, мельница вырастет прямо передо мною. Если свет не погаснет. Впереди на тропинке один человек, нет, двое, их там двое, двое мужчин. И не спрятаться никуда. Очередные Карлы. Мир полон Карлов. Этот вчера, на «тойоте». Его руки на ее теле, его язык у нее во рту, меж ног у него твердо. Отвали от меня! Пусти! Пошел! Теперь вот эти двое. Шепчут, когда она проходит мимо: «Все в порядке, дорогуша?» Кто тебе здесь дорогуша. «Точно? А то мы на машине, можем тебя подвезти. Телефон у тебя есть? На, возьми мой, не стесняйся. Позвони кому-нибудь». Она даже не оглянулась посмотреть, ушли ли они. Они ничего не знают. Если она захотела бы, столкнула бы их с обрыва. И разбились бы насмерть, все кости переломали, сорвавшись с бровки. Она шагала, тропинка тянулась дальше. В мире нет никого, только она. Только она и это. Только темнота, тишина, безмятежность и холод, и бескрайнее великодушие всего сущего. Ледяной ветер и бесконечное море. Звезды как глаза. Ариэля здесь нет. Она побывала везде и нигде его не нашла. Она-то была уверена: стоит вырваться на свободу, и она непременно его отыщет, он усядется с ней и расскажет ей все, раскроет сокровенные тайны вечности. Тысяча дверей отворится разом. Молния поразит ее душу. Глупости…как же глупо. Мальчика здесь нет, он где-нибудь в море или среди звезд, если вообще где-то есть. Далеко ли она зашла? Сотня, две сотни миль. Зейде рассказывал, что древние мистики вычислили величину Бога. Ступни его длиной тридцать миллионов фарсахов. Фарсах – это много, мили три-четыре. Для сравнения: это в сто раз больше окружности солнца. Не то чтобы зейде употреблял слова вроде «окружность». И если ты полагаешь, что не можешь Его увидеть, то вот почему. Это как наша планета. Каждый школьник знает, что у Земли форма стеклянного шарика, нет? Маленький шарик. Тут синее, тут зеленое. Но посмотри вниз, посмотри себе под ноги. Видишь ты этот шарик? Видишь сине-зеленый узор? Ничегошеньки ты не видишь. Он слишком большой, ты слишком близко. Так если Господь ближе, чем рубашка на твоем теле, и если одна лишь Его ступня в сотню раз больше солнца, как ты хочешь Его увидеть? Оно и к лучшему. Взглянешь в Его лицо – тут тебе и конец. Но если небо расступится на мгновенье. Если солнце померкнет, луна расколется, небеса разорвутся и океаны затопят рай, а там Он, прекрасный, огромный, страшный, старше горных хребтов, пришелец из времени древнего, бесконечного, разве это не стоит увидеть. Разве ради такого не стоит и умереть. Тот мальчик, наверное, знает, если только она сумела б его отыскать. Тот грустный-прегрустный мальчик. Вырванный со страниц Библии. Как можно не верить в Бога? Зейде рассказывал, что порой в лагере ему было так холодно, так голодно, так больно, что он переставал существовать в своем теле. Оно просто отпадало. Немело. Как будто я умер. И я тебе скажу, это вовсе не так уж плохо. Мертвым быть хорошо. Ветряная мельница не становится ближе. Почему не признать очевидное? У нее агония. Никогда еще в жизни ей не было так больно. Ноги живот голова кончики пальцев легкие все все все горит. Как когда она слишком долго держала спичку и пламя поцеловало большой палец ее руки. Ни онеметь ни вырваться из телесности. Никакого облегчения нигде. И она сама сотворила это с собой. Как она могла?

Скверный ребенок. Испорченный ребенок. Ребенок, не женщина, ребенок. Глупый, глупый, глупый, но скверный. Она двигалась к вечному уходу, вокруг нее сгущалась тьма, она верила, всё, конец, здесь она и умрет. Последнее откровение. Ну да ничего страшного. Мертвым быть хорошо. Она легла отдохнуть. Трава под ней была топкой и сыроватой. Сойдет и так. Над морем на горизонте замигал огонек. Эйн Соф. ןיאֵ ףוֹס. Туман в гуще темного пламени, не черного, не белого, не красного и не зеленого. Само по себе бесцветное, пламя дает цвет и свет всему сущему. Она никогда еще не видела такого света. Она сдалась, окунулась в бездонную черноту, и чернота ее поглотила.

Благодарности

Родитель у романа один, а вот тетушек, дядюшек, крестных и неожиданных доброжелателей – сколько угодно. Всем им причитаются слова благодарности.

В первую очередь я хотел бы поблагодарить моего агента Бекки Томас, она искусно провела меня по этому пути от документа в Word до книги в твердой обложке. По дороге мне посчастливилось встретить двух несравненных редакторов, Фредерико Андорнино и Лорен Уэйн, они ждали от меня результатов еще более высоких, чем я сам от себя ждал. Также спасибо Холли Нокс и всем сотрудникам Sceptre, спасибо Эмии Гуэй и команде The Avid Reader, Сейлиэн Сент-Клер из литературного агентства Lewinsohn, Джеймсу Пьюзи и Николь Этерингтон из Blake Friedmann. За веру в то, что «Жар» найдет своего читателя, спасибо Тиффани Гассук, Сабине Шульц, Анни Мойланен и Варе Горностаевой.

Когда я писал этот роман, работники Morocco Bound, особенно Эльза и Кэл, без конца варили мне кофе, а книг мне продали всего ничего. Спасибо – и обещаю в следующий визит купить больше чтива.

Огромное спасибо моим родителям и моему брату Джейкобу, им столько пришлось вытерпеть за эти годы, но они ни разу не сказали мне: «Бросай это дело». В этот раз, на их счастье, я не вывел их в своей книге, но в следующий раз, возможно, им повезет меньше. Впрочем, они всегда это знали.

Спасибо первым читателям, комментаторам и энтузиастам: Бену Далтону, Эли Ли, Энн Кайзер, Алексу Берроузу и Элис Чеппелл. Слово доброе долго помнится. Спасибо и Ричарду Галлагеру, его дружба и советы оказались очень кстати.

Отдельная благодарность Клариссе Паби, она всегда хвалила мои сочинения в общем и этот роман в частности. Я не мог и надеяться на читателя более неутомимого и вдумчивого, чем Дейв Уингрейв: нетерпимость к небрежно написанным текстам – его лучшее (и самое раздражающее) качество.

И, наконец, Зои: ведь этот роман посвящен именно ей. Спасибо тебе за то, что предложила такое название, и много за что еще.

Примечания

глава четвертая:

История, которую вспоминает Эли Шульц,– пересказ хасидского предания из книги Эли Визеля Somewhere a Master (1982).

глава двенадцатая:

Слова Товии о Наполеоне – пересказ предания из книги Эли Визеля Somewhere a Master, также опубликовано в «Хасидских преданиях» Мартина Бубера (1947).

глава пятнадцатая:

Разные версии истории, которую читает Ханна, встречаются в Classic Hassidic Tales (1931) Мейера Левина и в «Хасидских преданиях» Мартина Бубера. Свидетельство цадика пятнадцатого столетия основано на фрагменте из книги Гершома Шолема Major Trends in Jewish Mysticism (1946).

глава семнадцатая:

Представление Элси об Эйн Соф позаимствовано из перевода избранных фрагментов Зогар, выполненного в 1949 году Гершомом Шолемом.

глава восемнадцатая:

Рабби Майкл приводит в своем рассказе цитаты из Книги Судей.

Примечания

1

Исраэль Бааль-Шем-Тов (Бешт, настоящее имя – Исраэль бен Элиэзер, 1698–1760) – основатель хасидизма.

2

Дедушка (идиш). Здесь и далее прим. перев.

3

Хорошо (идиш).

4

183 см.

5

В трагедии Шекспира «Король Лир» Корнуол выкалывает глаза графу Глостеру.

6

Зд.: религиозный богобоязненный еврей, строго соблюдающий все заповеди (идиш).

7

Британская инди-рок-группа.

8

Джеймса Балджера (1990–1993) жестоко убили двое 10-летних мальчиков.

9

Больше англичанином, чем сами англичане (фр.).

10

Молочное от мясного (идиш).

11

Цитата из 30 сонета У. Шекспира.

12

Талит.

13

Перевод М. Лозинского.

14

Арон ха кодеш, шкаф в синагоге, где хранятся свитки Торы.

15

Сеть пабов в Великобритании и Ирландии.

16

Английский профессиональный футбольный клуб.

17

В эту неделю принято и ночевать, и принимать пищу в сукке, временном жилище, крытом ветвями.

18

Колледж в Оксфорде.

19

Так в европейской традиции называют Первую мировую войну.

20

См. Исх. 19.

21

Ср. «Ты взвешен на весах и найден очень легким» (Дан. 5:27).

22

2 августа 1943 года.

23

Старый город, исторический район Варшавы.

24

Олух, глупец (нем.).

25

Речь о Мюнхенском соглашении, его подписали в 1938 году Германия, Великобритания, Франция и Италия. Лорд-канцлер Великобритании Невилл Чемберлен назвал этот договор «миром для нашего поколения».

26

На жаргоне узников нацистских концлагерей – то же, что доходяга.

27

Польша (идиш).

28

«Адон олам» («Владыка мира») – одна из молитв утреннего богослужения. Ханна произнесла первые строки молитвы – «Владыка мира, царивший прежде сотворения всего сущего».

29

Рут Бейдер Гинзбург (1933–2020) – американский юрист, судья Верховного суда США.

30

Небех – неудачник (идиш).

31

Людовик (Лайош) I Великий (1226–1282) – король Венгрии и Хорватии с 1242 года, Польши, Галиции и Ладомерии с 1270 года.

32

Британская сеть книжных магазинов.

33

«Зимний путь» Шуберта.

34

«В поисках утраченного времени» (фр.).

35

Русскоязычному читателю этот сборник рассказов Шульца известен под названием «Коричные лавки».

36

Ханна в данном случае, скорее всего, обращается к Притчам Соломона (Мишлей), 30:8.

37

Первая строчка из стихотворения Шелли «Монблан», перевод К. Бальмонта.

38

Франц Кафка «Письма к Милене». Перевод с немецкого А. Карельского и Н. Федоровой.

39

Болван, идиот (идиш).

40

Гафтара – отрывок из книг Пророков, завершающий публичное чтение недельной главы Торы в праздники, шабат и пост.

41

Т. С. Элиот «Бурбанк с „Бедекером“, Бляйштейн с сигарой». Перевод В. Топорова.

42

Меркава – божественная колесница-трон, в которую запряжены четыре существа, у каждого из них четыре крыла и четыре лика (см. книгу пророка Иезекииля). Тема Меркавы развивается в некоторых отрывках из Талмуда и в т. н. «апокалиптической литературе». Меркава также играет важную роль в каббале.

43

Яаков Ицхак Горовиц (1745–1815) – хасидский цадик.

44

Реформистский (либеральный, прогрессивный) иудаизм – крупное течение в современном иудаизме, возникшее в Германии в 20-е годы XIX века.

45

Рабба – женщина-раввин.

46

Альбом группы Pink Floyd.

47

Во время пасхального седера принято наливать бокал вина и открывать дверь для пророка Элиягу.

48

Имеется в виду талит катан («малый талит») – исподнее ортодоксальных евреев, прямоугольный отрез материи, с четырех углов которого особым образом вшиваются переплетенные нити (цицит).

49

То есть чуть более 152 см.

50

Артур Эдвард Уэйт (1857–1942) – британский писатель, мистик, оккультист, масон, соавтор колоды таро Райдера – Уэйта.

51

Правило «не спрашивай, не говори», введенное администрацией Клинтона и отмененное Бараком Обамой, действовало в Америке с 1994 по 2011 год в отношении военной службы ЛГБТ-персон.

52

Оксфордская еженедельная студенческая газета.

53

Монтегю Родс Джеймс (1862–1936) – английский писатель, историк, специалист по Средневековью, автор рассказов о привидениях.

54

Марджери Кемп (1373–1440) – английская духовная писательница-мистик периода позднего Средневековья, паломница, автор автобиографии.

55

Речь об одном из оксфордских колледжей.

56

См. Числа, 13 глава.

57

Книга Судей, 11:39.

58

Художественный фильм французского кинорежиссера Жана Ренуара (1939).

59

Так называют произношение кокни в устах того, кто к этому классу не принадлежит.

60

Изящных искусств (фр.).

61

Жизнь (иврит).

Content

Тоби Ллойд
Жар

Часть первая Геинном и после

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая Дочери Аэндора

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть третья Жар

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Эпилог

Благодарности

Примечания

Примечания